Вокзалы

Монотонный, лишённый всяких чувств голос диспетчера объявил о прибытии уфимского поезда. Он постепенно замедлял ход, всё приближаясь и приближаясь к перрону Московского вокзала. И всё как всегда – торопящиеся выйти люди, чемоданы, сумки, толпящиеся у дверей вагонов встречающие… Девушка вышла из своего вагона одной из последних – вышла, как будто боясь чего-то, словно она совсем чужая в этой толпе. Она так резко контрастировала с вышедшей следом за ней подружкой, которая радостно улыбалась, и по которой сразу видно было, что она вернулась домой. Они стояли рядом, не отходя от вагона – ждали кого-то – одна, едва поднимая голову, растерянная, опустошённая, другая весёлая и улыбчивая. А он спешил по перрону им навстречу, лавируя в толпе людей и чемоданов – очень спешил. Подбежал сразу же прямо к ней, молчаливой и задумчивой, подхватил на руки, закружил, искрясь счастьем оттого, что она наконец вернулась, наконец снова рядом. Она слегка обняла его за плечи, опустила голову, прижавшись щекой – не к его щеке, а к своей же руке, чуть обхватившей его шею. И что-то было в её взгляде, что-то неуловимо-болезненное, непонятное. Не равнодушие, не холод… Сомнение? Вина? Сожаление? Сожаление того, чего не было, или вина оттого, что это было? А может быть, просто усталость с дороги? Кто знает, кроме неё самой…

I

Лужи холодом взрывались пол тяжестью ног,
Он и она не попрощались, каждый стал одинок,
На землю падали капли, отрываясь от небес,
И в отраженьях витрин день дождливый исчез.
Мимо плыли такси, унося кого-то вдаль,
И суматоха городская наводила печаль.
Она стирала расстоянья, шаг за шагом, без следа,
Идя к нему в последний раз, и стала камнем вода.


Как это привычно – дождливый июльский день. Хотя дождь в июле случается намного чаще, чем асфальтовый перрон вокзала. Это лето вообще выдалось каким-то безрадостным, с постоянно тяжёлым, сизым небом, которое давило к земле, стоило только поднять глаза, с непрекращающимися потоками холодной пузырящейся в лужах дождевой воды. Очень хотелось хоть куда-нибудь от всей этой мокрой тоски сбежать.
Мы с Аней спешили к платформе, на которую должны были уже подать уфимский поезд, неся не слишком-то тяжёлые свои сумки – всё-таки лето, вещи занимают не так много места. Настроение было отличным, совсем уже отпускным, и омрачало только отсутствие Леши, любимого, родного моего Лёшеньки, который никак не мог уйти с работы пораньше и проводить нас. Мы с ним попрощались вчера ночью, когда он уезжал от меня домой, а я никак не могла разорвать объятий и отпустить его. Мы же полторы недели не увидимся! Четыре дня в дороге, потом – неделя отпуска, веселья, общения с новыми людьми – и неделя одиночества при этом, потому что его не будет рядом. Как бы мне ни хотелось поехать в гости к Егору – чего уж там таить, именно к Егору, а не в Уфу, - я знала, что это на самом деле не больше чем желание пообщаться с человеком, который стал мне во многом близким другом, именно другом, несмотря на неоднозначную нашу переписку. Писать можно всё что угодно, настоящие чувства – это совсем другое. И я знала, что как бы ни было мне весело, я всё равно буду скучать, снова и снова буду жалеть о том, что Лёша меня не проводил…
Анька, как обычно, тараторит без умолку, прогоняя малейшие мысли. Ей хорошо и весело, у неё нет сейчас постоянного молодого человека, по которому она может скучать. Уж она-то будет развлекаться на полную катушку, ни о чём и ни о ком не думая, забыв на эти две недели о Питере вообще.
Поезд стучит колёсами по рельсам, мы всё удаляемся и удаляемся – от города, от работы, от постоянной почти столичной суеты… от Лёши. Я сначала всё думаю и думаю о нём, потом мысли почему-то перескакивают на Егора… Я вспоминаю и наше случайное знакомство в кафе, когда мы узнали, что он из Уфы, и начавшуюся и так затянувшую меня переписку по аське. Наше общение с самого начала многим могло бы показаться странным, но мы просто коротали рабочие часы, веселя друг друга. Как-то сам собой сложился этот шутливый стиль переписки – «лёгкий-ни-к-чему-не-обязывающий-флирт-в-аське», как я его называла. Он знал про Лёшу, я знала про его девушку Олю, мы оба были счастливы в наших отношениях, но это не мешало общаться так, понимая, что это ничего не значит, просто иногда бывает плохое настроение на работе, усталость и загруженность, и всё это надо прогонять, разбавлять. И мы улыбались друг другу забавными смайликами, обменивались неоднозначными фразами, добавляя в серые рабочие будни ярких красок. И было легко, потому что я думала, что мы, быть может, никогда с ним не увидимся… Потом я узнала, что он собирался приехать к друзьям в июне. Потом он стал звать в гости. И всё складывалось так, как будто судьба мне была туда поехать – у нас с Анькой отпуск в июле, а Лёша вообще не будет отдыхать летом, только в сентябре, и мы собираемся с ним на море, поэтому с Аней туда ехать нет смысла… и загран паспорта у неё нет, поэтому из страны не выехать. Может, я просто сама себя так уговаривала, каждое утро спеша на работу, чтобы скорее открыть окошко переписки, каждый вечер неохотно его закрывая… Как бы то ни было, я уговорила и себя, и Аню, и сейчас уже нет обратной дороги, потому что поезд стучит колёсами по рельсам, за окном сменяются пейзажи, ночь закрашивает тьмой безнадёжно тоскливое небо, и мы едем, едем, едем в Уфу…
Он часто писал, что время покажет, каким будет наше общение при встрече… А что может показать время? Да ничего нового. Я люблю Лёшу и не предам его. Ни за что не предам, он же мне доверяет. Так легко доверие потерять… Хотя я всё-таки призналась себе, что чем-то меня эта переписка зацепила, что я хотела прийти на работу и открыть окошко с летящими через сотни километров фразами, чтобы снова улыбнуться трогательной нежности его сообщений… И мы с каждым днём становились словно бы ближе друг к другу, мы говорили обо всём, вдвоём в аське нам никогда не было скучно… И я всё ждала и ждала – сначала июня и его приезда. Я помню мягкую магию его взгляда, которая сразу как будто уколола в самое сердце – и как я не заметила её во время первой и единственной нашей встречи? Помню улыбки друг другу украдкой от Лёши и Оли. Смех над какими-то шутками. Скованность оттого, что не вдвоём. Что мы делали, где были? Да какое это имеет значение! Мы же наконец увиделись, спустя три месяца после знакомства, три месяца безумного полёта сообщений, постоянного, непрекращающегося… Потом я ждала июля… Охваченная всё той же притягательностью этой переписки, которая всё сближала и сближала нас, заставляя хотеть новой встречи – без Лёши. Почему так важно, что без Лёши? Да откуда я знаю? Чтобы просто можно было улыбаться друг другу, не таясь. Болтать ни о чём долгими бессонными ночами. А больше и незачем, правда ведь?
Стук-стук, стук-стук. Всё ближе, ближе манящая неизвестность. Вот уже четверть пути позади, вот – половина. Что ждёт там? Наверное, просто хорошо проведённое время. Замечательный отпуск. Но почему тогда в каком-то непонятном предвкушении так сильно колотится сердце, так дрожат руки?..

