Повести. Сборник

Н. Белых









ПОВЕСТИ













































ЛЕБЕДИНСКИЙ ПЕРЕКРЕСТОК ДОРОГ
ПОВЕСТЬ

1. ЗНАКОМСТВО
Девушка в шерстяном голубом платке робко оглядывала черными любо-пытными глазами пассажиров вагона, прислушиваясь к разговорам.
«Все говорят о Лебедях и о Лебедях, – роились ее мысли. Вагон сильно качало. Нагоняла тоску жестяным дребезжанием консервная банка на откид-ном столике у окна. – Уживусь ли я в этих Лебедях? Еду по комсомольской путевке, а нет у меня там ни одного знакомого человека. Наверное, хлебну скуки и горя в этих Лебедях».
– Мы туда первыми приехали в августе 1956 года, – как бы откликаясь на мысли девушки, продолжал рассказывать куратор Ильинский, русый худоща-вый человек с веселыми карими глазами. – Тогда мы увидели обыкновенное захолустное село – с курами, гусями, поросятами на улицах, деревянные ха-тенки. Никакого промышленного вида. Поговорили с населением о залежах руды и о необходимости ее разработок. Народ здесь любознательный, с на-шими планами согласился. И начали мы строить поселок «НОВЫЕ ЛЕБЕДИ», переселяя туда людей. На месте старого поселения, возникшего в XVII веке, приступили к вскрышным работам…
– Чем же вы тогда вскрывали руду? – спросил один из парней, тоже нови-чок, ехавший в Лебеди по комсомольской путевке.
– Признаться, своей техники у нас тогда не было, – повернувшись на го-лос, сказал Ильинский. – Но мы заключили договора с подрядными организа-циями и провели обвалование участка гидроотвалами, устроили дамбы. В на-чале пятьдесят седьмого прислали нам первый экскаватор «ЭКГ-4». Тогда же образовалось Лебединское рудоуправление. И пошли к нам люди со всех кра-ев земли. Возник как бы Лебединский перекресток людских дорог и судеб. С народом пошло дело веселее. Создали два вскрышных участка на лебедин-ских землях. Возник отвально-дорожный участок. Потом оформили железно-дорожный отвал, построили автоцех, разные другие службы…
У девушки, слушавшей этот рассказ, начало постепенно облегчаться в груди. «Оказывается, еду не на голое место, – мелькнули мысли. Передвинула на коленях белый узелок с едой, покосилась на соседей. Они тоже молчали. – Видать, новички? Самим рассказывать нечего, вот и слушают. Да и что рас-скажешь, если биография вместится на листочке из ученической из учениче-ской тетради…»
– А как там у вас со земснарядами? – свесив косматую рыжую голову со средней полки, спросил сероглазый паренек. – Расскажите, Евгений Михай-лович. А то я мечтаю работать на этих машинах, но представления о них не имею.
– Об этом лучше всего вот этот бывалец, – кивнул Ильинский на рослого широкоплечего парня. Тот глядел через окно на перелески, проплывающие в синем утреннем тумане, на мелькавшие придорожные деревья и столбы с провисшими нитями телеграфных столбов и думал о чем-то своем. Тогда Ильинский окликнул его:
– Слышите, Петр Васильевич, ребята интересуются земснарядом. Расска-жите им.
«Петр Васильевич, – девушка недоуменно пожала плечами, когда парень повернулся от окна. – У него же совсем мальчишеское лицо и по-детски ши-рокие голубые глаза, так что звать, так что звать бы его просто Петей…»
Да и сам Петр Васильевич покраснел до ушей, замялся. Но тогда рыжево-лосый закричал звонким петушиным голоском:
– Граждане, прошу тишины. О земснаряде сейчас расскажут…
Петр Васильевич понял, что рассказывать надо. Он покосился на дребез-жащую банку, взял ее и сдавил в ладонях. Бросил в урну под столиком и ус-мехнулся:
– На днях один корреспондент писал в газете и уверял читателей, будто они дети, что руда – не консервная банка и ее нельзя вскрывать. Скажу пря-мо: чепуху написал журналист! – в голосе рассказчика прозвучала жесткая нотка осуждения человека, написавшего о том, что самому ему совсем неиз-вестно. – Да, чепуху написал! И сами вот определите, опираясь на наши фак-ты. Наш коллектив ЗЕМСНАРЯДА № 507 работал на Волго-Доне и на Куй-бышевской ГЭС, теперь прибыл в Лебеди именно за тем, чтобы вскрывать руду, а не консервные банки или чьи-то письма. Да-да-да, земснаряд – это не-объятная махина. Мы его на Волге разобрали на тысячи частей, загрузили около ста железнодорожных платформ, да вот и перевезли в Лебеди. Милости просим, поглядите, что делается в Лебедях. На первом выступе, например, свистящая струя водная вырывается из мониторов под давлением двенадцать атмосфер и своим секущим ударом подрезает грунтовую кручу. Многие тон-ны пород превращаются в месиво, всасываются через люки и мчатся по тру-бам на отвалы. Твердые породы грызут стальными челюстями экскаватора. А потом вмешиваются в дело земснаряды…
– И по скольку же они глотают? – дотошно допрашивал рыжий.
Петр Васильевич усмехнулся, скребнул ногтем густую черную бровь.
– Не глотают, а отгоняют, – сказал он. – В сентябре отогнали на отвал 375 тысяч кубометров грунта одним нашим земснарядом. Да еще соседский не меньше отогнал. В ста метрах от нас работает. Там у них командует Сергей Иванович Хлесткин. Раньше их земснаряд был на Каховской и Кременчуг-ской ГЭС.
– И новичков на земснаряд принимают? – неожиданно спросила девушка, и сама испугалась этого вопроса, начала торопливо развязывать и завязывать узелок с едой. – Я не о себе, просто так…
– Принимают, – серьезным голосом сказал Петр Васильевич. – За усердие и сноровку дают повышение. Вчера командир земснаряда перевел Николая Колпакова и Владимира Жихарева из рядовых в старшие матросы.
– Будь я командиром, такую красавицу сразу бы в старшины, – озорно подмигнул рыжий на девушку. – Честное слово!
– Ростом не вышел! – огрызнулся на него каштановолосый парень в серой кепке и тут же обернулся к сконфуженно угнувшейся соседке: – Не робейте! В Лебедях найдем любую работу.
Девушка немного отодвинулась от этого сероглазого соседа, возразила:
– Вам легко говорить, а у меня в Лебедях ни одного знакомого человека. Да и сама ничего не умею. После десятилетки поработала немного в колхозе учетчицей, сюда вот дали путевку в райкоме комсомола.
– Учетчицей? Да это же специальность! – воскликнул парень, не замечая в азарте, что люди в вагоне прекратили разговор и наблюдали за ними. – У нас уже работает одна, Валя Шимраева. И не бойтесь, найдутся знакомые. По се-бе сужу…
– Расскажите, – девушка более доверчиво подвинулась к нему, пригласив в то же время рабочего присесть на освободившийся уголок лавки. – Я люблю слушать о жизни.
– Жизнь моя что, она обычная, – заволновался парень, двинув кепку впе-ред-назад, расстегнул от внезапно охватившей его жары синюю фуфайку, из-под которой сверкнул на кармане гимнастерки комсомольский значок. – Из Барнаульского строительного техникума попал я на строительство Москов-ского университета, потом приехал в Лебеди. Записали в плотницкую бригаду Николая Ивановича Данилова. Сам он из села Арбузовки вблизи Ульяновска, а теперь стал масштабным человеком. Награжден орденом Ленина. Со мною встретился здесь один знакомый, раньше служил на эсминце…
– Это вы про моего соседа? – вмешался сидевший на уголке лавки человек с подстриженной серой бородкой и железными очками на длинном горбатом носу. – Про Матюшку Никулина? Фартовый парень. Живет в домике у карье-ра, работает бригадиром ремонтников.
– О нем. А что?
– Да ничего, к слову пришлось. Меня то вы знаете? Рекомендуюсь: Непо-седов Василь Митрич. Родом из Лебедей. Вырос в Касторном по родству. О-о-о, пришлось на своем веку походить-поездить по матушке Руси. Теперь ос-тепенился. Евгений Михайлович не даст сбрехать. На самосвале работаю.
– Верно, – кивнул Ильинский. – И неплохо работает.
– Мы – Лебединские и Касторенские – такие есть, – Непоседов расправил плечи. – Мы за что возьмемся, чистим до блеска. Ну, я вот насчет знакомства хочу, потому что, слышу, девушка беспокоится. Знакомство по-разному по-нимается. В Лебедях я родился и вырос, а теперь вся местность и населен-ность стали незнакомыми. Вместо прежних хат и улиц, колодцев и осокорей везде чернеют траншеи и невиданные широкие балки с узкими переходами, высятся многоэтажные корпуса, сверкают стальные столбы, гудят паровозы, краны размахивают стрелами, оглушает железный грохот. От старого оста-лось одно вымирающее ободранное бурое здание церкви, похожей на сказоч-ную бабу-ягу в калмыцкой шапке. Говорят, для музея оставили.
Помолчав немного, Непоседов оживленно засмеялся:
– Недавно поехал я в Старый Оскол по делу. Через сутки вернулся в Лебе-ди и заблудился. Туда-сюда, пропал насос водяной скважины. Нету, хоть убей! Гляжу, высунулся он из земли и торчит на высоте метров в десять. Буд-то удивляется моему маленькому росту и моей невозможности покачать его ручку.
– Да что же это за чудо?! – воскликнула девушка.
– Э-э-э, милая, не знаю, как зовут вас? Катя? Очень хорошее имя. На фронте приходилось петь «Катюшу». Поем и теперь в свободное время. Да, насчет насоса. За мое отсутствие потребовалось сделать кулон для галереи транспортера руды в корпуса мелкого и среднего дробления, к сортировоч-ной. Вот и сдвинули грунт толщиной в десять метров вокруг трубы насоса. Где же тут было узнать местность, измененную за один день?
– Лебеди, Лебеди! – прервав рассказ Непоседова, зашумели люди, двину-лись к выходу. – Поторапливайся, товарищи, поезд стоит всего две минуты.
Голубоватый сентябрьский туман клубился над мокрым лугом и Осколь-цом-речкой, над густой ольховой рощей. Длинная колонна рабочих плыла в нем черной широкой рекой через рельсы и желтую песчаную занось к серев-шему вдали рудничному комплексу построек.
Парень в серой кепке не отставал от Кати, норовя подхватить ее под руку всякий раз, когда она цепляла туфлей за камень или шпалу, преувеличенно вскрикивала: «Ой, чуть не упала!»
– Держись, Катенька, держись! Зашибешься, не примут на работу.
– Не зашибусь, – лукаво посмеивалась она, заслоняясь от спутника ладо-нью и растопыренными пальцами. – Не бери, пожалуйста, под руку. Мы еще незнакомы.
– Зови меня Петей. А еще у меня есть дружок, Ванюшка Ковалев из Сер-геевки.
– Нисколечко мне неинтересно про Ковалева, – возразила Катя, сморщив свой красивый узенький нос. – Поговорим лучше, как мне на работу побыст-рее.
– Ка-а-атенька! – подпрыгнул Петр от радости. – Да я об этом сейчас же поговорю с начальником отдела кадров. Видишь человека в коричневом пла-ще? Это он. Догоню и поговорю.
– Разве ж так можно?! – Катя успела вцепиться в рукав его фуфайки и лас-ково упрекнула Петра: – Зачем блатные приемы, если можно зайти в контору, как все люди?
Некоторое время шли они молча, слушая гул толпы. Потом Петр прервал молчание и показал Кате рукою на белесые песчаные дюны:
– Все это намыли земснаряды. На днях мы обсуждали на комсомольском собрании вопрос, и решили ходатайствовать о постройку завода силикатного кирпича. Тут же сырья миллионы и миллионы кубических метров.
– И места красивые. – Голос Кати нежно дрогнул, щеки покраснели. – На-верное, сложат о Лебедях песню, как про Ангару.
– Про нас, конечно, надо бы написать. Да сухарь-редактор, небось, скажет писателю: «написано в общих чертах, не пойдет».
– А мы в Обком партии или в ЦК напишем, от имени рабочих. Что, Петя, разве нельзя?
– Можно, и напишем.
Слушая Петра и не замечая льющегося мимо них потока людей, Катя при-держала товарища за рукав на мосту из огромных бетонных плит. Отсюда были видны толстые трубы земснарядов. Они раздутыми серыми удавами убегали к отвалам. В них хлюпала и сердито ворчала разбавленная водою по-рода.
– Гляди, Петя, утка!
Действительно, среди осок и травы колыхался серый веер утиного хвоста, по воде, отливавшей свинцовым блеском, разбегались круги.
– Нырнула утка, за добычей охотится, – сказал Петр и незаметно взял Ка-тю под руку. – Идем?
– Ну что ж, пошли, – не возразила Катя, зато носком туфли шибанула с моста песок, чтобы напугать утку и посмотреть ее. Утка встрепенулась. Вы-нырнув, она закрякала и с испуганно вытянутой шеей быстро скрылась в осо-ках.
– Видать, бессемейная, – пожалел уточку Петр. – Одна и ей скучно. На-верное, девушкам тоже бывает скучно, если нет сердечного друга?
 Катя многозначительно посмотрела на него.
– Об одном прошу тебя, если ты можешь быть хорошим другом, не говори мне о любви, пока узнаем друг друга глубоко.
Петр вздрогнул.
– Хорошо, так и будет, – сказал он. Они поглядели друг на друга. И в гла-зах, во всем их облике засветилось что-то чистое и восторженное, полное большой надежды.
И снова они замолчали, шагая вдогонку колонне рабочих.
– Вот и наши Лебеди, – прерывая молчание, показал Петр на целый лес металлических столбов с проводами, жемчужными гирляндами изоляторов, матовыми шарами непогашенных ламп. – Здесь электрическая подстанция. А в трехэтажном корпусе разместится горняцкая больница. Правее, видишь, чернеет копер с колесами и тросом на первом стволе водооткачки.
– А вон там, на гребне насыпи?
– Четырнадцатикубовый экскаватор, – пояснил Петр. – У него стрела в семьдесят пять метров длины, а сам весит более двух тысяч тонн. Целый за-вод. Идем-ка напрямик! Не боишься?
Тропинка привела их через балки, траншеи и котлованы к стоявшему на пригорке длинному серому одноэтажному зданию из шлакоблоков. По фасаду сверкали десять квадратных окон, темнела одна рыжая дверь с узкой медной скобкой.
– Здесь отдел кадров, – помогая Кате взбираться по узкой деревянной ле-стнице без перил, сообщил Петр. – Нам сюда.
Переступив порог крохотной приемной с маленьким столом и единствен-ным стулом возле него, они увидели за невысоким деревянным барьером у вешалки худощавого человека с усталыми серыми глазами и немного обвис-шей нижней губой. Он суетился, не в силах пристроить на крючке свою чер-ную кепку.
– Вот же чертово неудобство! – вместо приветствия воскликнул, обернув-шись к вошедшим. – Вы ко мне?
Катя подала путевку.
– Так, значит, к нам? – улыбнулся и добавил: – Я вас видел в вагоне, а те-перь состоялось знакомство. Моя фамилия Пузырев.

2. СУББОТА
– Что же мне с вами? – спросил Пузырев и начал звонить кому-то по те-лефону. Назвонившись, снова повернул лицо к посетителям: – Пойдете на опускной колодец?
Катя не поняла вопроса и беспомощно взглянула на Петра.
– Зачем ей на опускной? – возразил Петр. – Я вот заканчиваю послезавтра курсы и перехожу из плотников в экскаваторщики, ее рекомендую в тачков-щицы.
– Ну-ну! – Пузырев погрозил пальцем и начал торопливо застегивать на себе плащ. – Сам провожу девушку к Оборневу. А то, вижу, парень, ты ее норовишь в другую сторону.
Но Пузыреву не удалось проводить Катю. Ворвался черноватый моложа-вый мужчина в черном плаще и с желтой шагреневой папкой подмышкой. Не поздоровавшись, закричал:
– Немедленно, Пузырев, звони в лагерь и скажи, что главный инженер приказал немедленно вести народ к объектам! Не понимают разве, что сего-дня суббота, день короткий? Да-да, день короткий.
Кате не понравилось, что в голосе инженера, в темноватых глазах и на остреньком сухощавом лице отражалось смятение.
– Воля у него, видать, не твердая, – улучила возможность шепнуть Петру.
– Человек штурмовщины, – шепнул Петр в ответ и потянул Катю за руку к двери. – Пойдем сами, а то они засядут у телефона, не дождешься.
В расположенной на пригорке конторе Оборнева, куда они вошли, име-лось одно окно с рамой из толстых некрашеных брусьев и грубая этажерка с черным телефоном на нижней полке, с папками бумаг – на верхней.
«Скучно здесь и грязно, – возмутилась Катя и чуть не закашляла от спер-того протабаченного воздуха. – Каково же тут людям сутками просиживать у грубых столов на скрипучих табуретках?»
