Дом у дерева

Вчера я видел снег. Когда пал последний враг, снег начал падать на нас – около десятка выживших, и тысячи погибших. Я поднял голову к небу - это был знак.
Когда я шел на свое первое сражение, концентрировался перед боем, положив на согнутые ноги булаву, я услышал голос в своей голове «Когда ты увидишь, ты должен уходить из города, чтобы найти…». Это случилось пять лет назад. Пять лет я ждал дня, когда выпадет снег, засыпал и просыпался с этой мыслью.
А теперь прекрасный и такой долгожданный снег белой стружкой падал на мои волосы и плечи, ложился на землю и смешивался с кровью погибших, пытался закопать тела сугробами. Еще утром, когда небо была затянуто кровавой пеленой, я чувствовал что это моя последняя битва. Я обещал себе, как только пойдет снег, уйти из города, оставив в нем все свои злые мысли. Уже 150 лет наш мир был погружен в кровь, в которую мы окунались тогда, и окунаемся теперь. Но все было кончено – я ушел с поля битвы не тронутым – пошел в сторону дома, скинув на землю шлем и броню.
Дома я очистился от крови, переоделся в новую одежду – серую мешковатую мантию, в которой обычно ходили монахи и паломники; я сам хотел стать паломником, но без веры. Но куда я должен идти? Наверное, мне стоит идти в сторону других городов и цивилизаций, и идти пешком – если я решил найти что-то, то я должен идти пешком. У нас раньше говорили: «Если ты хочешь найти что-либо, то иди, и тогда найдешь». Но если я ничего не найду, я хотя бы увижу мир.
С кошельком, полных монет, с булавой за поясом я вышел из города. В городе у меня не оставалось ничего, ни друзей, ни настоящей жизни. И я ушел в поисках… Первой моей остановкой должен был стать город Шардейн, к северу от нашего, там я надеялся найти ночлег и развлечение – вечером Шардейн превращался в публичный дом, дом для убогих и несчастных.
Пока я шел по дороге в город, я думал об одном – почему все мы не можем жить как одно целое? Почему, живя под одним Светилом, мы должны убивать друг друга из-за ненависти? Почему мы были поделены на существа хаоса и порядка? Я не знал ответа – да и что мог знать бывший священник, который встал на сторону одних из воевавших? Я даже не знал, кто я, существо хаоса или порядка, я вставал на сторону тех, кто больше платит, и делал свое дело, как его делает швея или кузнец. На битву я всегда брал булаву – религия оставила свой след, и я не должен был видеть крови своих врагов. Сколько я их положил? Двести? Триста? Тысячу? Теперь все это неважно, вся моя прошлая жизнь растаяла как дым, оставив мне горстку монет и шрамы на теле.
До Шардейна я добрался без приключений: утром я просыпался, днем искал живность, затем продолжал дорогу, и ночью ложился спать у разведенного костра.
Город встретил меня нищетой – у самого входа в город стояла старая женщина, которая кричала о том, что она потеряла из-за войны все – своих детей, мужа и семью. Она говорила это с надрывом и внутренним спазмом, слезы застилали её глаза. Я знал, что в городе есть люди, которые используют людей как наживу – заставляют их зарабатывать деньги попрошайничеством, а потом отбирают все. Но она была не из тех, это чувствовалось сразу; она стояла, протянув вперед трясущуюся руку с зажатой железной кружкой, на донышке которой виднелась всего лишь пара монет. Я отсчитал из своего мешка четыре монеты – максимум, который я мог сейчас себе позволить, и опустил их на дно кружки. На глаза старой женщины снова навернулись слезы, на этот раз слезы счастья – на эти деньги можно было кормиться как минимум неделю, а если быть расточительным, то и весь месяц – и она сказала мне вслед «Благослови тебя Бог» все с той же болью внутри, которая прожигала ей все – от легких до печени, съедало её изнутри как болезнь, лекарство от которой еще не было изобретено. Я слышал, что она сказала что-то про Бога, но я пропустил эти слова мимо и ушей. Я отдал ей деньги потому, что мог быть причастен к смерти её семьи – я убивал всех, за кого мне платили деньги – стариков, детей, женщин.
