мы будем их слушать и любить

Нас бросили. Бросили в холодные дома с немыми стенами: взгляду не за что зацепиться. Ни тебе обоев с машинками, ни постеров с крутыми футболистами. Поклеешь – сдерут: няньки или свои. Я слышал, что во многих семьях у ребенка есть своя комната, где они творят, что хотят, а иные взрослые туда без стука просто так не войдут.
Детдомовцы из соседнего интерната сразу дали понять ху из ху, построили тут же. Мы ненавидели своих «авторитетов», это они нас научили воровать и клянчить, а потом выворачивать карманы с награбленным – хорошенький способ наживы. Минимум риска и максимум комфорта. Горбатились на них, как проклятые. Вскоре и они нас бросили. Однажды мы перли для них сигареты, а они стояли на стреме. Увидев ментов, сразу дали деру, даже не крикнув нам, мол, посмотрите, кто идет. Бросили. Как и их бросали ребята постарше. Но никто не отыгрывался на малышах или просто своих. В этот миг лично мне хотелось податься в армию, чтобы там научили за себя и братьев постоять.
В детдоме, где мы обитали, было довольно-таки обустроено, да и воспитатели хорошо к нам относились, но за красивыми декорациями часто скрывается пустая одинокая сцена и бедные актеры. За внешним бытовым благополучием мы не избежали душевной пустоты. Сначала бежал один, потом двое, и вскоре вся компания встретилась на улице. Со временем мы превратились в беспробудно пьянствующую, курящую и обнюхавшуюся клея шпану. Когда ты в компании, когда ты в стае – тебе уже ничего не страшно, это одиночкам побираться и выживать приходиться.
Однажды такой случай вышел. Как-то раз сидим на заборе, а к нам парень подходит, знаете, упакованный так вроде ничего, с плеером и телефоном. Так пристально нас рассматривал, что Васька шепотом: «Я знаю, кому мы сейчас рыльце начистим!» - «Эй, ты чего, Вась? не кипятись!» Но парень не собирался уходить, напряжение поднялось, и не выдержали уже мы подобной наглости: «Ты че вылупился? Уноси себя и свой хреновый плеер к себе на родину!» Парень состроил жалкую мину и наконец-то выдавил: «Ребят, возьмите меня к себе, а?» . Все расхохотались, потом Басурман, самый старший из нас, сказал: «Ты должен пройти обряд посвящения, то есть проверку «на пацана». Пройдешь – примем.»
Новичок храбро выступил вперед, готовый к испытаниям. А мы таинственно заулыбались, предчувствуя шоу. Кегля, безжалостный бритоголовый беспризорник, все это время стоял в сторонке. Неторопливо докурив сигарету, проковыляв к смельчаку (слышали, будто ему овчарка ногу прокусила при побеге из колонии) со словами «а боли не боишься?» поднес бычок к руке испытуемого. Последний чуть ли не плакал, но руки не убрал. Такого зрелища не вытерпел даже Васька: «Все, Кегля, довольно, отвали от него! Ты ему руку насквозь прожжешь!». После пытки Кегля снял с него всю атрибутику современного подростка, забрав модную кожаную куртку и часы себе. Малышу, как мы прозвали новичка, выдали самые старые грязные лохмотья, какие только были. Он без скрипа нацепил то, что стыдились носить даже мы. Хотя раздели чисто для того, чтоб потом одеть. Уже через два дня сам Кегля презентовал ему где-то украденные солнцезащитные очки. Новичок всем сразу понравился. Хороший малый, знаете ли, нос не задирал, хотя и был из состоятельной семьи, а еще рисовал классно. Рассказывал о том, как пахнет клубника и какое море соленое. «Ты все брешишь!» - злились мы, - «Кому понадобилось солить море?». О своих родителях он редко что говорил, да мы и не допытывались. Вообще для нас это была запретная тема, даже священная. Еще в детдоме, когда небо содрогалось (красивая фраза, да? Не помню, где услышал), и парни просыпались от раскатов грома, никто во сне или от страха «мама!» не орал. Хотя мы и ссорились постоянно, гадости друг другу вливали, но фразы типа «У тя папа – мент!» или «У твоей мамаши, должно быть, рожа кривая» или тост на днях рождениях: «В общем, принес Ваську аист. Родители долго смеялись и сначала хотели взять аиста» - никогда. У нас даже иерархии особой не было: крали вместе, делили поровну, семья семьей.