Среди склонившихся над кальками, Петр узнал и показал Кате глазами Оборнева, тридцатилетнего человека в черной кепке, с торчавшими из-под небольшого козырька космами негустых волос с рыжеватым отливом.
– Имейте в виду! – кричал Оборнев. – По чьей-то вине галереи смещены относительно оси перегрузки. Я еще не знаю, к чему это поведет, но добра не жди.
– На кальке есть привязка, – возразил человек, сидевший к вошедшим спи-ною. Тогда Оборнев накинулся на него совсем сердито:
– Не умничайте, Василь Петрович! Неизбежно отступить от «Б» на пять-десят миллиметров. Конечно, ошибку проекта не исправим, но беду, возмож-но, уменьшим.
– Товарищ Оборнев, – решительно шагнув к нему, сказал Петр и протянул путевку. – Распорядитесь, пожалуйста, насчет девушки. Мы ведь спешим на смену.
Машинально заглянув в путевку, Оборнев отложил ее.
– Подождите немного, соберусь с мыслями! – он некоторое время задум-чиво сидел над калькой. Губы его нервно подергивались, зубами грыз каран-даш. Ничего не решив о чертежах дуговых ажурных ферм под складской га-лереей, ленточного транспортера и других сооружений, он встряхнул голо-вой и встал: – Ладно, Василий Петрович, отпущу людей, – кивнул на Катю с Петром и еще на четырех парней, молча сидевших на табуретках у окна. – Отпущу, потом выйдем на место. Хоть и сегодня суббота, день короткий, а надо: в кабинете не исправишь.
– Согласен, – Василий Петрович устало зевнул и даже потянулся. – Про-сидели мы ночь за столом, голова идет кругом.
– Ладно, сейчас проветримся, – примирительно сказал Оборнев и сейчас же повернулся к парням: – Вы откуда? Какие разряды?
– Из Скородного, из Касторного, – за всех ответил парень в фуражке с се-ребряным ключиком на околыше. – У меня четвертый разряд плотника, това-рищи без разряда. Но у них есть желание работать.
– О-о-о, желание я считаю высоким разрядом, – усмехнулся Оборнев. – Все вы трое пойдете учениками. А ты, разрядник, к Журавлеву. Получи то-пор, наладь получше. В понедельник к восьми утра на работу.
– А мне что? – спросила Катя.
– Идите с Громаковым на опускной колодец. Если там понравится, в по-недельник оформим.
Петр понял, что Пузырев все же успел позвонить сюда, и не стал спорить. Взяв Катю под руку, повел ее по забитому машинами двору мимо шумевшей лесопильной рамы.
– Петя, во, какие колеса! – задержалась Катя на пригорке перед поразив-шими ее размерами маховиками.
– Не колеса, а маховики, – авторитетно разъяснил Петр. – По тридцать пять тонн в каждом. А вот и станины к ним. Руду дробить нужно тяжелыми средствами.
– Ох, ты! – снова восхитилась Катя, прочитав меловую надпись на стани-нах: «Бок негабарит. 42 тонны. С горок не бросать, при маневрах не толкать». – Какой же богатырь может бросать или толкать такие громадины?
–Новому человеку трудно разобраться сразу во всем, но рабочий класс все может, – с нескрываемой гордостью сказал Петр, простер руку в даль, где за песчаными дюнами синело сквозь проредь тумана водохранилище, возвыша-лись на нем желтые деревянные постройки, похожие на корабли. – Это море и все, что видишь, потяжелее маховиков и станин, а рабочие подняли, созда-ли. Скоро будем давать стране миллионы тонн руды. И надо для этого толк-нуть все, что потребуется, сколько бы в нем не весило тонн.
– Нужно, Петенька, – сказала она нежно и негромко. Потом, взглянув на свои часики, вздохнула: – Время как быстро пролетело, мы не успели осмот-реть.
– Да, нам нужно поспешить, до начала смены двадцать минут.
Они расстались у блестевшей смолою цилиндрической стены опускного колодца, так как Катя захотела сама поговорить с начальством. Здесь к ней и подошел среднего роста мужчина с припухшими веками серых прищуренных глаз.
– Прораб Маковецкий, – отрекомендовался он. – Видел я вас вместе с Гро-маковым. Вы ему сестра?
– Да нет, я его впервые увидела, почти не знаю. И вас не знаю.
– Ладно, еще узнаете. Если пришли ко мне, придется немного подождать. Крановщик, вижу, волнуется.
Катя с интересом наблюдала за жестикуляциями споривших о чем-то метрах в тридцати от нее Маковецкого и крановщика, скуластого парня в се-рой брезентовой спецовке. Потом парень нырнул в кабину. Машина со скре-жетом и громыханием двинулась поближе к пузатому красному холму.
– Стоп! – закричал Маковецкий. – Начинай!
Крановщик двинул рычагами. Стрела описала горизонтальный полукруг, быстро завертелся блок, и побежал книзу огромный губастый черный крюк на сером тросе с бурыми пятнами ржавчины.
Стоявший у холма рабочий в огромных брезентовых рукавицах налету подхватил крюк, сунул в торчавшую из глины двойную петлю стального тро-са.
Готово-о! – покричал он. Крановщик снова двинул рычагами. Блок закру-тился в обратную сторону, натягивая дрожащий от натуги трос. Катя видела, что насыпь быстро вспухла, потом прорвалась с треском и шумом. Во вспле-ске желтой пыли крюк метнулся вверх черным коршуном, держа в когтях раскачивающиеся на цепях толстые бревенчатые рамы с прилипшими кое-где серыми кусками бетона. С бревен, шелестя и клубясь пылью, стекал в черную утробу образовавшейся раны каскад розового песка.
– Рамы сюда! – показал Маковецкий место. А когда груда бревен легла туда, добавил, обращаясь к крановщику. – Действуйте теперь по наряду. Ну, девушка, теперь поговорим. Это мы разорили за ненадобностью клеть бунке-ра приема и подачи бетона. Сейчас придут самосвалы на планировку. Будем поднимать местность метров на двадцать.
– Зачем же?
– Техническое требование. Мечтаем провести рельсовую колею прямо над колодцем, чтобы самоходные думкары загружали руду в бункер. Вы еще не были наверху? Идемте!
Взобравшись по крутой деревянной стремянке вслед за Маковецким на стенку колодца и взглянув оттуда в зияющую пропасть, Катя почувствовала мороз по спине, оробело вцепилась в шаткую перильцу оградительной ре-шетки.
Заметив испуг в ее глазах и в позе, Маковецкий дружески улыбнулся:
– Привыкайте, дорогая. У нас все рабочие стали высотниками, а сначала тоже робели.
– Ой, что же тут у вас делается? – подавляя страх и все более попадая в плен неизведанных раньше ощущений, воскликнула Катя. – Такое ни глазом, ни воображением, кажется, не охватишь.
– Многое делается, – Маковецкий обрадовался случаю рассказать о строй-ке, тем более что под рукою оказался такой слушатель, полный восторга. – Завершили вот уже третье кольцо. Сделали днище бункера, возвели обвязоч-ные балки и колонны. Заложено девять тысяч кубометров бетона, 200 кубиче-ских метров кругляка, сто кубических метров пиломатериалов и более двух тысяч квадратных метров опалубки.
– Значит, завершаете?
– Да нет. Нужно еще заложить более девятисот кубических метров бетона, так что и для новичков хватит дела.
– А что там зияет? – спросила Катя, уже с большей смелостью заглядывая вниз.
– Люк в объемное помещение. Оттуда руда в крупно дробленом виде бу-дет транспортироваться по наклонным галереям в корпуса среднего и мелко-го дробления. Потом ленточные транспортеры подадут ее на сортировку и в складские помещения, на погрузку в эшелоны. Вот какие дела. – Маковецкий не удержался от желания похвастать: – Во всей стране имеется пока лишь че-тыре вот таких, как в Лебедях, опускных колодца.
– Э-э-й, Ка-а-атя-а! – сквозь шум и визг машин долетел голос. Катя огля-нулась.
На планировочной площадке, где разгружались самосвалы, стоял и при-ветствовал ее взмахами шапки Непоседов. Потом он полез в кабину, снова выглянул и помахал Кате рукою. Она ответила взмахами платка и что-то по-кричала ему.
Непоседов не расслышал ее слов. Зато голос Кати отозвался в бункере, и его узнал Петр Громаков.
– Катя, иди к нам! – явственно прозвучало оттуда.
– Громаков зовет, – подтрунил Маковецкий. – Видать, соскучился парень. А вы еще сказали, что незнакомы. Не туда глядите, девушка, ищите по лево-му борту.
Левый скос бункера, обшитый досками, походил на огромный парус. Там и сям по откосу, стуча молотками и топорами, люди крепили опалубку. И вот на среднем ярусе Катя увидела двух парней, в одном из которых узнала Пет-ра. Не давая еще себе отчета, крикнула: «Иду к вам!» Потом оглянулась на усмехавшегося Маковецкого и пробормотала:
– Честное слово, я умею топором. Не верите? Честное слово, нас учили в школе. Мы даже в строительстве клуба участвовали.
– Верю. Идемте!
Они спустились с обвода. Мимо всхолмий земли, через траншеи и завалы, мимо ярусов красных баллонов с газом и нагромождений арматуры с желты-ми медными головками прошли через широкие ворота на дно бункера.
Бригадир Данилов, с которым Маковецкий перебросился несколькими словами, поставил Катю на протес бревен и даже поручил Петру обучать ее работе. Но сам издали некоторое время наблюдал за ними. И в памяти его оживали картины собственной жизни: в четырнадцатилетнем возрасте начал добывать себе хлеб плотницким ремеслом. Потом война, окопы, послевоен-ная работа на крупнейших стройках. И вот в черных волосах уже сверкнула седина. «У Петра с Катей жизнь складывается ладнее, – с теплой завистью подумал он. – У них все еще впереди. И Катя, видать, девушка ласковая. Жаль, мне такая не встретилась в жизни. Но вот обучает ее Петр не так. Или он волнуется или эти курсы экскаваторщиков уже отбили у него охоту к плотницкому делу…»
Решив что-то, Данилов позвал Ковалева и распорядился громко, чтобы Катя с Петром слышали:
– Принеси, Ванюша, топор «летнего сезона» с топорищем для окантовки, а то с опалубным девушке неспособно.
– Разве бывают «сезонные топоры»? – удивленно спросила Катя.
– Бывают, – подступив поближе, сказал Данилов и посмотрел на Катю спокойными черными глазами. – Вот и Ванюшка идет. Уж он-то знает цену «сезонного топора». Помню, поставили мы его на протеску бревен. Усердно Ванюшка взялся за дело, а оно не выходит, потому что тешет, бывало, скло-нив голову набок и высунув язык до уха. Вот и глаз шел на косой прицел, в работе – сплошной брак. Подсказал я ему: «Держи голову прямо, чтобы брев-но видеть напрямик сверху!» Послушался он, дело пошло. А тут другая беда: кровавые мозоли обозначились на ладонях. Это уж не дело. Опять пришлось ему науку нашу рассказывать: летом плотник работает без рукавиц, нужно пользоваться круглым топорищем. Он не набивает ладоней. Зимою круглое топорище из рукавиц выскальзывает, выгоднее пользовать плоское. Насчет длины топорища, тоже есть наука: соображать надо в зависимости от назна-чения. На опалубке – 48 сантиметров, на протесе – до 53 сантиметров, колун если, то топорище можно и до 80 сантиметров, чтобы размах был. Правильно я говорю, Ванюшка?
– Еще бы, – заулыбался Ковалев. – Благодаря вашему «сезонному топору», Николай Иванович, я на треть повысил производительность труда. И вот ей советую, - посмотрел он на Катю. – Не пожалеет.
Катя покосилась на улыбнувшегося ей Петра, потом смело взяла топор из рук Ковалева и сказала Данилову:
– Разрешите, Николай Иванович, поработать «сезонным»?
– Действуйте. Вот только сегодня суббота, день короткий, – сказал Дани-лов и подмигнул Кате на Петра: – Хватит ли ему времени сегодня закончить курс обучения. Завтра ведь день нерабочий, а послезавтра он, глядишь, со-всем уйдет к экскаваторщикам.
Катя смутилась и ничего не ответила. Она отошла и начала протесывать первое за свою жизнь бревно на крупной стройке. Тесала и думала: «Неужели все они догадываются, что Петр нравится мне? Неужели Петр заговорит о любви после нашего уговора молчать об этом? А все же, признаться самой себе, растревожилось мое сердце, и эта суббота, видимо, определит мою лич-ную судьбу».
………………………………………………………………………………….
Вечером Петр с Катей, не ожидая поезда, пошли пешком вдоль линии. Они шли, взявшись за руки, и молчали. А впереди сияли субботние огни Губ-кина, позади разгоралась электрическая заря над Лебедями. И казалось им, что все эти огни и зори зажгла суббота для них.

3. ПЕРВЫЙ КОВШ
Озабоченный судьбой Петра, Данилов ошибся лишь в сроке: не через день, а через месяц Громаков Петр перевелся из плотницкой бригады на должность помощника экскаваторщика. Следом и Катя, в любви которой к Петру теперь уж никто не сомневался, перешла в тачковщицы.
К этому времени работы в карьере развернулись во всю ширь и глубь. С каждым часом укорачивалось расстояние до руды, но и возрастали трудности.
В ноябре начались дожди, потом заморозки. Людей насквозь низало ледя-ным ветром. А тут еще прорвалась огромная масса подземных вод, карьер превратился в большое глубокое озеро. Пришлось бросить сюда людей и ма-шины на круглосуточные работы, чтобы с помощью земснарядов отделить перемычкой северную часть карьера от южной и потом выкачать воду по час-тям.
– А-а-а, старая знакомая! – воскликнул Пузырев, встретив Катю во время штурмовой ночной работы в карьере. Замерзшая и покрытая ледяным настом фуфайка на ней пузырилась, подол юбки гремел. – Передохнем, что ли? У меня тоже ноет спина. Да и утром придется вам и мне становиться еще и на свою законную смену.
– Разве мы сейчас на беззаконной? – звякнув лопатой о гранитную щебен-ку, возразила Катя и осуждающе посмотрела Пузыреву в лицо, освещенное прыгающим светом фонарей, раскачиваемых свистящим ветром. – Наша ком-сомольская организация постановила сутки, а если придется и двое, работать без смены, чтобы справиться с водой и поскорее добраться до руды.
– Да я не о том, меня вы неправильно поняли, – заворчал Пузырев, а в мыслях совсем другое: «Вот же чертова девка, что и пожалеть не дается! Хо-рошо, что не успел предложить ей сто граммов для разогрева. Пришлось бы мне, наверное, тогда сушиться и греться в сатирическом уголке «Пожалуйста на гора!» газеты «За руды КМА». Она туда пишет». – Пусть наш разговор ос-танется между нами.
Но Катя уже не слушала, ринувшись вместе с подругами к месту, где сно-ва взбунтовалась вода.
На рассвете завершили перемычку. Усталая, Катя сидела на камне и вслу-шивалась в гул насосов, откачивающих воду. Она думала о себе и о товари-щах, мечтала об учебе в горном институте, куда решила поступить и учиться заочно, думала о Петре. Да и осталась она отдыхать на камне, чтобы дож-даться Петра. Он должен был приехать.
Катя задремала, уронив голову на колени. И ей приснилось все, что про-исходило в вагоне в то утро, когда она ехала по комсомольской путевке в Ле-беди, впервые встретилась с Петром. Но только вагон почему-то вдруг за-трясся и оглушительно загремел, пробудив ее.
Первое, что бросилось в глаза, мерцало грязью и водой дно карьера. «Еще не успели осушить, – определила Катя. – Значит, я не долго проспала».
– Придут ли сюда экскаваторы? – сама себя спросила вслух, но тут же до ее сознания дошло, что дрожат стены карьера и нарастает рев моторов, лязг и шум именно потому, что в карьер опускаются машины. Она вскочила и, раз-мяв еще нывшую от усталости спину, побежала навстречу гулу.
Вот прошли мимо нее два «ИШ-40», прогромыхали машины марок «ЭГК» с номерами 4, 16, 18. Потом послышался рокот и скрежет еще одной машины.
Катя замерла в ожидании. «В машине должен быть Петя с товарищем! – сердце Кати стучало, дыхание сделалось частым и порывистым. – А вдруг его там нет? Но ведь это машина шестая, последняя машина смены…»
– Катя, Ка-а-атенька! – услышала она голос Петра. И сам он, выпрыгнув из кабины, мчался впереди экскаватора, будто убегал от него под защиту лю-бимой. – Ка-а-атя, Ка-а-атенька-а!
И Катя побежала к нему навстречу.
С разбега обнялись. И она почувствовала сначала жаркое дыхание Петра, горячим ветром прошедшееся по ее щеке, потом замерла в поцелуе. Это был ее первый поцелуй, которого она хотела и страшилась, а теперь приняла как нечто более веское и глубокое, чем простое словесное признание в любви.
Охваченная счастьем, как потоками солнечного света, она все же вы-скользнула из объятий Петра и побежала в гору, к переезду. Ей хотелось бы пребывать в объятиях Петра бесконечно долго. Но она не способна была те-рять голову и не забывала о своей предстоящей смене и об обязанностях Пет-ра. Да и чисто девичье ощущение жизни оберегало Катю от излишеств, со-храняло ее в глазах людей целомудренной и обаятельной, желанной для всех.
