Две жизни. глава 9

Глава 9. Книга перемен

Гродно готовилось к празднованию десятилетия освобождения города от немецко-фашистских захватчиков. Дети не слишком вдавались в подробности предстоящего, но ощущение праздника коснулось всех. Особенно в сравнении с прошлогодними настроениями весны и лета.

Лялька очень хорошо запомнила, как в прошлом году в одно мрачное весеннее утро ее подняло с постели мамино громкое рыдание. В доме все говорили шепотом. Дедушка не показывался в комнатах. К нему на веранду ушел и отец. Бабушка, торопливо одевая Ляльку, оглядывалась на маму, и, отрывисто бросая фразы, уговаривала ее больше не плакать: «Не поможешь слезами!.. Детей не пугай!..» Маша и Алик в школу не пошли. Портрет вождя с картонки для отрывного календаря обвязали черной лентой. Мама ходила с красными глазами, как потерянная, хотя рыдать прекратила, когда дедушка, заглянув из коридора, спокойно, но категорично бросил:
- Лучше стол накройте: и помянем, и отметим…
- Что отмечать-то будем? Вроде нет повода… Лишь бы пить!
- Накрывай, говорю, - впервые Лялька услышала сердитые нотки в голосе дедушки. – Аспида нет больше, слава тебе, Господи!
Это было странно. Но странности взрослых уже не удивляли. Всегда у них все не совпадает: одним весело, когда другим грустно; одни обещают – другие обманываются этими обещаниями. Нет, со взрослыми никогда не знаешь, чем может закончиться любое начинание. С ними лучше не играть!

И как-то так получилось, что все лето прошло в необъяснимой тревоге: отец выезжал в Минск, сдавал какие-то экзамены, торжествующий возвращался; мама все больше нервничала и раздавала затрещины. Однажды и тетя Зойка попалась под горячую руку. Но она не стала ни плакать, ни прятаться. Она распрямилась во весь свой полутораметровый с чем-то рост и звонким голосом произнесла:
- Если ты, милая сестрица, позволишь себе подобное повторить, то не рассчитывай больше на мою помощь.
- Помощи от тебя… - начала было мама несправедливое обвинение. Но тут вмешалась бабушка со своим решительным: «стихните!».

По городу поползли ужасные подробности бандитской активности после амнистии, последовавшей за смертью отца народов. Детям строго-настрого велели держаться только собственного двора и не ходить на другие улицы поодиночке.

Именно в то неуютное время, в долгие часы одинокого сидения в доме или на дворе за домом, под старой сиренью, Ляльке стала мерещиться некая сказка-быль про Девочку, которую хотела было укусить Оса. Оса обыкновенная, на вид злая и неумолимая. Однако после того, как Лялька легкомысленно подставила ей свои руки ладонями вверх, Оса передумала кусаться. Она походила по детским ладошкам, ничего интересного не обнаружила, сделала прощальный виток вокруг головы Девочки, переставшей быть объектом нападения, да и отправилась по своим надобностям. Может быть, оса выяснила, что перед ней находится одна из тех, кто родство с природой утратил не до конца. Оса определила эту девочку как Сестру всех Ос и отправилась на поиски объекта активных действий. Выбор большой: робких и боязливых всегда много больше, чем смелых и решительных. И дело не в возрасте, не в принадлежности к тому или иному полу (сегодня каждая Оса знает, что самые смелые это порой те, кто вообще от пола своего отказался). А в чем тогда дело?
Оса из Лялькиной сказки, как, наверное, и та, которая улетела с её ладоней, считала, что дело в способности к творческому созиданию. Пока у человека есть этот импульс созидания, его не коснется страх, а значит, против него бессильны укусы. Какие бы то ни были… Даже те, которые не Осами осуществлены…

