Библиотекарь

Библиотекарь

Немолодая девушка по имени Люся стоит перед огромным старинным зеркалом, густо пыльным - надо бы вытереть, с витиеватой позолоченной рамой. В мутном стекле (ах! кто только не смотрелся в него – думала она в детстве) отражается ее бледное лицо, тощая шея, торчащие ключицы, узкие квадратные плечи и низкая грудь в серой кофте с черными ромбиками, ниже – на узких бедрах болтается шерстяная юбка длиной до колена, стройные как у скаковой лошади ноги в растянутых гармошкой колготках телесного цвета. В зеркале за самой Люсей отражается ее прямоугольно-вытянутая комната с темными стенами, длинными синими окнами, и бесконечно высоким потолком, и затерявшаяся там маленькая круглая лампа неярко и неровно освещает пространство внизу. В комнате много пустого места и вместе с тем много мебели, старой и неудобной: покренившийся шкаф, чересчур широкий и глубокий, целиком набитый бабушкиным тряпьем (ну как может Люся выкинуть то, что любимая бабушка носила, стирала, штопала, зашивала и аккуратно складывала); стулья, раскачанные и засиженные – давным-давно, неизвестно кем; диван-долгожитель, из потрескавшейся и выцветшей кожи, который не раскладывается уже несколько десятилетий, похожий на уставшего бегемота, бесформенно растянувшегося в теплой луже. Темные стены в комнате – из-за обоев: на зеленом фоне орнамент из жар-птиц и зубастых цветов – плод больной фантазии, наверное, уже давно умершего художника. Обои были наклеены вскоре после рождения Люси ее заботливой бабушкой (о, Господи, уже больше тридцати лет назад), и обесцветились они неравномерными белесыми залысинами, а темные углы комнаты почти такие же насыщенно зеленые, какими они были в детстве. Много книжных полок, на каждой стене, и все книги на них одного цвета, темно-синего, одинаково толстые и скучные - многотомные собрания сочинений Тургенева, Некрасова, Горького, всех остальных, еще со времен книжного дефицита; и Люся со школьного детства не открывала их….. Бледный свет неуверенно освещает классического вида картину на стене, рядом с зеркалом. На картине – изящно написанный весенний пейзаж, с лазурным небом, тонкими березками и талым снегом… рисовала одна из бабушкиных теток, еще в начале века – прошлого века…

Люся подвигается ближе к зеркалу, чтобы получше рассмотреть себя. Сильно близорукая, она почти касается своим длинным носом холодного стекла. Ее лицо, в юности очень даже миловидное, с возрастом вытянулось и несколько обвисло, краски выцвели, а кожа приобрела землистый оттенок. «Это все от сырости и пыли в библиотеке…». Но морщин на лице не видно, только когда она улыбается, под глазами разбегаются тонкие лучики «гусиных лапок», так, кажется, они называются. На правой щеке маленькие темные родинки создают подобие созвездия Большой Медведицы. Подбородок заостренный, чуть выдается вперед. На узких длинных губах дрожит грустно-романтическая полуулыбка. Тускло-светлые волосы аккуратно убраны в старушечий пучок.

Я выгляжу, как старая дева, думает Люся. Ничего с этим не сделать. Она и есть старая дева. Ее личная жизнь не сложилась, и не было к тому предпосылок. Бледные лысеющие со лба мальчики, иногда – с тоненькими усиками, часто – в очках, невнятно ухаживавшие за ней в юности, не вызывали в ней никакого романтического интереса, (они были студентами и знакомились с ней в библиотеке, она тогда еще работала на абонементе, выдавала книги). И как-то жаль было тратить время жизни на встречи с ними… «Милая, ты же не Софи Лорен, нельзя быть такой разборчивой»,- говорила ее бабушка, - « и, знаешь, ходи побольше на танцы». Но застенчивая Люся не любила громкую музыку, и дискотечных запахов пива, табака, сладко-дешевых духов и блевотины; к тому же не очень-то умела танцевать… неуверенные попытки сходить на танцы ни к чему не приводили. Ее сексуальный опыт ограничивался лишь наглыми ощупываниями отвратительных мужиков, усатых и толстых, в постоянно переполненном транспорте. Она до сих пор ощущает их жадные и горячие пальцы, даже через толщу зимней одежды, на своих бедрах, животе и груди. И как тогда, в юности, от этих прикосновений она беспомощно замирает, ее бросает в жар и становится страшно, и сердце бешено колотится где-то внизу живота, и еще – так стыдно, что ты вообще это чувствуешь…

Маленькая серая кошечка, спрыгнув с дивана, подошла и потерлась об Люсины ноги, оставив на них широкую полосу тонких серебристых шерстинок – опять линяет. «Здравствуй, милая». Кошка – исключительно худая, что наводит на мысль о ее нездоровье, с торчащими лопатками, не пропорционально большими ушами и умными желтыми глазами. Она живет здесь всего несколько недель, но выглядит уверенно и уютно, как будто прожила в Люсиной комнате всю свою кошачью жизнь. Появилась кошка из ниоткуда: Люся пришла с работы вечером, а на старом диване маленький пушистый комок, она сначала подумала, что это – скомканный ее серый свитер. Соседи сказали, что не открывали дверь вечером, и никакой кошки не видели. Весь день была открыта форточка – Люся не может без свежего воздуха, но трудно представить, как маленькое неуклюже-костлявое существо могло забраться на третий этаж высокого старого дома…. Кошка осталась, и Люся привыкла к ней, назвала Мусей. Характер у Муси оказался покладистый, вот только странным образом боится она открытого пространства, и из комнаты отказывается выходить, даже на кухню. Все время она проводит либо на полюбившимся ей диване (и ночью спит она там же, грея Люсины ноги), либо на подоконнике, пребывая в своей кошачьей медитации на падающие капли дождя….
«Ну, все, Людмила, жить тебе теперь всю жизнь без мужика», - так отреагировала на появление у Люси кошки одна из ее сотоварищей по книгохранилищу, заслуженная пожилая женщина с подбородками. «Да-да, а то где же это видано – старая дева без кошки», - пошутила и сама засмеялась другая, самодовольная трехдетная мамаша, пахнущая вчерашним борщом и кисло-сладкими духами. «Не беспокойся, девочка, где кошка, там и дом….» - загадочно улыбаясь, поддержал Люсю морщинистый и лысенький, до боли дряхлый дедушка, Юрь Семеныч, местный грузчик, которого все никак не могли уволить – кто еще пойдет на это место….