II

Последний час в поезде, казалось, тянулся бесконечно. Вещи уже сложены, остаётся только томительное ожидание, раскрытые шторки на окнах, жадные взгляды в проплывающий мимо башкирский вечер. Железнодорожный мост через Белую реку и кажущийся совсем крошечным вдали на холме памятник Салавату Юлаеву… Снова перрон, чужой, незнакомый, полный народа – только Егора почему-то нет. Странное это ощущение – выйти из поезда в далёком городе и обнаружить, что никто тебя не встречает, а ты не знаешь, куда идти и что делать. Мы постояли минут пять, потом позвонили. Егор спешил к нам, просто вышел сначала не на ту платформу, а из-за ремонта на вокзале очень долго пришлось обходить. От сердца отлегло – всё-таки мы к нему приехали.
Я увидела его издалека – он шёл быстро, лавируя между людьми, и улыбался. Какая у него улыбка… Кажется, никто больше не умеет так улыбаться. Когда он подошёл, замер на секунду перед нами, глядя на нас такими радостными глазами, улыбаясь… мне вдруг до дрожи в коленях, до мурашек по всему телу захотелось прикоснуться к его улыбающимся губам. Но я просто подставила для поцелуя щёку и поспешила отвести глаза, чтобы он не прочитал в них это вспыхнувшее желание.
Трамвай вёз нас на улицу Кирова, домой к Егору. Отец его куда-то уехал, мама проводила отпуск на даче, так что, к моей величайшей радости, мы должны были провести всю неделю втроём. Мы ехали по маленьким зелёным улочкам, вдоль деревянных домиков, потом завернули на широкую улицу – как будто из тихой деревни сразу въехали в город. Но после двух суток в поезде сил почти не осталось, мы мечтали о душе и постели, и практически не смотрели по сторонам, справедливо рассудив, что у нас впереди целая неделя на то, чтобы нагуляться по городу и увидеть всё самое интересное. А пока сложно было даже осознать, что отпуск начался, что мы приехали. Сложно было вообще на чём-то сосредоточиться, когда Егор сидел рядом, на соседнем трамвайном сиденье, и его рука почти касалась моей. Да что ж творится-то? Что происходит? Откуда это непонятное волнение, откуда эти мысли, их не должно быть! Егор мне друг, просто друг – и то не слишком-то близкий, если учесть, что я его вижу третий раз в жизни. Что меня зацепило-то так? Что такого особенного было в его сообщениях, что они всегда поднимали настроение, заставляли улыбаться и мечтать о встрече? Да, мне казалось, что он знает меня давным-давно и понимает даже лучше, чем Лёша. Он всегда знал, что нужно написать, чтобы я улыбнулась, чтобы в конце тяжёлого рабочего дня откуда ни возьмись появились силы доделать дела, чтобы каждая минута жизни была в радость. Я вообще раньше не представляла даже, что можно уметь так правильно подбирать слова и привязывать к себе одними только этими словами. Привязывать? Не знаю… Всё так, всё так, но это не значит, что я могла почувствовать что-то серьёзное, могла влюбиться. Я же Лёшу люблю. Да и вообще – нельзя влюбиться по переписке. Я в это не верю, никогда не поверю. Нельзя принимать всерьёз слова на расстоянии в почти две тысячи километров. Даже несмотря на то, что за всё время нашего общения я практически забыла о том, что такое плохое настроение, а длительная грусть, меланхолия, может, даже депрессия накатила на несколько дней всего один раз, когда он неделю не выходил в асю. Ну и что? Это ничего не значит, это слишком далеко, это всё несерьёзно, даже несмотря на то, что сейчас он так близко. Это ничего не значит… Да, наша переписка была переполнена нежностью и абсолютно неоднозначными фразами о том, что же случится, когда мы встретимся. Но я же воспринимала это как шутку. Это ведь была шутка, правда? Я сейчас просто рада видеть Егора, я совершенно измотана долгой дорогой и совершенно не контролирую свои эмоции, поэтому обычная радость кажется чем-то большим. Да-да, это именно так и есть. Друг, просто друг.
Несмотря на усталость, мы с Егором полночи болтали на кухне. Аня не выдержала и ушла спать, а мы всё не могли наговориться. Всё так же - слова, идеально подходящие к ситуации, только те истории, которые мне сейчас приятно слушать, странно срывающийся голос, немного тусклый свет лампы, полная темнота тёплой летней ночи за окном, смех и смущение одновременно, захвативший обоих долгожданный разговор, который не хотелось заканчивать… Всё это смешивалось в причудливый коктейль ощущений от первого вечера в Уфе, ощущений приятных и манящих, хотя всё-таки казалось, что чего-то не хватает. Ещё бы чуть больше близости, чуть больше откровенности, меньше скованности… И кто знает, чем бы закончился этот вечер…
Наконец, и я добралась до постели и уснула моментально, а проснулась, услышав, что Аня одевается, что-то тихонько напевая себе под нос. Ещё в полудрёме до меня долетел лёгкий скрип двери, когда она выходила из комнаты, голоса – её и Егора, - желающие друг другу доброго утра. Я только собиралась снова заснуть, в надежде, что Аня не станет будить, как услышала осторожный стук в дверь, открыла глаза, увидела Егора с чашкой в руках.
 - Доброе утро. Помнишь, обещал тебе кофе в постель приносить, если приедешь? Выполняю обещание.
 - Я думала, ты пошутил.
 - Я так не шучу. Всё абсолютно серьёзно.
Смутная тревога волной пробежалась по всему телу. «Всё абсолютно серьёзно». Значит?.. Всё остальное тоже серьёзно? Наверное, я должна была бы испугаться, заволноваться, но я… обрадовалась? Да, именно обрадовалась. Значит, он не шутил. Хотя… А как же Оля? Ладно, хватит забивать себе голову сомнениями. Мы друзья и ими останемся.
 - Ладно, я пойду, а то Аня сейчас из ванной выйдет – вдруг что-то не то подумает. Завтрак сами приготовите? Я на работу пойду. Жаль, что не могу сегодня с вами погулять.
 - Да ничего, мы разберёмся. Не заблудимся точно, не переживай. Вечером увидимся.
С чего начать прогулку по незнакомому городу? Конечно, с покупки карты. Мы пошли от дома по Айской улице до книжного магазина, однако карту купили даже не в магазине, а в газетном киоске. Решили дойти до ближайшего кафе, чтобы в спокойной обстановке изучить карту и составить дальнейший маршрут прогулки.
 - Значит, так. Мы сейчас здесь. А центр города здесь. От дома в другую сторону. Но мы же не будем домой заходить? Поэтому сейчас сядем на маршрутку и поедем в центр. Ань, ну что ты так смотришь на меня странно? Со мной не заблудишься.
 - Пасмурно как-то на улице…
 - И что? Подумаешь – пасмурно. Дома что ли сидеть? Ты в отпуске или как? Зонтики есть, не растаем. Пошли, хватит есть.
Во мне было слишком много нерастраченной ещё энергии, да и очень хотелось отвлечься от настойчивых мыслей о Егоре и утреннем кофе. С одной стороны – делает то, что обещал, просто так, без всяких намёком, с другой – ушёл скорее, испугался, как бы Аня не подумала «что-то не то». Прочь, прочь, нельзя дать этим раздумьям омрачить отпускное летнее настроение. Уж лучше о Лёше думать. Хотя что о нём думать, всё с ним уже давно ясно… Он там работает, скучает, а я… я не могу не думать о другом…