«Очень-очень давно, когда все нормальные дети жили в маленьких уютных спаленках, иногда вместе с другими братьями-сестрами и бабушками, произошло неясно почему охлаждение отношений в семье, и прозябшая маленькая Сестра больших Ос заболела воспалением легких: ведь детям очень не хватает тепла человеческих рук или слов, а тепло печное при всей необходимости все-таки остается на втором месте. Старшие братья-сестры сами подбегали под руки взрослым и ласкались, изгибаясь, как коты-попрошайки, и бывало, получали искомое внимание. Но чаще оно бывало противоположно ожидаемому - взрослые ужасно заняты важнейшими делами по добыванию пищи и укреплению бытовых условий существования, в которых дети – лишние. И вот, получив свою порцию окриков или насмешек, старшие братья - сестры отправлялись делиться полученным опытом с младшими. Так происходило не обязательно у всех, но Сестра Ос прошла такую школу. Ах, как она верила своим учителям, как хотела заслужить их признание! Когда над ней смеялись, она радовалась вместе с насмешниками».

- Знаешь, Ляля, я не стану деликатничать…- голос Маши в трубке сменил интонации: озабоченность уступила место сердитым интонациям. –
Ты пишешь какую-то муру, понятную одной тебе. Нормальный читатель хочет узнать себя! Себя! И причем по приметам красивым, нравственно устойчивым в ситуациях экстремальных, а не в экскрементальных. – Маша приостановилась, прислушавшись к тому удачному каламбуру, который получился неожиданно для нее самой. – Да, не в экскрементальных. А ты постоянно подчеркиваешь, что все мы находимся в дерьме, один автор – в белом.
- Да ну тебя. Я в таком же обыкновенном дерьме. Белое дерьмо бывает только у людей с очень нездоровой печенью. А у меня напротив. Печень здорова.
- О да! Желчь только в избытке.
- О Мария! – с несвойственным пафосом произнесла Лялька-Лидия на своем конце провода. – «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…»
- Ладно тебе. Вечно прячешься за спины сильных авторов. Хватит цитат. И Федора твоего Тютчева все равно не узнает масса умных и уважаемых… Ищи. Короткого слова ищи.
- Я даже знаю его, это слово. Но оно в моей песне не находит себе места. Вот если бы я была группой «Ленинград»…
- Вот еще! А кто у тебя положительный герой? Я хочу видеть тот идеал, который дорог автору!
- Ну, знаешь… Зачем бы тогда и писать, если картинку можно было бы сразу же представить!
- Вот я и говорю: не умеешь – не берись.

На этот раз разговор оборвала Лидия. Правда, она трубку не бросала. Она извинилась за свой свистящий чайник и, оставив телефон остывать, отправилась на кухню, к горячему чаю.

 (Тут возникает неразрешимый вопрос. Почему Лялька всегда знала, отродясь: от людей надо скрыть, что она не возражает против того, чтоб они радовались благодаря насмешкам над ней? Такого рода изощренный мазохизм – у кого? У маленького еще ребенка, которого семья дружно считала всеобщей любимицей: ведь она была самой младшей. Это смиренное убожество, заранее знающее о запрете на убожество в мире, «где каждый и отч и зрящ», и все-таки таковым остающееся. Кстати и по сей день, лишь с той разницей незначительной, что ставшая большой Сестра Ос уже устала скрывать или камуфлировать убожество, обнаружив, что так все же легче найти понимание: убогому благоволят, как это принято издавна на Руси, и Великой, и Белой, и Малой. Обычно это, правду сказать, суррогат понимания, но всё же не полное зеро.)

       Да, легковерный читатель, тебя накололи! Здесь нет убийств ни на площадях средневекового города, ни в мусорных бачках города современного. Здесь есть постыдное существование, очень похожее на растянутый во времени суицид, когда нельзя убраться восвояси до тех пор, пока божий промысел не окажется удовлетворенным. Бремя бездарности тем тяжелее, что продлевает наше пребывание в «сих радостных местах».