А шмотки у нас были не хуже, чем у любого нормального парня, но так как постирать было негде, то каждый раз надевали «чистое», то есть новое. День начинался с бесплатной кормежки, которые устраивают разные благотворительные организации. Думаете, нам нечего есть? Нет, ошибаетесь, жратвы хватает. Мы околачиваемся там, чтобы посмотреть на тех, кому мы не безразличны. Даже одичавшему волку приятно внимание. Пусть нас среда воспитала злыми и жестокими, но такое чувство, как благодарность – известно каждому из нас. Привязавшись к хорошему человеку, братья кладут ему на телефон денег, дарят сувениры, но это все на свои честно заработанные деньги – еще один неписаный закон шпаны.
Вечером пьянствуем, ночью – выходим на охоту за чужим добром, а утром , когда открывается метро, возвращаемся на насиженные места, в «дырки» («дырка» - отгороженное бетоном пустое пространство под железнодорожными платформами – прим. автора) и на чердаки, а так как эти места относились к участку милиции, приходили оттуда и били нас, вышвыривая из «дырок», чтобы показать видимость перед начальством: типа, мы работаем и на нашей территории беспризорников нет. Пока отсыпаемся в транспорте, некоторые пассажиры тырят телефоны и деньги. Думаете, вру? Как бы не так!
Хотите чистую правду? Мы все держались друг за друга, прикипали так, что отодрать невозможно было. Однажды нас загребли в ментуру, не помню уже за что. Но суть в том, что там у какой-то девчонки квартиру обчистили, а нас прижали и давай вколачивать: «признавайтесь, а то…». Когда до них дошло, что это реально не мы, то последовали фразы: «вы скажете, что это ВЫ, а то хуже будет, учтите!». А та девчонка как раз поднималась по лестнице и услышала, как нас принуждают. Тут же вступилась «да как вы следствие ведете» и все такое… Спасибо ей. Верите или нет, но это было.
Нас-то отпустили, а к Малышу прицепились: «Костя Щепин? А ну-ка, ну-ка… ну что ж, родители будут рады!» Нас выпихнули на улицу, а Малыша забрали.
«Оказывается, его звали Костя…» - вспоминали мы Малыша, сидя на чердаке. Со скуки завели собаку. «Ее тоже бросили, как нас, - заговорил Васька, - нее, лучше наоборот, нас бросили, как собак! А чего ж не утопили, а? Ребят? Стало быть, мы никому не нужны? Что хотим, то творим? Завтра сдохнем – никто не узнает? На фига нам свобода, зачем?» - кричал он на всю платформу. – «Я вас спрашиваю!» - адресовал он к ласково воркующим голубкам, к испуганной кошке, к тем пассажирам, что садились в удобные купе и отправлялись к своим родным.
Через месяц мы увидели еще одну упаковку по последней моде. Кегля недоверчиво покосился, а Басурман сжал кулаки. Никто не заменит Малыша. Парень подошел, снял знакомые солнцезащитные очки и тихо спросил: «Ребят, к вам можно?». «Малыш!! Ты вернулся!» - накинулись мы на Костю и надавали ему тумаков за столь поздний визит. «Ты б еще через год явился», - досадовал я. «Да лан, те, Саня! Костян, где летал? Че, Карлсона себе завел, да?»
Малыш расстегнул портфель и начал вытряхивать несколько батонов колбасы, яблоки, деньги, курицу, конфеты, книги и клубнику «Пацаны, думаете я о вас забыл? Да я каждый день ждал момента, когда можно смотаться! Я родакам, в принципе, не нужен: они меня опять забросали тряпками и плеерами, а сами – ты будешь врачом, как мы… только попробуй не поступить…а уж если я и хочу кем-нибудь быть, то художником! Парни, им на это по барабану! Они даже не знают, как я хорошо рисую, что тащусь от эпохи Возрождения, да фиг с этим, они даже не слышат, что я говорю, хотят видеть во мне отражение себя! Глупые… Парни, вы мне так были нужны! Спасибо вам! Я вас так люблю!»
Похоже, именно в эту минуту братья услышали приглушенный звук у себя в груди: сердце трепыхалось и рвалось сильнее, чем, когда предательски отчеканивало на кражах. Васька опустил глаза, - «Ребят, извините…Мы нужны…» - «Ну, конечно, нужны – воскликнул Костя – Вась, ты че, плачешь, что ли? Парни, а давайте поклянемся…»
И мы поклялись, что если наконец-то образумимся, построим семью и заведем, только не как кошек и собак, там, ну, детей, в общем, то никогда их не бросим, а воспитаем хорошими людьми, хотя, наверное, нам придется много пахать, читать книги, ведь мы ровным счетом ничего об этом не знаем. Да и откуда? Улица была нам папой и мамой, домом родным. Поклялись в том, что наши дети никогда не узнают, что такое побираться, воровать, пьянствовать, нюхать клей и быть пойманными на месте преступления. Мы будем их слушать. И любить.
Смутное чувство заговорило в нас.