Две жизни. глава 8

       Глава 8. Новые горизонты

Лялька проснулась от громких звуков женского голоса:
- Мы находимся в таком непривычном для нас пространстве, где время движется по прямой. Потому все ценности, с которыми мы сжились и без которых невозможно наше существование, здесь имеют непредсказуемое значение, а часто и не имеют его вовсе. Хотя и наличествуют. Изучив историю развития данного пространства, мы пришли к заключению, что среди ценностей в данную эпоху на первый план вышли денежные знаки, как эквивалент материальной силы их обладателей. Слово, как знак духовности, исчезает из употребления, что затруднит для нас возможность установить близкий контакт с аборигенами. Но, с другой стороны, по степени владения текстом мы сможем обнаруживать своих среди других подобий.

Лялька про себя удивилась: «Разве я на какой-то экскурсии? Как это я заснула? А, это папа с Машей что-то опять подстроили – они такое любят!» - В ответ на её мысли голос продолжил:
- Те из вас, кто прибыл на ознакомительную экскурсию, через час вернутся к автолету. Направленные в командировку вернутся в данную точку по окончании назначенного срока. Все инструкции до вас доведены. Позволю себе только напомнить, что аборигены не выносят чужих, безотносительно, с какими намерениями чужие вторгаются их однолинейное существование. Желаю всем богатых впечатлений!

Лялька сделала усилие и слегка разлепила как никогда тяжелые веки: странная, освещенная слепящим солнцем сверху и окутанная густым туманом снизу (лужайка в лесу? детская площадка в парке?), была полна людей, но Лялька не узнавала ни одного лица, хотя никто не казался незнакомым. А вон один – весь в разбросанных по лицу, шее и рукам ярких родинках! Его Лялька точно уже встречала!

Лялька протёрла кулачками глаза - и проснулась окончательно. Напротив нее сидела Бася, сосредоточенно, по своему обыкновению, прихватив губами кончик собственных волос из пышной прически, она сметывала юбочку для куклы Ольги. По левую руку от неё сидела тетя Зойка, заканчивавшая выкройку новой кукольной кофточки. Зойка нежным сопрано пела: «Сорвала я цветок полевой, приколола на кофточку белую; ожидаю свиданья с тобо-ой… только первая шага не сделаю…» Получалось много лучше, чем у Катерины Васильевой, но вслух ничего такого Лялька не сказала: у них в доме не было принято нахваливать друг друга. Один только дедушка имел право высокой оценки, но его не было – он лечился в санатории.

Перед Лялькой лежал лоскуток белого тюля. Точно, они ведь куклу Ольгу замуж выдают за оловянного солдатика, которого Бася сосватала. Принести его она обещала через несколько дней, когда Алина подруга Ядвига заберет свое новое платье, которое ей помогает сшить Аля, красавица и мастерица (Бася ужасно гордилась своей сестрой и хвасталась тем, как у Али всегда все получается!). Вот сейчас из какой-то полной ветошки сумела выкроить и уже дошивает роскошный наряд для этой скареды Ядвиги. Принесла, видите, в качестве задатка за работу солдатика и каждый раз проверяет, на месте он или где! Так что Бася даже и поиграть не может с ним как следует. Одна надежда, что Аля платье скоро ей отдаст. Тогда для Ядвиги уже будет неважно, где её подарок стоит и что делает. А пока что приходит и всякий раз здоровается со своим оловянным Ольком: «Привет, Олек! Как дела?» - как будто у этого оловянного солдата дела идут как-то иначе, чем у всех оловянных солдат! Но это закон любви: предмет любви всегда наделяется особыми качествами. Однако отказалась же от предмета любви ради нового наряда! А Аля не приветствует его и не разговаривает вовсе (она и с людьми не очень-то!) – только пыль протирает.