Когда мы вернулись, Егор был уже дома. Мы наперебой стали рассказывать ему о нашей прогулке – как походили по Гостиному двору, как от начавшего моросить дождика спрятались в кинотеатре и посмотрели не слишком-то интересный фильм, как абсолютно без приключений добрались потом до дома, потому что погода и не думала налаживаться. А когда после ужина Аня пошла смотреть телевизор, мне вдруг захотелось выйти на балкон и полюбоваться закатом с высоты тринадцатого этажа.
Город раскинулся подо мной плотно прижатыми друг к другу высокими домами, зелёными улицами, крохотными фигурками людей. Небо было обворожительно красивым, невозможно было оторвать взгляд. Кое-где ещё белые, но в большинстве своём уже розовые, сиреневые, красные облака тянулись до самого горизонта, а крыша самого высокого в городе здания – банка Уралсиб – будто врезалась прямо в них. Я смотрела, как завороженная, и даже не сразу заметила, как Егор зашёл на балкон, зашёл и встал рядом со мной, совсем близко, облокотившись руками о поручень так, что одна рука была у меня за спиной и почти касалась её. Сначала он молчал, и я просто наслаждалась его присутствием, как будто вдыхала его в себя, чувствовала исходившее от него тепло… И только отчаянно хотелось сделать всего один маленький шажок в его сторону, совсем крохотный – но его бы хватило, чтобы коснуться Егора, и может, он бы тихонько обнял, прижал к себе… И тогда ничего не было бы дороже этого мгновения. Но мне было страшно, я боялась, потому что знала, что потом не будет уже возврата к тем отношениям, которые есть сейчас. С каждой минутой, секундой сдерживать себя становилось всё сложнее, так хотелось быть ближе, нежнее, роднее… Но это было бы слишком похоже на сказку, а сказкам нет места в жизни… И сердце глухими ударами пыталось пробить грудную клетку и выскочить наружу, и холодели ослабевшие пальцы, и кружилась голова от такого близкого запаха, а я всё стояла молча и ждала чего-то…
- Ну как тебе город? Или ещё не успела понять?
Как хотелось сказать – любой город понравится, если там будешь ты…
 - Как сказать… Сначала, пока мы шли недалеко от дома, мне чем-то напомнил приморские городки – узкие зелёные улочки, идущие в горку. На самом деле он совсем другой, и вот отсюда, сверху, это очень хорошо видно – большой, развивающийся. Но при этом всё равно какой-то тихий и спокойный. Атмосфера такая дружелюбная. И вот вроде смотрю – так плотно застроен, почти нет дворов, но зелёный при этом, дышащий… Мы сегодня дошли отсюда по Айской до проспекта Октября – и ведь не самые маленькие улицы, и машин не мало, а я ни разу не почувствовала, что задыхаюсь от выхлопных газов. И сейчас… так красиво на всё это смотреть. И пусть это не Питер, с которым ничто не сравнится. Это другая красота, в ней очарование спокойствия и как будто какой-то неуловимой ласки… Ну, в общем, мне нравится.
Он улыбнулся.
 - Ничего себе рассказала. Я рад, что тебе нравится. Я только всё-таки жалею, что работаю и не могу все дни проводить с вами. Куда завтра хотите пойти?
 - Прогуляемся по парку Ленина, потом к памятнику Салавата Юлаева. Всё-таки ваша главная достопримечательность, так?
 - Да. Только вы не поздно возвращайтесь, я думаю завтра вечерком сходить куда-нибудь.
 - Втроём?
 - С Олей. Ну, может, ещё пару друзей позову, чтоб веселее было. Вы не против?
Конечно, не против. Если б ещё не было Оли… Хотя, наверное, хорошо, что она будет. Кто знает, сколько я ещё смогу бороться с собой, перебарывать желание сделать один единственный шаг навстречу, после которого всё может измениться. Наверное, меня останавливает не совесть, а страх, что Егор этого не хочет, и что я могу испортить наши отношения. Если бы первый шаг сделал он, у меня бы не было сил сопротивляться. Пусть он никогда не делает его. Господи, пусть он его скорее сделает!..

