Ольга Федоровна

Ольга Федоровна
(этот рассказ – не выдумка в целом, все приблизительно так и случилось, он был задуман как памятник одной замечательной женщине)

Жила-была милая скромная женщина. Ее звали Ольга Федоровна. И мне довелось познакомиться с ней, поскольку моя бабушка, премерзкая надо сказать старуха, поменялась в квартиру как раз напротив. Жила она одна, всю жизнь, поскольку была совершенно одинока…. Она никогда не была замужем, так сложилось…. И в том поколении это было не редкость – столько мужчин погибло на войне. Дом ее был – как милое уютное гнездышко – квартира на последнем этаже высотного дома на Новоизмайловском проспекте. Мебель середины семидесятых, как дом построили, так и въехала в него Ольга Федоровна. Самый старый обитатель - шкаф платяной, а на нем вазы китайские с зимними букетами, да искусственными цветами – но тонкими, изящными, не кладбищенскими. А в шкафу том – белые скатерти накрахмаленные, льняные, некоторые старые совсем, заношенные, но аккуратно починенные, и одежда ее, вся чистая и наглаженная, стопочками сложенная. Комод еще стоял у стены с постельным бельем, наверное, а на нем – скатерть, вышитая мережкой лежала. На потрескавшихся подоконниках – множество цветов в горшках, целая оранжерея. Любила рисовать их Ольга Федоровна – получались джунгли фантастические, как у Анри Руссо, примитивиста. И ведь не хуже. «Любой человек может научиться рисовать» - любила повторять она, сама-то страстно увлеклась этим занятием уже на пенсии (но картины свои не вешала, прятала за шкаф, и только по большой просьбе показывала). Стены в ее единственной комнате были одеты в выцветшие обои в мелкий ситцевый цветочек – давно ремонта не было. На стенах книжные полки висят с Достоевским, Чеховым и Куприным, среди желтых страниц – древние цветочки и листики осенние засушенные. Древние – потому что давно уже, много лет, не выходит Ольга Федоровна из дома. Летом, когда совсем жарко – балконная дверь нараспашку, а сама стоит, дышит горячим воздухом на балконе, на чаек смотрит в небе высоком. Из окон – замечательный вид – дома-то вокруг все маленькие, и уплотнительное строительство жадных градоначальников еще не дошло до того района, и оставался он не по питерски свободным и наполненным белым воздухом.

Вокруг в доме том, да в соседних хрущебах, жили в основном пожилые люди с собачками, которые для них и дети, и охранники, и поводыри. Но старушка старушке рознь – это только для щеняче-радостной молодежи они все на одно лицо (кстати, и молодежь ведь вся одинаковая для того поколения – маленькие куртки с мехом, короткие ноги в узких джинсах, бока голые торчат – поди их различи), и Ольга Федоровна не смогла найти себе достойную компаньонку – при всем богатстве выбора. Малоинтересными казались ей все, а с годами, да с лишеньями еще и озлобились по-звериному. Сама она закончила консерваторию – сразу после войны, а до этого был перерыв – блокада – она всегда оставалась в родном городе. После войны преподавала в музыкальной школе – долго-долго, почти сорок лет. А в восьмидесятые – еще до развала страны - вышла на пенсию, но продолжала давать уроки игры на фортепьяно – скромная, но достойная прибавка к пенсии. И много благодарных учеников имела. Была у нее своя собственная методика преподавания, и все хотела Ольга Федоровна ее записать как-то, да не собралась… а потом уже и глаза не те были.

Удивительно современной она была – при своем затворничестве. И сверху, из своего гнездышка наблюдала за тем, как меняется большой мир, как растут на горизонте новые дома-башни и весь город зажигается разноцветными огнями реклам. Смотрела телевизор – но только новости культуры, да передачи про интересных людей. Никаких сериалов – жизнь слишком коротка, говорила она, чтобы за чужими людьми подсматривать…

Она рассказывала мне про свою жизнь. И как рассказывала! Память-то у нее была такая хорошая, ум ясный, и мудрость еще…. А я думала – ведь если Бог придумал старость – значит, это так нужно. Не чтобы люди, в прошлом нормальные и полноценные личности превращались в эгоистичные растения, и если не в полном маразме, то с вагоном претензий к окружающему миру – государству, родственникам, соседям…

Особенно запомнились несколько чудес – а их, я поняла, было не мало в ее жизни – ангел хранитель помогал. Однажды, в сорок втором году, промозглым серым днем поздней осенью, возвращалась Ольга Федоровна домой, и несла узелок с хлебом себе на ужин. И напал на нее со спины человек в черном, с капюшоном на лице, отобрал этот хлеб, и в спину толкнул. Не больно толкнул, не сильно, сам видно ослабший был, но упала Оленька, и лежала долго на холодной земле, с закрытыми глазами – встать не могла. И плакать хотела, да сил не было. Думала – конец, как до завтра дожить теперь. Господи, помоги, прошептала, открыла глаза. Что это лежит в грязной луже, прямо пред ее лицом? Карточки на хлеб, восемь штук!