       «…Только сегодня. Буквально сегодня, когда Лялька-Лидия стала для автора сказочки источником сомнительной, но любопытной информации; только сейчас, получив от Бога наглядный урок инобытия в среде госслужащих в ведомстве, сохранившемся под старым названием лишь в одном месте на всей планете – в их стране, окруженной, по общему мнению власть предержащих, кольцом недоброжелателей, бурно развивающихся на пути к враждебному, ложнодемократическому, капитализму, – на нынешней родине, - Сестра Ос смогла приблизиться к разгадке. Разгадка состояла в том, что игра, или пьеса, которая разыгрывалась с участием Сестры Ос и ее верной Осы (Осу не любили из-за широко исповедуемого стереотипа, якобы свирепая оса беспричинно может укусить), - это была пьеса про шпионов. Сестра Ос там была лазутчиком от неведомой тусовки, собиравшей сведения в разных землях и странах о способах существования человечества. То, что Сестре Ос досталось именно данное географическое пространство и что время от времени её глаза в толпе различали и опять теряли то одну, то другую пару глаз, недоказуемо знакомых, но недоступных в нынешней ситуации для близких контактов, - это, может быть, и не случайность. Может, таков был замысел Высших сил? Только недосуг им, Высоко размещенным силам, каждого бегемота тянуть из болота – надо Сестре самой справляться и с решением задач и с исправлением ошибок.
О, эти ошибки! Любой выпускник педвуза вам скажет, что лишь только после шестикратного повторения задания (любой сложности) наступает просветление сознания и усвоение материала. Шестикратного! А мы хотим после первой же набитой шишки считать себя посвященными?
Сами подумайте, легко ли было разобраться девочке, маленькой Сестре Ос, почему мама не всегда слушается бабушки, почему бабушка так сильно закусывает губы и потом долго ходит с синей губой (Сестра Ос думала даже, что у бабушек так становится от возраста), почему папа дома бывает только с большой и веселой компанией, от которой детям доставалось так много сладостей! Сестра Ос есть свою долю сладостей сразу не хотела, она хотела угостить, во-первых, бабушку, во-вторых, Баську, потом еще Эдика и Люську, и еще некоторых соседских детей, поэтому она, получив свою долю, аккуратно складывала eё (долю) на кроватке, в которой она спала рядом с бабушкой.
Обычно планы или мечты (сегодня можно назвать как угодно: ребенок не возразит, как не возражал никогда) не сбывались. Старшая, Маша, очень мало видевшая маминой ласки, от бабушки бегающая далеко (уже почти среднего школьного возраста!) по всему огороду и своему и соседскому, старшая сестра, так сильно любившая сладости, что могла бы ради них разрушить Карфаген, о котором дочерям рассказывал папа, итак, старшая умело экспроприировала сладости, излишние в счастливой и несправедливо спокойной кроватке. Если маленькая Сестра поспешно проглатывала хоть одну – последнюю! – конфету, то бывала тут же уличена в жадности и пристыжена.
О стыд! Ты был главным орудием воспитания, и, надо признать, успешного. То бишь, разумеется, зомбирования, потому что запреты и лишения для людей послушных, коих большинство в наших прекрасных краях, приводят к приобретенному дефициту самоопределения. Ведь воспитываемся мы по традициям единственного полного собрания всех норм семейной и общественной морали под теплым названием «Домострой» - и это до сих пор, несмотря на сопротивление гордости русской классической литературы, Льва, тайного друга Сестры по виртуальной тусовке. Его усилия создать новую систему воспитания оказались недостаточны, чтоб увлечь за собой широкие массы: сохранились лишь разрозненные общества «толстовцев» и то – в эмигрантских кругах…
«Стыдись! Постесняйся!»
Вот те два волшебных слова, которые на простодушных мордочках детей всегда рисовали сначала испуг, а потом злобу. И вожделенное окружающим миром послушание. И стыд самобытности. И страх непохожести. «Ах, Боже мой! Что станет говорить княтиня Марья Алексевна!»
Этот неугасаемый пламень на щеках, этот будоражащий кровь призыв посильнее пожарной сирены или это леденящее жилы как бы шипение незнакомого хищника: «С-с-стыдис-с-сь! Пос-с-сте-с-с-сняйсс-с-ся!»– вот они, основания нашей строгой морали. Оставим их. Пушкин не рекомендует поминать всуе подобные вещи. А родственников велел «о Рождестве поздравлять», чтоб далее уж жить себе да поживать. Тем более - при органической потребности понервничать, - так это можно и без посторонней помощи: просто пойдите в ЦУМ и попытайтесь купить модную, добротную сезонную обувь. О галошах речь не идет».
Вот такие попадаются неблагонадежные страницы в той книге, которая открылась Лялькиным глазам. Это было слишком просто, чтобы быть реальностью, но вместе с тем, это всегда открывало кулисы реальных событий. Если бы Лялька тогда изучала различия между родами и жанрами литературы, она бы называла это наброском для сценария. Стоило только закрыть глаза и не обращать внимания на шорохи и звуки из окружающего мира – и сценарий начинал разворачиваться. Иногда пробуксовывал, показывая одну и ту же сценку. Так бывало в кино, когда рвалась пленка. Её склеивали и прокручивали заново. Зал обычно сердился, бабушка нетерпеливо оборачивалась на окошко оператора, а Ляльке нравилось: при вторичном просмотре всегда что-то новенькое обнаруживалось.