У ворот, одетые в железные панцири стражники встретили меня пламенной приветственной речью: «Ты – иди отсюда! В город приехал император Фалтон, и бродяги не должны разгуливать по улицам».
- Но я не бродяга, - ответил я, прикоснувшись к мешку на поясе, - меня ограбили по дороге, забрали у меня весь товар и лошадей, и у меня осталось только несколько монет из тайника.. В городе я куплю себе новую одежду, и если мой бизнес восстановится, вы получите солидную прибавку к сбережениям.
Стражник помялся на одной ноге, подумал о чем то своим скудоумным мозгом, и рявкнул:
- Ладно, проходи, только в следующий раз нанимай больше охраны! – стражник зашелся в поросячьем визге, которое должно было символизировать смех, и на меня повеяло отвратительным сочетанием пива и чеснока. Впрочем, чего еще стоит ожидать от обычного стражника, который не может подняться в звании выше стражника у ворот?
- Спасибо, спасибо, - запричитал я, пытаясь изобразить как можно более благодарный и жалкий вид.
Что здесь делает император? Какие-то проблемы сложились у местного мэра, или еще что. Впрочем, он прибыл вовремя – я всегда хотел взглянуть ему в глаза, чтобы понять – марионетка ли он, которым руководит кто-то более умный, или властолюбивый ублюдок, который только делает вид, что правит? Судя по объявлению на стене его торжественный проход по городу должен быть сегодня вечером; впрочем, догадаться о скором визите императора можно было легко – весь город был украшен как на празднование дня Мира, и больше был похож на раскрашенную слишком броско и безвкусно проститутку, чем на прекрасную девушку. Таков принцип – если есть праздник, в городе не должно быть бродяг, конечно, если у тебя есть деньги, то можешь оставаться и пировать со всеми. Отлично. Система работает.
Я двинулся в сторону ближайшей таверны, чтобы как следует поесть и выспаться к вечеру. Я зашел в первую попавшуюся мне таверну «Толстяк Грег», на вывеске которой был изображен толстый парниша с улыбкой довольного кота. И кто только придумывает названия для таких заведений?
Я вошел внутрь – мне сразу ударил в нос запах пива и еды. И если бы не запах перегара по всему помещению, все было бы отлично. Я двинулся сразу по направлению к стойке управлящего, за которой стоял парниша с вывески.
- Добро пожаловать к гости к толстяку Грегу. – сказал он, широко раскинув руки, будто пытаясь меня обнять, и изобразив на лице широкую улыбку, - что будете?
- Я хочу комнату до вечера. Сколько она стоит?
- Ну, - толстяк почесал себе бок, - комнаты у нас не очень, маленькие, да здесь только пьют и дерутся, а спать никто не хочет! – после этих слов он негодующе ударил по стойке кулаком.
- Ладно, ладно. Сколько? – спросил я.
- Один золотой, если до вечера.
Парень быстро объяснил мне, как пройти в мою комнату, что было лишним – наверху были всего две комнаты, одна из которых была полна всякого сброда, который валялся в обнимках с бутылками дешевого вина.
Я зашел в комнату и потянул руку к своей булаве – последнюю неделю она здорово оттягивала бок. Но когда я прикоснулся к ней рукой, меня будто током кольнуло – вся булава была покрыта огромными занозами, и если бы я схватил её в момент схватки, от моей руки осталась бы одна кровоточащая рана. Но это был знак – ведь как могла за один день в городе развалится моя булава, которая пять лет служила мне безотказно. Но я не жалел – я обещал себе, что не буду жалеть о потраченных вещах, которые остались у меня за спиной, и это было последнее, что связывало меня с прошлой жизнью. Я выбросил её через окно на пустую мостовую – булава покатилась по наклонной и исчезла из виду.