А еще помню, в голодные девяностые годы, рассказывала Ольга Федоровна, пригласила ее в гости одна ее бывшая коллега, и надо было что-нибудь купить к чаю. А пенсию не получить было по какой-то причине, задерживали там что-то. Ну, сама Ольга Федоровна не жаловалась, сухарями с чаем питалась, а на ужин – еще и со сгущенкой, одной банки на десять дней хватало! Но в гости нельзя с сухарями… И вот идет она по улице, медленно, осторожно, по сторонам смотрит, и вдруг, с первого этаже выбрасывают торт – и прямо перед ней он падает, даже не смялся совсем, в коробочке картонной. И еще чудеса были, но я забыла.

Она никогда не говорила, что страдает от одиночества, но вот только когда навещали мы свою бабушку, что жила напротив, выходила она из своей квартиры, смотрела на нас так, особенно… Словно думала – это то, чего у меня нет и не будет уже, и разглядеть хотела повнимательнее.

И ведь были у Ольги Федоровны родственники! Две сестры старшие умерли, но племянники и племянницы, и дети их бесчисленные, наверное… но давно, еще в юности ранней, еще и до войны, решила она, что нет у нее семьи. Ушла из дома, жила в рабочем общежитии, работала в две смены. То ли обиды старые, то ли еще что, не говорила она мне никогда. Намекала – что другие они были, и не было у них взаимопонимания…

Чуть не забыла! Ведь еще у Ольги Федоровны было зеркало старинное. Ну, конечно, не совсем старинное, но еще со времен ее мытарств по общежитиям. Стекло такое толстое, пожелтевшее, трещинки по краям. И зеркала это было волшебным, в том смысле, что отражало самую суть человека. Как-то однажды подошли мы вместе к нему, и улыбнулись своим отражениям. Она – милая старушка, сухонькая и стройная, с прямой спиной и ясными голубыми глазами, в чепчике и кружевной накрахмаленной блузке – она всегда очень интересно одевалась, как датчанка, в смешных чепцах и длинных юбках. А я в этом зеркале была – я никогда такой себя не видела – как старая уставшая лошадь - вытянутое лицо с запавшими щеками, и - что морщины? – о них беспокоятся те, кому нечего делать - все природные краски с лица смыты, ни глаз, ни губ не видно. Не лицо, а бесцветная маска-картофелина. Ольга Федоровна тогда словно мысли мои прочитала. «Это все дети. Поели тебя твои котята… Раньше-то красавица была» И не было злорадства в словах ее, не было и ничего похожего на женскую зависть – у меня трое детей, а у нее – никого. Просто констатация факта. Жизнь-то – у всех разная.

- А кто это? – спросила однажды я, когда застала впервые у нее дома молодого мужчину. Черноокого и быстрого, с резкими движениями, а волосы – прямо так вороново крыло. По-своему красивого чужой, дикой красотой. А про себя решила – гастарбайтер, горец какой-то. Но что, в любом случае он здесь делает?
 - Это сын мой названный, - тихо сказала она, с грустной улыбкой на тонких губах. И рассказала – он тоже одинок, от него отказались его братья, уже неплохо в Питере устроеннее, а он тут ремонт кому-то делал, ей однажды помог с проводкой. Так и познакомились.
 - Но ведь вы не знаете его!
 - Это неважно, - неожиданно сухо сказала она, - но я знаю, как это – когда тебя не принимает твоя семья.
 - Надеюсь, вы не собираетесь его у себя прописывать?
 - Я уже это сделала!
 - Ольга Федоровна!...
Она отказалась говорить дальше об этом, и вскоре я ушла. С каким-то очень нехорошим чувством. Это было и осуждение одинокой старушки – ну, в конце концов, у нее же есть близкие родственники – по крови! И еще – неуютный холодок внутри, закручивающийся по спирали. Предчувствие чего-то…

Не мое дело, сказала я себе. Мне-то что. Я – не родственница. Через пару месяцев я позвонила ей: ну как вы там? Голос ее был не таким живым и чистым как всегда, словно потрескался. Ей важно было рассказать мне, откуда она знала этого Ашота. Он снимал со своими друзьями квартиру на том же этаже. То с одним поможет, то с другим: картошку принесет, замок починит, в телевизоре настройки поменяет. И всегда вежливый такой, предупредительный. Но в том, как она это сказала, я поняла, что оправдывается она, или, скорее, себя в чем-то убедить пытается… Понимаешь, их, восточных, воспитывают в уважении к старшим. (Да, подумала я, все так – вежливы-предупредительны, и в глаза по-собачьи заглядывают… и жаль их так… пока не освоятся, на ноги не встанут. А после и не здороваются, сквозь тебя смотрят. Видала много таких…).