Грустно Люсе… одной в большой комнате, и совсем одной в своей пространстве своей жизни, не считая маленькой серой кошки, спрятавшейся за занавеску. Ну, хоть что-то изменить, с тоской думает она. Подстричься что ли.… Осталось еще немного денег с прошлой зарплаты.… Найти бы время на выходных. Если не придется опять сидеть с Гошиком. Если повезет.…Но Люся по-своему любит Гошика. И что-то мягко теплеет внутри нее, когда она думает о нем… милый мой мальчик… хороший характер… такое удивительное чувство юмора… Еще у него потрясающий дар находить потерянные вещи, словно может видеть он сквозь предметы, или нюх у него такой особенный… Люся знает, что если потеряла она книжку, которую сейчас читает, или свои домашние очки, или старую бабушкину брошку булавкой Муся заиграет, или еще что – Гошик всегда легко и сразу все найдет.

Гошик, полностью Георгий, – сын коммунальной соседки Ирочки. Завтра ему исполняется восемь. Совсем большой. Люся уже давно приготовила ему подарок – «Энциклопедию привидений», которая, как она уверена, произведет фурор. И еще билеты в цирк на следующую субботу – все равно все выходные Люся проводит с Гошиком. Его мама, соседка Ирочка, темноглазая красавица, уже много лет планирует на выходные важные встречи, которые обязательно должны привести к изменению печальной и трудной жизни Ирочки, матери-одиночки, да и просто незамужней красивой женщины- «Ты же понимаешь, Люсенька, ну сколько можно жить вот так, а молодость проходит… к тому же, Гошику нужна отдельная комната и отец…» И во время этих судьбоносных Ирочкиных свиданий с многочисленными кавалерами и потенциальными отцами Люся остается с ее сыном.

Ирочка приехала откуда-то с Украины около десяти лет назад, остановилась в той же коммуналке в комнате у своей двоюродной бабушки, милейшей старушки, к тому же приходившейся дальней родственницей и Люсиной бабушке. Южно-красивая девушка, в любое время года оголяющая свои полные ноги, большегрудая, смуглая, с карими глазами навыкате и пушистыми ресницами, похожая на молодую корову глупым выражением лица и медленными движениями, она два года подряд сдавала экзамен - в театральный, конечно – обычные амбиции симпатичной провинциалки. О том, что бы попробовать поступить в какое-либо другое более доступное место она и думать не хотела. Ирочка постепенно пообтесалась, сменила мини юбки на обтягивающие брюки, а также избавилась от своего южно-русского говора и привычек облизывать пальцы и постоянно жевать мятную жвачку. Через пару лет она совершенно внезапно забеременела от какой-то своей большой любви, который тут же ушел в армию и совершенно забыл про нее. Ирочка никому не жаловалась, родила здорового мальчика весом четыре килограмма и поставила в своей просторно-квадратной комнате детскую кроватку – прямо по середине (двоюродная бабушка к тому времени умерла, завещав Ирочке комнату с видом на Крюков канал). Люсю восхищали нежная и любящая юная мать, похожая на мадонну Рафаэля и ее прекрасный младенец, с рождения обладавшим ангельским характером и потрясающей способностью спать по двадцать часов в сутки. Склонившись над его кроваткой, Люся могла часами любоваться его розовыми пятками и толстенькими, в перевязачках, ручками. У него такие смешные плоские стопы, совсем не человеческие, легкий золотистый пушок на голове, и пахнет он необычайно… такая тонкая прозрачная у него кожа… нежнее самого нежного шелка…. «Да…. Знаешь, Люсь, такая у мужиков… на члене…», подмигивала Ирочка. Люся, к сожалению, не знала. Но через какое-то время Ирочка устала от постоянного сидения дома и от повторяющихся рутинно-материнских забот. «Я устала, устала, устала, маленький ублюдок опять не ест свою кашу и она засохнет, сколько можно, жизнь моя проходит, скоро появятся морщины, а он вырастет и знать меня забудет…». Трудно было что-то на это ответить… «Ир, сходи куда-нибудь, отдохни немножко, я побуду с маленьким, у меня все равно свободный вечер», - Люся тогда не знала, к чему это приведет…. Она стала сидеть с ребенком, сначала изредка, потом все чаще и чаще. Воспитатели детского сада, в который ходил маленький Гошик, были уверены, что она – мать мальчика. Очень немногие вечера проводила Люся в одиночестве, может, впрочем, и к лучшему…

Сегодня Ирочка рано пришла с работы, и сама уложила сына спать (она работает продавцом в магазине элитной сантехники, и с большим успехом проявляет там свои нереализованные актерские способности; с абсолютным большинством своих поклонников она познакомилась, помогая им выбирать дорогие унитазы). Сейчас она на роскошно-просторной коммунальной кухне, ужинает Люсиными щами. Самой Люсе есть что-то не хочется, да и не надо бы на ночь. Чаю что ли выпить, тогда опять придется слушать бесконечные Ирочкины жалобы на жестокий мужской эгоизм, («они ведь не понимают, не понимают!» - как трудно бедной девочке растить одной сына и зарабатывать в поте лица себе на хлеб и шмотки).
Люся идет на кухню (какая удача – Ирочка болтает по телефону – обволакивающий грудной голос и настойчиво просящие интонации), быстро наливает себе холодной кипяченой воды, бросает в нее тонкий ломтик лимона, и идет обратно в комнату. Включить телевизор? Опять ничего интересного, сколько не переключай программы…Но телевизор – самый верный друг одинокой женщины, и когда он включен, Люсе кажется, что она не одна в большой своей пустой и темной комнате, звучат поставленные голоса, улыбаются красивые лица – и все как будто бы именно для нее… Хотя, что толку? Ей глубоко не интересны новости криминала и экономических преступлений. Что касается фильмов… в основном, это наши сериалы, где бедные русские актеры с заметным удовольствием играют страдания и страсти исключительно богатых и исключительно успешных людей неопределенных профессий в красивых интерьерах. Вот, например, по этой программе… Бабушка Валя, другая ее коммунальная соседка, постоянно смотрит фильмы про благородных бандитов, героев нашего времени, которые самыми разнообразными способами (остается удивляться неистощимой фантазии режиссеров) расправляются со своими жестокими врагами. Эта древняя старушка с коричневым морщинистым лицом, бывшая блокадница, живет в темной каморке с комодами, кактусами и окнами в пасмурный двор, одинокая и забытая всеми на свете. И Люсе представляется, как, не отрываясь от экрана, смотрит и переживает, не вникая в запутанные сюжеты, и плачет, жалея бандитов и банкиров, и, конечно же, их холеных женщин, радея за справедливость в их жизни….(Бедная, куплю ей завтра мешок картошки). С другой стороны, это так понятно, думает Люся, а про кого еще снимать фильмы… не про людей же, которые темным и зябким утром выходят, как тени, из арок глубоких дворов и быстро скользят по мокрому асфальту на раннюю работу… По другой программе лоснящаяся блондинка, которая может быть абсолютно любого возраста, сверкая неестественно белыми и неестественно ровными зубами, с самым серьезным видом обсуждает проблемы, с которыми сталкиваются в России сексуальные меньшинства – эмигранты из Латинской Америки. И люди в студии хмурятся, силятся понять, улыбаются… и кивают, кивают, кивают своими круглыми головами…. Люся выключает телевизор. Лучше она ляжет спать пораньше.