Я спустился вниз перекусить – жареная курица была сейчас как нельзя кстати. Затем я вернулся к себе – компания из соседней комнаты исчезла, что было хорошо для нас обоих. Я заснул, как только моя голова коснулась подушки.
Мне снилось, что я стою на огромном поле – на поляне для одуванчиков. Легкий ветер трепал одуванчики за макушки, отрывал их и бросал в небо. На поле лежало огромное количество людей со скрещенным на груди руками – все они были мертвы. На глазах у каждого было положено по медному пятаку. На поле были женщины, одетые в черные платья, цвет которых поглощал окружающий свет, они шли к трупам своих мужчин: сыновей, отцов и детей. Подойдя к мертвецу, они прикасались к умершим руками или губами и бросали на меня полные ненависти взгляды.
Меня разбудили пьяные крики, доносящиеся снизу – судя по всему, там отмечали какой-то великий праздник. Я встал с кровати и выглянул в окно – на город уже опустился вечер, толпа людей шла по мостовой, городские факелы и масляные лампы горели ярче прежнего, зазывая всех выйти на улицы. Я спустился вниз, прихватив все свои деньги, расплатился с управляющим и вышел на улицу.
Свежий вечерний воздух наполнил мои легкие – запах ночного города, запах веселья и беспробудного пьянства. Недолго думая, я пошел в том же направлении, что и остальные – я должен был посмотреть на императора. Я шел позади влюбленной парочки, которые шли под ручку, то и дело хихикали и безудержно болтали. На меня, несмотря на мой экстравагантный наряд, никто не обращал внимания. Минут десять мы шли вдоль одной и той же улочки, пока не вышли на главную улицу, я понял это сразу: огромная, широкая, с выставленными вдоль тротуаров гвардейцами, которые охраняли императора, не допуская у нему посторонних лиц. Над улицей висели фонари, квадратные, с маленькими светлячками внутри, которые летали там и создавали эффект живого света.
На улице поднялся рев – император проезжал по улочке, его несли на огромном постаменте, как это делали в древние времена. Одного взгляда на императора хватило, чтобы увидеть в нем марионетку – смазливое лицо, донельзя довольный вид и абсолютно глупые, пустые глаза.
Мне хватило и этого – я пошел в сторону от главной улицы, но идти против течения масс было невозможно – я свернул на ближайшем повороте, и вышел на набережную. Здесь было меньше людей, чем на главной улице – можно было уже свободно ходить. Я пошел вдоль реки, всматриваясь в людей – по большей части в бродячих актеров и музыкантов. Актер в маске театрально размахивал руками и выкрикивал слова, как заклятия – по костюмам я догадался, что это известная в столице пьеса «Императорский шут». Уровень игры большинства музыкантов – они не вкладывали в игру душу. Я уже собирался уходить, как до меня донеслись звуки скрипки; они были божественны - музыкант словно играл на струнах моей души. Я слышал, что он вкладывает в музыку всего себя и отдает себя толпе. Но то, что я увидел, поразило меня еще больше: рядом с ним танцевала молодая девушка – она очень органично вписалась в музыку, грациозными движениями она возбуждала внимание толпы, с такой же легкостью она очаровывала и пленила. Её движенья были похожи на кошачьи – такие же мягкие и плавные. Рядом с этой парочкой стояло больше всего людей – без сомнения, они были заворожены танцем и музыкой, как и я. В небольшом футляре для скрипки скопилось уже немало мелочи. Я достал кошелек, отсчитал оттуда две монеты, и положил их в общую копилку – это они заслужили.
Я пошел на выход из города – прямиком в ночь. Вечер и город уже показали мне всё, что я хотел увидеть: сострадание, эгоизм, глупость, музыку и гармонию. Я шагнул за городские ворота в ночь, по новой дороге. Я собирался найти удобный ночлег с добродушными хозяевами.