 - Я все понимаю, Ольга Федоровна, - сказала я, - но, прошу вас, будьте осторожны…
Я видела ее еще несколько раз – но отношения наши изменились – ей словно хотелось оправдаться передо мной, и доказать мне что-то. Но вид она имела потерянный. Сообщила, что Ашот с семьей (а он и не так уж одинок – подумала я), возможно, поживет немного у нее, пока найдет новую квартиру снимать.
 - Убьют они вас! – неожиданно вырвалось у меня. Я просто не успела закрыть себе рот руками.
 - Может, так и лучше, - тихо сказала она – мне не послышалось, - пора уже…
Прошел еще месяц, или около ого, и вдруг – телефонный звонок.
 - Анечка, дорогая, здравствуй, это Ольга Федоровна.
Так не во время. У старшего сына – экзамены в школе, у среднего – соревнования по плаванью, всех надо собрать и поддержать, у младшего – температура тридцать девять.
 - Яне вовремя?
 - Ну что вы, Ольга Федоровна! Как поживаете?
 - Что-то мне тревожно, Анечка… Может быть погода – зима такая в этом году.
Ольга Федоровна рассказала, что несколько стариков в их доме умерли нехорошей смертью – один в темноте сам поскользнулся, упал, другого камнем по голове, старушка ниже этажом так и вовсе пропала…
 - И старые вроде бы совсем, и помирать пора, но смерти какие-то нехорошие…
Я успокоила ее, как могла ( а ведь впервые в жизни, никогда раньше не позволяла она себе жаловаться). Все будет хорошо. И ведь вы не одна. И тут же почувствовала, что именно ее беспокоит на самом деле. Хоть и не сказала она ничего напрямую, но… что-то не уютно стало ей жить с Ашотом. Мы попрощались очень по-доброму – я обещала навестить ее на днях. Позвонила ей через день, нет ответа. Что-то с телефоном, сказала я самой себе, но стало неспокойно. И на следующий день телефон не отвечал. Но заболели и старшие дети, и на какое-то время я отвлеклась… Может быть, попала в больницу – уговаривала я себя (но Ольга Федоровна врачей никогда не вызывала, объясняла, что не хочет их беспокоить, и так столько работы, но на самом деле, не доверяла им, и в больницу попасть для стариков – значит умереть говорила она).
И вот однажды там ответили. В трубке – мужской голос с акцентом – умерла Ольга Федоровна, инсульт, пятнадцатого февраля.
 - Это вы ее убили, - закричала я, завыла, не контролируя себя, - вы, вы, она звонила мне накануне…
Я металась по комнате, как раненый зверь. Что делать? Что делать? Милиция? Куда сообщить? С работы пришел муж – с уставшим лицом, рано лысеющий, глаза потухшие, равнодушные ко всему. Но он понял меня…
 - Успокойся. Ничего уже не сделать. Ее уже, небось, кремировали давно.
Я выбралась, наконец, в тот дом, зашла к соседке – немолодой оплывшей женщине в засаленной одежде. Она сказала, что несколько дней выносили вещи из той квартиры, мебель ломали, а старье все в коробки складывали…
 - Как? И скатерти ее, и чепчики? И пуговицы старинные, и салфетки вышитые? И ноты?! И Достоевский с Куприным?– Оплывшая тетка посмотрела на меня удивленно – а кому, мол, это надо? И закрыла дверь.
Возвращаясь домой, я думала: ведь я не знаю ничего на самом деле. Все, что есть, это мои предчувствия… и послечувствия… и догадки, и криминальные сводки по телевизору, которые не смотрю. Может быть, все было не так. Я села на залитую солнцем скамейку. Закрыла глаза. И сделала над собой усилие. Представить, как еще все могло произойти.

Ольга Федоровна лежит в кровати, вся бледная и исхудавшая, но исполненная спокойного достоинства, в накрахмаленном белом чепчике, среди чистого белья.
 - Ашот, я умираю. Пришло уже время, - говорит она слабым голосом, но спокойно и значительно.
Ашот опускается перед ней на колени. Она гладит его лицо легкой высохшей рукой. И двое глубоко одиноких людей, потерявших родную семью и нашедших друг друга, говорят еще – немного – о чем-то своем, только им понятном. И произносят тихие слова благодарности и прощаются навсегда. Он склоняет голову. И многозначительно молчит, глядя на пол – с уважением. И через некоторое время закрывает ей глаза.
Ах, если бы и вправду оно было так!
В любом случае, я, неверующая, иду в церковь, чтобы поставить свечку за упокой ее души….