Остановившись на мгновение у самого поворота дороги, она крикнула продолжавшему стоять и смотреть ей вслед Петру:
– Гордись, Петя, что тебя посадили на девятку помощником Павла Ани-симовича Павлова! Жду от вас обеих героических дел!
Голос отозвался в карьере короткими перекатами эхо и замер. Но в сердце Петра он продолжал греметь со все нарастающей силой, будто звук боевой трубы. И все последующие дни и недели Петр чувствовал себя на работе не-утомимым и каким-то восторженным. Таким восторженным встретил он де-кабрь с его снегами и морозами, с его новыми заботами и трудностями, одо-левать которые приходилось горнякам.
Запорошенный снегом карьер походил теперь на огромный амфитеатр с круговыми гигантскими скамьями-террасами. Шесть его уступов, разрезан-ные змеевидной дорогой, настороженно глядели из-под снежных лохматых шапок на людей и на грузовики с серыми и рыжими бородами сосулек на бортах. Чудилось, что в шуме осыпей звучали слова меловых и гранитных пластов: «Не дадим человеку руду! Не дадим, потому что мы охраняли ее своей богатырской грудью миллиарды лет! Не дадим!»
И вот наступил тревожный рассвет 17 декабря 1959 года. В отсвете зари бледнели пузатые облака, медленно розовели нижние кромки. Морозило. За-тих ветер. Но на дне карьера, нарушая тишину, уже погромыхивал экскаватор номер девять.
Павлов переживал ни с чем несравнимое волнение. Обняв Петра за плечи, в третий раз рассказывал ему:
– Понимаешь, друг, что произошло? Меня, беспартийного рабочего, вы-звал секретарь и сказал: «Партия доверяет тебе и твоему товарищу, всему экипажу, взять сегодня первый ковш руды». Да, интересно в жизни складыва-ется. Помнишь, 13 января 1958 года карельский комсомолец Старчак взял первый ковш грунта. Это произошло на этом самом месте, где стоит наш экс-каватор, только шестьюдесятью метрами выше. И вот нам выпала честь… Рассветает. – Эти слова он произнес с каким-то священным трепетом, будто в рассвете 17 декабря таилось или Павлов почувствовал начало нового этапа в жизни Лебедей. – Начнем, пожалуй?
– Да, – сказал Петр и немного отодвинулся, чтобы не мешать Павлову. – Смелее, Анисимович. Победителей, говорят, не судят.
Павлов ничего не ответил, лишь покосился на Петра и подумал: «Катя от нас обеих ждет героических дел. Она будет судить, если оплошаем. Не долж-ны, не можем оплошать!»
Петр тоже думал о Кате и осторожно наблюдал за товарищем. Он видел, как Павлов плотно сжал свои крупные губы, на его широком подбородке взрябилась от напряжения кожа, глаза стали твердыми и как бы отсвечивали красным накалом, отражая разгоравшуюся утреннюю зорю. Потом рука его нажала рукоять электрического управления, и машина пришла в движение.
Звеня и рыкая, экскаватор размахнулся рукой-стрелою. Гулко ухнул сто-тонный нагрузочный удар ковша. Его стальные челюсти пронзили оставший-ся слой глины, со скрежетом грызанули что-то жесткое, неподатливое. Ра-дужные искры порхнули широким каскадом, будто прорвался наружу горев-ший под землею костер.
– Сейчас шесть часов сорок минут утра! – воскликнул Петр.
– Да, и на моих часах также, – хрипло ответил Павлов, присматриваясь к месту удара ковша. Заметив там два красноватых пятна и медленно наплы-вавшую на них грязную жижу, крупнокостный носатый Павлов, которого среди горняков привыкли считать увалистым и неподвижным, поддал свою шапку на рыжеволосый затылок и с такой стремительностью рванулся из ка-бины, что телогрейка с треском распоролась на боковом шву. – Ты, Петр, за-пиши, что видишь.
Петр видел, как Павлов жадно пробовал ладонями шершавую красно-бурую глыбу, выгрызенную экскаватором из рудного тела. Потом он рванул-ся от глыбы и взобрался по лесенке на крышу машины, закричал в рупор сложенных у рта ладоней обеих рук:
– Руда-а-а-а! Руда-а-а-а!
Петр подхватил этот крик. Два голоса слились в один торжествующий трубный звук вести о победе человека над природой.
– Руда-а-а-а! – грохотало эхо.
– Руда-а-а-а! – отозвались со всех сторон горняцкие голоса. Люди, долго ждавшие и боровшиеся за руду, бежали к экскаватору. Перегоняя других и рискуя сорваться в яму, примчалась Катя. Она успела расцеловать экскава-торщиков, пока подбежали многие горняки и начали качать победителей на руках.
Экскаватор, залитый огнями электрических ламп и розово-голубым сия-нием утра, походил в эти минуты на боевой корабль, только что вернувшийся из опасного и важного боевого задания.
– Вот, Катенька, вот перед глазами у нас герои нашего времени, наши славные современники, – тряся ее руки, восторгался мастер смены Ларин, плотный широкоплечий горняк со смеющимися серыми глазами. – Таких есть за что любить и уважать.
Сладкая боль заиграла в сердце Кати. Она ласково высвободила свои пальцы из могучих горстей пожилого мастера, побежала по лесенке на экска-ватор и, расцеловав героев на виду у всех, начала речь:
– Товарищи, взят у недр первый ковш руды! Но этого мало. Развернем же наше генеральное наступление и подготовим в несколько дней площадку для промышленного взрыва!
Катю знали многие, но аплодировали ей все. И никто не захотел уйти до-мой после стихийно проведенного митинга: на работе оказались обе смены – и ночная и утренняя, так что проглянувшее через проредь облаков красное ото сна и мороза солнце застало карьер в трудовом кипении.
Через несколько дней площадка разрослась до пятнадцати тысяч квадрат-ных метров. По всей ее шири гремели машины, звучали горняцкие голоса, стучали четырехколесные буровые станки, в том числе и голубовато-зеленые «толкушки» Старооскольского механического завода.
Караванами слонов непрерывно карабкались по крутой змеистой дороге неуклюжие самосвалы, отвозя грунт на различные отвалы – «Лебедок», «Зим-ний», «Ближний зимний», «Дальний зимний».
А дорога трудная, будто природа озлилась на людей за их дерзость и об-рушилась на них всеми своими ударами: карьер снова заливало, так что экс-каватор работал по колено в воде, шумно плескавшей рубиновыми волнами. Самосвалы по дну карьера не катились, а как бы подплывали под экскаватор-ный ковш. Вода плескалась на уровне их подножек, иногда красными языка-ми лизала дверцы, прорывалась в кабины и глушила моторы тех машин, у ко-торых выхлопные трубы еще не были выведены в полости верхней части бор-тов.
Водители отчаянно матерились, но все же ухитрялись и в воде снова заво-дить машины, работать, отвозить грунт, расчищая площадку для промышлен-ного взрыва.
Десятитонный самосвал с гаражным номером 216 тяжко стонал, скрипела его перегруженная тележка.
«Лишнего шибанул Громаков, – подумал Кирсанов Павлик, натружено вращая уставшими руками баранку руля и лавируя машиной по узкому кри-вому коридору сгрудившихся самосвалов. Худое продолговатое лицо его с обрезавшимися от недосыпания серыми глазами и черными подкрашенными усиками выглядело свирепым. Но как только увидел Павлик своего товарища, смуглолицего весельчака Александра Аристова, заулыбался ему, отчего и у самого на сердце стало веселее, мысли наполнились доброжелательством: – Аристов награжден за труд. Чего же это мне пришло в голову ворчать? Ника-кого разговора о перегрузке не может быть, если дело требует. Все равно вы-везу, не пожалуюсь…»
Постепенно успокаиваясь, Кирсанов вывел машину из воды и поднялся по осклизлой дороге на третий ярус. «Теперь, можно считать, выехал, – порадо-вался от души и уже достал папиросу, чтобы закурить. Но сквозь лобовое стекло кабины увидел, что расстояние между ним и шедшей впереди – маши-ной № 202 стало внезапно сокращаться. Опасение иглой кольнуло сердце: – Не заснул ли за рулем старина Непоседов? Это же катастрофа!»
Переключив скорость на еще меньшую, Павлик зажег задний сигнал и, высунувшись из кабины, закричал сердито:
– Василь Митрич, тормози! В обрыв катишься, тормози!
– Мотор заглох и тормоза отказали! – отчаянно завопил Непоседов и уже открыл дверцу кабины скользнувшего к обрыву самосвала, чтобы выпрыг-нуть из него. – Не погибать же мне вместе с машиной.
– Не смей, сукин сын, не смей! – яростно и повелительно закричал Пав-лик. – Рули, я сейчас дам страховку своей машиной.
Не раздумывая о последствиях и забыв о собственной опасности, Павлик решительно включил ножной и ручной тормоза. Его подбросило так, что за-шиб голову о потолок кабины, но он стиснул зубы, не отказался от своего решения.
Заскрежетав и зарывшись в грунт колесами под давлением внезапно изме-нившихся скорости и направления, самосвал Кирсанова загородил дорогу. Гибнувшая машина гулко ткнулась задком в борт самосвала и остановилась.
– Пашка, спасибо! – подбежал Непоседов. Лицо его помертвело, градом катился холодный пот пережитого страха. – Благодарю, сынок, за спасение!
– Не за что благодарить, – возразил Павлик, выпрыгнув из кабины. – На моем месте каждый лебединский шофер сделает то же. Да не дрожите вы, Ва-силь Дмитрич. Видите, обоз остановился, ребята ругаются. Давайте посмот-рим, что с вашей машиной?
–Небрежный уход, только и всего, – упрекнул Непоседова, проверив тор-моза и зажигание. – Поленились проверить, чуть не сыграли в «ящик» вместе с машиной. Ну ладно, давайте прокачаем воздух из системы питания… Сей-час, ребята, сейчас поедем, – закричал шумевшим в колонне шоферам. – Че-стное слово, одну минутку.
Удивленный, что Павлик так быстро «образумил» его машину, Непоседов включил скорость. И только теперь, когда вздрагивающая от перегрузки и неровностей дороги машина с гулом поднималась к переезду, вдруг озлился:
– Я те, черту рогатому, задам перцу! – ударил кулаком по кабине самосва-ла. – Напозорил меня перед Пашкой, перед всеми. Попрошу вот Громакова грузить тонну лишнего. И повезешь, черт рогатый, повезешь. Заставлю! Сам не пожалуюсь, тебе не позволю.
Да и никто не жаловался, ожидая часа победы.
В ночь под двадцать шестое декабря Лебеди погрузились в необычную тишину. А после полуночи засветились по дорогам перекатные огни фар лег-ковых и грузовых машин, на которых прибывали к карьеру колхозники и пар-тийные работники, представители сотен промышленных предприятий-поставщиков оборудования Лебедям, корреспонденты и фоторепортеры.
По берегам карьера суетились кинооператоры, выбирая позиции. Они зна-ли, что в тридцати скважинах заложена взрывчатка, так что предстояло за-снять интересное. Но служба безопасности уже оцепила опасную зону замы-словатым пунктиром красных флажков, трепыхавшихся на ветру и в лучах электрического света. Охранники держали себя неуступчиво, теснили по-дальше от линии оцепления всех любителей «запечатлеть историю».
На фоне белых меловых уступов чернели силуэты выведенных сюда со дна карьера экскаваторов, рядом с которыми приютились буровые станки и трактора. Здесь безопасно от взрывной волны, от града камней при взрыве. Далее, у горбатой насыпи, похожей на гигантского окаменелого верблюда, остановился в настороженном ожидании шагающий экскаватор с отмахнутой в сторону семидесятиметровой стрелой-рукой со сжатым в кулак ковшом.
Внизу, прижавшись у забойных стенок и приготовившись испробовать крепость своих боков и головных щитов, стояли 9-й и 18-й экскаваторы. Им предстояло броситься в атаку на руду, как только прогремят взрывы.
Утром приехал секретарь Белгородского Обкома партии.
Катя с Петром пробились сквозь живое плотное кольцо людей и оказались почти рядом с секретарем. Раскрасневшись от мороза, секретарь щурил серые глаза под яркими лучами прожекторов и рассказывал слушателям о великом будущем рудника, о том, что он будет давать руды почти столько же, сколько в предреволюционные годы давала вся Россия.
Вдруг Катя услышала за своей спиной перебранку Непоседова с Кандау-ровым, толкнула локтем Петра:
– Послушаем, о чем они?
– Не-е-ет, Лексей Осифович, и не говори! – с хрипотцой продолжал Непо-седов. – Я же знаю, что партия порекомендовала тебя на первый ковш руды, но ты не очень, видать, веришь в успех, хотя и любишь газетную о тебе шу-миху. Пусть вот скажет свое слово Саша Аристов.
– Зачем сейчас мое слово? – возразил Аристов, сверкнув черными глаза-ми. – Я к вам и вообще к старшим тянусь потому, что остался сиротой с ма-лых лет, отца в каждом старшем хочу почувствовать. Но у вас другой разго-вор. О себе если сказать, то, признаюсь, не люблю газетной и радиошумихи. Честное слово, я начинаю работать хуже, если меня хвалят. Даже вот значок ударника храню дома, никаких по нему льгот не требую, а они положены.
– Я не об этом, – прервал его Непоседов. – Говорю же, что Кандауров не верит в успех.
– Мои мысли ты знать не можешь! – осердился Кандауров и поддал назад свою черно-бурую ушанку из телячьего меха. На правой его щеке дернулись мускулы. – Так чего же болтаешь?
– Зачем мне твои мысли, если я глазами вижу, – настаивал Непоседов: – Вчера ты ездил на «МАЗе-25», сегодня подогнал «ЯАЗ-222», десятитонный вместо «четвертака»…
– Ты вот о чем, – усмехнулся Кандауров и резко повернулся лицом к Ари-стову, так что защитного цвета военная фуфайка вспузырилась на его узкой сутуловатой спине. – Скажи, Александр, ведь дешевле будет опробовать на первом ковше меньшую машину?
– Пожалуй, – не совсем уверенно сказал Аристов. Помолчав, добавил: – Но сам я рискнул бы на полную мощность.
– И я бы рискнул на полную мощность, – неожиданно вмешался Грома-ков. – Уж если гроб, то с музыкой.
– Расхрабрился! – пошутила Катя. – И обо мне не подумал.
Кандауров не понял шутки, вцепился в нее для оправдания своей осто-рожности.
– Мне осторожность очень даже нужна, чтобы машину сохранить и свою жизнь поберечь. Сами знаете, жена работает на обогатительной фабрике ма-шинистом транспортера, старший Валерий кончает десятилетку, младший Володька учится в пятом. Понимаете? Осторожность – не позор, а наша обя-занность. Ты, Петр, тоже не имеешь права безмятежничать, как раньше. Те-перь и у тебя есть любимая девушка.
– Не будем об этом, – вежливо, но настойчиво перебила Катя. – Петру нужно сегодня быть вместе с Павловым у взрыва. И он туда сейчас пойдет, я его сама провожу. Пусть хранит его моя любовь и его смелость.
– Вот так живут орлы! – сказал Непоседов и подмигнул Аристову на Кан-даурова. – А этот все осторожничает.
Кандауров не ответил, провожая Катю с Громаковым взором, полным восхищения и трогательной заботы. Так и слышались в этом взоре слова: «А все же, Петр и Катя, относитесь к своей жизни осторожнее, она не только ва-ша…»
Петр скрылся за поворотом дороги, а Катя снова подошла к слушавшей секретаря Обкома толпе. Выбрав место повыше, она все глядела и глядела на карьер. И слова секретаря проникали в ее сознание как бы издалека. «Да-да, конечно, – механически она их повторяла, думая о Петре. – Конечно, сегодня в истории Лебедей важная дата: первый промышленный взрыв в карьере. Бу-дет взят первый промышленный ковш руды для Липецкого металлургическо-го завода…»
Катя вздрогнула от прикосновения чьей-то руки к ее плечу и повернула голову. Перед нею стоял Александр Аристов.
– Начинается, Катюша, самое главное в карьере, – тихо сказал он, глядя ей в глаза своими сочувственными черными глазами. – Этот день и этот акт нужно запомнить. Вот-вот, смотри.
Они оба повернулись снова лицом к карьеру. И тут Катя увидела быстро мчавшийся оттуда юркий «газик», а также увидела шустро бежавшие по дну карьера синие дымки. «Это старший подрывник Самсонов зажег бикфордовы шнуры, – подумала она. – Значит, скоро будет взрыв».
– Да, начинается главное, – ответила Аристову, а сама начала нетерпеливо искать глазами экскаватор 9-й, будто можно было в эту минуту увидеть рядом с ним Павлова или Громакова. – Сейчас произойдет.
