По дороге

— Дим, почему я тебе должен что-то рассказывать, а? То знать ты о ней ничего не хотел, а теперь вдруг какой заботливый! И я вот так сразу тебе поверю что ли? Вспомнил вдруг, ага!

— Я не поэтому, Лёшка… я же не поэтому… не хочу я ничего такого; не заботливый — нет. И никогда я этого не… Но ты же не понимаёшь… и не поймёшь! Ты не знаешь, какая она сука была и… Да-да, нельзя так говорить… хорошо или ничего, да… ну и ничего тогда… а чего уже говорить. Просто… Просто в тот день — ну ты знаешь же про что я — в тот день я когда уходил, ей так и сказал, что больше всего на свете хочу, чтобы ей так же в жизни досталось… а ещё лучше пусть она побыстрее подохнет — я ей так и сказал, Лёха! — а потом добавил, что лучше — нет, не быстрее а… а чтобы наоборот медленно… чтобы помучилась… я ей так и сказал, слышишь?..

Я сделал вид, что не слышу. Мы какое-то время так и шли молча, и мне захотелось, чтобы так и было всю дорогу до дома, но как только мне этого захотелось, он нарушил молчание:

— Лёш, чего ты надо мной издеваешься, а?

Вот тут он окончательно сбил меня с толку. Я совсем перестал узнавать его голос, обычно такой громкий, уверенный и даже наглый.

Шальная мысль, что рядом со мной по дороге шёл кто-то незнакомый, просто спрятанный во внешность Димы, пролетела в моей голове, задержавшись там на секунду. Всего лишь на миг я действительно возомнил, что это на самом деле посторонний человек, с которыми наши пути вот-вот разойдутся и мы больше никогда не увидимся. Всего лишь мгновение, но его хватило, чтобы я выпалил:

— Не было ничего такого. Она умерла быстро, не мучилась.

Он наконец замолчал.

Но теперь это уже не помогало, потому что у меня в груди всё холодело, леденело, трескалось и готово было разорваться от мысли о том, что скоро мы придём домой, и мне надо будет как-то объяснять всё отцу, и уговаривать его, тщательно подбирая слова, чтобы он согласился так же соврать Димке.