Засыпает Люся трудно еще с детства, и один из самых эффективных способов борьбы с бессонницей придумала она сама. Надо просто вспомнить весь прошедший день, в обратном порядке, стараясь ничего не забыть и при этом не застрять на мелочах. Это не только помогает Люсе заснуть (в своих воспоминаниях она редко доходит до самого утра), но и дает ощущение того, что события ее жизни проживаются дважды, второй раз во время ночных вспоминаний, и таким образом дополнительно фиксируются где-то в толстых каталогах ее памяти.… Таким образом она сворачивает прошедший день, как рулон бумаги, закрывает его для себя. День, ты закончился. Точка.

Как это было сегодня… Вечер был короткий и домашний, холодная вода в мутном стакане, почему-то вспоминаются реклама разных сортов пива, она долго и ненужно рассматривала себя в зеркале – когда я все-таки успела так постареть?… Гошик на кухне, поглощая котлетки, рассказывал что-то ужасно смешное про школу… ах да, кто-то положил кнопку на стул учительницы, и та проколола свою кожаную юбку…. Домой с работы она шла пешком, получилось долго, потому что по пути она заходила в разные продуктовые магазины. В булочной, где она покупала свой любимый пражский хлеб, кто-то громко ругался в очереди… Она шла по мосту, уже темнело, ей в лицо дул сильный ветер с мелкими каплями дождя… и машины сигналили друг другу, потому что пробка, и сам мост шатался от ветра или от большего количества транспорта… Когда она уходила с работы, Виктор Никитич предложил ее проводить, она отказалась и поспешила на улицу. В библиотеке был тяжелый день, слишком много заказов по абонементу, книги в разных местах, и приходилось все время влезать на шаткую старую лестницу… и пыль висела в воздухе, ощущение ее до сих пор в горле…. Пообедать в столовой она не успела, но Виктор Никитич принес ей остывший чай и бутерброд с сыром… Утром на работе все ходили как сонные мухи, или, точнее, как сонные мыши… потому что мы там похожи на мышей, больших серых мышей, которые живут в подвале, питаются желтыми страницами из старых пыльных книг, и никогда не видят света…
Люсю разбудил будильник, как всегда, в восемь тридцать. Разбудил, но как-то не до конца, оставив ее на полпути между плотным и вязким сном про серые облака, в которых она заблудилась как в лесу, и обычным ее активным просыпанием. До мокро-холодных, как весенние сугробы, облаков, ей также что-то снилось, надо бы вспомнить, что-то важное…Люся с трудом открывает словно засыпанные песком глаза: Что сегодня за день? Пятница… В библиотеку ей к десяти, час на сборы, полчаса на дорогу. Ее обычные утренние ритуалы…. Крепкий быстро остывающий кофе с сухофруктами, ничего другого Люся по утрам не ест, быстро умыться холодной водой, одеться во все вчерашнее, чтобы не думать, на работу она не красится, а вот с волосами надо бы что-нибудь сделать, потом накинуть на себя, как будто небрежно не застегивая, жиденькое пальто свое и ботинки на толстой подошве (и ботинки, и пальто – «гуманитарная помощь», как она это называет, т.е. кто-то из дальних знакомых освободил от обременяющего старья свой гардероб). Потом – не забыть бы захватить зонтик - по высоким неровным ступеням вниз бегом, – и – на улицу. И сразу почувствовать на лице несвежее влажное дыхание центра города. До работы – полчаса пешком в стремительно несущемся потоке людей и машин, по разбитым тротуарам, на которые то и дело налетают шальные машины с целью объехать утренние пробки. Она очень устает – у нее такое слабое сердце , как у покойного дедушки, а идти ведь надо очень быстро, что бы не выбиваться из общего для всех утреннего ритма и не опоздать на работу. Можно доехать на трамвае, это тоже полчаса. Когда Люся едет на дребезжащем трамвае с запотевшими стеклами, уже с утра уставшие недовольные жизнью люди толкаются, ругаются, пахнет от них неприятно, дешевые aftershave и мятные жвачки не спасают. Нередко какой-нибудь фокусник пытается залезть ей в сумку в бессмысленном поиске (чего? телефона? денег? – у нее же ничего нет, можно догадаться по одному ее виду). И к выходу не протолкаться, и с высоких ступеней не упасть бы… И все это ради того, чтобы, с трудом преодолев вязкое утреннее пространство, наконец попасть в подвал книгохранилища…. Еще придется открыть и закрыть за собой около полутора десятка тяжелых антикварных дверей…. А внутри ее уже будет ждать вечно-моложавый Виктор Никитич с привычными комплиментами и наклоном головы чуть в сторону, такой заботливый, такой угодливый… только почему-то ей кажется, что когда она не смотрит, он облизывается, оглядывая ее. – Вам помочь, Людмила Андреевна? - Нет, спасибо.

За окном, это видно даже отсюда, с кровати, идет снег, тяжелыми хлопьями падает на деревья и на серый асфальт, и сразу же превращается в грязную труднопроходимую слякоть, а ведь еще только семнадцатое октября, опять у нас украли осень… «Не могу. Не хочу. Не пойду сегодня на работу…». Через полчаса она позвонит… и слабым голосом скажет, что больна и температура… и никто даже не подумает усомниться в этом… к тому же все знают про эпидемию гриппа…а она много лет не брала больничного…. Люся почти уже чувствует себя действительно больной и, счастливая, засыпает. И, уже засыпая, она вдруг вспоминает, и так неожиданно, что даже вздрагивает всем телом (она давно заметила, что сны проще всего вспоминать пред следующим засыпанием, они как бы сами мельком пробегают перед глазами). Ей сегодня ночью снилась бабушка! Не такая старая и беспомощная, как была пред смертью, а сильная и здоровая, и намного моложе, какой она была в Люсином детстве. Она сказала ей строго и отчетливо «Иди на бал, ты не должна сегодня оставаться дома». Глупость какая, но к чему бы это, наверное, надо было идти на работу….

