Глава 8. Пурпурные крылья судьбы

       Soundtrax : Stalingrad “ Neither honour nor glory”
       Van Langen “ Parents in arm (official remix)


Глава 8. Пурпурные крылья судьбы



Ночные песни теней окончились криком... Рассвет, вытерев лезвие об алую траву, прошествовал по трупам неизбежным... Последняя весна билась бабочкой в ребра, ломая мой пульс... Ждущие эскапад и болезненных бледностей девственницы судорожными меццо выводили фоновую акварель мелодии. Мерцал тянучими конфетами-болями хрип надежды – ее черный приспущенный флаг полощет переменчивый ветер шлюхи-судьбы с пьяными глазами. Бодлеровская изуродованная модель с ласковыми именами перманентно стенала в уголке сознания метаморфом из сверкающего раздражения в привычную тупую повседневность. На полотнище востока золотой ниткой эстетствует солнце...

Любовь? Бесовство... и не вспоминай – это пузырь с отрицательной вероятностью. Без феромонов физическая жажда истекает назавтра, оставляя горький привкус металла и хруст хрящей. Проходят годы... пыль в глазах... ненависть затаилась на дне...

Впрочем бытует в миру галлюцинация, что любовь нечто совершенно отличное, труднопостижимое, недосягаемое и редковстречающееся в этой галактике. Ты тонешь однажды случайно глаза в глаза ( припухлые губы, ландшафт скул и непослушная челка цвета тумана) в адреналиновой жиже и через две сотни лет все еще что-то щемит внутри при встрече в потоке воспоминаний ее обломков – такая это штука. Иногда это происходит с нами.

Резкой вспышкой белого света вышвырнуло из небытия... Я собрал разрозненные части сознания, магнитопроницаемые капли его сбились в шар пылающего искажения действительности. Фокусируясь на знакомых физических законах пришел в норму, словесную эквилибристику оставив философам-проходимцам. Двадцать два поворота судьбы, заглядывая в замочную скважину, предвкушая запретное...

- Доброе... – я закашлялся, пористый воздух закупорил горло, отсекая легкие от процесса газообмена.
- Утро, - закончила она, запивая колой переработанную биомассу завтрака. – Копье, - кивнула в сторону моего незаданного вопроса.

Кострами зарниц фатальные зрачки неминуемого завтра. В подсвеченном кровью смоге органными трубами из небытия в небо, прошитые пунктирами монорельсов и коммуникаций, лазерами уличной рекламы соты мегаполиса – разлагающийся труп его по лодыжки в колышущемся песке времени и отходах. Нам не светит ядерный катарсис. Цивилизация утонет в собственном дерьме. Рециркуляция способна продлить агонию, отсрочить неизбежное, но рано или поздно...

Город лежал вокруг и сквозь нас – конфигурацией напоминая мыслительный процесс обреченного героиниста, спотыкаясь на префиксах... Копье, несмотря на статус свободного полиса, как рождественский пирог делили между собой в вооруженном противостоянии шесть сильнейших корпораций. Квартирка Грозы находилась под секторами Лунного синдиката, на нижних уровнях. В аду было не девять кругов, Данте бродил не той дорогой. Знаешь как хрустит на зубах стекло?.. на стекле зубы?.. Через тысячу оцифрованных лиц направо и вниз, на реактивном лифте прожжешь конгломерат преисподней. Проблема ориентации в этом сплетении уровней, секторов и ячеек – пожизненный кошмар его обитателей.

* * * * * * * * * * * * * * * *


Смутный контур в толпе, отпечаток знакомого лица на асфальте смыло людским потоком тотчас, но оно зацепило невидимые шестеренки, они зажужжали, брызжа темпоралями, круша завесу прошлого... Холодное жжение в шрамах, очередной ее конфликт, архипелаг Кармайкла, обоюдная резня под блеклыми флагами миротворческой миссии, бессмысленная мясорубка за кусок редкоземельного металла у черта на куличках – в марсианской пустыне Карам. Затяжная война, патронируемая издыхающей ООН – организацией уже несуществующих наций, окончательно сданных в утиль Советом корпораций.

Борт выбросил их – выживших, на отполированный до блеска тысячами потерянных душ до-после стол космодрома. Терминал, зал ожидания напоминает приемник-распределитель морга – окаменевшие лица, рыдания, возвращение блудных детей, того, что осталось. Они делят общее горе на сотни частей поменьше, чтобы унести их с собой, лелеять во мраке своего персонального пандемониума.

Но сколько его останется тут, невостребованного, висеть пугающими сгустками над политой кровью матерью-землей. Как быть тем, над кем некому плакать? Или тем, кто остался там, под чужим солнцем, похороненным в спешке, в ледяной грязи под обстрелом или в горящих обломках «гадюки»? Кто ответит – тварь, что послала нас туда умирать за свои дерьмовые интересы?

