Госпиталь

Гюрдель придумала себе старость еще в 19. Она думала, что досчитывать дни начнет уже в своем особняке, выстроенном и заполненным «под себя», наконец, до такой степени, что, будет казаться, будто это дом продолжает ее, а не наоборот. Она тогда найдет себе студентку второго курса ин.яза или даже не студентку, а какую-нибудь душевную простолюдинку, приехавшую киношно покорять столицу. Предложит ей кров и состояние в наследство взамен на компанию и уход; устроит девчушке закалку под жестоким мотто: «хватит этого ада до конца жизни», выпьет все нервы миллиметр за миллиметром, заставит ненавидеть себя, а потом любить. И на второй год такого искушающего бартера сама полюбит ее, как родную, научит всему, что знала сама, тому опыту, который не поддается испытаниям моды отношений, который всегда будет вне формата секса и смерти. А потом умрет, конечно, от того, что оступится на ровном месте и сломает позвоночник скорее от давления насыщенности воспоминаний, нежели от удара о спину, и очень честно завещает заочной Кате, все, что у нее на тот момент будет, а будет немало. Затем она удалялась в детали своих беспородных, но признанных Седин, фантазировала себе мелочи своей старческой личности: от цвета роз в саду до места, откуда ей будут тайно привозить травку… Гюрдель опомнилась, когда услышала нескончаемо ровный зуммер и увидела прямую линию некогда ритмичной, хоть и обреченной, кардиограммы на экране возле постели старика, за которым убирала в Госпитале для ветеранов всех войн.