После беглого осмотра ничем особо не вдохновившего нас парка Ленина, посещения более интересного Национального Музея Республики Башкортостан – особенно нам понравились залы, очень правдоподобно имитирующие пещеры, - после длительной пешей прогулки под палящим солнцем, которое сегодня решило нас побаловать своим присутствием, мы, наконец, миновали телецентр, построенное японским архитектором здание Конгресс-Холла и вышли к памятнику Салавату Юлаеву. Он высился над нами, огромный и величественный, поражая своей мощью. Национальный герой башкирского народа, который сражался на стороне Пугачёва за независимость своих соотечественников, за освобождение народа от гнёта как русских, так и башкирских помещиков. О нём помнили, несмотря на то, что долгое время даже имя Салавата было запретным, не то что рассказы о нём или его песни. Столько всего названо его именем: город, район в республике, улица, аллея, проспект в Уфе. Сколько нарисовано картин, написано книг, изваяно скульптур. И вот перед нами – самая высокая конная статуя в России, высотой почти 10 метров, весом 40 тонн. Как благодарность народа своему герою. Как знак того, что о нём помнят и будут помнить всегда…
Домой мы шли уже изрядно уставшие, но готовые к тому, чтобы скоро снова идти гулять. С нами пошёл ещё всего один друг Егора, Костя, и Аня сразу начала строить ему глазки. Мне было это безразлично, я думала только о том, что вечер мог быть намного приятнее, если бы не было Оли…
На улице было удивительно тепло, даже поздним вечером, поэтому не было никакого желания идти в кафе или клуб. Мы доехали на трамвае до развлекательного комплекса «Огни Уфы», взяли пива и сели поболтать на скамеечках у этого комплекса. Видимо, это было любимое место молодёжи по вечерам – народу было много. К тому же, это было чуть ли не единственное место в городе, где можно было спокойно пить пиво на улице, не опасаясь милиции.
Мне было грустно. Аня ворковала с Костиком – как всегда, в своём репертуаре. Егор очень старался не обращать внимание только на Олю, но он сидел, обняв её, и этого было вполне достаточно, чтобы испортить мне настроение. Даже пива как-то не хотелось. Я чувствовала непонятное напряжение и скованность от присутствия Оли, тем более что скоро она сказала, что уже устала и завтра на работу. Аня с Костей этого не слышали, зато я слышала прекрасно. Мне самой захотелось поскорее домой, забраться с головой под одеяло и не думать, выкинуть всё это из головы, начать, наконец, наслаждаться отпуском и отдыхом. Почему, ну почему ничего у меня не получается? И настроение моё зависит только от одного человека, и я ничего с этим поделать не могу…
 - Ника. Ника, ты что, уснула тут? – Голос Ани пробился сквозь пелену невесёлых мыслей. – Пойдёмте погуляем. Погода супер, а на одном месте сидеть надоело уже. Домой ещё не хочется совсем. Пойдём, а? Егор, Оля, вы за?
 - Нет, Анют, мы не пойдём. Завтра на работу, Оля устала. Я её провожу и тоже домой пойду. А вы гуляйте, ключи у вас есть, Костя вас потом проводит. Спокойной ночи.
Оля тоже попрощалась с нами, и они ушли, взявшись за руки. Ну вот и какая радость от этой прогулки? Хотя… идти в пустую квартиру тоже не хочется. Егор придёт и может подумать, что я специально его ждала. Нет уж, буду гулять, пока хватит сил, чтобы он успел прийти домой и уснуть.
Сил хватило не очень надолго. Но зато во время этой прогулки по освещённому огнями городу здорово поднималось настроение. Воздух был тёплым, но свежим и как будто отрезвляющим. Нет, не от пива, а от разрывающих в клочья всю радость мыслей о Егоре. Я как будто отбрасывала в сторону всё, что омрачало эти дни и ночи, не рвалась домой, где уже был он, получала удовольствие от общения с Аней и Костей. Правда, в какой-то момент я подумала, что они хотели бы прогуляться вдвоём, и сказала, что хочу домой, тем более что действительно устала. Как я и предполагала, Аня сказала, что погуляет ещё, они проводили меня до дома и отправились дальше.
Я заходила в квартиру как можно тише. Егор, наверное, уже спит, ему ведь завтра на работу. Он так переживает, что не может проводить с нами достаточно времени, пришлось ему развлекать нас после целого рабочего дня, ещё и допоздна. И то, если бы Оля так не устала, он наверняка пошёл бы гулять тоже.
Состояние было уставшее, но очень довольное – всё-таки после прогулки мне стало чуть-чуть полегче. Хотя… вот сейчас я зашла в квартиру, где, я знаю, спит Егор, и снова зажимает в тиски эта непрекращающаяся внутренняя борьба с собой. Я вспоминаю Егора рядом с Олей, и что-то нервно колет в самое сердце, очень хочется остаться вдруг неожиданно с ним наедине, просто прикоснуться рукой, просто почувствовать его дыхание совсем близко… И ничего не поделать с этим желанием, не перебороть, не пересилить…
Я пошла в душ, освежиться после удушающее жаркого дня, и, встав уже под тугие прохладные струи, вспомнила, что не захватила халат. Ничего, добегу до комнаты в ночнушке, Егор всё равно спит. Я наслаждалась шумом воды, свежестью таких ласковых капель, я прогоняла образ Егора из сознания, я пыталась думать о Лёше… Бесполезно. Наскоро вытершись, я поспешила скорее добраться до кровати в надежде, что сон прогонит наваждение.
А дальше всё как в тумане – сладостном тумане наслаждения. Я выхожу и чуть ли не сталкиваюсь с Егором. Что его разбудило? Невыносимая даже ночью духота? Долгий шум сильного напора воды? Какая разница, если он стоит сейчас в едва освещённом зажжённой в его комнате лампой коридоре прямо напротив меня, смотрит в упор, замедляет дыхание, охватывая взглядом меня всю? А я уже сама не могу дышать, я не понимаю, что происходит со мной и как найти силы в очередной раз это перебороть. Он делает какой-то едва заметный шаг в мою сторону, даже не говорит ничего, но я понимаю – я пропала. Так и хочется крикнуть – стой, стой, не смей подходить ко мне, не надо, не мучай, у меня же совсем нет больше сил сопротивляться тебе! Если он сейчас отойдёт, молча развернётся и просто уйдёт спать – я спасена. Лишь бы только ни одного больше шага навстречу, лишь бы только ни одного слова… Лишь бы только вдохнуть! Я как будто приклеена к месту, не могу сдвинуться, не могу сама уйти, я вся во власти его прикованного ко мне взгляда, а он и не думает его отвести, всё смотрит и смотрит в упор, и мне вдруг кажется, что я падаю в тёмную-тёмную бездну. И в самый разгар этого безысходного падения меня встречают его сильные руки, обнимают, прижимают к себе. Он наклоняется, медленно, словно давая мне шанс увернуться – шанс, которого на самом деле давно уже нет. Я и не уворачиваюсь, и в тот момент, когда я наконец ощутила долгожданное прикосновение его губ к моим, мне показалось, что мир брызнул ослепительно-яркой вспышкой, как будто в жизнь пришло новое солнце и осветило непроглядную темноту реальности волшебством сияющей сказки…
 - Ника…
 - Егор…
Вот оно, его такое горячее дыхание, его шёпот сквозь пересушенное томлением горло, и сразу можно понять, что он тоже боролся с собой, боролся из последних сил, просто всё это стало вдруг бесполезно, когда он сейчас случайно столкнулся со мной: в одиночестве этой летней ночи, когда взгляд выхватывал из чуть разбавленной далёкой лампой темноты каждую мельчайшую деталь, каждую капельку на недовытертой коже; в обжигающе-ослепительной вспышке, когда насквозь видны стали переполненные мыслями только друг о друге сердца… Пропал… Пропала…