Лялька задумалась на секунду, к каким подобиям – своим или чужим – следует отнести Ядвигу. Материальное или духовное, как эта тетечка из сна (или не сна?) говорила, что, какие вещи или представления, для Ядвиги – носитель ценностей? А потом спросила себя: «А для тебя, Лидия, что в жизни важнее всего?» Вопрос был неуместен. Во-первых, она не узнала в вопросе своего имени (не согласовали – как лучше, Лёдя или Лида, - между собой вовремя родители! Вот и стала она Лялька, потому что тетя Зойка с ней, как с куклой, то бишь «лялькой», если по-белорусски или польски, занималась, по праву главной няньки). Во-вторых, важно всё! Неважного в её жизни нет вообще. Вот ещё! От Басиных ног поднял голову черный веселый пудель и показал специально Ляльке свой длинный красный язык. Потом зевнул и снова заснул, прильнув к ногам хозяйки. Бася быстренько погладила его по мохнатой голове и опять сосредоточилась на шитье.
Тетя Зойка отложила выкроенную кофточку и откинулась на скамейке, вглядываясь ввысь. Невидимая пичуга ворвалась в образовавшуюся впадину беззучия и исполнила свою маленькую партию безукоризненно прекрасно, но когда Зойка стала искать ее глазами, мелодия оборвалась: «.. не ходи подслушивать песенки заветные», - говаривал всеми признанный авторитет, автор оперы «Евгений Онегин».

Зойка глаза прикрыла и заговорила, как будто увидела в небе какие-то особые откровения:
- Вот мы вырастем и тоже выйдем замуж…
- За самых красивых артистов! – поставила условие Бася. Зойка согласно кивнула.
- Но, - продолжала она свою любимую мысль, - мы сначала все поедем в Москву и будем там учиться. Ведь скоро откроется новое здание университета – на Воробьевых горах.
Лялька подумала: «Зойка из «своих» - у нее время течет не прямолинейно. Иначе как они могут все вместе оказаться в университете: они же все разного возраста. Зойка на следующий год школу закончит, а Лялька только еще пойдет! Папа, правда, говорит, что ей надо будет сразу в четвертый класс поступать, а то «засиделась девка в приготовишках, а сама уже все науки вместе со старшими детьми прошла». Так что тут со временем, ясное дело, полный хаос. Наверно, Зойка в своих мечтах права».

Бася опечалилась:
- Меня мама не отпустит. Она хочет, чтоб я уехала жить в Варшаву. У меня там тетя, мамина сестра, пани Тереза. Она и для Али местечко подыскала: хорошие модистки везде нужны. А там они еще и оплачиваются…
«Бася все-таки из аборигенов: её ценности легко определяются в денежном выражении», - мысль подобного характера не задерживалась в голове, она не нравилась Ляльке, потому что вынуждала ее давать оценку окружающему. А это было ни к чему. Окружающее Лялька принимала безоговорочно и всегда на «бис» и «браво».

Со стороны ворот послышались звуки перебивающих друг друга голосов, радостное повизгивание Дуная - Басин пудель при этом поднял свои нарядно причесанные уши. Лялька и Зойка сорвались с мест и через мгновение обе уже висели на шее у дедушки, наконец вернувшегося из санатория. Бася тоже вышла из-за дома, держа своего Пусю за поводок: так вот куда с утра уезжали родители Ляльки на служебном отцовском «Москвиче»! Они деда забирать ездили. Ну, теперь кутерьма надолго! Бася незаметно пошла за калитку и направилась к себе, в дом напротив, где на прохладной террасе ждало ее кресло-качалка и полная вазочка конфет.
Можно будет еще пойти в гостиную, взять в шкафу какую-нибудь книжку – там по росту стоят отцовы, по бухучету; стопами лежат мамины модные журналы; по цвету корешков подобраны Алины детективы; и еще целую полку занимают специально для детей собиравшиеся многие годы красивые книжки сказок и басен. Жалко, что Лялька, которая так любит слушать сказки, сегодня уже не выйдет.

А Лялька не вышла ни сегодня ни завтра - она на шаг не отходила от дедушки (или это он – от нее?). Она рассказывала ему все-все. Дедушка молча все-все выслушивал. Только когда про неопознанную тетечку из полусна Лялькиного услышал, молчать не стал, а сказал:
- Если это правда, то никому об этом не рассказывай.

Вот и Алик говорит: «Правду не надо рассказывать! Никто не поймет, только навредят!». Лялька на минутку задумалась, но ничего не придумала, а только обхватила за жилистую шею грустного своего дедушку и крепко расцеловала.

