Ведьма

Милый уютный вечер. День рождения при свечах, дома, не в кафе – теперь милая редкость. Только близкие подруги – некоторое с мужьями. Без детей, к счастью – никто из подрасслабившихся родителей не отвлекается на возбужденные крики-визги или настораживающую тишину, или групповой смех с паданьем тяжелых предметов в соседней комнате. Полусладкое вино в удлиненных бокалах и много разного сыра. Легки шутки, блики играют в рубиновом вине, в глазах гостей. Красивая музыка – кто-то поет по-португальски. Геля откинулась на мягкие подушки с ненавязчивой вышивкой. Как хорошо, что пришла сюда без мужа и детей – все-таки это ее компания.
 - А ты знаешь, Гелька, кого я недавно встретила? Твоего Варова! Все такой же, не меняется. Но вот только, - вздох или всхрап, и хриплый смех - Инна сильно уже нетрезва, - С женой и двумя детьми теперь.
Геля начала задыхаться. Поймала себя на том, что, как рыба, беззвучно открывает и закрывает рот.
 - Как? Как? Не может быть? – Геля почувствовала, что все смотрят на нее… и тут же потеряла себя в полутемной комнате, которая уже не кажется уютной и мягкой, но враждебно-темной, как холодная каменная пещера, с блуждающими тенями, распадающейся на отдельные несвязанные группы…
 - Ну да. Жена - красотка, ты не знаешь ее? Чернявенькая такая, и смуглая, вся в кудряшках, Юля, кажется, и дочь как она один в один, сама молодая, лет двадцать пять – не больше. Старшей девочке шесть, а сын недавно родился, в колясочке лежал, розовенький и курносый, Сережей назвали.
 - Девочка не его, - глухо сказала она зачем-то, и тут же вспомнила: он рассказывал в последний раз, при случайной встрече на улице несколько лет назад, что живет у него девушка с ребенком. У нее с жильем какие-то проблемы, а сама студентка иногородняя (само по себе это было не так удивительно – в мастерской все время кто-нибудь жил, традиция такая, места хватало, а если еще и убирался…). То, как он про нее рассказывал, Геле было неприятно, даже ничего особенного, но интонации, оживление в глазах…
 - А он сказал – его! С чего бы ему врать? – Инна упрямо смотрела на нее своими круглыми выпученными глазами.
 - Шесть лет назад мы были вместе, - глухо сказала Геля и тут же пожалела об этом – поймав спиной с десяток взглядов с одним выражением – ну и что с того, дура же ты…
 - Кстати, - радостно продолжала Инна, - он, наконец, стал успешно продаваться. Выставляется везде теперь, по всей Европе. Востребован страшно. Квартиру новую купил, в центре, там я его и встретила. И еще, сказал, собирается приобрести виллу в Испании, чтобы туда с детьми ездить, летом и осенью отдыхать.

Вечер был испорчен для нее, стоит ли говорить об этом. Все сделали вид, что забыли. Или, что скорее всего, в самом деле забыли – мало ли что у кого… все взрослые люди. Которые пришли отдохнуть и выпить. А Геля, утонув в тени подушек, долго собирала себя в единое пластическое пространство – вдох-выдох, пульс, у меня ведь все хорошо, у самой двое детей, еще вина, бутерброд с икрой. Стошнив в туалете, она засобиралась домой. Мужу не позвонила, сама телефон отключила. Поехала на метро. Вместе с одной их старых подруг. По дороге говорили о кино, о книгах, о том, как ужасно одеты люди вокруг. И Геля слышала свой голос со стороны. И со стороны же увидела свое отражение в темных окнах вагона – какая она располневшая и бесформенная вся стала.

Так не должно быть! Это нечестно! С этой мыслью она просыпается каждое утро. Открывает глаза и думает – может, это был сон. Потеряла аппетит, похудела, под глазами – синие тени. Работа не клеится. Дети ее раздражают – ссорятся все время, дерутся, спорят на повышенных тонах с повизгиванием о чем-то несущественном (и зачем, зачем все это мне?!).
Господи, за что мне все это?! Он и так снился мне почти каждую ночь - а какое он имел право?…. Неужели мало того, что я и раньше, читая гороскопы, всегда вскользь заглядываю и в его знак, чтобы знать его возможное будущее… Или того, что, встречая на улице мужчин похожего сложения, вздрагиваю всем существом и не могу отдышаться и успокоить ледяную дрожь в руках?... А теперь…

«Но ведь у тебя самой все хорошо. Жизнь удалась. Семья, дети. Замечательный муж», - сказала ей одна из подруг в утешение. «Удалось! А ты знаешь, когда последний раз я занималась любовью с открытыми глазами? Или когда последний раз мне муж дарил цветы? Или даже просто сказал – я люблю тебя?» - хотелось закричать, но она, подавившись собственными мыслями, молчала.