Заглушая гул толпы и речь секретаря Обкома, пронзительно завыла сире-на. Потом, будто вырос из воя сирены, трижды прогремел предупредитель-ный взрыв. Катя видела черно-сиреневый дым, плывший в карьере, сомнева-лась теперь, что состоится промышленный взрыв, потому что придавила зем-лю вдруг какая-то глыбистая тишина, ощущаемая каждой клеткой организма. Катя даже оглянулась на Аристова, потом снова перевела взор на карьер. И она почувствовала, что под ногами качнулась земля. Сейчас же увидела бы-стро набухавшую середину карьерной площадки. Опухоль эта, будто гигант-ская шишка, вдруг прорвалась на самой макушке. Из жерла образовавшегося кратера брызнуло в небо могучим столбовым фонтаном огня, дыма, камней. Гром потряс окрестность, тугой волной ударило и заслонило уши.
– Одиннадцать, ровно одиннадцать! – воскликнула Катя, запомнив взрыв и ход стрелки часов в это мгновение. – Одиннадцать часов дня 26 декабря.
Холодным желтым глазом выглянуло из-за облаков солнце. В его жестких лучах вихрился, играл синими и красными отливами взброшенный к серым облакам столб рудных камней и пыли, пропитанной дымом. Потом начали с грохотом и шумом глыбы обваливаться на землю. Красной хмарой, будто кровавым туманом, затянуло карьер. Пыль густо оседала на белую снеговую скатерть, на стальные бока 9-го и 18-го экскаваторов, выдержавших удар по соседству с ними.
Катя захлопала им в ладоши. А едва сирена просигналила отбой, броси-лась вместе со всеми вниз. Ее сердце рвалось к руде и к Петру, который был там, в центре событий.
Обрушивая заснеженные берега и не считаясь с крутостями ярусов, сотни людей, будто полноводная река, хлынули напрямик.
Гремела музыка. Там и сям полыхали и струились на ветру алые полот-нища с лозунгами: «Получай, страна, Лебединскую руду!», «Дадим сверх плана 200 тысяч тонн руды!», Да здравствует Лебединская комсомольская стройка!»
– Сколько же ее тут выбросило взрывом? – суетясь возле пожилого инже-нера Марголиса, автора проекта осушения рудника и защиты его от плывунов и грунтовых вод, спрашивала девушка, – Прямо-таки невероятно!
– Все вероятно, дорогая, – сказал Марголис и продолжил свой рассказ ки-тайскому инженеру Ван Зи-сяну о своем двадцатилетнем труде и ожидании результатов. Показал на лучевые нагромождения железных осколков вокруг зияющей воронки, у самого задрожали на ресницах слезы радости. – Все ве-роятно, теперь исполнилось. Одним взрывом выброшено не менее десяти ты-сяч тонн руды. Возьму себе кусочек на память. – Марголис завернул кусок руды в носовой платок и осторожно положил в портфель. Сейчас же, будто по команде, к руде бросились все люди. Хватали краснобурые осколки, рас-сматривали, показывали друг другу, прятали в карманы. Это же история, па-мять на вечные времена.
– Товарищи горняки! – говорил секретарь Белгородского Обкома партии, сняв шапку и подставив седеющую голову злому декабрьскому ветру. Он вы-соко поднял зажатый в руке кусок руды. – Товарищи горняки! Партия благо-дарит вас за свершение исторического дела. Ведь чугун и сталь, могущество нашей социалистической отчизны, ее путь в коммунизм – все воплотилось в вашем труде и вот в этом рудном камне, который взят вами из недр земли под руководством Коммунистической партии. Слава гордому лебединскому отря-ду горняков-рудокопов, решающих своим трудом задачи коммунистического строительства. На первый ковш, товарищи!
…………………………………………………………………………………
К экскаватору было трудно пробиться сквозь тесноту. Но Катя была уже там. Вместе с Петром и с Павловым осматривала она людское море со вспле-сками красных флагов, с ее шумом и торжеством. Когда же послышалась ко-манда «На первый ковш!», Катя еще раз поцеловала Петра и сказала:
– Грузите побыстрее, а я пойду учитывать, сколько возов сегодня свезут самосвалы в бункер.
Самосвал Кандаурова, покрикивая сиреной, медленно подвигался через толпу к экскаватору. И вдруг перед ним стало просторно, люди бросились в стороны, начали карабкаться на кручи, на камни, на утесы.
– Во-о-ода-а-а! – пронеслось над карьером тревожное слово. – Во-ода-а-а! Снова прорвалась!
Павлов увидел воду. Она отливалась рубином, потому что в ней раствори-лось окисленное железо. По занесенному снегом низовью быстро бежали бу-рые полосы. Над всем, чего коснулось вода, закурились седоватые струйки пара.
– Неужели сорвет нам работу? – спросил Павлов.
– Не может быть, возразил Петр. – Сейчас включат всю гидросистему, от-качают.
А вода все прибывала и пенилась, зловеще мерцая, будто волшебная кровь земли, израненной взрывами и стальными зубьями экскаваторных ковшей.
Кандауров хотя и с тревогой в сердце подогнал самосвал под ковш. В ку-зов грохнула руда. Показалось даже, что этот тяжкий удар и вес чуть не по-ставил машину на дыбы. Пришлось Кандаурову даже податься корпусом впе-ред и надавить грудью на баранку. Потом еще грохнуло. «Это уже лишнее, – подумал Кандауров и включил скорость. – Довезу ли?»
Насосы не успевали откачивать воду.
– Осторожнее, Алексей Иосифович! – заботливо кричали горняки, взо-бравшись от волн на островки и утесы. – Держитесь по плитам, чтобы не за-буксовало и не утопило.
«Но где теперь эти плиты? – мысленно сам себя спрашивал Кандауров. Он видел, что все залито красной водой, затуманено вставшими над ней седыми космами испарений. – Где же плиты?»
Чувство неизъяснимого неудобства распирало его сердце и не оставляло места для чего-либо другого, кроме решимости подавить это чувство, вывес-ти машину на дорогу.
«Плиты, кажется, были проложены к Южному выезду? – вспомнилось Кандаурову. И он, ориентируясь по памяти, повел машину. В мыслях стучали слова: – Проеду, вывезу. Должен проехать. У меня сегодня важный день – в кузове машины везу ценный груз – первый ковш лебединской руды».

4. ПРИНИМАЙ, ЛИПЕЦК!
Ориентируясь по белесому следу пены, в кильватере самосвала Кандауро-ва двигались с рудой машины Непоседова, Аристова, Кирсанова.
Вот и берег, который лизали красные волны, пропитывая насквозь снеж-ную марлю зимней бинтовки обрывов, выступов, камней и круч. Располза-лись по снегу и подбирались к колесам ржавые пятна, преследуя машины до выхода на сорокаградусный подъем только что сданной в эксплуатацию се-рой полосы бетонной дороги.
Самосвалы громко и торжественно ревели моторами, слегка покачиваясь. В высоких кузовах машин с бортовыми выхлопными трубами, чтобы вода не глушила моторы, тяжело лежали толстые рудные глыбы, похожие на испач-канных охрой бурых медведей.
В фиолетовом тумане отработанных газов колонна самосвалов походила на караван кораблей, идущих через узкий канал с высокими крутыми берега-ми в зарослях невиданно-могучих чернобыльников. Семена этих растений, выросших за одно лето до высоты в три-четыре метра, веками лежали в зем-ле, пока были выброшены во время вскрышных работ. Теперь эти черно-быльники удивляли местных ботаников своим неизвестным видом.
Белые шапки снега висели на разлапчатых зарослях, будто природа под-черкивала этим свое упрямство сохранить на века дикость и убить в человеке дерзание к творчеству и преобразованию.
«Не выйдет, голубушка-природа, – усмехнулся Кирсанов, посматривая че-рез окно кабины на плывущие мимо него дикие заросли на кручах. Ему вспомнилось имевшее с ним место происшествие вот на этом самом подъеме прошлым летом. Поставив машину на тормоза и выпрыгнув из кабины, чтобы помочь попавшему в беду товарищу (занесло самосвал на обочину, колесо повисло над обрывом), он услышал чей-то крик, что его собственная машина сползает задом на край яруса. Догнал. А лесенка в кабину высоко поднята – нижняя ступенька на уровне человеческого роста. Ухватился рукой за про-хладный металл поручня, самого отбросило назад, прижало ногу между кры-лом и колесом. Не выбраться. Тогда прижался головкой сапога к узорчатой резине ската, выпрямил для удобства ступню. Сапог сдернуло с ноги, сам по-сле этого подтянулся в кабину, нажал на тормоза и остановил самосвал в по-луметре от обрыва. – Слышишь, природа-матушка. Мы к разным коварствам и случаям привычны, одолеем и тебя!»
Поддав газу, Павлик на восьмой минуте езды миновал железнодорожный переезд на перевале. Отсюда до бункера оставалось всего тысяча триста мет-ров.
Самосвал пошел быстрее по ровной местности. Справа промелькнула хмурая развалина церкви, слева – белое здание электровозного депо и строя-щийся серый корпус цементного завода с аккуратной высокой трубой. Стре-мительно приближалось здание дробильно-сортировочной станции с огром-ными воротами подъезда к бункеру. На косяке алело полотнище с метровыми буквами: «Добро пожаловать!»
Все знали, что Кандаурову выпала честь первым опрокинуть в бункер ру-ду из своего самосвала. И машина его была головной, так что ничто, казалось, не помешает ему выполнить поручение.
Но тут случилось непредвиденное: молодой фоторепортер в кожаной ту-журке с пышным желтоватым воротником попятился перед машиной и, на-ткнувшись на кучу песка, внезапно полетел вверх ногами.
 Худощавое лицо Кандаурова расплылось в улыбке, в синих глазах брыз-нули искорки смеха. А тут появился второй фотограф в зеленом кителе с медными армейскими пуговицами и в голубых саржевых галифе. Он бежал с высунутым от усердия языком. Ветер сорвал с него шапку, трепал длинные седые волосы. Ноздри его длинного носа норовисто раздувались, бледноси-ние глаза чуть не вылезли от натуги из орбит.
«Пожалею его, заодно сниму флаги с бортов, – решил Кандауров и повер-нул машину на обочину. – Не пропадет же дело за несколько секунд…»
Седой фотограф Белгородского областного издательства в неописуемом восторге защелкал аппаратом. Непоседов же мгновенно уловил ситуацию, двинул машину к бункеру.
– Куда же ты, старик, не по рангу?! – раздались окрики. Но Кандауров оказался на высоте положенного в таком случае такта.
– Пусть касторенец едет, – сказал он, подавляя досаду. – Старику надо спешить, а мы – помоложе его, успеем еще не раз занять первое место.
– А все же Непоседов мастак, - засмеялся Аристов. – Ловко он подкарау-лил первенство. Ну, Алексей Иосифович, давайте и вы.
Осторожно подведя машину задом к страховому упору, Кандауров вклю-чил рычаги подъема. В кабине начало светлеть, потому что через тыльное смотровое стекло, не загораживаемое теперь поднявшимся кузовом, хлынули солнечные лучи. И Кандауров заулыбался не по случаю комичных стараний фотографов снять его для газетного портрета и не по случаю ловкости Непо-седова, которого все равно никто не сфотографировал как непланового вы-скочку. Он заулыбался от охватившей его радости, что заслужил право под-писать обращение к рабочим Липецкого металлургического завода с кличем: «Руду нашу принимай, Липецк!»
«Я счастлив, но мне чего-то не достает, – прислушиваясь к грохоту па-давшей из самосвала в бункер руды, подумал Кандауров. Он вспомнил свою встречу со Старооскольским Мадамовым и брезгливо сморщил нос. – Тот болтун посмеивался и говорил, что ему нужно вступить в партию по расчету ежегодно получать путевки в санаторий, пробиться на высокий пост и найти шикарную жену-дурочку. Тьфу, авантюрист! Да-да, я теперь знаю, чего мне не достает. Не готов еще в партию. Туда нельзя для счета и по расчету. В пар-тии нужны самоотверженные бойцы. И как только я почувствую себя достой-ным, подам заявление. Мне не нужна мадамовская авантюра…»
– Давай, давай, Алексей Иванович! – кричали шофера. – Отводи машину, другим надо разгрузиться.
Павлик Кирсанов не вытерпел, двинул машину в объезд, через широкие ворота и крытую галерею подвел ее к страховому упору бункера с противо-положной стороны. Включив рычаги подъема, выпрыгнул из кабины и по-кричал бункерщику Климову, похожему на цыганенка:
– Направляй и другие самосвалы по моему пути!
– Ладно, ладно, – отозвался тот. – Полюбуйся лучше, как руда падает в бункер.
Павлик перевесился через металлическую перилу, и его глазам представи-лась чарующая картина: красно-бурая масса лилась из кузова широким каска-дом. Некоторые глыбы ударялись о стальную обшивку бункера с такой силой, что высекались желтые и синие шипящие звезды, будто руда загоралась из-нутри и плавилась.
– Павлик, не задерживай! – кричали между тем шофера, машины которых направил сюда Климов.
– Готово, ребята, готово! – успокаивал их Павлик, досматривая картину. Громыхая и шевелясь, краснобурые глыбы всползали на ленту главного пита-теля, одна за другой скрывались в широком черном зеве подземной галереи. – Готово, ребята, готово!
На этот раз Павлик преодолел очарование. Нырнув в кабину, он проворно вывел машину на дорогу и помчался в новый рейс. В пути его одолевали вос-поминания, различные мысли: «Давно ли было здесь захолустное село, стояла тишина, нарушаемая лишь криком гусей и кур. И вот теперь работает на руде семьсот машин, тысячи людей. И все мы гордимся, что были пионерами этой большой комсомольской стройки коммунизма. Об этом будем рассказывать нашим детям и внукам, об этом писатели должны написать книги».
Работа кипела. Возбужденные люди не заметили, как подкрался вечер. В сумерках дорога казалась размытой, здания корпусов теряли свои очертания. Там и сям начинали светиться окна, красной звездой мигал сигнальный фо-нарь на копре. И вот сирена возвестила конец рабочей смены.
– Ка-а-атя-а! Ка-а-атенька-а! – шумели столпившиеся возле тачковщицы шофера. – Сколько возов на моем счету?
И хотя каждый сам знал о своей работе, интересно и приятно было услы-шать об этом из уст всем полюбившейся девушки. Она стояла на виду с ши-роким блокнотом и карандашом, привязанным ниточкой к уголку блокнота, чтобы не потерять. Коричневая фуфайка распахнута на высокой груди. Свет фонаря густо озарял ее румяные с ямочками щеки, мерцал искорками в чер-ных ласковых глазах с лохматыми заиндевевшими ресницами. Поглядывая на шоферов, бойко выкрикивала:
– Кандауров двенадцать, Климов – девять, Кирсанов – одиннадцать, Будяк – девять.
Этот пулеметный темп особенно нравился молодым парням. Они как бы ощущали в торопливой Катиной речи свое собственное устремление к быст-роте и точности. Полюбили они Катю за ее ласковость и подвижность, за зор-кий глаз, без чего тачковщица – не тачковщица.
Не разобрав одну фамилию, Катя на мгновение запнулась. И сейчас же Непоседов, сверкнув очами в лучах электрического света, ободряюще крик-нул:
– Не робей, мы подождем!
– Не очень то вы, Василь Митрич, ждать привыкли, – отпарировала Ка-тюша. – Видела ведь, как вы мимо Кандаурова прошмыгнули с первым ков-шом.
– Так это ж другое дело, – засмеялся Непоседов. – Ему нужен портрет, а мне обед.
Перепалка потонула в общем дружном смехе, потом Катя снова запулеме-тила:
– Федяинов – восемь, Артемов – десять, Попов – десять, Аристов – пятна-дцать, Непоседов – двенадцать.
– Ага! – воскликнул Василь Митрич. – От Кандаурова я не отстал, Сашку Аристова почти догнал. – А сколько там всем гуртом вывезено нами руды из карьера сегодня?
– Две тысячи пятьсот тонн! – ответила Катя. – И это за неполный день.
– Урра-а! – загремело над Лебедями. Шоферы кричали, хлопали друг дру-га ладонями по спинам со всего размаха, так что шел треск и летела клубами пыль. – Урра-а-а! Встречай, Липецк, нашу руду!

5. ХОЗЯЕВА
В новогодний вечер, когда горняки справляли комсомольскую свадьбу Катюши с Петром, пришла телеграмма: «Липецкие металлурги благодарят горняков-лебединцев за чудесный новогодний подарок. Эшелон вашей руды отправлен на выплавку чугуна».
– Чего же нам еще?! – воскликнул Непоседов, приглашенный Катей на свадьбу в качестве одного из первых ее знакомых в Лебедях. – Раз Липецк благодарит, надо выпить по рюмочке, а? Я восторгаюсь!
– Чем, Василь Митрич? – повернул к нему Аристов свое красивое смуглое лицо. – Тем, что мы в гостях? Но, понимаете, Василь Митрич, Лебедям нуж-ны больше не гости, а хозяева.
– Как же стать хозяевами, если теперь все государственное? – удивился Непоседов и поставил на стол недопитую рюмку. – Работаем по наряду, чего же еще?
– По наряду? – вмешался Кирсанов. – Вчера беседовал я с товарищем По-лухиным, который работает на бункере и на мостовом кране при нем. Вот он и рассказал мне, как этот «наряд» оборачивается. В каждой смене обрывается лента верхнего питателя, так что фабрика ежесуточно простаивает пять-шесть часов.