Примерно через километр пути мне встретился небольшой уютный домик с круглыми окна. Вершина дома была украшена зеленой и желтой листвой от величественного, древнего дерева, которое возвышались над домом, будто прикрывая его своими ветвями. Я постучал в дверь, и мне открыла девушка.
- Что вы хотите? – спросила она, прикусывая от волнения нижнюю губу.
- Здравствуйте. Я путешествую, и мне негде спать. Я прошу вас о ночлеге, – сказал я, улыбаясь.
- Я… - её глаза заметались, - ну ладно. Только сначала отложите оружие!
- У меня его нет. Правда, – спокойным тоном сказал я. Не знаю, может быть она что-то увидела в моих глазах, но она расслабилась – это было заметно – все её тело будто обмякло. Она полностью открыла дверь – и я вошел.
При внутреннем освещении свечей в доме я разглядел её лицо – она выглядела жутко усталой, будто работала за шестерых. Под глазами у неё были мешки, волосы были распущены и сплетались как ветви крапивы – но не смотря на все, она была красива: точеная, миниатюрная фигура, такая же небольшая, но аккуратная грудь, нежные руки, и в контраст со всем этим – большие, по-детски наивные глаза.
Из соседней комнаты донесся хриплый голос:
- Алайя, кто там пришел?
- Это путешественник, он ищет ночлега. Это мой отец, - сказала она мне, - кстати, вы хотите здесь остаться на одну ночь? Вы не подумайте что я хочу вас выгнать, мы всегда рады гостям.
Я покачался на своих носках, обдумывая ответ.
- Да. Думаю, я пойду дальше завтра в обед. И спасибо за гостеприимство. – я улыбнулся.
- Всегда пожалуйста, - она тоже улыбнулась, но от её улыбки, от всех её движений веяло усталостью. – Я сейчас сажусь ужинать, вы будете?
- Да, с удовольствием, - ответил я. – Забыл представиться, меня зовут Фрай. Я знаю, это странное имя, но оно такое, какое есть. А вас, как я понял, зовут Алайя?
- Да, - она кивнула головой, - приятно познакомиться. Вы пока осмотритесь, а я пойду, приготовлю на стол.
Я внял её совету, решил осмотреться. Домик невысокий, не так много комнат, как в богатых домах, но сделано это со вкусом. Уютненько. Я присел на стоящее рядом кресло, и скинул уже потертые сандалии. Ноги наконец-то оказались на свободе – я выставил их вперед, дожидаясь ужина, и наслаждаясь моментом покоя. Через пару минут Алайя зашла в прихожую.
- Все готово. – сказала она, и пошла в соседнюю комнату. Я – следом за ней.
На кухне, или что это было, стоял большой стол мест на восемь, что говорило о гостеприимности хозяев. На столе вся еда была из натуральных ингредиентов – овсяная каша, овощи и фрукты, которые, судя по всему, были собраны здесь же, хлеб, мясо и прочее.
Я присел за стол, пододвинул к себе тарелку с кашей, и тогда заметил, что отца в комнате нет. Я огляделся по сторонам – его присутствие и не намечалось.
- А где ваш отец? – поинтересовался я.
- Он не может быть здесь, он болен. Мы даже не знаем чем. Я ходила с ним в город, но нас не пускали. Нам сказали, что мы не те, кого хотят видеть в городе - она кинула ложкой в кашу, - и все из-за этого чертового приезда императора! – на глазах у неё навернулись слезы.
Вот так вот. Слеп тот, у кого есть власть. Вот такая справедливость в империи, о которой гласят налево и направо. Система не работает. Я отложил ложку в сторону, так и не приступив к еде.
- Я могу вам помочь, - сказал я. Алайя подняла голову. – Я раньше был священником, и проходил практику в лечебнице Святого Коринфа. Я знаю кое-что о травах и лекарствах. Может быть, я смогу ему помочь?
- Мне не хотелось бы вас беспокоить. Вы правда этого хотите? – спросила она.
