Сны

Сегодня я снова вижу этот сон. Я стою на краю пустыни, изможденный и почти мертвый. Везде одна темнота – никакой надежды или шанса на что-то светлое. Я жду рассвета. И когда солнце появляется над горизонтом, я бегу в его сторону несколько минут, пока пот не застилает глаза и сердце не начинает выпрыгивать из груди. Тогда я начинаю бежать еще быстрее, чтобы успеть добежать до заката. Но каждый раз, когда я бегу, солнце исчезает и мир сменяется темнотой, и сегодня я почти добежал – солнце успело опалить часть моей кожи, совсем чуть-чуть, но успело. Солнце исчезает, и в пустыне снова наступает тьма. И тогда я просыпаюсь.
Она снова здесь – сидит возле меня и тяжело дышит, бормочет что-то себе под нос. Я слышу её дыхание, но не вижу её. В комнату входит мой лечащий врач. Когда ты пятнадцать суток вынужден прислушиваться ко всему, ты начинаешь безошибочно определять того, кто идет. У доктора походка была легкая, будто он скользил по полу в парусиновых туфлях, он шел, внезапно останавливался, думал о чем-то своем, делал записи в блокноте и что-то говорил себе под нос, так тихо, что я мог расслышать только шевеление губ.
Доктор входит в палату своей тихой, кошачьей походкой, и говорит следующее:
- Вам нужно выспаться, так больше нельзя. Мы не знаем, сколько он пролежит, может быть, пройдет еще год, или пара дней. Но вы не можете сидеть здесь так долго и ждать.
- Я могу, – отвечает она. – Единственное, что я хочу знать, будет ли он жить?
- Да, я уверен в этом. Он сейчас находится на границе сна, и, возможно, не слышит того, что вы говорите.
Чертовски верно подметили, док. Я здесь, и я слышу всё. Хотя в тетрадке, которую вы сейчас держите в руках, написано, что я нахожусь в состоянии комы. Можно сказать и так, но в состоянии комы люди не слышат ничего из внешнего мира. А я слышу.
- И я буду честен с вами, – продолжает док. - Если вы будете и дальше сидеть здесь каждую ночь, вам скоро придется тоже лечь в больницу от недосыпания и голодания. Поэтому я настойчиво прошу вас пойти домой и выспаться. У нас есть те, кто будут сидеть с вашим мужем, и кто получает за это деньги.
Давай, милая, согласись и поедь домой, я этого хочу. Давай, езжай домой.
- Нет, - возражает она. – Если я заявила, что буду сидеть с ним, значит, так и будет.
Она всегда была настойчивой. Всегда. В особенности, когда я хворал, или мне было плохо, она не отходила от меня ни на секунду, берегла и охраняла как сына.
- Ладно. Это ваш выбор, - говорит док и выплывает из комнаты, оставив меня с ней снова один на один.
- А ты помнишь, как мы хотели завести ребенка? – обращается она ко мне. Когда рядом никого не было, она говорила, считала, что я слышу хотя бы часть того, что она говорит, думала, что это поможет мне быстрее выйти из комы. – А все вокруг были против. Нет, нет, кричали они, - она смеется. – Говорили, что мы не пара друг другу, что мы не похожи на другие счастливые семьи. Да и что с того? Помнишь ту семейку, что напротив нас жила? Что кричала больше всех, что мы не пара? Развелись они на днях, - усмехается про себя. – А мы все еще вместе. Вместе, - повторяет она.
Она щелкает зажигалкой и закуривает. Она начала курить с того дня, как я лег на больничную койку. Но когда я очнусь, она бросит. Я в этом уверен, у неё всегда хватала сил на то, на что не хватает у других.
- А они не вместе, - продолжает она и задумывается о чем-то. – Знаешь, у меня в жизни было много людей, с которыми мне было хорошо. Но у меня ни к кому не было чувства такой привязанности, как к тебе. Со многими мне было весело, с некоторыми была страстная любовь. А у нас совсем другое. Не знаю, почему, но я бы не смогла без тебя жить. И я так хотела, тогда, чтобы ты сказал мне, что любишь меня. И ты сказал, мало того, ты подарил мне это кольцо, – она снова задумывается о чем-то своем.
Да, я помню это кольцо. Впервые я увидел его через Интернет-каталог. Я долго его искал в нашем городе, но не мог - обшарил все ювелирные лавки города, пока не наткнулся на него в маленьком, неприметном салоне на другой части города. Я отдал за него свои последние деньги, и конечно, ей я не сказал ничего про цену. Ей это знать ни к чему.