– Правильно, – поддержал Аристов. – Но администрация объясняет про-стои, как гость вкус еды и хозяйские нужды. «Что, мол, поделаешь, если пус-ковой период, колебание температуры, неопытные рабочие…»
– Дело совсем в другом! – воскликнула Катя и повернулась к Петру. – Помнишь, когда мы с тобою впервые зашли в контору Оборнева и застали техников за калькой, Оборнев признавался, что галереи по чьей-то вине сме-щены относительно оси перегрузки. Но вот вопрос, одни ли галереи смеще-ны? По-моему, все неполадки на нашем производстве проистекают от про-счетов и упущений в конструкциях и вообще в системе производства. Отсюда и проектная мощность явно занижена.
– Ка-а-атя, зачем же так? – ласково прервал ее Петр, но она поморгала, будто хотела стряхнуть что-то со своих длинных ресниц, потом мягко отстра-нила мужа рукою:
– Не перебивай, Петя. Мне все видно, потому что я сижу на учете. Знаю, не будь задержек, наши шофера могут перевезти из карьера на фабрику не две тысячи пятьсот тонн руды, а в два или три раза больше. Какие же это «на-ряды», если их можно трижды перевыполнить?
– А что, дочка ведь правильно говорит, – толкнув локтем Никулина, ска-зал Непоседов, прожевывая сырник. – Ты вот бригадиром ремонтников рабо-таешь. Скажи, всегда ваш ремонт полезен?
– Чаще бесполезен, потому что нужно всю систему заменить, а нас застав-ляют дырки штопать…
– А-а-а, вот и оно! – Непоседов крякнул, потер руки. – Но для понятливо-сти хорошо бы на примере…
– Примеров сколько угодно, – Никулин допил вино и отодвинул стакан, не став кричать «горько!», хотя и такая мысль у него мелькала. – Вот, например, на главном питателе часты аварии. Я предложил заменить рамы поддержи-вающих роликов, а начальство заставило меня чинить старые, совсем негод-ные. Какой же прок от такого ремонта?
– По хозяйски, дорогой, рассуждаете, – одобрил секретарь парторганиза-ции. Он промокнул платочком вспотевшую лысину. Достал из бокового кар-мана газетную вырезку. – Считал я неудобным говорить об этом на свадьбе, да уж теперь все равно начался спор. Так что разрешите?
– Просим, просим!
– Чтением вас не здорово утомлю. Всего несколько строк из газеты «Прав-да». Вот что напечатано: «Южные Коробки и Лебеди – два рудника, рожден-ные на Белгородской земле в первом году Семилетки, приоткрыли дверь к несметным сокровищам Курской магнитной аномалии». А вот у нас, оказыва-ется, есть любители прикрыть двери. И очень хорошо, что дух хозяина охва-тывает ваши сердца и мысли. Дерзайте, творите, парторганизация поддержит вас всеми силами, чтобы сломить косность и отсталые взгляды, двинуть впе-ред производство, дать простор новаторству. На днях пришлось мне быть на третьем этаже корпуса среднего дробления и прочитать на железной двери воззвание, написанное мелом: «Товарищ помни, наш план – 2500 тонн руды за смену!» А тут подошел ко мне один товарищ и говорит: «Это не план, а только половина плана». Признаться, я тогда принял этот намек за шутку, а теперь вот меня полностью убедили на комсомольской свадьбе, что намек ра-бочего имеет вполне реальную основу. И я обращаюсь к присутствующим с просьбой не пожалеть сил для создания условий удвоения и утроения мощно-сти нашего производства. Сами, конечно, понимаете, что удвоить переработ-ку руды в два-три раза нельзя без увеличения ее добычи в два раза, без удво-енного подвоза руды из карьера в бункер, без удвоения гарантии против ава-рий. Понимаете, одно колесико цепляется за другое, тогда и приходит в дви-жение вся цепь. Сдюжите?
– Сдюжим, сдюжим! – закричала молодежь. – Завтра же организуем со-ревнование.
– А мне, старику, можно с вами соревноваться? – спросил Непоседов и тут же снова налил себе вина в рюмку. – Если можно, так и тост за это подни-мем…
– Да, конечно же, можно! – зашумело застолье. – Выпьем за успех хоро-шего дела.
Секретарь парторганизации поднял рюмку с вишневкой, тут же лукаво сморщил нос и покричал:
– Горько!
– Горько, горько! – подхватили другие, так что пришлось Кате и Петру много раз целоваться и обнимать друг друга. Оба разгорелись, как и утренняя заря. Она налила малиновым отсветом пушистое заиндевелое окно, заглянула в комнату, когда гости начали расходиться и дали друг другу слово, что будут относиться ко всему на производстве, как хозяева.
На этой же неделе на квартиру Громаковых нагрянул начальник Кушнарь, худощавый низкорослый мужчина лет сорока, но с облысевшей макушкой.
– На вашей свадьбе не пришлось побыть, потому что сильно занят, – на-чал он свой разговор с Катей, застав ее дома одну. – Но мне рассказали, будто свадьба превратилась в клуб критики и подрыва авторитета администрации. Договорились с перепоя до того, что гости назвали себя хозяевами. Это прав-да?
– Что назвали себя хозяевами, так это верно, – сказала Катя. – Но насчет «перепоя», это вы придумали. Да, придумали. Никто из присутствующих не был пьян…
– Что, тайны от меня скрывать?
– А какая тайна? – не сдавалась Катя. – Некоторые из наших руководите-лей не находят средств для реконструкции механизмов на фабрике, зато со-держат некоего Перца в своих личных писателях и оплачивают его по несу-ществующей должности электромеханика, чтобы он воспевал заслуги своих шефов… Вот это и есть гости, а не хозяева.
– Что вы сказали?! – закричал Кушнарь. – Да ведь Перец сочиняет роман о Лебедях, чтобы всех нас прославить…
– Всех не за что! – резко возразила Катя. – Зачем, например, воспевать кандидатов на вылет? Ведь Обком партии все равно скоро разберется и…
– Ну, знаете ли, ну! – Кушнарь начал бегать по комнате, сверкая лысиной и не находя слов, которыми бы можно было уязвить Катю. Потом он со зло-стью усмехнулся и сказал: – Конечно, наш Саша Перец не будет воспевать приезжающих искать женихов на руднике. У нас, имейте в виду, не ярмарка невест…
Катя бросила на Кушнаря гневный взгляд и молча начала одеваться.
– Значит, молодая хозяйка вытесняет гостя? – прохрипел Кушнарь. – Не ко двору пришелся, да?
– Мне нужно к Петру. Мы с ним в разных сменах сегодня, так что…
Кушнарь поднял брови, в глазах отразилось какое-то движение мысли.
– Знаете что? – прищурено посмотрел на Катю. – Я могу освободить вас дня на три. Ведь у вас медовый месяц…
– Спасибо! Во-первых, месяц нельзя вместить в три дня. Во-вторых, сей-час много дел, отпуск мне не положен.
– Сумеете ладить с начальством, все окажется положенным, – сказал он с усмешечкой, серые глаза его замаслились. – Ну, договоримся?
У Кати запылало лицо, зрачки стали острее игл. Наверное, сказала бы она начальнику много неприятных слов, но в дверь постучали.
– Войдите! – крикнула хозяйка. Недобро покосившись на усевшегося у стола Кушнаря. «Такому дай волю, не только устроит ярмарку невест, но и восстановит право феодальной первой ночи, – мелькнули мысли в мозгу. – Только времена не те… Да и я не та…»
В комнату вошли сразу двое – Никулин и машинист питания Шкверин.
– Беда, товарищ Кушнарь! – едва поздоровавшись, воскликнул Шкверин, тараща черные цыганские глаза. – В бункере опять «зависла» руда. Смерзлась и заклинила входное отверстие питателя. А получилось потому, что вы запре-тили подогрев и подсушку в кузовах…
– А у вас что? – не моргнув глазом и ничего не сказав Шкверину, повер-нулся Кушнарь к Никулину. – Опять с кляузами против руководства?
– Какие кляузы? – у Никулина задрожала нижняя губа, зрачки досадливо разгорелись. – Вы запретили ремонтникам заменить раму поддерживающих роликов на главном питателе и устранить произвольное смещение, вот и ава-рия…
– Преувеличиваете?
– Не преувеличиваю. Фабрика остановилась не только по причине «зави-сания» руды, но и потому, что авария на главном питателе и на транспортере из-за неравномерной нагрузки. Я вам уже докладывал, а вы все же запретили заменить жесткую полумуфту между электродвигателем и редуктором про-стыми техническими стропами…
– Хватить болтать! – оборвал его Кушнарь и, как бы потеряв всякий инте-рес к сказанному бригадиру ремонтников, повернулся к нахмуренному Шкве-рину:
– Если якорь мостового крана бессилен, взорвите руду в бункере. И не об-ращайтесь ко мне по таким пустякам. У вас есть инструкция, чего же вам еще?
– Взрывы уже повредили здание. От них с потолка падают стекла в мед-ных рамах. На днях чуть было не рассекло пополам одного товарища. Не лучше ли выполнить рациональное предложение рабочих? Стоит лишь…
– Ничего не стоит! Идите, работайте по инструкции, иначе выгоню с рабо-ты, чтобы не умничали!
Не попрощавшись, Шкверин выбежал из комнаты, нахлобучив до самых бровей черную треуху с кожаным верхом.
– И вы идите, Никулин. Отремонтируйте без нарушений конструкций и системы…
– Это будет не ремонт, а штопанье старых латок! – совсем уже неожидан-но для Кушнаря вмешалась Катя, позвякивая кольцом ключа от двери. – Нужно не латать старые дырки, а реконструировать, поскольку рабочие убе-дились в ошибке защищаемой вами системы техники…
– А кто же отвечать будет за нарушение установлений свыше и за акт, под-писанный при вводе рудника и фабрики в эксплуатацию? – со злой иронией спросил Кушнарь. – Думаете, найдутся смельчаки, кроме меня?
– Найдутся! – Катя резко взмахнула рукой, ключ с мерцающим блеском промчался около самого носа Кушнаря, пришлось рвануться назад, едва не опрокинулся вместе со стулом. – Хозяева будут отвечать. Нам секретарь парторганизации обещал поддержку…
– Так, так, так! – раздражению Кушнаря не было границ. – выходит , заго-вор против руководства имеет широкие рамки и возглавлен секретарем коми-тета… У вас нет чаю, да покрепче? А вы, Никулин, идите. Мы тут с хозяй-кой…
Кушнарь мысленно решил расспросить Катю поподробнее о замысле «хо-зяев» и секретаря, чтобы подготовить контрудар. Но и Катя разгадала его, ос-тановила Никулина и, подав на стол чайник со стаканами и сахаром на подно-се, сказала Кушнарю, положив перед ним ключ от комнаты:
– Как напьетесь, замкните, пожалуйста, комнату и передайте ключ сосед-ке. Она всегда дома. А мне больше ждать нельзя, нужно к Петру. Идемте, Дмитрий Павлович. Вы инструкцию начальника получили, чего же больше? Зайдем в партком…
– Тьфу! – вскочил Кушнарь, будто змея ужалила. Бросившись из комнаты, прокричал в коридоре: – Хозяева! Возомнили о себе. Но мы вам рога слома-ем! У меня в Совнархозе и Министерстве свои люди, мы вас свернем в бара-ний рог…
И развернулась в Лебедях борьба между старым и новым, между гостями и хозяевами. Парторганизация встала на сторону хозяев – шоферов и экскава-торщиков, ремонтников и рабочих разных профессий. Там, где Кушнарь со своими товарищами особенно упирался, приходилось рабочим ставить адми-нистрацию «перед совершившимся фактом» – упорядочили работу в карьере, заменили жесткие полумуфты техническими стропами и обеспечили равно-мерную нагрузку транспортера, заменили рамы поддерживающих роликов и установили регулятор смещений на ленте главного питателя, изменили овалы «течек» с неимоверно пологих на крутые и тем навсегда устранили закупорку их рудой, на малом питателе поставили новую ленту и уменьшили скорость ее движения, после чего рудные глыбы не ударяли, а спокойно ложились на «подстилку» размельченной рудной массы. Было скоординировано напряже-ние всех звеньев, а также налажено снабжение дробилки не за счет складских резервов, а непосредственным потоком руды прямо из карьера в бункер в обогреваемых кузовах самосвалов.
Это привело к ликвидации случаев «зависления» руды и к устранению примерзания до трети всей массы к стенкам кузовов во время транспортиров-ки.
Сделались ненужными опасные взрывы в бункере, прекратилось останав-ливание фабрики из-за заклинивания рудой отверстий главного питателя.
Рабочие утеплили хвостовые транспортеры, равно как и все галереи пода-чи руды стали отапливать паром. Весь цикл работ был приведен в полное со-ответствие с основной силой Лебедей – с энтузиазмом шоферов и экскава-торщиков, мобилизованных коммунистами на подвиг.
Пока это случилось, для забеременевшей Кати наступила пора стать мате-рью. Петр отвез ее в больницу. В родильном отделении мест не оказалось в общей комнате, так что Катю поместили в отдельной комнате, где раньше была регистратура.
Роды задержались, так что Кате пришлось в родильном праздновать го-довщину Октября в своей «одиночке», как она называла комнату, в которой лежала на никелированной кровати и занималась иногда дискуссиями с меди-цинскими сестрами и врачом гинекологом.
Когда же пришел Петр, и его не хотели впустить, Катя не на шутку раз-воевалась:
– Заморили меня одиночеством в этой келье, еще и родному мужу войти нельзя! – шумела она, сверкая глазами и рдея лицом. – У меня есть к нему секретное слово. Впустите немедленно, иначе сама поднимусь с постели и брошусь к нему в вестибюль прямо в халате!
Пришлось медикам впустить мужа.
Петр, укутанный в белый широкий халат и казавшийся Кате не похожим на самого себя, осторожно присел на краешек стула и глядел внимательно на умолкнувшую Катю. А она нарочно закрыла глаза, чтобы вызвать в вообра-жении образ того парня в серой кепке, с которым познакомилась в вагоне и не предполагала еще стать его женой. И когда этот образ встал перед нею, яс-ный и непосредственный, она улыбнулась и подумала: «Тот парень и этот муж – одно и тоже лицо. Но кажутся разными. Да и я стала другой, не узнать сразу. – Нежные чувства согрели ее. Она нащупала руку Петра и погладила ее сухой и горячей своей ладонью. – Сегодня или завтра мой Петя станет отцом нашего ребенка. И все это от жизни… Ее не обойти…»
– Ты задремала, Катя? – тихо спросил Петр, так как жена лежала смирно с закрытыми глазами и ровно дышала. – Утомил я тебя рассказами о производ-стве…
– Нет, Петя, нет, – встрепенулась Катя. Она снова сжала его пальцы. – Я слушаю тебя с удовольствием и, конечно, думаю о нашем сыне. Как мы его назовем? – Она открыла глаза и посмотрела на мужа ясным счастливым взглядом. – Ведь у нас обязательно будет сын. Врач сказал, что на это есть приметы…
Петр нагнулся и поцеловал Катю в губы.
– Хочешь, назовем его Михаилом? Это в честь Ломоносова, а?
– Хорошее имя, – Катя мило улыбнулась и добавила: – Купим сыночку бархатного медвежонка, чтобы сразу было у нас два Мишки. А теперь доска-жи мне, какое же вчера решение приняло партийное собрание о Кушнаре и как готовится смена Попова выполнить нашу мечту об удвоении мощности фабрики?
– Кушнарю записали строгий выговор и постановили удалить его из Лебе-дей вместе с его подхалимом-писателем Перцем, а для смены Попова нам те-перь созданы все условия. Смена его начнет работу 12 ноября, так что…
– Гражданин хороший! – повелительно положила руку на плечо быстро вошедшая в комнату врачиха. – Ваше время кончилось. Да и не разрешается волновать беременных женщин рассказами о выговорах, о подхалимистых писателях. Вам здесь не клуб и не карьер. Понимаете? – зеленые глаза врачи-хи глядели сердито, красное припухшее лицо под белым колпаком выглядело недружелюбно.
 Петр поэтому не стал спорить, встал. Но Катя вступилась за него:
– Ничего подобного, Любовь Константиновна, мой Петя не волновал меня своими рассказами, а успокаивал и радовал.
– Вот как?! – Любовь Константиновна поджала губы и, тихонечко толкая Петра указательным пальцем в спину, вытеснила его в вестибюль. Но Катя все же успела крикнуть вдогонку:
– О результатах смены Попова обязательно мне сообщи!
Через день Петра вызвали прямо с экскаватора в контору и подали теле-фонограмму, поздравили с сыном.
– Мишка, значит, Мишка! – воскликнул Петр и бросился было в гараж. Но его встретил Толя Шкверин. У того сияло лицо, блестели глаза. В руках он держал большой лист бумаги.
– Я узнал, Петр, что Катя родила сына. Говорят, женщинам бывает очень трудно и больно родить дитя. И вот я решил передать тебе вот это лекарство. Только сейчас издано.