Проспав несколько часов в крепких объятиях мягкого и теплого сна без какого либо содержания, она, чувствуя себя на редкость бодро и свежо (как неудобно будет врать по телефону), накинула халатик и вышла на кухню. Ирочка накинулась сразу:
- Люсик, ты дома, что-нибудь случилось, а я так хотела тебя кое о чем попросить.
- Ирочка, я поздравляю тебя, сегодня же у Гошика день рождения.
- Да, да, вот я и хотела попросить тебя сходить с ним в театр – у меня есть билеты в Мариинку.
- Но…ну…
- У тебя ведь все равно нет никаких планов, (Люся помнит, что она определенно должна что-то сделать сегодня вечером, что-то ужасно важное, вот только что…), а билеты шикарные, ложа, вот, посмотри, - полные пальцы, все в золотых кольцах и с темно-бордовыми ногтями повертели билетами около Люсиного носа.
- Я думала, мы посидим сегодня вечером все вместе, с тортом и свечами, это же день рождения. (Бесполезно….)
- Слушай, у меня важная встреча, и нельзя отменить, он сегодня ночью уезжает в Москву, а потом в Париж, - для большей убедительности Ирочка хлопает своими длинными, жирно накрашенными ресницами, - понимаешь… это так важно для меня, для наших с ним отношений.
Понятно, она хочет устроить ему незабываемый вечер дома, и маленький мальчик, шумный и любопытный, будет им мешать…. (Люся видела его один раз и очень мельком – маленький и худой, аккуратно-дорого одетый, с брезгливым выражением на красивом лице и с большой сверкающе-черной машиной с приподнятым задом).
- Но откуда такие дорогие билеты?
- К нему приехала группа иностранцев, и он должен был пойти с ними, - (видимо, со своей женой), - но они как-то это переиграли… или что-то изменилось, в общем, иностранцы идут одни.
Конечно, Люся согласилась, она вообще не умеет отказывать, когда ее просят, к тому же почему не сходить в Мариинку? Правда, «Дон Кихот» - не самый любимый ее спектакль, и Гоше будет трудно отсидеть спокойно четыре отделения…
- Ир, а где можно здесь хорошо и недорого подстричься?
- Ты хочешь подстричься? – Ирочка не могла скрыть своего удивления... сколько лет они знакомы, а у Люси все тот же неизменный старушечий пучок, - пойдем сейчас вместе, я как раз хотела сделать укладку.
Они оделись и вышли из квартиры, и – вниз по широкой лестнице. Люся старается не смотреть на грязные стены с не очень приличными надписями эротического содержания, их пишут здоровенные шумные подростки, похожие на лосей во время гона, «Даю в рот, в любое время. Звоните. Таня» и т.п. Ирочка же, напротив, быстро пробегает глазами, ничего не пропуская – ага, что-то новенькое.


В парикмахерской, которую назвали салоном, их встретили молодые женщины разных возрастов, все с одинаковыми прическами (уложенные челки и длинные завитые локоны) и с желтыми лицами, от солярия – догадалась Люся. (Ирочка говорила ей, что самые ухоженные женщины – это те, кто работает в салонах, им нечего делать там большую часть времени, вот они целыми днями прилизывают и разукрашивают друг друга, к тому же абсолютно бесплатно). Все заметно удивились, когда постоянная клиентка Ирочка пришла вместе со странной немолодой, плохо одетой женщиной, с длинными секущимися волосами: еще бы, Люся не стриглась с окончания школы. Она решительно отказалась от всех предложенных ей вариантов модных стрижек, и показала черно-белую фотографию, вырезанную из старого журнала мод – «подстригите меня так». Это заняло совсем немного времени - блестящие ножницы самых немыслимых форм быстро мелькали над Люсиной головой, - но стоило дорого, хотя Люся старалась и виду не подать, когда она отдавала деньги,… а сама успела сосчитать, что приблизительно за такую сумму она работает целую неделю. Простое длинное каре, с чуть закрученными внизу краями, удивительным образом ей подошло (цвет волос ей несколько оживили тонкими золотистыми прядками).

Люсик, так – совсем другое дело. И кто бы мог подумать… ты помолодела лет на десять, похожа на француженку, - в восхищении Ирочка мотает головой и щелкает языком, и Люся никогда не замечает ее бестактности, так искренне она всегда выражает свое отношение, - только не говори некому, что ты – старая дева, правда, мужчин это пугает… лучше говори, что пять раз была замужем…. И, знаешь, я дам тебе свое черное платье, хочешь, я вообще тебе его подарю… - у нее случались иногда подобные приступы великодушия.
От платья Люся вежливо отказалась, и, простилась с Ирочкой, которая поспешила обратно в парикмахерскую, так как вспомнила, что еще хотела сделать маникюр. Она следит за собой по полной программе, с восхищением подумала Люся.
Дома она с удовольствием посмотрела на себя с новой прической – свое зеркало не соврет, и ей действительно так намного лучше. Можно, наконец, позавтракать и выпить кофе.

Люся подставляет к стене ветхую стремянку, и, поднявшись по мелко трясущимся ступенечкам, достает с пыльной полки, где-то под самым потолком, старый лохматый альбом с фотографиями: их там несколько, она выбирает самый потрепанный, с откусанными краями, выцветшего когда-то синего цвета. Бабушкин альбом. От рождения до конца войны. Удобно устроившись в кресле – до прихода Гошика еще несколько часов, - ах, как хорошо когда много свободного времени и некуда спешить, глотая невкусный остывший кофе, она переворачивает страницы альбома. Толстая бумага от времени отслоилась и вся в ворсинках, от этого на Люсиных пальцах некомфортное ощущение сухости, и она облизывает их вывернутой наизнанку нижней губой….

Вот бабушка – щекастый младенец в белых рюшах. Смотрит куда-то наверх, очень задумчиво. Рядом сидит (на тахте? или нет – на каком-то большом разложенном диване – неужели это мой диван?! – как долго живут некоторые вещи) – бабушкина мама, грустная женщина с одутловатым лицом, а вокруг лица – завитушки темных волос. Она тщетно пытается изобразить на измученном лице улыбку. Она немолодая, ведь бабушка ее восьмой ребенок, и все другие умерли… от неизлечимых болезней своего времени: тифа или туберкулеза. Бабушкина мама и сама больна, поэтому так плохо выглядит (как же ее звали? ах да, тоже Ольга, как и саму бабушку; наверное, она просто устала придумывать имена для своих детей, которые, к тому же, так быстро умирали). Она тоже скоро умрет, но сначала успеет родить бабушкиного братика Витеньку. Какой это тяжелый труд, думает Люся, рожать детей, находить для них подходящие имена, кормить и пеленать, а потом еще и хоронить всех по очереди. Маленький Витенька был похож на ангела, белокурый и голубоглазый – таким его запомнила бабушка. Говорить он начал очень рано, года ему не было, и песенки пел веселые, но больше на своем никому не понятном языке. Умер он вскоре после смерти своей мамы, и от чего бабушка совсем не помнила… но фотографию его в годовалом возрасте она не убрала в альбом, а держала всегда близко, в потрепанном своем бумажнике…
Бабушкина мама в длинном розовом то ли платье, то ли халате, и в чепце с оборочками, сидит в большом черном кресле с колесами, как у телеги – она почти не ходит; ее вывезли во внутренний дворик. На руках у нее белый сверток, и этот сверток – новорожденный Витенька, у него золотистые кудряшки и крошечные сморщенные ладошки и пальчики, похожие на куриные лапки. Он начинает плакать, и она достает из своих одеяний бледную грудь с синеватым соском, раздается довольное чмоканье. Бабушкина мама лениво снимает свой чепец, ее каштановые волосы удивительной красоты блестят и переливаются на солнце. Она машет маленькой Ольге своей свободной от свертка-Витеньки рукой, полной и белой, похожей на крыло большой птицы. Это - одно из самых первых бабушкиных воспоминаний, которое она рассказала Люсе и та помнила его ярче своих собственных детских воспоминаний.
Другое бабушкино воспоминание – похороны ее мамы. Ей было тогда три года. Большой черный гроб везли на телеге. Папа с повисшими усами и в мятой шляпе идет за гробом, полы его длинного пальто развеваются. Грязная сельская дорога, кругом лужи – поздняя осень. Грязь на ботиночках и на штанишках. Маленькую бабушку ведет за ручку ее дядя Коля, мамин брат. Ее ножки застревают в непроходимой грязи, она еле тащится, и дядя Коля торопит ее. («Бабушка, а куда потом делся дядя Коля?» - «не знаю…, он уехал в Москву, и кажется, стал работать женился там, больше мы о нем ничего не слышали». Понятно, Москва – это край света, оттуда не возвращаются. Трудное было время).

