Грустная картина...

Я сидел в зале, на том самом месте, где когда-то смотрел на грустного караванщика через пролом и наблюдал за очередной картиной, от которой становилось так тоскливо:

Очень далеко, за тысячу километров, наверное, горбатый карлик в шутовском наряде поджигал маленьких людей шедших куда-то далеко, в бесконечность из той же самой бесконечности. Он чем-то были похожи на этого карлика, но они были красивы и будто не обращали на него внимания, будто так и должно быть...Они шли мимо карлика, объятые язычком пламени, трепетавшем на легком ветре будто не желающего жечь этих маленьких человечков, шли не останавливаясь и только некоторые из них падали из-за перегоревших ножек. Только тогда они обнимали себя и тихо плакали в плечо, боясь, что это кто-нибудь увидит их слезы и боль, их падение.

И чуть дальше от злобного карлика сидела женщина с грустным лицом и тоской в глазах...она бережно брала каждого человечка и поливала его водой, нежно нашептывая ему что-то...а тех кто упал, она прятала в свое сердце, понимая тяжесть их горя - они никогда не увидят конца бесконечности в этом мире...Омытые человечки и дальше брели куда-то вдаль, ведомые каким-то незримым проводником или чутьем, но уже более счастливые чем раньше...

А еще дальше, так далеко, что оттуда женщина казалась бесформенным силуэтом, стоял стол изломанный под многими углами - такие столы теперь так часто появляются во многих картинах - за которым сидели немощные старики, одинокие шлюхи, задумчивые поэты и безумные люди. Все они кричали о чем-то друг другу в лицо, кто-то с отчаянием, кто-то с надеждой, кто-то со злобой, а кто-то лишь для того, чтобы не отставать от других. Стариков не слышал никто, но они этого не замечали и изредка хватались за сердце, которого не было - грустное зрелище... шлюхи выглядели очень благородно и богато, они знали свою тоску, которая точила их изнутри, но никогда не говорили об этом. В их глазах играл блеск, манеры выделяли из все толпы, а речь звучала так нежно, но уверенно...Поэты сидели, подняв ноги на стулья и отрешенно мечтали о каких-то великих задумках и очаровательных путешествиях - о том, о чем они могут только писать и чего они никогда не опробуют сами. Они изредка отзывались на весь гомон, но их никто не слушал, бережно отодвигая их голос в сторону...Безумцы же лаяли о чем-то на всех, с черной пеной на губах, которая порой окрашивалась кровью, когда те откусывали себе языки - впрочем отращивая их себе вновь - неистовство их речей приводило в смятение всех за столом, но и к ним уже привыкли и даже порой шикали на них... И никто не слушал кого-либо кроме себя, таков уж был стол. И никогда поэты не отдавали свои сердца старикам ни на минуту, чтобы те могли увидеть их грезы перед смертью... никогда шлюхи не ласкали безумцем, дабы смирить их гнев и превратить в пленительную страсть...никогда старики не делились мудростью со шлюхами, уча тех очарованию скромности и великолепию недоступности...и никогда безумцы не давали поэтам своей решимости, чтобы те могли написать свои произведения для всех...

А еще на столе стоял телескоп, который был направлен на карлика, отчего того было хорошо видно не смотря на расстояние - в него, правда, редко заглядывали...Но все сидящие за столом так любили кидать камни в сторону женщины, думая, что это просто неясный силуэт мешка или табурета...

Последнее, что я мог еще видеть - поблизости от стола сидел силач на огромном кресле, возвышаясь над всеми своими широкими плечами и слепя широкой улыбкой...Он раздавал оплеухи тем за столом, кто хотел поделиться с другими чем-то своим, поддерживая хаос и улыбаясь еще сильнее... и никто не замечал, за этими спорами, что силач подкидывал карлику спички, т.к. его забавляло то, как горят те маленькие человечки, особенно те, которые падали - он так любил видеть их слезы. А те кто замечал старались забыть об этом, т.к. он мог бы отстать от спора...никто даже не видел, что силач в телескопе ставил линзы разных цветов искажая карлика по настроению, поэтому я не любил этот телескоп, но иногда в него заглядывал, я хотел видеть все, потому что в зале всегда что-то происходит, а на кухне виден только снег.

И только один я знал, что силач уже давно болен - его спина уже была изъедена трещинами, которые обнажали всю его внутреннюю слабость...

Я сидел и смотрел на эту картину и грустил о караванщике, который забрал мой теплый чай с тремя ложками сахара, оставив взамен фотографию жены... которой у него не было...Ключ лежавший у меня в кармане неприятно тяготил его - его страх весил очень много, ведь ключ так любил тот табурет .Да и мне было обидно за то, что я сделал - изнутри точило что-то беспокойное и неприятное .Наверное это все же вина...

Я встал, как и в тот раз, пнув мяч в ту картину и тот даже не ударил меня по голове, но все же не долетел до героев той картины - только женщина посмотрела в мою сторону и нежно мне улыбнулась тепло смотря на меня своими бездонными и грустными глазами... мама...я это знал.

я пошел в выходу из зала...надо еще раз попробовать открыть ту дверь ,что я нарисовал уже давно - смех доносящийся из-за нее быт таким манящим...

простите, мне пора...