Хексен, ведьма из третьего взвода, бывшая подруга по снам... Они расстались, чтобы никогда не видеться, почти сестры – по обладанию тайнами друг друга, почти чужие – без хлюпающего мессива под ногами и бомбежки, связавших их спицами прихотливой судьбы. Смерть – сука с финальной ухмылкой – частенько трясла костями у них над ухом, гаденько и настойчиво. Как только она ушла в тень – До встречи, милые. Цок-цок копыта бледной лошади – отныне их связывало ничто – огромное, безжалостное и немигающее. Чтобы ценить мир нужно пройти войну – непогрешимая древняя мудрость – у нас был случай удостовериться, не раз... Очистить экран? Вводим подтверждение. Пустые глаза героя войны, в глубине долго-долго затравленность и ужас, это пройдет...

Ваниль вырвала еще одну страницу своей жизни, ее хнычащее тельце с неровными краями помчал западный ветер, как игрушку котенок и зашвырнул в пасть молнии... Куда исчезают они, эти страницы, единственные следы, которые остаются после нас? Какая богиня подбрасывает их потом в топку, в чрево движка, который все это вертит? Вопросы-вопросы. На которые знал ответ один поэт, бегавший на коротком поводке у принцессы Кокаин. Слова дрожали у него на языке, непроизнесенные, невыхваченные никем. Он умер, как все они – с клистирными трубками реанимационных машин в венах, вихревым оргазмом в области гипофиза, в дерьме, хорошенькая медсестра перекрывает вентиль.
- Мы его потеряли, док.
- Я констатирую смерть позже, мамочка. Сейчас я слишком пьян. Он был моим любимым словоблудом, старый хрен.
- Спойте.
Поют на два голоса – дребезжащая истерия хрипа и бесноватая слеза сопрано – под аккомпанимент отказавшего сердца.

Когда Джон Браун вернулся домой
С медалью и деревянной ногой
Он втягивал в вены свои кислоту
Уже который век

Он не был здесь почти десять лет
Его стариков в живых давно нет
Могила сестры напротив отца
Их всех забрала чума

Одна минута бежит за другой
Он видит вечность и твердой рукой
Целит в висок изо всех своих сил
Но пуля летит не так

Мозги паутиной цветут на стене
Он выстрелил в голову бывшей жене
Она тихо всхлипнула и умерла
Практически в тот же миг

Вот так, когда случился рассвет
Получив вопрос на каждый ответ
Повесился на скелете сосны
Джон Браун, который вернулся с войны

И ангелы плакали где-то в кустах
И трупы сложили параллельно от них
И песни соленые пел им прибой
Когда солдат вернулся домой

* * * * * * * * * * * * * * * *


Свежий ветер убийства... Я похоронил свои глаза на донышке бутылки какой-то спиртосодержащей гадости. Лязгая челюстями, как припадочная камнедробилка Гроза дожидалась заказчика, обстреливая взглядом окрестности. Я замыкал шествие с волынкой наперевес. Смеркалось. Ледовый замок готовился к кровопролитию.

Декорации всегда повторяются. Виртуальный прибой дышал солью, гниющими водорослями, йодом и романтическим цинизмом. Чарльз Мэнсон и Шарон Тэйт исполняли дуэтом песню о глазах цвета мертвой рыбы, тоске и последствиях патологической страсти. Психи слетались на огонек дешевого кайфа. Подвесной мост был опущен в пропасть кошмаров, шприцы заряжены ракетным топливом, фиолетовый ноготь поглаживал кнопку «play». Аве, я пришел подарить тебе солнце почти задаром.

Он впечатал свое тщедушное тело в услужливое кресло, взвывшее в спешке принять форму его задницы. Мертвец недельной выдержки выглядит лучше.

- Рад видеть вас (живой? Он не сказал этого). Вот ваши деньги, - кристалл сверкнул радугой и замер между ними. – Он пойдет сам? – кивок в сторону предмета торга – меня.
- Думаю да, - яркий макияж дешевой шлюхи в сопровождении хозяйки проследовал по периметру зрения. – Но сначала...
- Никаких вопросов, - сузившиеся зрачки и отблеск жестокости искажает его лицо на долю секунды. – Я сожалею о гибели вашей группы. Но такова специфика работы. Риск оплачивается достаточно хорошо.
- Слушай, [censored], - она не пошевелилась, но я чувствовал, как напряглись ее рефлексы. – Ты покупаешь услуги, но не меня.
- Чем меньше вы будете знать, тем дольше проживете, уж поверьте мне. В этой игре большие ставки, - он нервно постукивает алыми ногтями по пластику стола. У некоторых жизнь короче этих ногтей.
- Не угрожай, [censored], смерть смотрит сейчас тебе в брюхо, - хотел бы я знать, как она протащила ствол сквозь систему безопасности клуба. Они способны засечь даже пластиковые модели.
- Вы же не будете стрелять здесь, милая. К тому же, это абсолютно ничего вам не даст, - я вижу, как поршни его страха выгоняют из потовых желез излишнюю самоуверенность. – За мной стоят люди, для которых вы насекомое. Они раздавят вас. Я... – мы так и не узнали глубину его мысли. Пурпурная струя изо рта и он уткнулся лицом в стол, содержимым черепа забрызгав окружающих. Будешь на земле – заходи.