- А пойдем-ка, поищем в дровянике чего подходящее, да и соорудим чего стоящее, - поднялся дедушка, осторожно ставя внучку на пол. Ему в санатории велели ни под каким предлогом не есть из общей посуды, не целовать близких, спать в отдельном помещении – в общем, вести себя как подобает туберкулезным, прокаженным и всяческим неизлечимым больным.

В дровянике было много всего, но сначала дедушка отыскал два длинных и два покороче крепких шеста, поколдовал над ними полдня – и к вечеру позвал детей ходить на ходулях. Для самых маленьких – поменьше. Для больших – побольше.

Дедушка, не хуже Али, Басиной сестры, был мастер на все руки. Когда в молодости за границей деньги зарабатывал для приданого сестрам, многое повидал, и узнал, и научился. «Поляк? Нет? Белорус? Карош работник – золотой работник!» - немец, у которого на ферме долгое время проработал крепкий, молчаливый белорус, был страшно доволен и звал работника в долю. А тот, даром что деньги получил хорошие, уехал восвояси: сестер, дескать, замуж надо повыдавать. Часть заработанного отдал младшим братьям, по примеру старшего решившим попытать счастья за границей. А сам? А самому было недосуг: революция подоспела, надо было целый народ спасать из нищеты… Действительно, его умения пригодились: он и в колхозе председательствовал, и на плодопитомнике такие выращивал яблони, что сам Северский, ученик Мичурина, признал лучшими. Но с тех пор много воды утекло…

Ходули собрали к Ляльке во двор всю улицу ребятни. Бабушка хмуриться начала, усмотрев в этом угрозу саду. Но тут заявил о своем присутствии другой (или первый? Лялька совсем запуталась) мастер по дереву, дед Эдика. Через несколько дней на своем дворе, близко от ворот, так близко, что мама Эдика вначале понадеялась, что это наконец-то ворота чудак новые строит, он поставил великолепные резные качели, с сиденьем на толстых крепких веревках и с подлокотниками, украшенными балясинами.
Дети бросились на двор Эдика. Эдик сплевывал сквозь зубы и посмеивался. Его мама махнула на это рукой и все свое внимание снова обратила на Эву. Бывший стебелек Эвиной талии стал приобретать странные и для матери вовсе не двусмысленные очертания. Она боялась спросить Эву – та молчала, замкнувшись в себе. И даже настойчивая нежность Владэка, сопровождавшего Эву на тренировки и с тренировок, не могла изменить ее настроения.

Детям было не до всех этих сложностей – вечно взрослые портят жизнь и себе и окружающим, ничего удивительного, у них так принято. Главное – качели! Очередь регулировал, конечно же, Эдик. За два дня ни разу очередь не дошла до Баси. На третий день она сказала Ляльке:
- Я туда больше не пойду.
Лялька, все-все рассказывавшая дедушке, страшно обрадовалась, когда еще через несколько дней на их собственном дворе утречком появились тоже качели! Может и не такие великолепные, зато на металлических цепях, с отшлифованным сиденьем, и качалась на них счастливо улыбающаяся тетя Зойка и распевала: «Что так жадно глядишь на дорогу в стороне от веселых подруг…» и далее по тексту весь романс на стихи Николая Алексеевича Некрасова – Лялька знала его по книжке, которую тетя Валя, мама Алика, велела ему прочитать от начала до конца.

Бася со своей освещенной утренним солнцем чистенькой террасы смотрела во все глаза на происходящее. Подружке призывно замахала рукой Лялька. Она с удивлением и радостью обнаруживала, что среди близких людей обязательно есть те, кто способен на волшебные изменения в этом мире, не всегда несущем доброе. Только этим близким, способным творить добро, всегда нелегко приходится самим. У бабушки нет минутки свободной, хотя, когда зимой они рано ложатся спать, они долго вдвоем разговаривают – пока Лялька не заснет. Дедушка не любит говорить о санатории. Зачем он вообще туда ездил? Жили бы себе спокойненько все вместе, и вечерами бы Лялька рассказывала ему все-все.
Ах, как хорошо жить в мире, который предлагает приятные неожиданности! Может, так и выражается в этом мире присутствие любви?