Зимние радости. Пианино

Зимние радости. Пианино.

       Пасмурный день, запах мокрого снега, перемешанного с песком и солью. Прибавьте к этому пронизывающий ветер, - и вы окажитесь в предновогоднем дне, кажется, 1989 года. Я с мамой отправились в гости к ее другу - весьма харизматичной личности по имени Олегович. Именно так его называли у нас дома.
       Человек он был очень веселый, бесшабашный и авантюрный. Этот человек умел врать, при чем врал он искусно и как говорится лишь во благо. Врал он, прежде всего, жене, потому что она не жаловала его друзей, так сложилось, что она не прижилась в тесной компании бывших студентов-технарей. А Олегович не мог разорваться между домом и приятелями, поэтому часто случалось, что жена просто не знала об этих посиделках. Об одном таком случае я расскажу чуть позже, а пока зайдем в старый лифт и поднимемся на пятый этаж.
       Двери – раздвижные решетки открываются со скрипом, мы оказываемся внутри, стук, двери вновь закрыты, можно ехать, - все это напоминало ритуал и чрезвычайно меня интриговало. К тому же в квартире, где жил Олегович в одной из комнат стояло огромное черное пианино. Старое.
       Клавиши пленяли меня, мне хотелось прикасаться к ним, из них лились звуки, медленные, тягучие, высоки и пронзительные. Эту любовь именно к фортепьяно не объяснить, мне было всегда хорошо в близи этой громады, я растворялась в ней, и меня «отдельно» уже не существовало. Смешно, но я до сих пор вздрагиваю, когда прикасаюсь к клавишам. После смерти мамы, денег в семье не хватало, и бабушка не отдала меня в музыкальную школу, а мамино пианино было продано еще до моего рождения. Зато до сих пор хранится детское пианино деревянное с наивными пластмассовыми клавишами. Называется оно «Лира».
       И вот я осталась одна в комнате наедине с магической глыбой, издающей звуки. Но вот незадача: в доме нельзя было шуметь, а что могла я в свои неполные пять лет извлечь из фортепьяно? Поэтому чтобы не беспокоить очень старую бабушку, мне строго настрого запретили музицировать. Но само ощущение близости этого чуда, заставляло радоваться. Это была тихая радость, которая вдруг возникает от соприкосновения с тайной. Она и пугает, от чего притихнешь и даже немного испугаешься, и пленяет, маня в иные дали.
       Бабушка Олеговича, Нина Евгеньевна всегда одевалось пасмурно и хмуро. В этот раз в честь праздника на ней было черное креповое платье, украшенное белоснежным воротничком, витиеватые кружева которого, напоминали морозный рисунок.
       - Милок, ты не шуми! – ласково сказала Нина Евгеньевна, обращаясь ко мне. Слабый аромат лаванды словно невидимый шлейф сопровождал, тянулся за ней по всем комнатам.
       - Вот мы с тобой сейчас пойдем посмотрим фотографии, - сердце при этих словах сжалось, и я с тоской посмотрела на желанный инструмент. Нет, видимо сегодня меня с ним не оставят. А как хорошо было тут неделю назад, тогда Нина Евгеньевна навещала своих подруг и мне дозволили «играть». Словом, я покорно поплелась за ней следом.
       В комнате Нины Евгеньевны было много всего, в иные моменты мне даже нравилось бывать здесь. В ящиках пузатого комода хранилось великое множество коробочек, это был кладезь старых красивых вещей.
       Многое уже было подарено мне: кружева, атласные ленты, бисер, старые бусы. Наряды моих кукол - Дашки и Машки, благодаря ее щедрости стали поистине королевскими.
       - Ты садись, детонька, вот сюда, - она пододвигала мне маленький стульчик, который, возможно, когда-то служил самому Олеговичу, ее единственному внуку. – Сейчас будем смотреть альбом! – торжественно объявила Нина Евгеньевна.
       Альбом был увесистым, обшитые бархатом корочки альбома уже порядком выцвели и пообтрепались. Он хранил фотографии совсем чужих мне людей, пожалуй, только двое были мне известны – сама Нина Евгеньевна и ее уже покойный муж Федор Борисович.
Про своего мужа она могла говорить часами, всегда вспоминала что-нибудь веселое, отчего мне казалось, что этот человек был веселого нрава и, наверняка, с ним никогда не было скучно.
       - Да, он ведь и рыбак был, да еще какой! – И Нина Евгеньевна пустилась рассказывать мне что-то о ловле форели. Она углубилась в столь подробный рассказ, что уловить нить сюжета было просто невозможно.
       Я продолжала смотреть фотографии. Передо мной страница за страницей пролистывалась чужая жизнь. Самым странным конечно же было видеть Федора Борисовича молодым и старым одновременно. Многие снимки были перепутаны. Поэтому вслед за фотографией сделанной где-то в Анапе, где они оба молоды, смеются, взгляд ловил первую седину и морщины, которые странным образом меняли знакомые черты. Это было похоже на игру. Словно Федор Борисович специально нацепил парик и строгий костюм, чтобы выглядеть старше.
       От бесконечного рассказа Нины Евгеньевны меня благополучно спас лично Олегович. Хотя предлог, которым он воспользовался, не сулил мне ничего интересного.
Да в то время мне, как и всякому приличному ребенку, еще полагалось спать днем, поэтому вскоре мама уложила меня в той комнате, где стояло пианино. Это конечно же было сродни пытке, но как ни странно я заснула быстро и легко, провалившись в сон, словно Алиса в кроличью нору.

       Вид белых листов бумаги, усеянных нотами, этими странными и непонятными значками, на фоне черной матовой поверхности фортепиано был столь великолепен…
Торжественный и праздничный старик с прямой спиной восседал напротив инструмента, его пальцы легко порхали над клавишами, извлекая божественные звуки вальса.
       - Ты Дед Мороз! – радостно догадалась я. На звуки моего голоса он повернулся и посмотрел веселым и лукавым взглядом Федора Борисовича.
       - Милок, слушай музыку, - сказал он так ласково, и пальцы вновь порхали над клавишами.

       Проснулась я уже почти вечером, во всяком случае, сумерки сгустили синеву за окном, в комнате слабо пахло смолой от еловых ветвей, они стояли в вазе на пианино. В комнату заглянул Олегович и с самым серьезным видом сказал:
       - Ты пока спала, тут кое-кто побывал. А ты даже не проснулась!
       - Кто?
       - Под подушку посмотри, Дед Мороз там кое-что оставил.
Мама тоже зашла в комнату, и, улыбаясь, наблюдала за мной. Под подушкой действительно нашлись какие-то необыкновенные конфеты, орехи в фольге.
       В Деда Мороза я верила и без подобных доказательств. Мне казалось, что он живет в зимнем лесу, и когда мы ходили кормить белок в старом парке, я думала, что его вполне можно встретить где-нибудь на безлюдной аллее, а еще лучше забраться по пояс в сугробы и искать его в глубине парка. А тут конфеты… не знаю, может быть, это как-то разбивало таинственность, ведь их можно было просто съесть. А там, в лесу он был за каждой веткой, неуловимый, сказочный дед, который не боится самой лютой стужи и не меньше меня любит зиму. А если верить сну, то возможно, он еще и прекрасный музыкант.