Петр заглянул в бумагу и в текст, написанный в три краски:
«МОЛНИЯ». Дробильно-сортировочная фабрика ЛЕБЕДИНСКОГО РУДНИКА. 12 ноября 1960 года смена товарища Попова В. В. включилась в социалистическое соревнование за достойную встречу Декабрьского пленума ЦК КПСС, ознаменовала высокими производственными показателями: пере-дробила за одну смену 5212 тонн руды, выполнив сменное задание на 250 процентов. СЛАВА НОВАТОРАМ ПРОИЗВОДСТВА!»
– Урра-а-а! – закричал Петр и крепко обнял Шкверина. – Спасибо, друг! Это известие для Кати будет лучше всяких лекарств. Сейчас же помчусь в больницу…
– Да не забудь, – напомнил Шкверин, – скажи Кате, что ударный двухде-кадник хозяева Лебедей проводят успешно. До конца года дадим еще в счет обязательств 196 тысяч з75 тонн руды.
И Петр помчался, счастливый, что имеет теперь сына, имеет красавицу-жену и тысячи друзей, ставших действительными хозяевами, а не гостями на Лебединском руднике, которому суждено получить мировое признание.

1956-1960 г.г. Лебеди – Старый Оскол.
Автор и участник событий Николай Белых.






КРИК СОВЕСТИ
ПОВЕСТЬ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. СИЛЬНЕЕ РЕШЕТОК
Честного человека можно подвергнуть
преследованию, но не обесчестить.
Вольтер.
На этот раз заключенный Сергей Каблуков, известный читателям по по-вести «Год восемнадцатый», которую читатели назвали «ЖИВОЙ ЖИЗНЬЮ» и напечатали об этом 30 марта 1967 года в «Курской правде», длительное время был на излечении в санитарной части одной из колоний.
Сказались последствия травмы, нанесенной пьяной хулиганкой Натальей Дюдькиной внезапным ударом тяжелого предмета в лобно-теменную область, а также переживания, что пострадавший брошен за решетку, а преступница разгуливает на свободе под покровительством проникших в партию лиц без совести и чести.
– Вы меня слышите? – спросила вошедшая в комнату врач Михайлова. Она была без халата, в шинели и серой шапке-кубанке, так как собралась ухо-дить по вызову начальника колонии, но еще раз забежала сюда. Ее тревожи-ло, что Каблуков уже дважды перед тем не отзывался на ее вопросы, а леча-щий врач Акопов, уходя со смены, предупредил ее о замеченном резком ухудшении здоровья больного.
– Да, я вас слышу, – слабым голосом ответил Каблуков. – Когда же вы ог-ласите результат суждения консилиума о моем здоровье?
– Это и сейчас можно, – прикоснулась Михайлова к сумке. – Да только вам, пожалуй, будет лучше полежать спокойнее, ни о чем не думая, ничем не тревожась…
– Да нет же, доктор, – возразил Каблуков. – Мое желание о всем знать го-раздо сильнее решеток и опасений. Скажите немедленно, иначе я откажусь принимать прописанные вами глюкозы, пантокрины, элеуторококки, разные витамины…
Сергей Каблуков попытался встать, но головокружение повалило его, и он чуть не упал с постели на пол.
– Сядьте рядом с ним! – приказала Михайлова вбежавшему в комнату са-нитару, сама достала из сумки заполненный бланк, начала читать: «Каблуков страдает головокружением, мышечной слабостью, тошнотой, резким ослаб-лением памяти, слуха, зрения. Это результат постконтузионного астеническо-го состояния, приведшего к нервно-мышечной астении и гипотонии… Кате-гория труда – инвалид второй группы…»
– Достаточно читать, достаточно, – Сергей закрыл глаза, глубоко вздох-нул. – В сражении с фашистами я неоднократно ранен, однажды контужен, но… выдержал и не стал инвалидом, а вот теперь морально разложившаяся преступница сделала меня инвалидом… И поощряли ее на это преступление, обещая безнаказанность те вельможи, против которых я выступал со статьями в газете…
– Успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь, – пряча бланк в сумку, сказала Михайлова. – И народ уже знает правду, поднял такой крик совести, что… Короче говоря, общественность требует вашего освобождения…
– А вы откуда знаете? – чувствуя прилив сил и радости, спросил Сергей. Зеленые круги перед его глазами погасли, он отчетливо увидел кусочек сине-го неба за решеткой окна, услышал перезвон колючей проволоки, которую натягивали узники на столбы у одной из многочисленных охранных вышек, похожих на большие скворечни. Каблуков чуть не закричал: «Возвращается ко мне слух и зрение!»
– Из письма, полученного мною от подполковника Алексеева из Алма-Аты, – тихо сказала Михайлова. Заметив настороженный взор Сергея, бро-шенный в сторону санитара, она добавила: – Этого человека не надо опасать-ся. Он – наш друг. Разве не узнаете его? Это же Саша Литвинов, студент Ставропольского строительного техникума. За решетку загнал его комендант студенческого общежития за отказ заночевать на улице…
– Да, да, знаю. Вспомнил, – сказал Сергей и снова закрыл глаза, задремал от охватившей его усталости.
Когда он проснулся, доктора уже не было в комнате. Но рядом сидел Са-ша Литвинов, девятнадцатилетний узколицый парень с грустными серыми глазами. В руках у него была книга Алексея Шеметова «Вальдшнепы над тюрьмой».
– Михайлова поручила мне по часу в день читать для вас вслух эту книгу, – сказал Литвинов. – Уверяет доктор, что это будет полезно для вашего здо-ровья…
Саша Литвинов с удовольствием читал книгу вслух, а Сергей и в самом деле начал почему-то чувствовать себя лучше. Может быть, это произошло под влиянием слов на 36-й странице книги, произнесенных персонажем книги Николаем Федосеевым: «В наше время каждый честный человек должен быть готов к тюрьме».
Но когда книга была прочитана, Сергей Каблуков ощутил горькое разоча-рование, что Николай Евграфович Федосеев, организатор первых марксист-ских кружков в Казани с участием Ленина, застрелился. У него не хватило сил противостоять травле со стороны примазавшихся к революции негодяев. Застрелилась и невеста Федосеева, Шура.
– Что поделаешь? – возразил Литвинов, смахнув слезы с глаз. – И теперь еще нередко травят честных именно те люди, которые на бумаге приписаны к революции, к партии, а в душе своей поклялись мстить нам за своих пап или дядей, дедушек, раскулаченных или бежавших за границу…
Немного помолчав, Литвинов полушепотом спросил:
– Сергей Иванович, а это правда, что вы работаете над повестью «Крик совести»?
– Правда, – признался Каблуков. Он посмотрел на Литвинова испыты-вающим взором своих серых глаз, потрогал пальцем буроватую родинку у ле-вой ноздри своего неширокого носа, глубоко вздохнул: – Нестерпимо мучает меня тоска по воле и по возможности нестесненного творчества. Маркс объ-яснял в свое время высокое искусство античных писателей тем, что они тво-рили, не оглядываясь на цензора. Доживем ли мы до такой поры? А повесть о партии и народе, о крике Совести сложилась в моем сердце и в уме. Она рвет-ся на листы бумаги, как орел в поднебесье. Да вот только многое сдерживает ее рождение: слишком часто перед нашими глазами встают грубость и не-справедливость, злоупотребления властью и одичание под видом культуры и акселерации. Мне же хочется списать с жизни образы чистые и возвышенные. Мечтаю об этом.
– Хорошая мечта, – с грустью в голосе сказал Литвинов, потрепал себя за кончик уха и вдруг заговорил стихами:
Вы, ребята, закончите техникум вскоре,
Вас умчат далеко поезда,
Чтобы в дальних советских просторах
Строить новые соц. города.
       Я нахожусь далеко от вас,
И сюда вам не стоит идти.
Отсюда кричу во весь глас:
Техникум милый, прости!
Признаюсь, Сергей Иванович, тоже мечтаю стать поэтом, чтобы достойно воспеть свой строительный мастерок, свой коллектив. Помнится, читал я в какой-то книге, что Ленин говорил: «Без мечты человек превращается в жи-вотное».
– Ты прав, Саша, – Каблуков пожал руку мечтателя. – А теперь иди. Я должен уснуть. Во сне мне часто предстают завершенными те картины, о ко-торых в бодрствовании я имею лишь набросковое абрисное представление.
Через неделю здоровье Сергея Ивановича Каблукова настолько улучши-лось, что ему разрешили сидеть у окна, читать и даже совершать прогулку по коридору. И вот вскоре начались сюрпризные явления.
Неожиданно перешагнул порог «больнички» помощник начальника коло-нии по режиму майор Супрунов, рослый рыжеватый мужчина с немного мут-новатыми серыми глазами и скуластым лицом.
– Извините, товарищ Каблуков, что беспокою вас в час завтрака, – сказал он и протянул свою руку Сергею. – Здравствуйте!
– Здравствуйте, майор! – ответил Каблуков. – Извините, что я не добавил слово «гражданин». Это ваша вина, что так необычно для колонии сформули-ровали свое ко мне обращение…
Супрунов развел руками, усмехнулся.
– Обстоятельства жизни таковы, что иногда приходится подчиняться им, а не заведенным в колонии инструкциям. Посмотрите, что я вам принес. – Суп-рунов извлек из желтой кожаной сумки целый ворох пакетов, листов, сверт-ков. – Понимаете, семьсот человек написали нам по вашему делу. И все назы-вают вас товарищем, уважаемым человеком, писателем, педагогом, краеве-дом-исследователем, орденоносцем и героическим участником Великой Оте-чественной войны. Как же я могу устоять пред этим потоком и не называть вас товарищем? Тем более что и здесь, в колонии, вы высоко держите свое человеческое достоинство, помогаете нам воспитывать людей. Три дня гото-вился я к встрече с вами. Прочитал все письма писателей, художников, учи-телей, ваших бывших учеников, ваших сыновей и вашей жены, Софьи Бори-совны, а также прочитал все номера журнала «Красная гвоздика», издавае-мый в колонии под вашим редакторством, побеседовал с замполитом Тюри-ным. И пришли мы к выводу, что вы – настоящий советский человек, воля которого сильнее тюремных решеток, и что вы нужны обществу, иначе бы это общество не требовало вашего освобождения с такой настойчивостью. В нашей практике еще не было такого явления: требуют вашей свободы целые коллективы, требуют отдельные лица, требует народ. Надеюсь, теперь вы по-няли мое обращение к вам с теплым словом «товарищ»?
– Но ведь в колонии имеется заведенное на меня дело, в котором я изо-бражен злодеем, покушавшимся на жизнь Натальи Дюдькиной, – все еще не доверяя Супрунову, возразил Каблуков. – Да и моя просьба о свидании с же-ной до сей поры не удовлетворена. Все это вызывает во мне сомнение, ис-кренно ли вы сейчас разговариваете со мною или свершаете какой-то дипло-матический маневр?
– Нам прислали столько доказательств, что Наталья Дюдькина – хулиган-ка, пьяница и настолько развратная женщина (впрочем, мы это проверили че-рез наших людей, в том числе через врача Акопова), что ее преступление против вас обнажено донага. Мы рассматриваем материалы, сфабрикованные против вас, как преступление перед законом и совестью. Примем все меры для скорейшего вашего освобождения. И пришел я сюда именно за тем, что-бы сообщить вам это наше мнение…
– А почему вам поручили это деликатное дело? – спросил Каблуков.
– Да вы знаете, Сергей Иванович, что среди заключенных обо мне говорят только плохое. И жесток я, и требователен. И неуступчив, придирчив. Короче говоря: зверь я в колонии! Но разве мне не хочется предстать перед людьми в своих действительных человеческих качествах? А о них вы умеете говорить. К этому выводу все руководители колонии пришли, читая ваши рассказы «Треугольник Швейнеля», «Воспитатель», «Клопышев», «Нашим женщинам». И вот, если мне вы поверите теперь, это будет для меня началом нового этапа в жизни и лучом света справедливости, как и для других руководителей, по-славших именно меня к вам для сообщения о нашем решении ускорить осво-бождение вас из колонии… На днях вы встретитесь со своей Софьей Бори-совной. Видимо, она удивительная и очень настойчивая женщина. Недаром о ней упоминается почти во всех письмах людей, обратившихся сюда по вопро-су о вашей судьбе…
– Спасибо, товарищ майор Супрунов, – растроганно сказал Каблуков. – Я вам верю. И буду очень рад, если не ошибусь. А эти бумаги вы можете оста-вить у меня и гарантировать, что их не отберут у меня при очередном шмоне?
– Все оставляю у вас и гарантирую, никто не отберет, – утвердительно сказал Супрунов. – Скоро вы пойдете на свободу, заберете бумаги с собою. Это прекрасные человеческие документы…
Уже собравшись уходить, майор Супрунов что-то вспомнив, полез в свою сумку и достал оттуда фотокарточку, подал Каблукову:
– Это один из тех писателей, ученых, журналистов и ваших почитателей, которые подписали коллективное письмо в вашу защиту. Это подполковник Василий Федорович Алексеев из Алма-Аты…
Каблуков с глубоким волнением и вниманием всматривался в фотосни-мок. У человека с погонами подполковника на плечах было симпатичное ок-руглое лицо с высоким большим лбом и коротким носом, густыми бровями, из-под которых смело глядели на мир умные волевые глаза, как бы спраши-вая: «Разве можно мне быть равнодушным, если заметил бесчестие или безза-коние?»
Майор Супрунов коснулся пальцем слегка вьющихся волос изображенно-го на фотоснимке подполковника Алексеева, сказал доверительным тоном:
– Удивительный этот человек, как нам известно. Он добился освобожде-ния из тюрьмы женщины Милютенко, матери двух детей, загнанной в тюрьму стараниями прокурора Цагараева, с которым эта женщина отказалась сожи-тельствовать. Работая в органах Министерства внутренних дел, Алексеев спас четырех невиновных рядовых советских людей от расстрела, шесть человек освободил из незаконного заключения, выручил инженера Савченко из пси-холечебницы, куда его незаконно направили бессовестные чиновники. И вот теперь он возглавил борьбу всех честных за ваше освобождение из заключе-ния. Горжусь, Сергей Иванович, что мне выпала честь присоединиться к это-му человеку. Ведь в таком единении честных и смелых – залог победы спра-ведливости над злом.
– Да, товарищ майор, у справедливости к своей победе над злом нет дру-гого пути, как единение, – с жаром подтвердил Каблуков. – И мне вспомнился первый сеанс кинокартины «ВОЙНА И МИР». В Ставропольском кинотеатре «ЭКРАН» смотрели мы этот сеанс с моим фронтовым другом Феофаном Яковлевичем Марченко. И оба были сильно взволнованы вступительными словами Льва Николаевича Толстого: «Все мысли, которые имеют огромные последствия, – всегда просты. Вся моя мысль в том, что ежели люди пороч-ные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто».
– Повторите, пожалуйста, помедленнее, – попросил Супрунов и достал блокнот и ручку. – Я запишу эти слова. До сих пор почему-то я не знал о них.
Расстались Каблуков и Супрунов друзьями. И это радовало Сергея при мысли, что среди образов повести «Крик совести» Супрунов будет обрисован ближе к истине, чем думалось о нем раньше.
Через неделю, когда Каблуков Сергей уже мог прогуливаться по асфаль-тированным дорожкам колонии среди акаций и кленов, вздумалось ему опи-сать здешнюю местность по тому первому впечатлению, которое создалось у него еще в январе, когда его привезли сюда на грузовике вместе с другими заключенными под конвоем автоматчиков и двух серых овчарок.
На листах тетрадочной бумаги возникли строки, написанные простым ка-рандашом:
«В сущности, хутор Дыдымкин притаился в северокавказской степи, по-ходит на скотоводческое отделение какого-то совхоза, хотя само скотоводче-ское хозяйство колонии находится в Карповке, километрах в шести от коло-нии.
Нас поместили в барак из четырех жилых секций на 38–40 человек каж-дая. Здесь деревянные сизые нары в два этажа. Тесновато. Но вестибюль про-сторен, как и кабинет начальника отряда. Потеснее – каптерка, комнатушка нарядчика.
Барак расположен в юго-восточной части лагеря, в непосредственной бли-зости к сетям колючей проволоки запретной зоны.
Как только выйдешь из дверей и повернешь направо, чернеет узкая ас-фальтированная дорожка к одноэтажному зданию лагерной восьмилетней школы. На углу этого здания калитка, взнузданная колючей проволокой и увенчанная дощечкой с надписью: «Проход воспрещен!»
Да, он воспрещен: совсем близко высится одна из многочисленных охран-ных вышек, похожая на большую скворечницу. Досчатая, опутанная колючей ржавой проволокой. Из зева «скворечницы» высовывалась в январе фигура солдата в шапке-ушанке, мохнатом тулупе, с заиндевелым автоматом в руке, со злобно-настороженным огоньком в глазах.
Сторожем школы значился Николай Линович Колпик, среднего роста ка-реглазый мужчина с густыми русыми усами. Он родом из Элисты, осужден на полтора года за то, что поверил начальству и поехал заготовлять нужные для хозяйства строительные материалы с помощью отпущенного ему баллона спирта в 50 литров.