Дивилась маленькая Лялька, читая эту недоступную для посторонних книгу, которая находилась как бы перед глазами, но при этом где-то в глубине самих глаз. Может, она и впрямь ненормальная, как сердито кричала мама под горячую руку. Значит, лучше всего умолчать.
Многое ей в этой книге казалось скучным, непривлекательным из-за своей понятности. Куда интереснее было смотреть не в себя, а в непонятный мир чужих жизней: вот уж где точно – жизнь полна неожиданностей!
- Нина, Ниночка, машина ждет! – папа, поправляя галстук, смотрел в зеркало и, встретившись в зеркале с Лялькиными глазами, подмигнул ей по своему обыкновению. – «Мурзилку» смотрела? Читала?! Ну, дочка, ты умница! Вся в отца! Что понравилось больше всего? Про ВДНХ? Мне тоже… Вот достроят, и мы съездим туда. А это что у тебя? Не рано? Лев Толстой! Ну, смотри, – папа провел своей большой ладонью по мягким кудряшкам дочери, – быть не таким, как все, не слишком-то легко… Нина! – поторопил он маму, почти готовую, но замешкавшуюся с поднятием петли в чулке. Чулки были импортные, тонкие, с черной пяткой, подчеркивавшей изящество тонкой щиколотки, – но вот же надо случиться, что второпях мама зацепила чулком за край стула – и вот тебе раз! – петелька поехала, хорошо еще, что сразу обнаружилась, а то позор: пришли бы к людям с дыркой на видном месте!
- Не видно ничего, - успокоил папа и опять подмигнул Ляльке. Она молча улыбнулась в ответ и тут же поторопилась улыбку спрятать: мама заметит и подумает, что над ней смеются… Уж лучше Лялька Толстого почитает, про такого удивительного мальчика Петю Ростова, который так был похож и не похож на всех остальных…
Каждый благонамеренный, равно как и не совсем благонамеренный читатель временами испытывает тоскливое отвращение по отношению к нашей крепко слаженной обыденности, даже если имеется весь джентльменский набор нынешнего комфорта, не так ли? Вспомним, ведь мы не так давно бунтовали против привычного? Иначе чем можно объяснить стычки то с начальством, то с женой/мужем/соседом? Ведь тянет же – из ряда вон? Знать бы точный адрес или цель этих позывов…

