Аэропорт

АЭРОПОРТ

За окном черным асфальтированным ковром лежала взлетно-посадочная полоса, по которому, с оглушающим гулом набирал высоту, словно гигантская внеземная птица с застывшими серебристыми крыльями, самолет. Я стоял перед большой стеклянной стеной на втором этаже аэропорта «Манас» и держал в руке бутылку с недопитой «колой». Мне предстояло пройти регистрацию и уже через час сидеть в брюхе чудо-птицы, направляющейся стрелой в Москву, после чего, пересесть на другой самолет и через сутки уже быть в Торонто. Этот большой, незнакомый мне город, лежащий в далекой заокеанской стране, имел название, которое переводилось с языка одного из индийских племен как «место встречи». Чуждый город с манящим названием.
Три года и тысячи километров лягут огромной пропастью между мной и моими родителями, друзьями, любимой девушкой, и весь мой устоявшийся, привычный мир разделит от меня какой-то металлический трап на колесах. Один простой шаг, чтобы пуститься в далекий и долгий путь.
Больше всего мне не хотелось спускаться на первый этаж, где стояли мои родители, друзья. Я боялся грустной улыбки мамы, веселых друзей, старательно скрывающих волнующий тон в их голосах, но больше всего меня пугал взгляд милой Гули.


Месяц назад, когда когда я получил визу в Канаду, я пригласил Гулю на прогулку. Я не мог сказать по телефону о том, что я через месяц уеду в далекую страну на три года. Ноябрь подходил к концу, и зима досрочно приступила к своим обязанностям снежной королевы. Рабочий день заканчивался и Гуля пришла ко мне работу. Ее образ, запечатлевшийся в моей памяти в этот вечер, часто всплывал позже. Она была в коричневой дюбленовой шубе с замехованными воротом и рукавами. Серый шарфик обвивал вокруг ее шею, подобно огромному заснувшему ужу, концом которого она крутила, то ли от волнения, то ли от скуки.
Мы шли и вокруг нас стояли большие заснеженные ели, напоминавшие на застывших белых и упитанных пингвинов. Снег падал и, пролетая мимо фонарей, напоминал на падающих светлячков. Мимо нас прошел подвыпивший мужчина, нескладно перебирая ноги, он, видимо, возвращался домой. Гуля, заметив мужчину, прижалась ко мне, и мне показалось, что я почувствовал ее сердцебиение.
Новость о моей предстоящей поездке ее обрадовала, но потом, в выражение ее глаз все больше вселялось беспокойство. Я наблюдал, как перед моими глазами смешивались искренняя радость с чувством собственничества, так присущей любящей женщине.
- Когда ты вернешься? На каникулах?
Я выдержал паузу, стараясь быть осторожным в словах. Меня пугало предстоящее расставание, которое растянется на целый месяц.
- У меня не будет возможности вернуться в течение трех лет,- сказал я и приготовился к удару.
- Но, ведь у тебя будут каникулы? - сказала она, будто не слышала моих слов.
- У них законы такие, я ничего не смогу поделать. Иначе мне не дадут гражданство, - наконец-то я высыпал те слова, которые с утра хранил в голове. Беспокойство в ее глазах обретало формы страха перед предстоящим одиночеством, а радость притихла, и стало грустной. Она опустила голову. Крутившийся конец шарфа замотался в ее руке, и она бессознательно поднесла его к губам.
Я часто хвастался перед самим собою тем, что мог поднять ее настроение, когда кто-то из родных или коллег обижал ее своим непониманием и грубостью, но теперь я сам был груб и непонятен.
Она подняла голову, и впервые за все время нашего знакомства я увидел ее слезы.

В радиорубке объявили просьбу улетающим в Москву пройти на регистрацию. Я собрался духом и спустился на первый этаж.