Стреляли в упор откуда-то из толпы танцующих, за вспышками световых эффектов трудно было сказать точнее. Стопроцентный труп у нас на руках. С такого расстояния выстрел пульсатора превратит даже железобетонные мозги в комок слизи.

Женский визг неотъемлемый атрибут таких сцен. Но не на этот раз. Никто не разбегался в панике, не падал на пол, пытаясь слиться с поверхностью. Таблетки и музыка не давали им вырваться из плена мнимых веревок тяжелого воздуха. Липкие водоросли в колышущемся, затхлом, заплесневелом содержимом. Она тянула меня за собой сквозь них, стадо в ожидании пастыря, полуживых дохляков – их часовые стрелки уже сводило судорогой предсмертности. Она чуяла посланца смерти и хотела взглянуть ему в лицо, в белки цвета мертвой рыбы, без крохи жизни в зрачке. Бесполая тень в искрящейся синтетике выскользнула из зала. Мы ринулись следом.
И получили в ответ красные габариты машины, растекшиеся по палитре ночного города смутными пятнами проигрыша. Убийца-призрак избежал наших настойчивых объятий.

- И что теперь?
- Возвращаемся, - охранника на входе, пробовавшего остановить нас, вывернуло наизнанку кровью. Он получил кованным носком бутса в живот, отрабатывая свой заработок. Второй захлебнулся возражениями, почувствовав холодное прикосновение оружия к своим скулам. Не надо было быть телепатом, чтобы учуять облако клокочущей злобы, клубящейся вокруг, когда Гроза, расшвыривая трансвеститов и прочий сброд, как опавшие листья, пронеслась через зал к нашему неподвижному другу. Она быстро переправила небогатое содержимое его карманов в свои, продемонстрировав мне татуировку «мертвой головы» на запястье покойника.

Пахнуло падалью. К нам направлялся пяток горилл палеолитного типа с недобрыми намерениями, выстенографированными на их физиономиях. Мы отступили ( чтобы не поубивать кого ненароком, как объяснила она позже ). Калейдоскоп бегства, рапидная съемка, по краю сознания мелькают коридоры, вентиляционные шахты, кого-то рвет в туалете, спугнутые крысы, хлопки парализаторов, сбитая с ног официантка, прочертившая по моему локтю помадный зигзаг цвета спелого абрикоса, обездвиженный воздух мусорных баков глотком свободы, нервы дрожат на сверх-частоте, переключаясь с боевого режима на ожидание. Полные пригоршни сожалений. Монорельс мчал нас сквозь них, к только ей известной цели.

- Сколько мертвых мы оставляем за собой. Почему? – горечь в ее голосе различима даже в терпком тумане хандры, на ощупь...
- Но тебя же нет среди них
- Это успокаивает. А ведь они бы могли дать жизнь кому-то, кто сделал этот мир лучше.
- Как патетично. Иногда мне кажется, что я единственный нормальный человек здесь.
- Не переживай, я сохраню твою тайну.
- Ты предпочла бы лежать на мраморном столе, дожидаясь патологоанатома?
- Вскрытия не будет. Причина смерти очевидна.
- ??
- В моем случае все будет ясно. Выстрел в голову. Как у Лили Тэйлор в старом двухмерном фильме.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю. Ты думаешь я сумасшедшая?
- Смотря, что считать за норму. Возможно, это я схожу с ума.
- Нам по пути.
- Мне всегда нравились истории о том, как женщина встречает мужчину и...
- Он застрелился, а она закололась кинжалом.
- Ты слишком молода, чтобы воспринимать все так фатально.
- Я достаточно взрослая, чтобы задумываться о будущем. В реальной жизни развязки историй обычно находят в полицейских сводках.
- Реальность понятие абстрактное. Все зависит от дозы наблюдателя. И не забывай, мы живы.
- Слабое утешение, учитывая одиночный прицельный выстрел. Ты не добавил «еще».
- Да, мир сделан из дерьма.
- Не смешно.
- Никто и не смеется.

Она повернула пистолет и заглянула ему в пасть.

- Ты никогда не думал покончить разом со всеми проблемами. Банг и все.
- Не стреляй, запачкаешь стены. В данный момент ты слишком мало знаешь, чтобы настолько отчаиваться. А вообще я всегда считал, что смерть – это лучший отпуск... никто не звонит.
- Хочешь прямо сейчас? – она протянула мне «вдову».
- Придержи лошадей. Намотать кишки на пулю мы всегда успеем. С твоим-то талантом влипать в неприятности.
- Моим? – о, я узнал эти нотки в ее голосе, за ними последует не истерика, а вспышка бешенства.
- Остынь. Я расскажу тебе, - приручить женщину непросто. Сначала она заставит тебя вылизать полы ада, чтобы увидеть свое отражение...