Пострадал человек от установившейся в стране системы «магарыча», о чем даже печатались статьи в газетах и журналах (фельетон «Жирное пятно» в «Известиях»), рассказано в кинофильме «Черный бизнес».
Но познать истоки этих явлений, как это ни странно, можно точнее всего в беседах с пострадавшими людьми. С болью пришлось прочесть на руке одно-го заключенного татуировку: «Жизнь поймешь полнее тогда, когда посмот-ришь на нее сквозь решетку и слезы».
И вспомнились слова из «Комсомольской правды» за 5 декабря 1968 года, сказанные Щербаковым в статье «Когда оживает прошлое». Щербаков писал: «Человеку до всего должно быть дело. Люди (настоящие) должны всякую не-справедливость, всякую беду воспринимать как непосредственно, впрямую их касающуюся».
Видимо, я не только согласен с этим, но и поступаю именно так. И пусть будет мне лично плохо, – подчеркнул Каблуков написанные им строки, – я никогда не уйду в мир личного, всегда останусь сторонником истины, кото-рую трудно, но нужно всегда вызывать к жизни во имя интересов общества. Ведь и мои стихи, прочтенные товарищам по заключению в новогоднюю ночь, звучали об этом:
«Я быть хочу с народом наравне,
 Был я с ним на пьедестале Славы,
 Пребываю с ним и в горестной тюрьме!»
Приближающиеся звуки шагов заставили Каблукова оторваться от листка тетради. И он увидел подбежавшего к нему Сашу Литвинова.
– Скорее, Сергей Иванович, идемте на проходную! Я уже и пропуск при-нес вам, доктор Михайлова вручила. Она разыскивала вас, но вы, оказывает-ся, забились вот куда…
– А в чем дело? – встревожился Каблуков, спрятал исписанные листочки и встал. – Зачем на проходную?
– Вас ожидает там Софья Борисовна, ваша жена.
…………………………………………………………………………………
Свидание Сергея Каблукова с женой было кратким, как вспышка молнии. Но и все события и вопросы это свидание осветило с яркостью той же вспышки.
– Твой арест, а потом и скоропалительное заключение вызвали настоящую бурю в народе, – обняв Сергея и узрившись на него возбужденными бирюзо-выми глазами, тихим голосом говорила Соня. – Ежедневно ко мне приходили люди, предлагая свою помощь и оставляя свои письменные заявления о твоей невиновности и требуют осуждения хулиганок Дюдькиных, а также их покро-вителей из числа чиновников, мстящих тебе за критические статьи в газетах. Почта завалила меня пакетами от людей из всех краев и областей страны. В пакетах были и просто теплые письма с выражением добрых пожеланий, и копии протестов, посланных одиночными людьми и целыми коллективами в адреса властей. Требуют люди немедленно освободить тебя из заключения, а преступников Дюдькиных наказать вместе с их прокурорскими и судейскими покровителями. Честное слово, ты составишь из этих писем много томов на тысячах страниц, как только вернешься на свободу. А вернешься скоро, я это знаю. Властные беззаконники уже бросились в панику. И мое свидание с то-бою – это результат нажима народа на чиновников…
Сергей и сам замечал положительное действие народа, но ему хотелось услышать из уст жены такие факты, о которых можно бы говорить и в заду-манной им книге «Крик Совести». Поэтому он спросил:
– Соня, а когда тебя стали приглашать разные вельможи для бесед обо мне и о чем они говорили?
– Первый раз я была вызвана в Ставропольский Горком партии секрета-рем Васильевым, когда к ним попала копия твоего письма в Политбюро ЦК КПСС с просьбой принять тебя на личную беседу на столько минут, сколько лет ты работал в комсомоле и партии. Васильев уговаривал меня написать те-бе письмо с предложением отказаться от своей просьбы о личном приеме в Политбюро. Он говорил, что и сами могут справедливо разобраться, улуч-шить наши квартирные условия и обеспечить жизнь не в соседстве с Наталь-ей Дюдькиной. При этом Васильев сказал: « Мы проверяли и убедились, что Наталья Дюдькина – преступная личность, морально разложилась, так что у нас нет оснований защищать ее…»
– Что же ты ответила Васильеву?
– Я сказала, что моему мужу есть что сказать в Политбюро, так что ме-шать ему не собираюсь. Относительно же ваших суждений о Дюдькиной мое мнение будет исходить из ваших практических дел. А пока частенько власть имущие чиновники подъезжают к нашему дому на легковых машинах, пьян-ствуют вместе с Натальей Дюдькиной и увозят ее куда-то за город для увесе-ления. Даже в Горисполкоме, как вы знаете, устраивались кутежи, на которых и погорели ваши сподручные, в том числе и секретарь горисполкома… Дюдькиной, выходит, все можно, а мне мешают даже в свидании с мужем…
– Скоро увидитесь с ним, – сердито прервал меня Васильев. – Но обяза-тельно уговорите его не настаивать на личном приеме в Политбюро.
– А что тебе, Сережа, ответили из Политбюро?
Каблуков вздохнул:
– Ответили, как и всем отвечают.
– Но как именно? – настаивала Соня.
– Примем вас в подходящее время, – вот как ответили из Москвы. – Я со-общил об этом Дорошеву и Алексееву. И они написали мне, что придется долго ждать «подходящего времени».
– Но оно придет, должно придти, – убежденно сказала Соня, а Сергей улыбнулся:
– Подходящее время бывает всегда лишь у подходящих людей. А теперь расскажи, как и почему вызвали тебя во второй раз?
– Это было после письма большого коллектива писателей, журналистов, художников, рабочих в адрес Краевого исполкома, в адрес прокурора, суда. Люди требовали освободить тебя и дать возможность свободного творческого труда. Ты знаешь об этом письме?
– Знаю, – ответил Сергей. – Недавно мне вручил копию этого письма май-ор Супрунов…
– И что же?
– Я согласен с твоими оценками ситуации, – сказал Сергей. – Народный натиск оказался сильнее решеток. И мы, поэтому, сегодня увиделись здесь, а скоро увидимся на свободе.

2. ДНЕВНИКОВЫЕ СТРАНИЧКИ
Если человек черпает все свои знания,
ощущения и прочее из чувственного мира
и опыта, получаемого от этого мира,
то надо, стало быть, так устроить
окружающий мир, чтобы человек в нем
познавал и усваивал истинно человеческое,
чтобы он познавал себя как человек.
К. Маркс, Ф. Энгельс.
22 августа 1969 года, пятница.
Вчера вечером пронесся ураган. Вдребезги разлетелись стекла окон и две-рей в больничке колонии, где Сергей Каблуков проводил последнюю ночь перед свободой.
В помещении гулял сердитый ветер, так что пришлось навалить поверх одеяла матрацы со свободных коек. И утро хранило на себе отпечаток вечер-него урагана: облачное и ветренное, сырое. Временами щелкали об асфальт и подоконники крупные дождинки.
– Слышь, Сергей Иваныч?! – позвал Каблукова сосед по койке Иван Фо-мич Стрельцов. – Скоро подъем…
– Для меня он сегодня необязателен, – ответил Каблуков. – Лежу вот и об-думываю, как же рассказать народу о виденном и пережитом.
Стрельцов тотчас же высунул из-под одеяла худенькое большеносое лицо с бледными водянистыми глазками, почесал ногтем странно лысеющую голо-ву: над узеньким лбом косматился клочок выцветших волос, а за ним, отсо-единяя этот кустик от острой макушки головы, шел широкий пролив посвер-кивающей от безволосья розовато-желтой кожи.
– Что ты-и-и? – прогнусавил Иван Фомич свои привычные слова, в кото-рые он умудрялся вкладывать надежды и сомнения, протест и радость, воз-ражение и согласие, оттеняя все это еле уловимыми нюансами голоса. – Разве же дадут тебе высказать правду-матку? Я дюжа запомнил твой рассказ о ве-ликом изобретателе электронной машины Василии Алексееве и о том, как он поднял народ на борьбу за твою свободу, за свободу многих, невинно заклю-ченных за решетку. Такого бы человека на руках носить, да спасибо ему го-ворить. Но что получилось? Как его этого, жулика газетного, что очернил Алексеева в «Известиях»?
– Гукасов, – подсказал Каблуков.
– Ну, вот-вот, этот Гукасов и тебя обольет дегтем, ежели будешь правду-матку говорить…
– Значит, Иван Фомич, вы советуете мне помалкивать и равнодушно ко всему относиться? А я то, беседуя с вами, рассказывал о писателе Бруно Ясенском и о его словах: «Бойся равнодушных, ибо только с их молчаливого согласия существует на земле предательство и убийство». Выходит, ничего вы не усвоили, ничего не поняли…
– Что ты-и-и!? – закряхтел Стрельцов, высунул наружу иссохшую руку, погрозил кому-то кулаком. – Я бы сам их за шиворот тряхнул, но силов мало. И ты, ежели в одиночестве будешь, бурократизму эту не одолеешь. Вот к че-му я говорю. Огулом надо, всем народом надо бороться, как ты нам читал Ленина, бороться с этими, как они, тремя злами-козлами главными. Как их там?
– Комчванство, бюрократизм, невежество, – подсказал Каблуков.
– Вот, вот, они самые, – закипятился Стрельцов. – Польское правительст-во, слышал я по радио, написало амнистию. Неужели наши правители менее смышленые, что держут за решеткой таких, как вы или, как я…? Да и в ше-стьдесят седьмом году амнистию написали, но мало кого выпустили. А поче-му? Да ведь дармовой труд заключенных выгоден кому-то. Возьмите Дыдым-ку к примеру. Что ты-и-и? Одних земель-полей более пяти тысяч десятин. Да свиней сотен пять или шесть голов разных. Сам я подсчитывал, когда меня перевели в ночные сторожа заместо Колпика.
Промежду прочим, у Колпика свиньи приучились поедать новорожденных поросят, а у меня ни-ни. Я же не комчван или бюрократ какой невежествен-ный: ни разу не проспал. Бегаю себе по силе своей подвижности в свинарнике и кнутом стегаю свиней, которые порываются к нападению. Гукасова так от-делал бы кнутом, что у него не осталось бы аппетиту к нападению на честных людей. Не менее ста поросят спас я от погибели, а мне никакого благодаре-ния. Помешал я кому-то украсть свинью, так меня по голове дубьем стукнули, теперь вот сюда привезли на выздоровление. И не сказали даже, кто же меня это дубьем. Что ты-и-и? За человеков нас не считают, а сами в пьяном облике ходят. Сегодня ночью, когда ты спал, вломился пьяный старшина Дупель. На дежурстве он значится, а сам залег спать в физиономи-терапевтическом отде-лении…
– В физиотерапевтическом, – подправил Каблуков.
– А все едино, – махнул Стрельцов рукою. – Завидую, что ты сегодня уй-дешь отсюда и не будешь глядеть на противную рожу Дупеля…
В коридоре громыхнуло ведро. Это Андрей Никифорович Ивин начал ут-реннюю уборку помещения. Рослый смугловатый Андрей работал в недавнем прошлом на урановых разработках в районе города Лермонтовска, за какой-то бытовой пустяк попал в колонию. Здесь он любил слушать беседы Сергея Каблукова, сам относился к нему по-сыновьи. Приоткрыв дверь, сказал:
– Доброе утро! А вас, Сергей Иванович, уже люди ожидают. Пришли.
– Это я пришел, – шагнув через порог и взмахнув левым пустым рукавом, сказал квадратнолицый Виктор Иванович Золотухин, председатель Совета коллектива отряда № 6. В его правой руке трепыхался большой лист бумаги. – Спасибо за вчерашнюю вашу статью, Сергей Иванович, для газеты к ново-му учебному году! А это вот принес я обходной лист. Почти все росписи со-брал, чтобы вам не беспокоиться. Остальные распишутся, за зоной. Да, при-шел со мною Молчаленко Иван Григорьевич. Если разрешите, хочет он с ва-ми проститься…
Ивана Молчаленко Каблуков хорошо знал. Это о нем, лейтенанте-разведчике, рассказал начальник штаба 79-й курсантской морской бригады Василий Павлович Сахаров в книге «У ЧЕРНОМОРСКОЙ ТВЕРДЫНИ». Вместе с ним и Золотухиным Виктором Каблуков сидел 22 февраля 1969 года в президиуме торжественного собрания, посвященного 51-й годовщине Со-ветской Армии.
Каблуков сбросил с себя одеяло и матрац, оделся в принесенную ему из каптерки черную зэковскую форму, и крепко обнялся с Молчаленко и други-ми товарищами-однополчанами, попавшими за решетку по причине, что Фе-мида заболела тупоумием и слепотой.
…………………………………………………………………………………
Собрав свои пожитки и бумаги в пронесенную по Европе солдатскую ве-щевую сумку, Каблуков пошел к бараку 6-го отряда, где должны были со-браться освобождающиеся из-за решетки.
Ждать там пришлось долго. Лишь в конце десятого часа утра сгруппиро-вали освобождаемых у обтянутой колючей проволокой двухстворчатых во-рот. Здесь свершили перекличку, отобрали обходные листы.
Подбежала коротко подстриженная блондинка со странными рыжими гла-зами и в полосатом ситцевом платье.
– Бывшие зэки, пойдете со мною! – крикнула она и показала привратнику на ворота: – Откройте!
Солдат взялся было за скобку. Но в это время подошел майор-козел (такое прозвище дали в колонии майору Шевченко, похожему лицом и ростом на Дон-Кихота. Да и в действиях своих был не более удачным, чем созданный Сервантесом образ рыцаря средних веков).
– Не разрешаю выводить зеков за ворота! – распорядился Шевченко. – Ес-ли надо, опросите здесь. Потом мы будем разговаривать…
Блондинка возмущенно передернула плечами, нырнула в проходную, ис-чезла. Майор Шевченко построил людей в колонну по два в обнесенном ко-лючей проволокой предворотнике, запертом лишь шлагбаумом. Промычав что-то и посмотрев на часы, майор-козел зашагал в зону, а люди стояли без дела, без смысла и надобности.
Начали постепенно рассказывать анекдоты, чтобы не уснуть от скуки. Лишь через час появился рассерженный замполит Тюрин. Он распорядился поднять шлагбаум и сказал Каблукову:
– Ведите людей в контору! Там дадут документы и деньги…
Наконец-то Каблуков с товарищами оказался в «свободном пространстве», где пыль по щиколотку, а над головами шелестели начинающие желтеть ли-стья акаций. Ведь кончалось лето, чувствовалось дыхание наступающей осе-ни.
Свернув на цементированную дорожку, Каблуков вел за собою неболь-шую группу. Шагая мимо приземистых домиков и карликовых огородов с бе-лыми астрами и красными помидорами на палочных подпорочках, Каблуков по какой-то ассоциации вспомнил Румынию 1944-го года. Там за ним шли тысячи воинов-десантников в районе Яссы. Были кровопролитные бои с пре-восходящими силами врага. И воздушно-десантный полк, в котором Каблу-ков занимал пост начальника штаба, не дрогнул, хотя и был полностью окру-жен фашистами. Герои своей кровью и храбростью обеспечили потом успех решающего наступления Советских Армий, выведших своим ударом Румы-нию из войны на стороне Гитлера. «Как скоро забыты наши подвиги?! – Со-весть кричала в груди Каблукова, как и в груди других бывших фронтовиков, загнанных в тюрьму бездумными и бессовестными чиновниками, заинтересо-ванными в подавлении честных и в поддержке морально разложившихся, зато способных выполнить любые задания чиновников по охаиванию ветеранов Отечественной войны. – Как скоро забыты наши подвиги?!»
– Кажется, пришли? – прозвучал за спиной голос Владимира Марьянова, ставропольского шофера. Каблуков сначала оглянулся на этого парня-богатыря, попавшего в свое время в аварию, а теперь начинающего новую жизнь. Потом вскинул глаза на вывеску над дверью длинного одноэтажного здания, прочитал вслух: «КОНТОРА…»
– Да, друзья, пришли, – сказал Каблуков. – Давайте за мною!
И все вошли в разбегающиеся ручейками длинные коридоры, узкие и мрачные. По обе стороны каждого из коридоров чернели многочисленные двери в какие-то служебные кабинеты, регистратуры, секретные комнаты, те-лефонные и радиорубки, расчетные и бухгалтерские, просто таинственные. И все с дощечками: «Вход строго запрещен!»
«Многовато, очень многовато кабинетов и сотрудников, – подумал Каблу-ков. Да и другие, видимо, подумали то же самое, восклицая: – Вот где бюро-кратизм, ба-а-атюшки!»
– Тише вы, – обернулся Каблуков, дружелюбно подмигнул: – Если будем шуметь, чиновнички насторожатся, так что мы и не увидим их настоящего лица…
– Да еще и совсем могут повыгонять нашего брата на улицу, – тихо вы-молвил Марьямов. – Я их тут знаю. Некоторых приходилось возить на авто-машине.
Часа через два блужданий, ожиданий, безрезультатных просьб картина понемногу прояснилась. Многим дали бухгалтерскую справку, что за два-дцать один день августа они заработали… 78 копеек.