На нескольких страницах - фотографии бабушкиных теток, бесчисленных сестер ее мамы, все красавицы с пышными волосами, очень похожие друг на друга, в изящных маленьких шляпках и кружевных воротничках. Они улыбаются очень несовременно, совсем другими улыбками, глаза их при этом сверкают, а зубы у них большие и белые. И выглядят они при этом такими неестественно живыми… что даже посторонний человек понял бы – они давным-давно умерли. Люся так много слышала про них самого разного и противоречивого, что ничего отчетливого не всплывает в памяти. Они были исключительно талантливыми во всем: рисовали, пели, вышивали, танцевали, знали языки…. Судьбы их были непростыми, кажется, ни одна из них не вышла замуж. Они все умерли либо от туберкулеза, либо от воспаления легких. Самая старшая, Александра, (которая, кажется, и нарисовала классический весенний пейзаж, теперь висящий на зеленой Люсиной стене) была сестрой милосердия на какой-то из бесчисленных войн того времени и пропала без вести. Все мои предки, замечает Люся, умирают от различных легочных заболеваний, либо просто бесследно исчезают…
Вот – бабушкин отец, усатый и важный, довольный собой. Он был железнодорожником, и зарабатывал по тем временам очень неплохо. Они жили тогда в большой трехкомнатной квартире на Староневском. (Люся много раз спрашивала бабушку, что же случилось с той квартирой, и бабушка, путаясь, отвечала, что сначала их уплотнили, подселив большую семью погорельцев из пригорода. А потом, когда никого из семьи не осталось в живых, а бабушка ушла на фронт, ее и вовсе забрали; другие были времена, другие, видимо, ценности у людей, и понятий о собственности не было тогда, а вот Люсе жалко квартиру своих не таких и далеких предков). После смерти бабушкиной мамы ее отец снова женился. Вот фотография бабушкиной мачехи в полный рост – она полная и статная, с волевым мужским подбородком, тоже очень важная. Общих детей у них не было, а из тех, от предыдущего брака, осталась одна бабушка. Она вспоминала свою мачеху не хорошо и не плохо, но с благодарностью, говорила, что та была с ней строга и неласкова – а какой же еще быть мачехе? Усатый бабушкин отец умер за несколько лет до войны, - от туберкулеза, - не сомневалась бабушка. Мачеха умерла во время блокады (а от чего, бабушка? бабушке вопрос кажется неуместным - конечно, от голода).

Совсем нет бабушкиных детских фотографий - ни школы, ни друзей-пионеров…. Видимо, мачехе было не до того, много других забот, да и ребенок все-таки не родной…. Вот бабушка в конце тридцатых годов – очень молодая девушка, блестящие глаза и ямочки на щеках. Она не была красивой, но было в ней что-то зажигательно-живое и эти ямочки…. К тому же она была комсомолкой и активисткой, веселой и трудолюбивой, любила ходить на танцы, а летом ездила с детьми пионервожатой. Мужчинам она нравилась.

Люся вспомнила, что бабушка рассказывала, как для нее началась война. Они с мачехой поздно позавтракали круто сваренной овсяной кашей, и мачеха предложила сходить в магазин. В булочную. Был теплый летний день, и сухой ветер разносил пыль по пустым улицам, булочная была за углом, и они почти зашли внутрь, когда услышали по громкоговорителю, как серьезный и вдохновенно-трагический голос сказал, что началась война. О войне все думали, но никто не ждал. У бабушки опустились руки, она выронила пустую хозяйственную сумку, хлеба они так и не купили, зачем то поспешили домой, и сели за обеденный стол, и долго так молча сидели….

До войны бабушка найти себе мужа не успела, хотя, по тем временам, ей было уже не так мало лет. По тем временам. Сколько? Около двадцати пяти. И бабушка, как она говорила, поставила крест на своем замужестве: война и голод, и, хотя в нашей победе она не сомневалась, понимала, что уйдут на это долгие и трудные годы, истощающие здоровье молодых женщин (у нее прекратились месячные на время войны), потом нужно будет восстанавливать родную страну после разрухи. К тому же большая и лучшая часть молодых мужчин погибнет на фронте… - так думала бабушка, в редкие минуты слабости сожалея о своей печальной участи старой девы. Она тогда не понимала, что война не только убивает, разрушает и разлучает, но, иногда, соединяет близких по настроениям сердца и помогает найти друг друга людям, у которых иначе никогда не было бы шансов встретиться…
Еще до начала войны бабушка устроилась работать на предприятие… аэрогеодезическое, называлось оно предприятие номер десять. Секретное, потому что там печатали карты. И это была большая удача, потому что им полагалось больше хлеба, не сто двадцать пять, а сто пятьдесят грамм. Работала она там до конца зимы, потом ее взяли в армию. И это была еще большая удача, потому что работы там было не больше, а кормили намного лучше, по полбуханки хлеба в день, а утром еще и каша…. На фронте она занималась тем же, что и в городе – печатала фотографии местности, из которых потом делали военные карты.

В альбоме много бабушкиных военных фотографий. Она совсем без косметики, но аккуратно причесанная и всегда улыбающаяся, и военная форма очень ей идет. Судя по фотографиям, свободное время у них все-таки было: вот она с другими фронтовыми девушками сидят на каких-то деревянных чурках и поют - криво открытыми смеющимися ртами (бабушка умела и любила петь), и веселый парень с развивающимся чубом им аккомпанирует на баяне. Вот бабушка и ее фронтовая подруга Танечка (Татьяна Павловна умела буквально пару лет назад, и Люся была на ее похоронах), они с довольным и умелым видом шьют что-то большое и белое, и Люся вспомнила, бабушка рассказывала, что когда их работы вдруг было немного, девушкам давали для починки солдатское нижнее белье.