Нельзя не согласиться с детскими представлениями странной девочки Ляльки. С ее неосознанным и упрямым и таким, похоже, тупым стремлением потихонечку отклоняться от наезженного пути и все искать и искать… Чего только? Ведь на самом деле, как много нам открытий чудных несет посещение родных торговых центров и комплексов. За что их обозвали комплексами в народе, автор не берется объяснять, но нам они точно комплексов стремятся прибавить. (Чем и закаляют характер молодежи, если она забредет на контролируемую государством торговую точку вместо либерального рынка). Не слишком давно Лялька (в миру, естественно, она же Лидия Георгиевна) интересовалась купить крем с благородной целью изменить отталкивающий рельеф кожи собственного лица, так как дошло уже до проблем с самоидентификацией. Однако до сегодня текстура кожи не изменилась – скорее, не из-за неподходящего крема, а из-за пребойкой молоденькой девочки-продавщицы, которая продала все, что захотела продать старой «интеллигентной кляче», не соображающей, чего ей надо. Следовательно, вопрос самоидентификации оказался то ли неуместен, то ли несвоевременен. А просто – излишен. И это – полезное и чудное открытие. В глазах трезвомыслящих людей вопрос идентификации на повестке дня не стоит. Ибо «что есть, то есть, чего нет, того нет». Нет шестнадцати лет, а есть шестьдесят – вот и вся идентификация.

А по улицам пешком ходит тоже престранный народ, вполне далекий от умения самоидентифицироваться: хотя и в кожаных турецких поделках, однако довольно тихий, прав своих не знающий. То ли такова очередная волна распоследняя сельской белорусскоговорящей и не спешащей легализоваться эмиграции, то ли это нищие горожане, так и не сумевшие насобирать денег на нормальную европейскую поездку за машиной (и – к машине).
На таком фоне нельзя не ощутить своего счастья. Счастья своей сопричастности ли, избранности ли (отчужденности то бишь)? А хрен ли в этом? Или редька, которая не слаще? Главное, теперь нет никаких сомнений, что жизнь прожита нестандартно. И вполне патриотично – в границах данного от рождения отечества.

Вот так, Лялечка! Счастье было возможно, близко, и, наконец, оно осуществилось. Зависимости от распределения конфет нет - хочешь, на всю пенсию, после оплаты квартиры и средств коммуникации, можешь купить хоть восемь килограммов дорогих конфет или четыре килограмма орехов миндальных. А потом можешь умереть удовлетворенным быстренько, чтоб не успеть сдохнуть от потери пульса и слюны, не дотянув до следующей пенсии. А то можешь предаваться воспоминаниям о послевоенном детстве и, несмотря на посторонние пристрастия к шоколаду, покупать себе ириски. «Золотой ключик». Это ж сколько положительных эмоций доставит!
- Офелия! О радость, - говаривал друг всех безумцев Гамлет,- ступай вон и не пиши стихов или прозы, эфир засорен – пора начинать бороться за экологию поэзии и в целом сферы Муз.
  - Да, хорошо тебе, Гамлет, - ты не один, у тебя друг Гораций, которому не снилась философия. А тут что ни рыло ( из описанных Гоголем индивидуумов чиновник собирательный) – все, с высшим образованием ли, без оного ли, - все хотят государственной идеологии. Так что без счастья нам теперь нельзя. Счастье – источник положительных эмоций. А положительные эмоции, как известно, несет именно правильно организованная идеология. Тут «золотой ключик» нужен, несколько отличающийся от простых ирисок.
Счастье – талан (т). Так получается по этимологическому словарю или вопреки ему. Смотря как читать.
Гениальный фильм о Марии Калас совсем простой, но для белорусского зрителя, как оказалось, недоступный. (В том смысле, что фильм этот широко не демонстрируется, а сам белорус духовной пищи не ищет, хотя и не бежит от нее. Почти как лермонтовский «Парус». Так уж сложилось исторически.). Что очень жаль. Голос – говорит доходчивым киноязыком этот фильм – уходит от человека, когда уходят надежда, вера и любовь. Чаще всего вера уходит вместе с любовью сразу, а надежда остается прибраться, закрыть дверь, очистить пространство, в конце концов. Потому и остается в последние дни жизни голос у человека слабеющий, педерастический, вызывающий неприязнь у молодых и здоровых. И вследствие своей короткой, как давно замечено, молодости, думающих, что талантливы… А значит, счастливы…
Дерзостно позволив себе не согласиться с авторитетом Льва Толстого, надо признать, что и счастливы, равно как и несчастливы, люди бывают по-своему. И что интересно, на несчастье, как и на счастье, всегда находится узда…

Как и спрогнозировал классик, «много нам открытий чудных готовит просвещенья дух»…