Они познакомились пятнадцать лет назад. Он был начинающим художником. А она – училась на искусствоведа. Они жили вместе в его квартире-мастерской, в мансарде старого разваливающегося дома в центре. В их доме царил хаос, и всегда пахло краской. На ее замечания по поводу антисанитарии помещения он говорил про атмосферу парижской школы и мастерскую Пикассо в Бато-Лавуар. И у них тоже жили собаки – дикие, вислоухие и беззубые, подобранные на улице. И приходили его друзья – всегда ночью, всегда с бутылками. Они пели песни под гитару, они оставались на следующий день и ждали, что их будут кормить, что им постелют чистое белье. Иногда приводили самых экзотических женщин. Один его друг, фотограф, кажется, всегда приводил негритянок – и густой мускусный запах их кошачьих тел наполнял их квартиру. Геля была против, очень сильно против всего этого, их якобы богемных привычек и претензий… но не имела права голоса – не нравится, уходи. Его картины не продавались очень долго. Она работала гидом на износ в сезон, таская по музеям дебиловатых американцев. А зимой – выполняя немыслимое количество переводов с английского. Чтобы он мог работать. И он работал – много работал, когда было вдохновение. Картины висели, лежали на столах, стояли за мебелью. Повсюду. А с картин смотрела она – огромными зелеными глазами, но иногда – синими (была одна такая картина, где она в васильковом платье, на старом их диване). Из-за него она красила волосы в ярко-рыжий цвет – так она больше походила на ведьму, которую ему надо было рисовать. А глаза ее на самом деле – светло-серые. Но если надеть зеленое платье… или завернуться в зеленую занавеску, или если он положит на ее щеку скользящую зеленую тень – глаза ее загорались изумрудами. Так он хотел, и ей этого было достаточно. Чего ради она терпела все это? Неужели ради тех минут, когда он хватал ее, как первобытный мужчина, закидывал как мешок с картошкой на плечи (огромный он был и сильный необычайно) и тащил в тот закуток, завешенный старыми одеялами, который назывался их спальней. Тогда останавливалось время, и затихали все звуки вокруг, словно они погружались под воду…. И они умирали, медленно, но бесповоротно теряя себя друг в друге. А потом он многозначительно курил, глядя через узенькое окно на звезды, а она долго, не отрываясь, любовалась им, дура счастливая.

Как же это нечестно. То, что у него семья и дети – не с ней. Он говорил ей, когда она робко намекала на свое – ты пойми, семейная жизнь не для меня, я не хочу детей, из этого все равно ничего не выйдет. Они знали друг друга уже много лет, и ей пора уже было завести ребенка (да, именно пора, как кошке, и так же физически необходимо – и сны снились каждую ночь, что она беременна). Тогда она сделала свой серьезный женский выбор. Покинула его (только вот откуда все равно ее преследовало ощущение, что именно он ее бросил?). Забеременела от другого, вышла замуж. Зажила нормальной жизнью.

Время шло, а Геля продолжала изощренно мучить себя, расковыривая старые раны. Стала представлять его в семье, словно подсматривать из-за невидимого занавеса. Вот он подходит к маленькому ребенку в деревянной кроватке, и удивляется – какие у него крохотные пальчики, какая спокойная улыбка, и какой он весь крохотный, но уже – человек, и он удивляется этому чуду.... Вот он играет со старшей девочкой, и смеется, открывая свой серебряный зуб сбоку. А потом читает ей про Незнайку. Обнимает жену, когда та готовит обед, - сзади, позволяя своим рукам скользить плавно и уверенно по ее телу – спереди, сверху вниз. И жена, наверное, отрывается от своего супа. Чтобы сгореть дотла в разделенной раскаленной страсти - вместе с ним – еще и еще раз – на большой измятой постели. Но потом, через какое-то время, возвращается к большой алюминиевой кастрюле – ведь путь к его сердцу лежит и через желудок тоже.