Там, на фронте, она познакомилась с дедушкой. Он зашел к ним в часть по какому-то важному делу, и встретились они совершенно случайно – он зашел всего на несколько минут, а она как раз могла в этот момент выйти или быть на дежурстве… Вот фотографии дедушки… какой же он был красивый! Сейчас таких красивых мужчин в жизни не встретишь, только если в кино или в рекламе, но там они приобретают отталкивающую напыщенность и слащавую важность…. Высокие скулы, нос, рот, подбородок – удивительно по-мужски правильные, и его глаза… лучистые, добрые, но такие печальные, везде, на всех фотографиях даже когда улыбается.

Бабушка говорила, что поняла, стоило ей посмотреть ему в глаза - он предназначен ей судьбой…. …. Сам откуда-то с севера, говорил, что родных у него не осталось, и , кажется, был он очень непростого происхождения, которое тщательно скрывал. И, к Люсиному большому сожалению, бабушка много про него не знала, или не хотела знать, потому что была партийной активисткой, идеологически подкованной и прямолинейно правильной.
Они поженились, и вскоре закончилась война, и они переехали в эту комнату на Крюковом канале (им удалось, с большим трудом, прописаться в свободной комнате в квартире, где жила бабушкина дальняя родственница по отцу, что-то вроде четвероюродной сестры, - Ирочкина бабушка). И они были счастливы вместе, и страна восстанавливалась как-то сама собой, и дедушка устроился работать. И у них родилась дочь Лиза, названная так в честь давно умершей дедушкиной мамы. Вот фотография их троих, нарядно одетых, у бабушки волосы завиты по моде того времени, годовалая Лиза в смешном капоте, и спокойно улыбающийся дедушка в белой рубашке и пиджаке, но с теми же грустными глазами…

Однажды втроем гуляли в Летнем саду около пруда с лебедями. Бабушка и дедушка присели на свободную скамейку. Маленькая Лиза танцевала и хлопала сама себе в ладоши, и всячески веселила прогуливающихся в саду людей. Был теплый и солнечный день, начало сентября. Дедушка повернулся к бабушке с таким видом, словно хотел ей сказать что-то ужасно важное, но не нашел слов. Потом он посмотрел на веселую розовощекую девочку Лизу, на белых лебедей в пруду и на зеленые, в бликах солнца, деревья. Он так ничего и не сказал. Закрыл глаза и умер, со счастливой улыбкой на губах….
Фотографии дедушкиных похорон, серые и нечеткие, наверное, шел дождь…. Люсе не хочется их смотреть….
Больше, кажется, ничего и нет. Вот только случайно попавшая более поздняя фотография, совсем другого качества, молодой красивой женщины, вертлявой брюнетки, с тонкими и мелкими чертами лица и широко расставленными глазами, похожей на Жаклин Кеннеди. Мама… - догадалась Люся (ну почему я совсем не похожа на тебя?). Давным-давно бабушка спрятала все мамины фотографии…. Чтобы не попадались на глаза и не бередили душу.

Девочка Лиза была старательной и прилежной умницей, хорошо училась, но почему-то отношения их с мамой, Люсиной бабушкой, были трудными с раннего детства. «Неть» - было ее первое слово, и невозможно хорошенькая крохотная девочка с капризными губами произносила это слово всегда на все предложения со стороны окружающих…. Она никогда не слушалась, даже если речь шла о сущих пустяках, и всегда делала обратное тому, что говорила ей мать. У нее было обостренно болезненное чувство ущемления собственной свободы. Окончив школу, она уехала учиться в Москву, подальше от матери…. Она училась в разных институтах, но все бросала, ни на чем не могла остановиться, и работала в разных местах. Бабушка по полгода от нее ничего не слышала. В семидесятом году она вернулась, сильно похудевшая и осунувшаяся, с двухмесячным ребенком на руках. Лиза ничего толком про себя не рассказывала, но мать ее поняла, что был у нее роман с женатым человеком и к тому же ее начальником, и что отношения их продолжения иметь не могут…. и что слышать он ничего не хочет ни про свою любовь, ни про их маленькую дочь...

Девочку, к большому неудовольствию бабушки, звали Люсей…. (Нет, это именно Люся, говорила упрямая молодая мать, когда бабушка пыталась называть малышку Людой). До двух лет Лиза сидела с ребенком, почти не выходя из дому. Она никого не подпускала к ребенку (даже собственную мать), объясняя это тем, что боится сглаза. Потом, отдав маленькую Люсю в ясли, она устроилась на работу, лаборанткой в Горный институт. Работа принесла новые встречи, и интересы, но на дочь времени уже не оставалось…. Люсей стала заниматься бабушка. Меньше чем через год Лиза сбежала из дома, вместе с бородатым геологом, который «умопомрачительно» пел и играл на гитаре, куда-то на Дальний Восток…. и с тех пор про нее ничего не слышали. Бабушка искала ее, и через милицию, и подпольного сыщика нанимала, которому пришлось путешествовать по необъятным просторам восточной Сибири, и к бабке ходила – все без толку. И она, и бородатый геолог бесследно пропали. А бабка-колдунья сказала, что давно их уже нет в живых, и костей их не найти уже….
Маму Люся не помнит вообще, и бабушку она долго, до школы, называла мамой. Она была строгой и требовательной, и очень серьезной, какой когда-то была с ней ее мачеха, и не баловала Люсю излишними ласками…. Бабушка всерьез занималась ее образованием и воспитанием, водила ее в художественную школу и на занятия английским…. Но у Люси был ум пассивный и ленивый, и училась она трудно, совсем не как ее мать. Бабушка же не сдавалась, веря в закон перехода количества в качество. Но зато она была хорошей девочкой, послушной и тихой, может быть, слишком застенчивой…. Она много помогала бабушке по хозяйству, и научилась вязать шерстяные носки и немодные салфетки для стола….Когда Люся закончила школу, бабушка устроила ее работать в библиотеку Университета, чтобы потом ей посодействовали с поступлением… Времена были смутные и голодные, и продукты покупались по карточкам, но в библиотеке как раз тогда платили неплохо. За счет этого они с бабушкой и жили. Поступить Люсе действительно помогли, и она закончила заочное отделение истфака, правда, ушло на это больше десяти лет.
Когда прошло несколько лет, и Люся уже училась, а платить в библиотеке стали намного хуже. Бабушка тут заметила ее нездоровую бледность, общую тусклость внешнего вида и постоянную усталость, стала говорить ей, что бы она поменяла работу. И еще бабушка боялась, что необщительная застенчивая Люся так и останется одинокой, если будет продолжать работать в сырости и среди престарелых девушек. Люся обещала обязательно вскорости подумать об этом, но уходить было особо некуда, к тому же она еще училась. Когда бабушка умерла, она на долго забыла о своем обещании, и осталась в библиотеке, теперь уже, наверное, на всю жизнь..