Я проснулась от звонка в дверь. Проснулась в нашей с Аней комнате. Первой мыслью было – мне всё это приснилось, не было этого упоения, и я не тонула вчера ночью в бушующей пучине страсти и не выплывала наверх к тёплым волнам на сильных и нежных руках Егора. Ничего не было, и все мечты о близости надо начинать сначала, снова томиться отчаянием ожидания и неизвестности. Но потом вспомнилось, словно в тумане, как Егор нёс меня, уснувшую уже, из своей комнаты, как уложил в мою кровать и поцеловал совсем легонько, чтоб не разбудить. Это было на самой поверхности сна, не доходя до реальности, поэтому и всплыло в памяти с трудом. Но это было. Главное – было. Было счастье. Были два горящих сердца в непроглядной темноте летней ночи. Всё было, было! И сухие губы, и горячие руки, и ласковый шёлк прикосновений, и нежный бархат слов… Целый мир в одной маленькой комнате, целая жизнь за несколько часов. И сейчас даже не было одиноко, потому что воспоминания наполняли чувствами и надеждами. И не было больше страшно думать о том, чем же всё это закончится, можно ли будет удержаться. Казалось, как сложно и больно не поддаваться чувствам. Оказалось, так сладостно поддаться им, признаться самой себе в первую очередь, что всё не просто так, что стук сердца мне не мерещился, что руки тряслись не от усталости, что это всё по-настоящему…
Аня тихо зашла в комнату и собралась ложиться спать. За окном уже рассвело, но я не знала точно, сколько времени. Егора было не слышно, значит, он ещё не собирался на работу. Я думала снова уснуть, но сон не приходил. Слишком много сейчас было мыслей и чувств. Дождавшись, пока Аня уснёт, я тихонько выскользнула из постели и пошла на кухню. Что-то неудержимо влекло меня на балкон, в лёгкую прохладу рождающегося утра, к робким ещё солнечным лучам, к головокружительной высоте тринадцатого этажа. Я стояла и всё смотрела и смотрела вниз, любовалась и дышала утренним воздухом. Задумалась о чём-то и даже не заметила, как подошёл Егор, только вздрогнула тихонько от прикосновения его рук, которые он мягко положил мне на плечи. Я ждала его, не признаваясь себе в этом, уговаривая себя, что просто смотрю на город – ждала, и он пришёл, и руки его показались такими тёплыми сейчас, когда я успела уже чуть-чуть озябнуть. Внизу лёгкий ветерок колыхал листву деревьев, кое-где появлялись люди, иногда проезжали машины, а рядом стоял Егор, его руки были на моих плечах, я ощущала его дыхание на коже, и ни до чего больше не было дела.
 - Сколько времени?
 - Половина седьмого. Ты чего так рано встала?
 - Проснулась, когда Анька пришла, и что-то больше не спится. А ты?
 - Я услышал, как ты встала. Пошёл к тебе. Да я вообще плохо спал. Я… знаешь, я боялся.
 - Боялся? Чего?
 - Когда мы с тобой переписывались, когда я говорил, как хотел бы тебя обнять, поцеловать, а ты отвечала то же самое, я боялся, что ты шутишь. Когда ты приехала, страх усилился, мне казалось, что я для тебя только друг, не больше, и это было невыносимо – ты уже была близко, но всё-таки далеко. Веришь, когда тебя увидел на вокзале, всё из головы вылетело, всё, даже Оля, только о тебе думать мог. Но я же знал про Лёшу, и… В общем, был уверен, что ничего между нами не будет, и было очень тяжело рядом с тобой находиться и даже не коснуться тебя. А вчера я не удержался, просто больше не мог. Я вышел спросить, как вы погуляли, но потом… А когда ты уснула, и я отнёс тебя в твою кровать, мне стало очень страшно. Что ты будешь об этом жалеть, что не очень-то хотела этого, просто поддалась моменту, что будешь заслуженно винить меня в том, что произошло и уже никогда не будет у нас даже дружеских отношений…
Как глупо, как нелепо. Он боялся того же, что и я, и сейчас о том же думает. А мне так не хочется хоть что-то говорить, в чём-то убеждать его. Хочется, чтобы просто он стоял вот так и обнимал за плечи. Неужели и так всё не ясно, как день… вернее – как это новое утро, от которого осталось лишь пару часов вдвоём, после которых Егору надо будет идти на работу. Лишь пара часов вдвоём, и хочется провести их вместе, не сомневаясь друг в друге, не выясняя, что было когда-то, в прошлом… Вдвоём, вместе, друг для друга…