Он не заслужил. Он должен был бы умереть один. Забытый всеми. На грязной больничной койке. Среди чужих безразличных озлобленных людей. Утопая в собственной моче.
Она отмстит. Она ведьма на самом деле – как она могла забыть, за много лет ни разу… Есть много разных способов. В Древнем Египте использовали кошек. Называли именем своего врага, а потом топили в ритуальном колодце. Есть всякие восковые куклы, в которые вонзают иголки – в нужные места… Разнообразные кладбищенские ритуалы.
И много чего другого. Только все это плохо пахнет. И говорит о личностной незрелости. Но ведь она – взрослая женщина. И она писатель.

Наступили долгие праздничные выходные. Муж с детьми уехал на дачу – там свекровь, там кормят хорошо и свежий воздух есть. Геля осталась одна – впереди три долгих дня – для самой себя, ни для кого больше. Она не будет убираться и готовить. Не будет даже мыться и краситься. Вместо этого – слоняться по квартире, лохматой и всклокоченной, в бесформенных одеждах и дико вращать глазами. Она распускает длинные волосы. Что там кричали ведьмы у Булгакова – «невидима и свободна»? (а ведь она терпеть не может «Мастера и Маргариту»!). Садится пред старинным зеркалом, доставшимся еще от прабабки, достает из потайного ящичка тяжелый медный гребень и начинает расчесывать непослушные волосы. Она непрерывно глядится в отраженное тусклое пространство и видит, как две гладкие черные кошки тихо садятся по обе стороны от нее, сверкая зеркальными своими глазами. Комната звенит потусторонней тишиной, а потом где-то глубоко в груди зарождается смех, он сотрясает все ее тело, он сжигает все остальные чувства…

Геля садится за компьютер и начинает писать. У нее свой способ моделировать реальность. Пальцы ее бешено стучат по клавиатуре, словно живут отдельной жизнью, словно убежать хотят от нее. Долгая завязка – нельзя же так сразу… Она пишет про долгие их отношения, перемежая правду с вымыслом, своими подозрениями и ощущениями. Скорее, скорее, успеть написать сегодня, а через час уже полночь. Она торопит его гибель. Но как именно ему умереть? Утопить? Застрелить? – проносится в ее голове. Автокатастрофа? Или - целый самолет? Несчастный случай? На море – пусть умрет на море – там они первый раз по настоящему расстались, там он ее первый раз ее по-настоящему предал. И пусть мучается. И пусть ее вспомнит. В самом конце.

«Ноги, сведенные судорогой, налились тяжелым свинцом и тянули его вниз, в первозданную глубину. Холодная волна проглотила его, он успел бросить последний взгляд на далекий берег – там осталась жизнь, полная трепета, страсти и надежды…. Перед его взором красочным калейдоскопом пронеслись видения и образы его прожитой жизни – и один из них удержал его внимание – женщина с ярко-рыжими волосами и зелеными глазами, булгаковская ведьма с его картины, с застывшим взглядом глубоких зеленых глаз, она смеялась одним ртом, открывая миру жемчужные зубы».

На следующий день к Геле приехала подруга – старинная подруга из совсем другого города. Из Америки. Они не виделись семь лет. И до этого тоже не виделись – подруга Аня была сильно замужем. Перед ней можно было не извиняться за бардак и грязную посуду, и растрепанный вид – они знали друг друга всю жизнь и понимали с полуслова…По студенческой привычке, подруга купила кагор и кока-колу, и черешни два килограмма на закуску. Так они пировали в прошлом веке еще. Геля рассказала ей все. Потом они напились. Потом они смеялись, рассматривая старые – нецифровые еще фотографии былого. «Зря ты так», - сказала неожиданно трезвым голосом Аня. «Придурок он был, я всегда знала, тебе говорить не хотела. Мудак конченный. И слава богу, что отвело его от тебя в конце концов. Надо благодарной быть судьбе за это… пора уже умнее становиться…». А Геля сидела и молчала, счастливая и отупевшая, сытая довольная кошка, и смотрела, как играют световые блики в рубиновом вине.


Он лежал и курил. С женой, которая тоже курила. Потому что эта женщина делила с ним все, и все его увлечения и привычки, даже самые вредные и странные. Они молчали, их тела успокаивались и остывали после любви. Их сердца – словно птицы в одной клетке – бились в такт.
 - А давай съездим куда-нибудь. До конца месяца серьезной работы нет. На море. Можно в Таиланд, можно в Испанию, визы ведь есть.
 - Давай, - сказала жена, она ведь всегда и во всем с ним соглашалась, - ты хочешь с детьми?
 - Нет, - устало сказал он, и еще звучала обреченность какая-то в его голосе, - попробуй договориться с бабушками, на одну неделю, хочется побыть вдвоем – только ты и я, - он поцеловал ее и почувствовал морскую соль на губах.