Люся выбрала наиболее удачную фотографию молодой, еще довоенной, бабушки, с блестящими глазами, двойными ямочками на щеках и завлекательными волнистыми прядками на лбу. Нашла для нее пустую рамку и поставила на видное место, на телевизор. Бабушка, конечно, потом невероятно сильно изменилась…. Лицо было все в глубоких складках морщин, на щеках и подбородке выросли толстые седые волоски, нос увеличился в два раза, а густые брови стали кустистыми…. Но потом уже, не лицо ее старело, а походка. Бедная бабушка стала ходить неуверенными мелкими шажками, согнув спину крючком и смотря под ноги. И все равно, что-то в ней по-прежнему оставалось от той веселой девчушки на фотографии…. Удивительно живые глаза, и улыбка с ямочками, теряющимися в морщинах…. И еще что-то в лице, некая внутренняя его структура, которая не меняется со временем, и остается с младенчества и до глубокой старости…. Так думалось Люсе, глядя на фотографию…. Надо бы съездить на кладбище….

Бабушка умерла от старости, можно так сказать, но все равно как-то странно. Давно Люся купила ей палочку, небольшую деревянную, с удобной ручкой. Но бабушка, хотя и стала ходить плохо и неуверенно, предпочитала ей не пользоваться. В день своей смерти она надела свое нарядное пальто еще послевоенных времен, которое выглядело как новое, потому что носилось всю жизнь по особо торжественным случаям, только в театр, на дни рождения друзей, или на их похороны. И взяла с собой палку. Люся была на работе, любопытной Ирочке она сказала, что встречается с кем-то из знакомых около касс Мариинского театра. Люся так никогда и не узнала, с кем же тогда встречалась ее бабушка. На Декабристов ее сбила машина, удар был несильный, но когда испуганный водитель старых жигулей подбежал к ней – откуда взялась эта старуха, как с неба упала – она была уже мертва.

Люся тяжело переживала смерть бабушки, единственного на всем свете родного человека. Ирочка стала ей ближе, все-таки, какая-то родня, пусть и очень дальняя. И она всегда соглашалась сидеть с маленьким Гошиком, лишь бы не быть одной….
Сколько сейчас времени? Уже около полвторого, а она так ничего и не сделала за целый день. (Вот-вот придет Гошик со школы. Надо быстро приготовить обед). В это время обычно на работе уже прошла половина дня, и она уже возвращается из столовой.
- Люсик, я все-таки принесла тебе платье, - Ирочка врывается как ураган, всегда без стука. Яркая и свежая, такая красивая и фигуристая в длинной синей обтягивающей майке, с длинными блестяще-черными волосами. Интересно, думает Люся, за что иным людям дается красота? Берется ли у них что-нибудь взамен, какая-нибудь часть души, например, или же этот божий дар - бесплатный?
- Ну, что скажешь, вот оно.
- Мы же договорились, мне не нужно…, - Люся вдруг почувствовала себя безумно уставшей.
- Но, Люсик, понимаешь, там будут люди, его знакомые, к тому же богатые иностранцы….
(И я должна выглядеть прилично, чтобы не позорить его перед мифическими партнерами) Люся вопросительно смотрит на Ирочку.
- Ты же все всегда понимаешь правильно. Люсик, ладно? Вот, померь. Оно совсем простое, без каких-либо наворотов.
Платье ей подошло, все по фигуре, но не обтягивает, черная тонкая ткань благородно скользит вниз по ногам, до середины икры. Очень красиво.
 - Гуччи? – Люся спросила единственное известное ей имя из мира моды.
 - Нет, это какой-то известный американский дизайнер, вот тут написано, мне привезли из Нью-Йорка, - она самодовольно похлопала ресницами, - только, пожалуйста, не давай своей кошке об него тереться.
- Но у меня нет туфель…
- Оденешь мои сапоги, тебе как раз подойдут, а обувь уже давно в театрах не меняют.
(Спасибо, Ирочка, ты помогаешь мне сориентироваться непонятном мне мире, так и выживаю…).
Звонок в дверь, вернулся Гошик со школы. А она не успела сготовить обед (борщ со сметаной, хрустяще-жареная картошка и котлетки, ведь она собиралась… – то, что он любит). Как это плохо, а у мальчика день рождения….
Гошик был очень удивлен Люсиному виду и долго смотрел на нее, открыв рот, потом сказал, что ее просто не узнать, и что она похожа на какую-то принцессу из Звездных Войн. Ирочка и Люся дружно его поздравили, вручили подарки и поспешили на кухню, где ели полуфабрикатные пельмени, чем не праздничный обед, сказала Ирочка, ведь дети просто обожают есть всякую гадость и фаст-фуд.
 Ирочка поделилась планами для них на вечер: Гошик быстро делает уроки (но ведь сегодня пятница, попытался возразить Гошик), потом, если успеют, они поужинают в Мак Дональдсе, и после пойдут на чудесный детский спектакль, где будут настоящие лошади и битвы на копьях. Большие, мамины, глаза мальчика просто загорелись от счастья.

Горячие переперченные пельмени были залиты жидким сладким чаем без ничего – «малыш, тортик будет завтра…», Гошик пошел делать уроки, что-то скучно-нелепое по литературе, Ирочка поспешила по делам, а Люся – еще есть несколько часов – решила прилечь – и что такое со мной сегодня? Так вот зачем надо ходить на работу, подумалось ей, не ради денег (какие уж там деньги?), а что бы жизнь не выбивалась из привычной колеи. Рабочее место держит жизненный поток в необходимых рамках, и человек не может потеряться в своих мечтах и воспоминаниях, чужих мечтах и грезах….
Сон ее был многоступенчатым, она засыпала и просыпалась во сне, и опять приходила бабушка Ольга, не молодая и не старая, еще сильная, такой она была в Люсином детстве, одетая с нарядный свой бардовый костюм и с жемчугом на шее, и говорила что-то с многозначительным видом, но слова ее не доходили до Люсиного сознания, как глухая невидимая стена между ними…. Но потом приходила бабушкина подруга Татьяна Пална, и рассказывала ей сказку, похожую на «золушку», но с незнакомым концом – Золушка уезжает с принцем в командировку на край света и там живут долго и счастливо, но все думают, что они пропали….

Кажется, Гошик уже давно пытается разбудить ее, но ее непослушно-ватное тело не чувствительно ни к каким сигналам извне… Да, да, да, сейчас – свинцовый язык Люси не слушается, она силится хоть что-нибудь понять и хоть как-нибудь пошевелиться.
«Ну тетя Люся, мы же не успеем…» - «А сколько времени?» - ее взгляд падает на круглый будильник на столе – о, Господи! Платье, колготки, туфли, нет, лучше сапоги, тушь для ресниц и губная помада – не привычно, но того требует наряд, а Гошик уже давно готов, в ботинках, недовольно бормочет в темной коммунальной прихожей.

