3. Кочевье

   В конце двадцатых годов тот самый табор, о котором я веду речь, пересёк границы России, придя из Молдавии, где издавна жили цыгане этой группы. Словно подхваченный ветром, он стремительно катился от селения к селению и вскоре достиг Перми.
   В Перми над табором нависла тень разлада — он вспыхнул между братьями из;за красавицы Марии. Страсть и ревность разжигали сердца, и дело дошло до грубой силы: кулаки говорили громче слов. Долгие, горькие разборки терзали родственные души, пока наконец братья не решили разойтись — хоть и думали, что лишь на время: на неделю, месяц, быть может, на год. Но судьба распорядилась иначе — расставание растянулось на долгие годы.
   Гришка остался в Перми, не желая расставаться с Марией. Остальные же двинулись дальше — за Урал, в бескрайние просторы Сибири. Лето для них было временем дороги: табор кочевал от города к городу, будто следуя за солнцем. А с приходом холодов они находили приют в какой;нибудь тихой деревне.

   Крестьяне охотно принимали цыган на зимовку: сдавали им угол в избе или хозяйственную постройку. И дело было не только в деньгах — навоз от лошадей становился для хозяев драгоценным удобрением, которое весной рассыпали по полям, обещая себе богатый урожай. Но главное — между табором и деревней всегда царили доверие и уважение. Цыгане берегли свою честь: в отношениях с крестьянами не было ни обмана, ни плутовства — лишь взаимная выгода и тихая человеческая теплота.
   Так, колеся по дорогам, ведомым одному лишь Богу, табор спустя три года добрался до Кругловки — маленькой деревни под Тюменью. Именно здесь Фёдор, один из младших братьев большой цыганской семьи, встретил свою судьбу.

   Агрипина словно была рождена для этого табора. Ещё в родной деревне она успела постичь и цыганский язык, и неписаные законы кочевой жизни. Долгими зимними вечерами, когда за окнами выл ветер, а внутри избы мерцал тусклый свет лучины, женщины учили её гадать и ворожить. У неё не было богатства в привычном смысле — лишь голос, звонкий и глубокий, как песня реки, да редкая красота, что брала за сердце с первого взгляда.
   Фёдор души не чаял в Агрипине. Приданое для неё собирали всем табором: шали, юбки и всё, что положено молодой цыганке. Но самым настоящим «мягким богатством» стали две огромные перины и шесть больших подушек, набитых чистым пухом. В холодные ночи они дарили молодым тепло и уют, словно обнимая их от стужи.
   Звонкое, сверкающее монисто, подаренное Федькой, легло на грудь Агрипины — лёгкое, но дорогое сердцу украшение, что пело при каждом шаге. А денег, вырученных от продажи рысаков, хватило на всё: и на новую повозку для молодых, и на торжество, которое гремело целую неделю.
   День и ночь на берегу лесного озера пылали костры, озаряя ночь рыжим светом. Днём мужчины отсыпались после бурных вечерних застолий, и тут и там раздавался их густой храп. Женщины хлопотали: устраивали постирушки, готовили еду, суетились, готовясь к новому вечернему пиршеству. Между ними, словно вихрь, крутилась ребятня — бегала, смеялась, ловила мгновения счастья.
   Жизнь шла своим чередом, сплетая будни и праздники в единую, пёструю ткань кочевой судьбы — где тяжёлый труд и тихие заботы сменялись буйным весельем, а каждый день хранил в себе отголосок вековой традиции и дыхание дороги.
   В конце лета в августе резко похолодало. Зачастили беспрестанные дожди. Наступала осень. Подули северные холодные ветры. Полетела жёлтая листва с деревьев. Взволнованные птицы стали сбиваться в стаи, готовясь к очередному перелёту. Решил и табор вернуться в родные, тёплые места обратной дорогой. Падающий первый снег превращался под копытами коней в чёрную кашу, когда они подъезжали к городу. В Перми брата с невесткой не застали. Зиму решили провести в Северном Крае.