- И знаешь, я сейчас говорю с тобой, и даже не знаю, слышишь ты меня или нет. Но я надеюсь, что слышишь, хотя бы часть. Или для кого я тут все говорю? – спрашивает она себя. – Для себя самой, получается? Может быть, может быть, - она докуривает сигарету, кидает её в утку под моей кровати.
О, это снова он – Морфей, бог сна, зовет меня в свою страну. Меня тянет туда, отрывает последние нити реальности, словно отрубает огромными садовыми ножницами для резки кустов. А я не хочу уходить. Но разве меня кто-то спрашивает?
В этот раз я оказался около леса, на равнине, где раньше стоял большой двухэтажный дом. Я прекрасно помню этот дом – там жил я, моя мама и старшая сестра. Около дома небольшое озеро, где мы любили купаться. Я вижу себя со стороны – как ещё маленький веселюсь со своей сестрой в этом озере, мы брызгаем друг на друга водой, веселые и беззаботные. Сестра умерла два года назад от рака. Сейчас я постарше, еду в школу в жёлтом автобусе, за рулем сидит добрый дядька с могучими усами, какие бывают у матросов в фильмах – пышные, могучие, и такие же блеклые, как выгоревшая свеча. Вижу, как мы сидим в классе: руки сложены на столах, и мы еще не понимает, зачем нужна такая дисциплина. Только потом понимаем, что ни к чему, и только самые примерные девочки еще сидят так, все остальные – как придётся. Урок ведет молодая учительница, и мы её первый класс, как она - наша первая учительница. В пятом классе мы доведем её до слез, она выбежит и будет плакать у окна. А нам не будет стыдно ни капли.
Вижу, как проносится короткими рывками вся моя школьная жизнь: мой первый поцелуй за школой с девочкой, имя которой я не помню, первая драка из-за все той же девочки, первая попытка закурить и отчаянная попытка бросить это дело. Впрочем, я и бросил, когда в мою жизнь пришла она. Первая бутылка пива, которую я выпил за компанию, учась в девятом классе. Момент, когда я встретил её.
Я помню, это случилось, когда я впервые ехал на первый по-настоящему заслуженный отдых. Чтобы уложиться в меньшую сумму, мне пришлось прокладывать весьма странный маршрут – через две страны в третью. И этим рейсом летел только я. И она. Я вызвался сопроводить её, и был рядом с ней те четыре дня, что мы летели. Сначала она мне не понравилась своей прямотой и открытостью, но потом оказалось, что это её большой плюс. Через неделю после того, как мы расстались, я позвонил ей и предложил снова встретиться, она призналась, что хотела предложить то же мне. А теперь мы вместе: такие разные и непохожие, но тем не менее создающие вместе красивое дополнение – как лилии и лед.
Говорят, что если жизнь пролетает перед глазами, то это страшно. Я не нашел в этом ничего страшного – даже немного приятно – видишь свое тело со стороны, витаешь в облаке и наблюдаешь за собой. И улыбаешься прожитым моментам жизни, даже тем, которые были горькими – сейчас они кажутся мелочными и глупыми. И если бы мне сказали, что я вот-вот умру, я не пожалел бы. Я прожил мало, но я не врал себе и не врал никому. Меня пытались сломать, но в нужный момент я сгибался, как тростинка, и затем распрямлялся снова.
«Пожалуйста, сделай так…». Что это? Это она? Она молится? Но ведь она никогда не верила ни в кого, кроме нас. Она шепчет какую-то молитву еле слышно, а когда закончивает, плачеи, впервые за все время, как я был с ней. Она не плакала даже на похоронах своего отца, которого любила, который воспитал её такой сильной, какая она есть.
А я лежу здесь, подсоединенный к трубкам, как паук, запутавшийся в собственной паутине, лежу совершенно обездвиженный, и не могу пошевелиться. А так хочется встать, оторвать от себя все эти приборы, обнять её и сказать: «Милая, успокойся. Я прошу: не плачь, не плачь, пожалуйста. Я в порядке, видишь?».
Но единственное, что я могу делать – сосредоточиться во сне, и послать ей мысль «Не плачь, я выживу». Я зажмуриваю итак закрытые глаза, пытаюсь представить эту мысль в виде облака воздуха, как это рисуют в комиксах, а потом передать ей эту мысль. Давай милая, услышь меня, давай… Сделай мне подарок.
«Ну, хорошо» - сказала она. Неужели услышала? Она встала, прошла в направлении окна и снова закурила.