Их вечер несется быстро перед глазами, как кадры быстро прокручиваемого фильма… Они вбегают в освещенный неестественно белым светом МакДональдс, занимают очередь среди толстых холеных бабушек с шумными детьми – «Как много народу» - «Здесь всегда так, тетя Люся, это быстро». Девушка за кассой с жирно накрашенными ресницами и хищной улыбкой протягивает им поднос. За тесным столиком она пьет жидкий кофе и с отвращением смотрит, как ее любимый мальчик жадно поглощает жирно-мясной бутерброд с торчащими листьями салата, а у нее до сих пор ненужной тяжестью лежат в животе пельмени – «нам пора…». Они накидывают верхнюю одежду и мчатся по рыхлому тающему снегу, грязному асфальту, глубоким лужам – несколько остановок, ни одного трамвая, и мокрый пронизывающий ветер – в лицо…. К театру подъезжают фантастического вида машины, похожие на маленькие космические корабли, из них выплывают женщины в шубах с переливающимся мехом и маленьких туфельках. У самого входа толпятся хрупкого вида старушки в облезлых пальтишках, покупают входные билеты. Их теснит иностранного вида молодежь в лохматых джинсах и стоптанных кроссовках.
Зря Ирочка так беспокоилась о платье, все такие пестрые и так по-разному одетые… но тут Люся не права, и понимает это сразу же, подойдя к огромному зеркалу – все ли в порядке?, в котором шикарные женщины всех возрастов пристально разглядывали друг друга, поджимая губы. Они едва успевают вбежать в ложу, и гаснет свет. Свободные места, как назло, только в первом ряду. «Гошик, вот, садись… ах, простите». Несколько человек посмотрели на нее с неопределенным выражением. Интересно, я никому не мешаю? Не слишком ли сильный запах Ирочкиных духов и подходит ли он мне? Я вся в мыле, как лошадь, неужели от меня пахнет потом? – она вытирает рукой лоб, даже платка с собой нет. Гошик тоже сидит весь напряженный, хорошо ли ему видно, такой трудный балет…. И эти люди сзади, спокойные и деловые – деловые даже здесь, несколько немолодых женщин и мужчин, с иностранным шепотом и профессиональным вниманием к происходящему на сцене.

Ну наконец, антракт, надо бы купить пирожных – так детей приучают к высокому искусству, она слышала, но после, как много народу… В женский туалет очередь раз в пять больше, чем в мужской. «Подожди меня здесь, или нет, затолкают, может, лучше вернешься на наши места? Ты помнишь, где?» Кажется, целую вечность она проводит в дамской комнате, среди культурно-недоброжелательных взглядов в зеркалах, острых локтей, вымытого кафеля, запаха хлорки и чужого парфюма…. В буфет уже нет такой очереди, но и пирожных не осталось, взять, что ли сока?

О, Господи, ну где же он? Иностранцы в ложе смотрят на нее своими рыбьими глазами, как будто не понимают… «Have you seen my boy? No?» Ее вопросы наталкиваются на вежливое непонимание. Они равнодушно пожимают плечами, между собой переговариваясь на незнакомом языке, немного похожим на немецкий. Куда же он мог подеваться? Ей представляются толпы маньяков, сексуальных извращенцев…. Он такой симпатичный мальчик, и такой доверчивый…. Она летит по коридору, расталкивает пестрых теток у буфета, жующих бутерброды с сыром, спрашивает у продавщицы программок. Просит какого-то невзрачного сотрудника театра посмотреть в мужском туалете – на этом этаже два мужских туалета, с раздражением говорят ей – и на других этажах, пожалуйста. Он такой милый мальчик, и сегодня его день рождения…. На нее смотрят, как на ненормальную, но это все равно. Она зачем-то бежит наверх, потом опять вниз, ищет его в партере. Раздается звонок – второй или уже третий? Может быть, он уже вернулся в ложе и давно ждет ее… Она с трудом находит нужную дверь, да, это здесь. Но его нет.

У Люси подкашивается ноги, кто-то сажает ее на стул. Она хочет что-то сказать, или спросить… открывает рот, но не может издать из себя ни звука, так бывает во сне, думает она, в кошмарном сне, когда хочешь позвать на помощь, и не можешь… Вызвать милицию? Нельзя так просто сидеть, может быть, в этот самый момент… Открывается дверь, входит высокий мужчина в темном и – Гошик, милый! Он смущенно улыбается, и хмурится, и при этом видно, что сам недавно плакал – «Тетя Люся, ну не волнуйся, я искал другой буфет, поднялся по лестнице и запутался, это он меня нашел…».Люся с видимым трудом сдерживает слезы, но все напрасно, ее плечи вздрагивают – кто-то протянул ей стакан воды – ну возьми же себя в руки, не надо привлекать столько внимания, - прозвучал голос бабушки в глубине ее детской памяти.
Кто-то протянул ей тонкий прозрачный носовой платок – какие красивые смуглые руки – это тот мужчина, который нашел Гошика, сам он, вроде бы, не такой темный…. А он успокаивал Люси, и задавал ей какие-то вопросы на своем очень хорошем, но все-таки неродном английском, а она его плохо слышала и плохо понимала, и отвечала невпопад.
Yes…. No. I’m all right. No, he is not my son. My… nephew. No, please, don’t worry… I’m fine.

Он наклоняется к ней, и Люся вдруг видит его лицо совсем рядом – ах, какой же он мужественно-красивый, по- старомодному, и его зеленые глаза… он похож на…какого-то голливудского актера 40-х годов. Снова спрашивает о чем-то, но она не успевает услышать – что такое со мной сегодня? – и он смотрит на нее в упор, совсем близко, и как будто вздрагивает всем телом, вспоминая о чем-то…. И они сидят рядом, совсем рядом, и он гладит ее по руке, но почему-то она не чувствует этого прикосновения, и его глубокий хрипловатый голос с нотками волнения входит прямо в ее сознание без перевода.
- Не беспокойтесь. Все хорошо. Ваш мальчик в порядке. Все теперь будет хорошо. Если хотите, мы вместе сейчас уйдем, это такой долгий спектакль. Я отвезу вас с мальчиком домой. Я буду заботиться о вас. Я буду всегда заботиться о вас.

И вдруг Люсе вспоминается, как…
Бабушка Ольга заметила вошедшего мужчину: высокий, статный, подтянутый – военная выправка, длинные ноги и большие открытые ладони, он подошел к ее рабочему столу, на котором лежали еще влажные, только проявленные, фотографии, явно намереваясь что-то спросить. И Ольга увидела его лицо – какой необыкновенный человек, какой красивый, и – совсем рядом – его глаза. Они смотрели друг на друга – очень прямо, не отрываясь, боясь упустить это мгновенье - и из его глаз на Ольгу словно струился мягкий свет, и теплым потоком проникал глубоко внутрь, и она почувствовала себя счастливой необыкновенно…. И длилось это бесконечно долго, но на самом деле просто остановилось время, и наступила полная тишина, и воздух как-то задрожал. Но только для них двоих, как поняла Ольга, потому что другие девушки ничего не заметили и продолжали работать, шумно что-то обсуждая… И жидкий чай на ее столе совсем не успел остыть…