- Да, это мой долг. – сказал я. – Где он?
- Может быть, вы сначала поедите?
- Нет, давайте я его сейчас посмотрю.
- Спасибо вам. Он в своей комнате, я вас провожу.
Мы встали из-за стола, и пошли в комнату отца Алайи. Мне хватило одного взгляда на её отца, чтобы определить и понять все. Риффская эпидемия – скосила половину нашей армии в те дни, когда я воевал. От неё умирали все, не было никакой защиты и никакого лекарства. Сначала люди падали от бессилия идти, через несколько дней их кожа стягивалась и начинала отшелушиваться, затем они сильно теряли в весе и умирали. Ни один из тех, кто заболел эпидемией, не выжил.
- Папа. Это Фрай, он говорит, что может тебе помочь. Я принесу стул.
Я уселся на принесенный Алайей стул и начал осматривать старичка. Он его кожа была стянута, губы стянулись в тонкую полоску, лицо его было обтянуто кожей так, что были видны все сосуды под глазами. Он пристально за мной, будто смотрел насквозь. На лице была положена тень страдания – будто всю жизнь свою он расплачивался за чужие и свои грехи.
- Давно он так? – спросил я Алайю.
- Около двух недель. Он пришел как-то с поля, и слег. Не мог двигаться толком. Может только говорить и есть.
Две недели… Уже слишком много. Этот старичок крепко ухватился за жизнь, или ему везет. От риффской эпидемии умирали в конце первой недели.
- Все ясно. Это анферская лихорадка. Около двухсот лет назад она успела скосить треть империи, пока от неё не нашли лекарства. Можете не беспокоиться – обратился я к Алайе, - от неё в среднем умирают через полгода.
- И что мне делать? – спросила она.
- Сегодня ничего. А завтра я дам вам рецепт из трав, который поможет в лечении. Уже на этой неделе его кожа улучшится, и он начнет поправляться.
- Спасибо вам, - сказала она, и чуть не расплакалась от счастья. – Я его накормлю, и потом буду сидеть с ним ночью. А вы идите, отдыхайте. Я как накормлю отца, постелю вам кровать.
- Это вам спасибо, - ответил я.
Я оставил их один на один – чем не корми её отца – он уже обречен. Это можно было увидеть и в его глазах – будто там поселилась смерть. Ему осталось жить максимум неделя.
В прихожей я сел на то же кресло, где уже сидел, и только тогда заметил большой шкаф, который весь был забит книгами. Большая коллекция – видимо отец читал много, судя по названиям книг: «Большая книга философии Ахилла», «Четвертое измерение», «Круг жизни» - полная коллекция научной и философской литературы. Я взял книгу, название которой меня сразу привлекло «Теория возврата». Это была тоненькая книжка, настолько тонкая, что я думаю мог бы прочитать её минут за тридцать. Я прочитал имя автора на боковой стороне – Ольвар Третониус. Я мельком пролистал книжку, и понял её главную идею – в основе всех поступков, действий и событий лежит теория возврата. Она говорила, что все наполнено энергией, которая отдается и принимается постоянно. И чем больше отрицательной энергии ты отдаешь – тем больше её принимаешь, и наоборот.
Алайа вышла из комнаты отца. Вид у неё был измотанный.
- Давайте, я вам постелю, и пойду смотреть за отцом. – она оперлась о дверной косяк – такое ощущение, будто она сейчас свалится от усталости.
- Нет, – неожиданно для самого себя сказал я. – Я посижу сегодня с вашим отцом, вам нужно выспаться. Я знаю, как ухаживать за больными, не беспокойтесь.
- Вы? Но вы же хотели выспаться? Не стоит. – сказала она.
- Нет, – снова сказал я. – Я хочу так. Я вам говорю как доктор – если вы не выспитесь сейчас, завтра вы свалитесь от бессилия и ничего не сможете сделать. Поэтому, лучше ложитесь сейчас.