Хорошо… хорошо… Пусть будет так, зато она не страдает. А что, если мне придется лежать здесь еще год? Самое страшное – это неопределенность. Быть может, я буду валяться на этой койке, пока не умру, а может, встану с неё через два дня. И что важнее, что делать ей? Ведь она может сделать проще – найти себе кого-нибудь другого, и я не буду её осуждать. Но она сидит рядом со мной уже две недели. Значит любит. Любит…
А я столько раз сомневался в этом, столько раз задавал ей этот вопрос. И она до сих пор на него не ответила. Всегда молчала, но улыбалась такой странной улыбкой «а то ты не знаешь». Но раз она вышла за меня и сидит здесь, значит любит. По-настоящему любит.
И я её люблю. Да и как я без неё теперь? Я к ней привык, как привык каждый день видеть солнце на небосводе. А что если однажды я проснусь, а солнца не будет, как в моём сне, а только тьма?
Я не успеваю проснуться, как снова тьма окутывает меня, снова эти сны наяву. У меня остаётся последняя попытка. Я снова стою посреди пустыне в полной темноте, и легкие забиваются от сухого воздуха. Еще не проснулись лучи Солнца, и есть только я один на один с черным от тьмы песком. Я падаю на колени, хватаю эту темноту и начинаю сыпать себе на голову, но песок, как только прикасается к воздуху, превращается в пепел. Даже здесь, во сне, я не могу сделать ничего. И я плачу, стоя на коленях. Возможно однажды, я добегу до конца пустыни, и солнце все-таки опалит меня. Пожалуйста, пусть будет так.
Пульс бьется ровно, что я могу отсчитывать по нему время. Она все еще сидит рядом и дышит медленно, будто тем же черным песком из моих снов. О чем она думает? Она хочет покончить со мной? Хочет покончить с моими страданиями? Или со своими?
- Нет, мы не можем нарушать естественный ход болезни, - голос доктора доносится со стороны угла.
- А что мы можем сделать, чтобы ему было лучше? Что делаете вы, чтобы ему было лучше? – почти кричит она.
- Мы не можем вмешиваться в болезнь, - док смущается, краснеет, - тем более, мы не знаем, что это. Использование лекарств может только ухудшить процесс сна. И вместо месяца он может проспать еще год.
- Вы думаете, это сон? – возмущается она. – Да он не двигается уже три недели, разве это сон? И вы что, думаете, что он может слышать меня? Вы действительно так думаете?
- Да, я думаю, он слышит все наши разговоры. Вы можете сказать, в последнее время он спал хорошо? Были ли у него недосыпания, психические срывы, страдал ли он лунатизмом?
- Да что за вопросы такие?, – кричит она. – Вы моего мужа хотите в психи рядить?
- Никто вашего мужа никуда не собирается рядить, - отвечает док, - эти данные нужны для выявления болезни. Так было ли у него что-нибудь?
- Да, он не спал в последние две недели нормально, но он музыкант, и это все понятно! Он вставал каждый раз в три часа ночи и писал тексты, подбирал музыку. Но он работает так всю свою жизнь.
- Были у него психологические срывы?
- Я…
- Были?
- Да. У нас был выкидыш на пятом месяце. Он очень тяжело это переживал, в первый день он свалился на кровать, как подкошенный, и не хотел вставать, лежал, уставившись в одну точку на стене. Но потом он оправился от этого. Во всяком случае, я так думаю.
- Все ясно, - сказал доктор, - тогда я буду продолжать искать для него лекарство. Но я надеюсь, он выйдет из этого состояния без нас. Мы все надеемся.
Доктор снова уходит, теперь двигается уверенно, не шаркает своими тапочками, а вышагивает как победитель.
И снова я здесь, в этом небытие, где кроме песка и солнца нет ничего. Солнце, которое может меня воскресить или убить. И сегодня мой последний шанс добежать. Я срываюсь с места и бегу с такой скоростью, на которую способен. Песок праха мелькает под ногами, но я бегу пока не всходит солнце. На этот раз оно так близко от меня, как никогда раньше: окрашивает песок в золотисто-кровавый цвет, который бьет в глаза. Я останавливаюсь, и уже иду медленно – в этот раз огненный шар воздуха уже не может исчезнуть. Я иду, и моё тело покрывается жаром, кожа и волосы горят на солнце – ощущение, будто моя кожа слезает и съеживается, как у змеи. Я дохожу до светила, зажмуриваюсь, чтобы не опалить глаза, поднимаю вверх руку – солнце обжигает мою ладонь, но я прикасаюсь к нему.
И тогда я просыпаюсь.