Всё вокруг как будто изменилось. Казалось, мир начал мне улыбаться. И хотелось улыбаться ему в ответ. Оставалось всего три дня до выходных, три дня, которые нам предстояло провести с Аней вдвоём, без Егора. Хотелось так много успеть! Просто ходить по городу, смотреть, смотреть. Впитывать его в себя. В каждом человеке есть частичка города, в котором он живёт, она накладывает отпечаток на характер, привычки, образ жизни, ценности. Может, я смогу лучше узнать Егора, если научусь понимать Уфу, прочувствую дух города каждой клеточкой кожи…
Полный облик Уфы постепенно складывался в голове, дополняясь новыми элементами мозайки с каждым часом нового дня, с каждым шагом по улицам, с каждой остановкой автобуса – дальше от центра, от улицы Ленина, Гостиного Двора и гостиницы «Башкортостан». Начинало казаться иногда, что это не может быть один и тот же город, настолько быстро он менялся с каждым метром пути. Стоило пройти совсем чуть-чуть от оживлённого центра по улице Октябрьской Революции, и казалось, что шагнула в прошлое минимум лет на пятьдесят, а то и больше. Невысокие дома, двух-трёхэтажные, многие из них – деревянные, изредка встречающиеся маленькие продуктовые магазинчики – и почти нет людей, как-то тихо вокруг и пустынно. А спустя ещё минут десять такой прогулки перед нами уже оживлённый проспект Салавата Юлаева, с множеством машин и без единого пешеходного перехода, немыслимые какие-то развязки дороги, виднеющийся на другой стороне, чуть в отдалении Монумент Дружбы народов, к которому так хочется попасть. И мы переходим проспект каким-то только нам одним известным способом, понимая, что никогда больше не решимся это повторить. Мы едем кататься на пароходике по Белой реке и смотрим на город с воды – на склоны, застроенные домами, на снова виднеющийся вдали памятник Салавату… На берегу – палящее летнее солнце, на воде – сильный ветер, зябко, но этого не замечаешь, поглощённая созерцанием и города, и природы по отдалении от него. И запах реки какой-то особенный, незнакомый, он совсем не похож на запах Невы… И от этого осознания вдруг со всей отчётливостью ударила в голову мысль о том, как мы далеко от дома, от всего родного, привычного. А потом – что это ненадолго, скоро мы вернёмся, и всё будет постепенно забываться, стираться, уйдёт из памяти и этот незнакомый запах незнакомой реки, но пока мы тут – хочется так много увидеть, узнать, впитать в себя как можно больше ощущений, эмоций, как можно больше чего-то нового, необычного, непривычного.
Так просто было научиться чувствовать себя в Уфе как дома. Это город, в котором просто невозможно заблудиться. В центре все улицы параллельно-перпендикулярны, а не изгибаются под мыслимыми и немыслимыми углами, как это часто бывает. А из любой точки города, по-моему, можно добраться на маршрутке до Гостиного Двора. На маршрутках написана каждая улица, по которой они проезжают, да и останавливаются они на каждой остановке. За все дни нам ни разу не пришлось спросить дорогу, свернуть не туда или сесть не в тот транспорт. В центре города нам скоро стала даже не нужна карта. Всё вокруг так быстро становилось знакомым и привычным, возникало ощущение дома… Даже и не понятно, почему. Вроде вокруг все вывески, надписи, объявления дублируются на башкирском языке, разговоры на нём можно услышать в транспорте, а это не мешает какому-то родному восприятию чужого города…
Мне всё хотелось понять, почувствовать, чем же живут эти люди, один из которых – Егор. Что для них важно, что для них ценно. И мне казалось, что это у меня начало получаться.
Везде, практически на каждом шагу висели плакаты с надписями о 450-летии добровольного присоединения Башкортостана к России. Как будто вроде и гордятся этим, но вместе с тем подчёркивают, что присоединение было именно добровольным, что они были и остаются непокорённым народом. Гордым народом, с собственными обычаями, традициями, языком, который с некоторых пор стал обязательным предметом в школах. Очень много библиотек. Вообще создавалось ощущение, что образованию уделяется много внимания. Много садов и парков, которые как будто компенсируют плотную застройку. И везде, везде контрасты. Смотришь на город сверху – вот полностью застроенная зона, вот невдалеке огромное зелёное пространство… В парке Гафури веселящиеся дети беззаботно катаются на аттракционах, а рядом в планетарии их ровесники с интересом слушают рассказы о звёздном небе… Выходишь из строго-спокойного, почти безлюдного парка Ленина, проходишь мимо плотно прижатых друг к другу маленьких и как будто очень старых частных домиков и оказываешься в живом, ярком саду Салавата Юлаева, среди будто бы невесомых белых беседок, узких тропинок между деревьями и множества молодых пар, играющих свадьбы – именно а этом саду находится висячий мостик, куда молодожёны прикрепляют замочки со своими именами, а ключ выбрасывают в реку, чтобы брак был крепче. Кажется, в этом городе умещается как минимум несколько абсолютно разных городов: столица республики с более чем миллионом жителей, высокими современными зданиями, не только кирпичными, но и будто бы полностью стеклянными, которые кажутся невесомыми, с многочисленными торговыми и развлекательными комплексами – это ближе к центру; небольшой провинциальный город с домами привычной по всей стране архитектуры, в основном жилыми, с небольшими магазинами, немноголюдными улицами, парками и даже озёрами – это недалеко от Парка Победы и красивейшей мечети Ля Ля Тюльпан; город прошлого как минимум столетия, со старыми невысокими домами – это в районе улицы Октябрьской Революции; наконец, почти совсем деревня, с одноэтажными маленькими деревянными домиками, отличающимися от настоящей деревни только отсутствием больших участков – это около сада Салавата Юлаева. И всё это было одним городом, единым целым, и видя всё это, я начинала понимать Егора, понимать, как уживались сейчас в нём глубокая нежная любовь к Оле и дикое, неперебарываемое влечение ко мне, которое горело в нём сейчас так ярко, и вспыхивало ещё ярче, стоило Ане уйти куда-то вечером с Костиком и оставить его со мной вдвоём…
Я могла ходить без устали часами, отдыхая во время недолгих переездов на транспорте в те места, куда уж слишком далеко было идти – например, в парк Гафури или к мечети Ля Ля Тюльпан. И даже уже не обращала внимания на жару в тридцать градусов, даже наоборот, радовалась ей – лицо, руки, плечи потихоньку начинали покрываться загаром. Всё портило становившееся всё более частым нытьё Ани. Ей уже было не интересно, она устала от наших постоянных экскурсионно-познавательных прогулок, ей не хотелось чувствовать в себе этот город – просто не было в этом необходимости. Ей хотелось валяться на пляже и отдыхать. Она успокоилась, только когда я ей пообещала, что на выходных мы обязательно сходим на пляж. Какие мы всё-таки с ней разные! Разные интересы, увлечения, ценности. Мне приходится насильно таскать её по достопримечательностям Уфы и слушать её нытьё. Я ведь даже не могу рассказать ей про Егора, хотя, знай она, нам было бы намного проще – не могу рассказать, потому что совсем не уверена, что она не проболтается Лёше. Она может сделать это ненамеренно, случайно, но именно это и пугает. Хотя на самом деле сейчас мне уже было всё равно. Я уже была слишком счастлива, чтобы обращать внимание на такие мелочи.
Мы приходили домой в совершенно разном настроении: я – довольная, с новыми впечатлениями, с новым пониманием всего, что меня в данный момент окружает; Аня – уставшая, скучающая и рвущаяся на веселую вечернюю прогулку с Костей. Они гуляли каждый вечер, а нам с Егором никуда не хотелось идти, не хотелось скрывать своих чувств и притворяться. И в эти моменты, когда за Аней закрывалась входная дверь, я была абсолютно счастлива. Один день, второй… А потом что-то как будто сломалось. Мне больше не удавалось задвинуть в самую глубину сознания мысль о том, что скоро всё это закончится. Что я больше не смогу почувствовать прикосновение рук Егора и его поцелуи, больше не буду шептать, как мне с ним хорошо, и засыпать в его объятьях. Как быстротечно такое запретное счастье, которого не должно быть – то счастье, которое неизбежно станет чужой болью. Его невозможно удержать, потому что изначально не было на него права, оно должно было оставаться запретным и недостижимым. Очень плохо строить новые отношения, разрушая старые; но ещё хуже рушить старые, зная, что и новых построить невозможно. Только не имело это значения сейчас, не могло остановить… У меня сейчас было то, чего не было с Лёшей – молчаливое понимание друг друга, улыбки без всякой видимой причины, тихая радость близости, отсутствие необходимости в словах и постоянном выражении чувств. Мы и так всё знали, не обязательно было это всё время повторять. Я-то уж точно знала наверняка – это всё не было случайным, как могло показаться, я не просто поддалась моменту, отпуску, разлуке, не просто добилась того, чего хотела. Я на самом деле почувствовала то, о чём даже не подозревала, чего не чувствовала с такой силой никогда. Это было обидно и больно – почему именно Егор, бесконечно далёкий, недостижимый, – но изменить ничего было нельзя. Сердцу-то не прикажешь. Просто иногда так случается – человек находит свою вторую половину. Не всегда случается, слишком уж хаотично эти половинки разбросаны по свету. Я вот нашла. Нашла, если уж так подумать, по меркам всего мира, не так уж и далеко. Но кому от этого легче? Мне? Ему? Я уеду… совсем скоро уеду, и всё закончится, и больше никогда не повторится. Хотя… не надо об этом сейчас думать. Сейчас нам так хорошо, и хочется этим наслаждаться, каждой минутой, каждой секундой вдвоём… И больше ни о чём думать не надо…
Как скоро наступили выходные, как быстро пролетела неделя! Последние два дня вместе, зато – без Оли, она уехала на дачу, а Егор остался – из-за нас, из-за меня. Ничего уже не хотелось, никаких длительных прогулок, казалось, я уже увидела всё, что стоило увидеть. Я уже жила этим городом, он был во мне, в самом сердце, больше не нужно было гулять по нему, чтобы это чувствовать. Я жила Егором, жила его близостью, его дыханием, его мыслями – и только его мне всё время хотелось чувствовать всегда рядом. И не всё ли равно где? Поэтому, наконец, к Аниной бесконечной радости, мы поехали на пляж – конечно, с Егором, естественно, с Костей. Я смотрела на другой берег реки, на пристань, на монумент Дружбы народов, и вспоминала прошедшие дни прогулок, сомнений, радости, пьянящего счастья и накатывающей грусти – они уже казались невероятно далёкими. Солнце было жарким, настоящим летним солнцем на небе без облаков – на очень низком почему-то небе. Я сначала думала, что оно кажется низким только на балконе, на высоте. Нет, оно было таким всё время. Почему, почему такое низкое небо? Когда смотришь в бесконечную высь, думаешь о чём-то далеком, прекрасном, недостижимом, как настоящая мечта. А когда небо так низко, кажется, что вдруг упадёт, и становится почему-то страшно, неуютно, зябко даже под палящим солнцем. И мысли посещают сплошь невесёлые. Захотелось вдруг скорее вернуться домой и провести ещё один тихий, ласковый вечер рядом с Егором, в сиянии его нежности и тепла…
Аня сделала мне настоящий подарок – собрала вещи в воскресенье утром и чуть ли не со слезами на глазах умоляла меня не обижаться и отпустить её к Косте на весь день и всю ночь. Обижаться? Я была счастлива как никогда, я хотела расцеловать её и забыть обо всех моментах этого отпуска, когда с ней было так сложно. Обижаться? Я буду с Егором, вдвоём, целый день. Целую ночь. Целое утро – поезд только в час дня по местному времени. Счастье…
Мы бродили по городу, по тихим улочкам и скверам, катались на аттракционах в парке Якутова, ели мороженое, улыбались друг другу. Всё так банально и так необходимо мне сейчас при этом. Просто быть рядом последний день, дышать этим воздухом, которого больше не будет – вместе с ним дышать. Готовить ему ужин вечером и видеть, как ему нравится. Смотреть вместе романтическую комедию. Смеяться. Любоваться закатом с балкона. Пойти прогуляться часик перед сном. Целовать. Обнимать. Ласково, нежно, терпеливо. Потерять терпение и с остервенением, с дикой неудержимостью срывать с него одежду. Целовать, целовать, целовать, отдаться целиком во власть страсти и его рук. Успокоиться и уснуть у него на плече, переполненной счастьем…