- Спасибо вам, - из груди её снова вырвались слезы благодарности. – Я не знаю, как вас благодарить.
- То, что вы дали мне крышу над головой – уже достаточная благодарность.
- Тогда я пойду спать. Спокойной ночи. И если отец пожелает поговорить – поговорите с ним, ему от этого легче. Вы хороший человек – сказала она.
- Спокойной ночи, - сказал я и кивнул головой.
Алайа ушла в свою комнату, а я сразу направился в комнату её отца. Он не спал – глаза его словно светились в темноте. Он лежал на спине, сложив руки на груди и устремив глаза в потолок.
- Ты когда-нибудь думал о том, почему люди умирают? – спросил он, даже не поглядев на меня.
- Что? – переспросил я.
- Люди умирают. Почему? – спросил он все тем же бесцветным голосом, не отводя глаз с точки на потолке.
- Потому что они смертны – ответил я, присаживаясь на стул рядом с кроватью. На тот стул, за которым Алайа коротала тут не одну ночь.
- Нет. Это все возврат, – он посмотрел на меня, - ты знаком с теорией возврата?
- Да, немного. Я прочитал о ней в вашей библиотеке.
- И как ты её понимаешь?
- Я понимаю так – чем больше зла человек делает другим, тем больше он его получает, и наоборот. Верно?
- Да, верно. И еще – все возвращается на круге своя, и все события идут по кругу, как песочные часы, которые сами переворачиваются. Но в последнее время я стал меньше верить в эту теорию. Понимаешь, я всю свою жизнь делал людям добро, я любил их по-настоящему, все проявления их души и характера. А получилось так, что неизвестное зло вернулось мне в качестве этой болезни. Слава Богу меня Алайа поддерживает, без неё бы я совсем слег, - он перевернулся на бок.
- А может быть, автор этой книги ошибся, что-то не рассчитал, не увидел? – спросил его я.
- Возможно. Знаешь, кто был автором этой книги?
- Да, Ольвар Третониус. Я хорошо запомнил его имя.
- Это я. Я написал эту книгу, еще когда был молодым. Тогда я скрывался под этим псевдонимом, потому что люди боялись теории. Я им говорил – за свое зло вы получите зло в стократной силе. А они боялись, объявляли меня еретиком и прочими дурными словами, - тут отец усмехнулся, - чего они только не делали. Да ничего не помогало. Большинство забывало о второй части теории, где за добро платится добром. И еще мне снились сны. Вернее, даже не сны – когда я прикасался к людям, я видел всю их жизнь. Странный дар, который приносил больше страданий, чем пользы. Ведь у каждого на душе много злобы.
- Интересно… - сказал я. – А когда я вас осматривал, вы увидели мою жизнь?
- Да, - отец улыбнулся, - тебе ничего не грозит, не бойся. Ты не сделал в жизни ничего плохого.
- Как так? – опешил я. – У меня же на руках столько чужой крови, я, можно сказать, весь в ней. Я не делал в жизни хороших вещей, не благодействовал.
- Это все не так. Ты убивал не из-за жажды крови, ты делал свою работу. Ты не делал этого из-за злого умысла, - отец ронял слова, как выстраивал кирпичную стену, так же прочно и нерушимо, - и тебе нечего бояться. Внутри ты добрый, обстоятельства не сложились в нужную сторону. Но очень скоро, ты станешь другим. И еще – ты всегда был честен с собой, не лгал ни себе, ни другим. Это очень редкое качество. Кроме этой болезни. Ведь тут ты соврал?
Я опустил глаза к полу.
- Да, это риффская…
- Не надо. Меня не интересует, от чего я скоро умру. Но почему ты это сделал? Почему ты соврал? – отец вцепился в меня взглядом.
- Понимаете, я не хотел, чтобы ваша дочь волновалась. Ваша болезнь все равно неизлечима, и ничто не поможет уже ни вам, ни ей. Однажды она придет домой, и найдет вас в этой кровати без дыхания, без пульса. Так будет лучше всего. Она и так очень сильно устала, и ей нельзя переносить такие нагрузки.