III

Они искали друг друга, чтоб отказаться опять,
Обрывалось дыхание, не хотелось терять.
Хотя б на миг этот поезд остановить нету сил,
Но в жизни так не бывает, чтоб ты кого-то просил.
Глаза не видели под пеленою пасмурных слез,
И гул толпы в огромном зале вокзала до звезд.
Сквозь потолок и пол, сквозь толщу этих мраморных стен
Их губы, пальцы их мир разорвал насовсем.

Вид вокзала бил в сердце холодом, несмотря на жару. Он безысходности, отчаяния, какой-то убийственной сдавленности всего моего мира в этот момент я пустым взглядом смотрела по сторонам, невольно отпечатывая в памяти каждую малейшую черту вокзального окружения, в котором сейчас была – вся жизнь. Я со всей отчётливостью понимала, что даже если кое-что из воспоминаний об этом отпуске со временем сотрётся, этот вид навсегда останется в памяти. Останется в сердце. И я знала, что всегда, всегда меня будет тянуть сюда, только на этот вокзал. К темно-желтым стенам с зеркальными окнами, к красно-оранжевому стеклянному куполу, который словно бы изнутри светится от солнечных лучей. Будет тянуть сюда. Где бы я ни находилась, на какой бы вокзал меня не занесло, я буду видеть перед собой только этот. Вокзал моей судьбы. Здесь я её осознала, увидев Егора в день приезда, здесь я её теряю, уезжая. Но всегда, всегда, в каждом перроне я буду видеть здешний перрон, в каждом объявлении буду слышать голос здешнего диспетчера. Везде, во всём. Во всей моей жизни будет только этот вокзал. Только этот город.
Только этот город… Внезапно я поняла, что могла бы здесь жить. Я уже была его частью, я его знала, понимала. Я бы могла. Мне нравился дух этого города, спокойный, тихий и дружелюбный. И я могла бы, могла. Видеть из окна здание банка Уралсиб, ходить по выходным в кинотеатр «Дружба», гулять в саду Салавата Юлаева, читать надписи на башкирском… Раз в год приезжать в отпуск в Петербург и делать всё то, на что сейчас просто не хватает времени – сходить в Эрмитаж и Русский музей, подняться на колоннаду Исаакиевского собора и прокатиться белой ночью на речном трамвайчике по Неве. Я бы всё это могла, только никогда этого не будет, и остаётся мне сейчас только вокзал. Один только вокзал…
Анька прощалась с Костиком, улыбаясь и без всякой грусти – это было её приключением, которое не принималось близко к сердцу. Правильно, это надо воспринимать – вот так. Легко. А в моем сердце был холод, а жара давила на плечи, словно прижимая к асфальту. Егор стоял рядом, совсем близко, а я всё смотрела и смотрела по сторонам, не в силах встретиться с ним взглядом, прочитать в его глазах… что? Такую же боль? Или легкое, такое же, как у Ани и Костика, равнодушие? Не важно, я и того и того ужасно боялась. Я боялась зайти в вагон поезда и уехать из этого чужого города, который сжал мой мир до одного человека, который никогда не станет по-настоящему близким, моим. Закончилось недельное упоение, которое всё было душевным и сердечным, в котором не было места разумности, и вот сейчас, ещё не расставшись со всем этим окончательно, я поняла, что какие-то мысли, которые пока ещё кажутся нереально далёкими, возвращаются в голову, добавляя боли и отчаяния. Нет выхода из этой ситуации. Нет, сколько не думай. Всё будет идти так, как раньше, хотя при этом ничего, ничего в жизни уже не будет прежним. Будет в сердце неделя полёта, умопомрачительной сказки, сказки только для двоих, о которой больше никто и никогда не узнает. Но она будет в сердце, будет теребить его воспоминанием счастья и – постоянной, непрекращающейся болью.
Егор стоит рядом молча, и я знаю, что он-то смотрит только на меня. Потом легонько, опасливо касается руки рукой, и я наконец решаюсь встретиться с ним взглядом. И вижу – отражение своего отчаяния в его боли. Горло сдавливает, как всегда перед нежданными слезами, и чтобы остановить, не допустить их, снова отвожу глаза, блуждая взглядом по сторонам, оставляя крошечную частичку сердца в каждом камушке, каждом осколке стекла, каждой щепочке шпал. А слёзы всё равно текут, никак не желая слушаться, упрямясь бесполезным попыткам их сдержать. Они кажутся такими серыми и дождливыми на фоне солнечного уфимского утра… последнего уфимского утра. И – словно похоронный звон по этому нежданному летнему упоению – стук колёс приближающегося поезда.
Я тороплюсь, я спешу скорее, скорее занести в вагон вещи, чтоб быстрее вернуться на перрон, чтобы продлить последнее время вместе – когда на самом деле нельзя даже показать, насколько всё это тяжело, чтоб ничего со стороны нельзя было понять. Сердце стучит в ритме стрелок на часах, отсчитывая мгновения, а мы до последнего разговариваем о чём-то, и я всё сдерживаю и сдерживаю эти дурацкие слёзы – они же обжигают, обжигают, и без них же жарко, не надо, не надо. Последние минуты летят, как самые быстрокрылые птицы, и мне приходится оторвать сжатую в сильных руках хрупкую ладошку, приходится в последний раз чуть коснуться губами щеки, зайти в вагон, побороть буйное желание выпрыгнуть обратно, остаться, остаться… Поезд трогается, сначала едва заметно, потом скорее и скорее, и мне вдруг кажется, что мир разорвался тысячей осколков, они кружатся вокруг меня, царапая, режа, и я теряюсь, путаюсь в них совершенно, пытаясь поймать, собрать, склеить – бесполезно, безрезультатно. Мой мир разбит, а мне надо как-то жить дальше…
Стучат колёса, скрывая за многочисленными поворотами короткую трепетную сказку, а я всё не могу прийти в себя. И с мыслями-то собраться толком не могу, Анька всё трещит и трещит, довольная этим отпуском. Она словно бы не замечает моего состояния – хотя и хорошо, что не замечает, куда хуже были бы расспросы что да почему. И я улыбаюсь, и поддерживаю разговор, и жду вечера, когда она, измотанная болтовнёй и неиссякшими ещё эмоциями, засыпает, а я лежу на своей полке, отвернувшись к стенке, и думаю, вспоминаю, выстраиваю по кирпичикам образ своего лучшего и самого тяжёлого в жизни отпуска.
Вот он перед глазами – вечерний уфимский вокзал, довольное лицо спешащего к нам по перрону Егора и едва переборотое всей силой воли желание сразу же обнять крепко, коснуться губами губ… Вот сладостное первое утро, когда Егор, дождавшись, пока Аня уйдёт в ванную, приносит со словами «я же обещал» горячий крепкий кофе в постель… И нереальная, изматывающая борьба самой с собой, в которой холодному рассудку не суждено было победить… И тот переломивший жизнь поздний вечер, когда Аня гуляла с Костиком, а я, выйдя из душа, столкнулась с Егором и больше уже сопротивляться себе не могла… И все слова, и прикосновения, и наполненные безысходной страстью ночи, когда Ани не было рядом. И снова вокзал, заплывший слезами, наполненный болью, залитый отчаянием… Всё это складывалось в мыслях, выстраиваясь кирпичик к кирпичику в прочную стенку воспоминаний. А там, за этой стенкой, скрывался образ Лёши… Лёша, Лёша, почему ни разу за время этого сладостного бессилия перед собой я не вспомнила о тебе? Почему сейчас так стараюсь скрыть всплывающий в сознании образ, так не хочу думать о тебе, потому что просто боюсь представить, как посмотрю в твои глаза. Ты же веришь мне… ты же любишь… А я? Что же я? Удивительно – меня не мучает вопрос «Что же я наделала». Зато мучает другой – «что же дальше». И хватит ли мне времени в поездке, чтобы прийти в себя, затолкать все нынешние эмоции в самую глубь сердца, выпустив наружу то, что было раньше, до. Лёша, Лёша…


IV

Она молчала, но сейчас ей так хотелось кричать.
И никому ничего о судьбе не объяснять.
Ноги медленно шли, а хотелось побежать,
Чтоб пустоту не нашли, пытавшуюся губы сжать.
Они искали друг друга по звучанию тишины
И сквозь толпу прорывались, но мешали им мы -
Незнакомые люди, обыкновенные глаза,
Вокзал разбившихся судеб, несуществующий вокзал.


Поезд подъезжал, сердце неприятно сжималось, и мучила противная нервная тошнота, которая всегда приходит в самые страшные моменты жизни и которую ничем не прогнать. Она комком стояла в горле, и это было намного хуже комка непролитых слёз. Слёз уже не было, уже не было в них смысла, не было причин больных переживаний от расставания… Предстояла встреча – не менее тяжёлая, но там просто не было места слезам…
Я выходила на перрон медленно, подталкиваемая Анькой, которая рвалась поскорее рассказать кому-нибудь о наших приключениях, которая не собиралась ничего скрывать – да и от кого скрывать-то? А я медлила сделать последний шаг в старую, забытую, вычеркнутую из сердца жизнь.
Мы стояли у вагона, опустив на землю сумки, и ждали. Я увидела почти бегущего по перрону Лёшу, он чуть ли не локтями расталкивал снующих туда-сюда пассажиров и встречающих, он очень торопился ко мне. Подбежал, сразу обнял, поднял на руки, закружил, а я не могла посмотреть ему в глаза, не могла ответить крепким объятьем. Он был опьянён счастьем встречи и ничего не заметил сначала, подхватил наши сумки, и мы не торопясь пошли к метро, а Аня по дороге выплёскивала наружу поток своих эмоций.
Я шла молча, я не могла даже просто поднять головы, и видела серый асфальт под ногами – такой же серый, как все чувства внутри меня. Лёша, Лёша… Я же любила тебя, уезжая… Я должна любить тебя и сейчас… Надо просто вспомнить, надо просто привыкнуть опять к тому, что это ты всегда рядом со мной, что ты и есть моя жизнь, моя судьба – ты, а не Егор, который опять, навсегда бесконечно далеко. Ты только не говори ничего сейчас, не замечай, просто молчи, дай мне чуть-чуть времени прийти в себя, вспомнить, научиться любить тебя снова… Я научусь… Мне надо немного – немного времени. Я знаю, что я всё вспомню, ты только молчи – сейчас. Не спрашивай, что со мной, не говори, что я какая-то странная. Я просто устала с дороги – просто устала, и всё. Я вспомню. Я научусь. Это не должно быть сложно, я верю, что не должно, мы же столько всего пережили вместе, мы же не чужие, ты же мне не чужой. Я же любила… Вспоминать должно быть легче, чем учиться в первый раз. А я же любила, значит – я вспомню. Ты только молчи, молчи… Потому что не могу я, не умею я врать, не заслужил ты этого. Не сказать – смогу, соврать – нет. Если ты не спросишь, мне не придётся говорить тебе эту страшную правду…
Он разговаривает с Аней, улыбается, а я просто иду рядом, я даже не слышу, о чём они говорят – какая разница? Ты только молчи… Над вокзалом слышен голос диспетчера, который всё объявляет и объявляет какие-то поезда. Я вспомню… Небо пасмурное, серое, дождливое – почти такое как когда мы уезжали, ничего словно бы не изменилось, кроме самой жизни. Лёша… Я пытаюсь вспомнить хоть что-то из того, что было между нами, моменты счастья, любви, сказки – а перед глазами лицо Егора, каким я видела его из вагона уезжающего поезда, наполненное болью лицо. У него не было даже этих двух дней поездки чтобы вернуться к прежней жизни, хотя ведь и мне они ничем не помогли… Но где же, где же воспоминания о Лёше, о его глазах, его руках? Нас столько связывало, мне надо вспоминать, мне надо любить. У меня получится, честно. Ты только молчи, молчи… Потому что кажется, если только ты спросишь, обрушится небо, посыплется вниз белой пеной облаков, навалится на плечи всей своей серой массой и прижмёт к такому же серому вокзальному асфальту. Я не хочу знать, как рушится небо, так что ты молчи, молчи…
 - Никуля, что с тобой? Ты какая-то странная… За всё время и слова не сказала. Ты устала? Или что-то случилось? Любимая, я могу тебе помочь?
А вы знаете, как рушится небо?

июнь-август 2008г.