- Это хорошо, что ты беспокоишься о незнакомом человеке. Это очень редкое качество. – тут отец замолчал и выкашлялся.
- А почему вас запецила болезнь? Вы ведь знаете о теории возврата, о её действии? Думаю, вы прожили жизнь в чистоте, - теперь пришло мое время задавать вопросы.
- Почти так. Была одна маленькая загвоздка – я никогда до конца не верил в свою теорию. Я делал добро, и сам думал, как мне это зачтется и когда. И боялся делать зло. Получается, я врал сам себе постоянно. И единственное, что мне пришло доброго, это моя дочь. Она чудо, она помогала мне во всем с самого детства, когда еще её мать была жива, пока её не уничтожила чума. И сейчас у неё нет ничего, и мне нечего ей оставить, кроме этого дома. Кстати, вы заметили дерево, рядом с которым стоит наш дом?
- Да. Я еще подумал, что никогда не видел таких огромных деревьев. Оно прекрасно. – ответил я.
- Действительно, это так. Этому дереву уже двести тысяч лет. Под ним впервые зародилось наше племя, оно укрывалось под ним от дождя и ветра. Кстати, дождь начинается – заметил он. Я прислушался, и вправду – до меня доносился звук разбивающихся об стекло дождевых капель.
- Так вот, о чем я? Ах да, дерево, - продолжил он, - оно уже две тысячи лет символизирует нашу сплоченность. Но теперь у нас не осталась никого из рода, кроме Алайи. Но у неё слишком много забот со мной, чтобы обзавестись женихом. Ей нужен хороший человек, такой, как вы, - сказал мне отец и заговорщически подмигнул.
- Нет, только не я. Я слишком свободен для семейной жизни. Тем более что я отправился в путешествие, и я не хочу, чтобы она сидела у этого окна и ждала, когда я вернусь.
- Фрай… тебя ведь так зовут? Так вот, Фрай, и я, и ты, мы оба знаем, что твое путешествие уже подходит к концу. Ты ведь нашел то, что искал.
Я кивнул головой. Если я хотел увидеть людей, я увидел их вполне. Единственное, что я еще должен найти – покой. Я не знаю, где его искать, но когда я увижу его, думаю, я пойму все.
- Я вижу, у тебя уже глаза слипаются – заметил отец, - можешь прикорнуть на том кресле, а я тоже буду спать. Со мной ничего не случится, не беспокойся.
Я даже не стал задавать лишних вопросов, а встал со стула и добрался до мягкого и теплого кресла, где свернулся как котенек, и под звуки дождя заснул в ту же секунду, как моя голова коснулась ткани. Этой ночью мне не снилось ничего.
Утром я проснулся – все еще спали. Я ушел на рассвете, не попрощавшись ни с кем, оставив на столе рецепт несуществующего лекарства, придавив его горсткой монет – ровно половина сбережений из моего кошелька.
В воздухе стояла сырая прохлада после дождя – лучшее время чтобы заболеть. Я укутался посильнее в свою мантию, шел, вдавливая ногами мокрый песок, не обращая внимание ни на кого - ни на проезжающие экипажы, ни на путников, идущих навстречу мне. Если теория возврата работает так, как надо, я найду свое место в этом мире, сейчас или позже. Как нашел свое место отец и дочь с усталыми глазами в доме у дерева, как нашла его танцовщица и скрипач на набережной.
Я не помню, сколько прошел я путей, но этот момент я запомнил на всю жизнь. Я шел, уже почти потеряв шанс найти свое место, но тут я вышел на поляну. Вся она была сплошь усеяна одуванчиками, которые были еще мокрыми от росы. Это была поляна из моих снов. Но ветер не рвал здесь одуванчики, здесь не было мертвых и живых. Это было только мое место – один на один. Я дошел до середины поляны, лег на спину и посмотрел в небо. Небо было чистым.