– Ну вот, я же говорил, что знаю здешних чиновников, – улыбался Влади-мир Марьямов. – Приходилось возить некоторых на машине. С зэковского огорода таскали они огурцы, картошку, помидоры, всякую растительность… А что вам записали заработок по три с половиной копейки в день, так пони-мать надо: за какой же счет иначе будет прокармливаться вся эта бюрократ-ная орава?
Каблукова, ветерана комсомола и представителя поколения кожаных ту-журок, как любил называть его член ЦК компартии Казахстана Николай Дмитриевич Заленский, имея в виду чоновцев первых лет Советской власти, поразила неразбериха в «конторе» колонии: в спецчасти часа два держали очередь освобождаемых, заставляя расписаться за получение паспортов. Но сами паспорта на руки не выдавали, покрикивали: «Сказано, идите в бухгал-терию за расчетом, так идите!»
Простояли два часа и возле окошка бухгалтерии, пока расписались по ве-домости.
– А теперь шагайте в спецчасть! – взвизгнула круглоголовая женщина, ус-тавившись на Марьянова злыми серо-желтыми глазами. – Там уплатите по тридцать копеек за паспорта, потом у нас получите справку о расчете, предъ-явив паспорт…
– Неужели нельзя было заранее вычесть из наших средств по расчету три-дцать копеек, чтобы не гонять нас здесь от окошка к окошку? – зашумели люди. – Неужели нельзя было все эти волокиты уничтожить и в одном месте выдавать паспорта, деньги и справки?!
– Ишь чего захотели! – крикнула женщина. – Да если вас послушаться, так не менее половины наших сотрудников придется уволить. Не выйдет! Поэто-му вас и загнали за решетку, что до всего докапываетесь, обо всем криком кричите. У-у-умники! У нас порядок не нами заведен, не нами и будет изме-нен…
– Кем же такой порядок будет прикончен? – не удержался Каблуков. И то-гда крикливая женщина захлопнула окошко, начала звонить кому-то по теле-фону.
 Через минуту в коридоре появился старший лейтенант Тюрин, замести-тель начальника колонии по политической части. Этот невысокого роста ры-жеватый человек запомнился Каблукову умением правильно оценивать си-туацию и принимать наиболее правильное решение. Запомнился случай, ко-гда на собрании литературного кружка колонии в редакторы журнала «Крас-ная гвоздика» часть заключенных выдвинула кандидатуру поэта Перекресто-ва, сидевшего в это время в СИЗО за написанное им на полях портрета Лени-на стихотворение:
«Встань, Ульянов-Ленин!
       На свое наследство скорбное взгляни:
 От коммунизма твоего остались тени,
 От народовластия – гнилые пни…»
– Хорошо, ребята, – сказал тогда Тюрин, посматривая на Каблукова и на других, проверяя, как восприняли заключенные его обращение «ребята» вме-сто предусмотренного инструкцией слова «Граждане». А, судя по лицам и по мягким улыбкам, такое обращение всем понравилось. – Так вот, ребята, я со-гласен положиться на ваш литературный вкус. Стихотворение Перекрестова вы знаете. Но у меня под руками есть рассказ под названием «КЛОПЫШЕВ». В рассказе раскритикованы некие типы, способные ради водки на любое пре-ступление и совсем лишенные совести. Разрешите прочитать?
– Читайте, читайте! – загомонили ребята, обрадованные капелькой демо-кратической уступчивости, по которой они истосковались в тисках сплошных запретов. – Чье произведение лучше, того и изберем редактором журнала…
Читал сам Тюрин. А когда кончил, затрещали аплодисменты, зазвучали возгласы. И все единогласно проголосовали за предложенную Тюриным кан-дидатуру Каблукова, автора рассказа «Клопышев».
«Да, тогда Тюрин показал свое мастерство воспитателя-дипломата, – с восторгом подумал о нем Каблуков. – Без окриков и припугиваний достиг он тогда своей цели. А вот как он теперь справится? Если зашумит, напортит…»
Но Тюрин не шумел.
– Пришел я, ребята, проститься с вами, пожелать доброго пути и хорошей вам жизни, – остановившись в гуще возбужденных людей, сказал Тюрин. Он снял с головы широкий свой картуз, пальцами пригладил мягкие волосы. – Хотелось бы мне закатить для вас концерт в клубе колонии, да подвели арти-сты: в больничку самых главных положила врач Михайлова… Ах, да, слышал я, что вас плохо обслужили в конторе. Сейчас, ребята, все улажу. Одну мину-точку!
О чем и как говорил Тюрин с чиновниками конторы, в коридоре не было слышно. Да и Тюрин не любил кричать. Но, видимо, разговаривал он так убе-дительно, что чиновники за десять минут все сделали и все оформили, хотя, не появись Тюрин, тянули бы волынку еще не менее часов двух.
Прощались люди с Тюриным за ручку, улыбаясь и помахивая руками. Злость совсем испарилась, будто ее и не было.
Наконец, освобожденные добрались к павильону автобусной остановки. Но никто не захотел войти под сень павильона: все здесь замусорено, загаже-но и заплевано. Лучше быть под солнцем, которое выбралось из-за облаков и начало припекать.
Неожиданно прикатил на мотоцикле старший лейтенант Ошкин. Он бес-церемонно начал вымогать у Владимира Марьянова «магарыч» на прощание. Хорошенькая светлоглазая Клава, жена Марьянова, щелкнула замком сумоч-ки. Деньги она подала Тане, смуглолицей сестре Марьянова, только что окончившей 28-ю среднюю школу города Ставрополя и приехавшей в коло-нию за братом.
Купив в грязном магазинчике по соседству с павильоном бутылку вина, Таня передала ее Ошкину. И тот начал пить прямо из горлышка. Его красно-ватое лицо жадно запрокинулось, фуражка упала в пыль, а погоны на плечах Ошкина как-то странно вскоробились.
«Ничтожество, а не офицер, – подумал о нем Каблуков. – Да разве подоб-ные типы способны отличить дурное от хорошего? На кой черт держат таких офицеров воспитателями в колониях и тюрьмах?!»
Едва Ошкин уехал, спрятав вторую бутылку вина в багажник, появился старшина, известный в зоне под кличкой «Дупель-пусто». Иногда его называ-ли Лаврентичем.
Впервые с этим антиподом человека Каблуков встретился 14 января 1969 года. Тогда этот старшина с изумившей Каблукова жадностью выхватил из сумки Каблукова флакон с чернилами для авторучки и сунул в карман своей шинели.
«Семнадцатикопеечный клоп, – подумал тогда о нем Каблуков, всматри-ваясь в его красное бритое лицо и полоумные серо-голубые блеклые глаза с красными прожилинами в воспаленных белках. Левый глаз старшины косил, а правый был настолько плотно прищурен, что вполне оправдывал прозвище «Дупель-пусто».
Неумное выражение лица этого человека и еще более глупое поведение (обыскивая людей, старшина кричал: «Крах босякам!», явно наслаждаясь вла-стью своей над лишенными защиты людьми) вполне объясняли, почему за 27 лет службы в лагерях и тюрьмах Лаврентич так и не сподобился офицерского чина.
И вот у Каблукова с ним последняя встреча. Боясь журналистов, старшина прошел мимо Каблукова, выискивая кого-то глазами. Дупель-пусто был в за-пыленных больших сапогах, в синих брюках и зеленой куртке без погонов. Рыжие с проседью волосы трепал поднявшийся ветер.
Заметив Марьянова, старшина по щучьи раскрыл широкий рот, приглу-шенным голосом пожаловался:
– Гланды, брат, гланды заболели… Не поскупись, брат. Надо промыть…
– Ну что ж, я не обеднею, – презрительно сказал Марьянов.
Снова щелкнул замок Клавиной сумочки. Лаврентич шустро схватил зеле-ную кредитку.
Купив бутылку, старшина пил из горлышка. В это время подошел автобус Дыдымкин – Курская, освобожденные быстро заняли в нем места.
Увидев, что автобус, качнувшись, тронулся в путь, Лаврентич быстро за-бежал перед ним, замахал руками.
Водитель остановил машину, едва не наехав на старшину. А тот мгновен-но повис на подножке и закричал:
– Давай еще кредитку, Марьянов! Не жалей на прощание!
– Хватит вымогать! – ответил Владимир. – Хватит!
С диким блеском в глазах (даже и правый раскрылся во весь диаметр) и ругаясь, Лаврентич прыгнул с подножки в пыльную колею. Его охватило косматое серое облако.
Каблуков сквозь стекло автобуса видел старшину, грозившему вслед ухо-дящей машины. Потом Дупель-пусто резко повернулся и, шатаясь, поплелся в сторону стоящей на холме серебристой водонапорной башни. Там бродили гуси с желтовато-белыми перьевыми шевелюрами (Эти гуси созданы наукой методом скрещивания. Перья их очень удобны и мягки для перин и подушек. Но летать эти гуси уже не могут. Довела их наука до потери летных качеств).
При выезде на трассу автобус остановил капитан Лебедев, исполнявший обязанности «оперативника» (в колонии называли его «кумом»).
– Попов в автобусе? – спросил он.
– Зачем Попову быть в автобусе, – сказал Марьянов, – если он вместе с Бекецким и Онищенко уехали в Ставрополь на «Победе».
– Ах ты, беда! – разочарованно крякнул Лебедев. – Ведь Попов забыл у меня документы…
– Ну и врет капитан, – шепнул Марьянов Каблукову. – Просто Лебедев проверяет, не остался ли наркоман Попов в Дыдымке. Ведь у Попова паспорт с отметкой… Но это ничего. У Попова все братья служат в милиции, так что срочно заменят его паспорт на новый, без всякой пометки…
– И вы уверены? – спросил Каблуков.
– Так же уверен, как и уверена в безнаказанности та пьяная проститутка, которая внезапно ударила вас по указанию властей, а обвинили не ее, а вас…
Возразить было трудно, Каблуков Сергей Иванович промолчал.
В Курской автобус остановился над лобастым откосом, у подошвы кото-рого высилось здание автостанции, толпились люди.
Вышел и Каблуков, а за ним – Марьянов с женой.
– Сергей Иванович, вы обронили платок, – сказал Марьянов, задыхаясь почему-то от волнения. Каблукову даже подумалось: «Не сердечный ли при-ступ у парня?» Но Марьянов вдруг судорожно хватился руками за живот, кивнул в сторону прилепившейся к горе уборной, быстро помчался туда.
Запихивая свой носовой платок в карман, Каблуков ощутил отсутствие кошелька с деньгами.
Не чувство сожаления о деньгах взволновали Каблукова в эту минуту, а сожаление, если Марьянов польстился на эти гроши и тем самым рискует по-терять уважение к нему, как к человеку.
«Пожалуй, я промолчу о пропаже, – решил Каблуков. – Испытаю Марья-нова, чтобы знать о нем полнее и ближе к истине…»
Возвратился Марьянов минут через десять. Шел он медленно, выигрывая время для успокоения себя и для охвативших его раздумий. И в нем одолел крик совести. Неловко и торопливо сунул он Каблукову пачку рублевок и ко-шелек с документами, сказал тихо:
– В другой раз прячьте подальше, чтобы из кармана не выпало. В уборной я проверил по рецепту и документам, что кошелек с деньгами ваш, вот и воз-вращаю…
– О деньгах я не заплакал бы, – как можно спокойнее, произнес Каблуков. – Но я сокрушался бы при мысли, что друг способен обобрать друга. И я рад, что Владимир Марьянов проявил бескорыстие. Стоит написать очерк «Друж-ба дороже денег»…
– Напишите, Сергей Иванович, но только лет через пять или больше. По-нимаете меня?
– Понимаю, – сказал Каблуков. – Куда же мы теперь? На аэродром, ока-зывается, опоздали…
– Идемте обедать, – предложил Марьянов.
В душном кафе, сидя за столами, услышали за спиной шепот. По артику-ляции Каблуков узнал в шептуне бывшего начальника 2-го отряда колонии почтового ящика 17/6 лейтенанта Курилова, изгнанного недавно за пьянство.
Курилов шептал Марьянову:
– Скажи Каблукову, пусть выбросит головной убор зэка. Ведь он демонст-рирует перед публикой в поисках сочувствия…
– Да уж нет, – возразил Марьянов. – Читать мораль писателю я не соби-раюсь. И если бы мне жена и сестра не привезли костюм, ехал бы в зэковском обмундировании. Чего же стесняться, если там, за решеткой, вам не стыдно было нас одевать в это нищенское тряпье, а теперь стыдно перед народом, да?
Откуда-то снова появился старший лейтенант Ошкин. Он, оказывается, приехал в Курскую на мотоцикле, решил еще раз выпить за чужой счет и под-сел рядом с Марьяновым.
– Закажи-ка, дружок, двести граммов! А вам, – обратился к Каблукову, – приказываю выбросить французскую форму. Она отвратительна, а публика, видите, чуть не аплодирует вам, пирожки подсовывает, печенье, лимонад…
Каблуков многозначительно поправил на себе головной убор, презритель-но посмотрел на Ошкина и сказал:
– Приказывать старшему офицеру вы посмели лишь или по причине опья-нения или по недостатку знания и такта и такта. Это, во-первых. А, во-вторых, как мне известно, вы в колонии первым написали положительный от-зыв на образец рекомендованной для заключенных формы. Двуликий вы Янус, Ошкин!
За столами люди разразились аплодисментами, а Каблуков продолжал:
– Вот в этой форме я поеду в Политбюро, куда меня обещали принять в подходящее время, и расскажу там, как Ошкин и подобные им фабрикуют материалы против честных людей, как защищают негодяев и стараются пить и кормиться за счет людей, не дающих вам должного отпора…
Ошкин побежал из кафе под свист и топот людей, а Каблукову люди, со-всем незнакомые и, казалось бы, чужие, пожимали руки и говорили:
– Спасибо за честность и что дали отпор приспособленцам. Нам сказали ваши товарищи, что вы пишите повесть «Крик Совести». Обязательно рас-скажите и о встрече с нами в кафе на автостанции Курская. И когда в Полит-бюро пригласят, не забудьте сказать им, что народ жаждет действительной совести и чести, что народ возмущен заявлениями неких работников Партко-миссии, посмевшими сказать: «Ленин устарел»…
– А вы откуда знаете об этом? – удивился Каблуков.
Тогда подошел один седоватый стройный человек и протянул руку Каблу-кову:
– Полковник в отставке Громобоев, – отрекомендовался он. – Я рассказал об этом людям, так как был в Москве вместе с подполковником Алексеевым. И именно ему член КПК при ЦК КПСС посмел сказать, что Ленин устарел… Не верите? – спросил Громобоев. Так как в кафе воцарилась мертвая тишина. – Могу вам дать адрес коммуниста Алексеева…
– Верим! – будто сговорившись, хором выкрикнули люди. – И в то верим, что те, кто считает Ленина устаревшим, будут изгнаны из партии. Кто именно сказал, что Ленин устарел?
– Это сказал Фурсов, дорогие товарищи. Он посмел так сказать. И мы ни-когда ему не простим такого кощунства против Ленина. Не простим! Не забу-дем!

3. АППАРАТ-РЕСТАВРАТОР
Природа не строит машин, паровозов,
железных дорог, электрических телеграфов,
селифакторов и т. д… Все это созданные
человеческой рукой органы
человеческого мозга, овеществленная сила
знания. К. Маркс.
От толчков в плечо Сергей Каблуков проснулся и увидел склонившегося над ним полковника Громобоева.
– Автобус на Ставрополь отходит в 7.30 утра, – сказал Громобоев. – Но я решил воспользоваться лунной ночью для проверки нашего аппарата. Вы из-браны не случайно, а потому, что ваше имя обозначилось на шкале аппарата среди наиболее верных ленинцев, пострадавших за свою честность и наибо-лее глубоко и творчески переживших радости и беды нашего народа. Отпра-витесь со мною в моем вездеходе.
Тон слов полковника был повелительным. И хотя это не нравилось Каблу-кову, он, помимо своей воли, сказал:
– Когда отправляемся? Ведь мне еще надо взять у дежурного паспорт.
– Все уже сделано, – усмехнувшись, сообщил полковник. – Вы одеты и обуты. Паспорт в кармане штанов…
– Это что, чародейство? – изумившись, спросил Каблуков. – Как же все это случилось, и постель убрана, и я одет и воля моя подчинена желанию быть с вами?
– Сродство характеров и творческой одаренности, – сказал Громобоев. – Мне еще в 1947 году рассказал о вас Александр Зуев как об одаренном писа-теле-фантасте, конкуренте профессора Ефремова. Читая ваши рассказы «За-дание», «Одуванчики», «Зеленая тень», «Твердый характер», «Держитесь», я убедился в правоте суждений Зуева в его рецензии от 29 марта 1947 года: «Немногие владеют у нас этим жанром и нового автора следовало бы под-держать».
Ваши рассказы возбудили во мне неодолимое стремление создать аппарат, способный воспроизвести, реставрировать дела, думы, мысли, а также загля-дывать в будущее с точным прогнозом событий. У меня нашлись товарищи из числа ученых, и вот мы достигли…
– Странно, мы уже вне стен гостиницы! – воскликнул Сергей Каблуков, ощутив холодок поля и дуновение ветра.
– Не могли же мы разговаривать в спальне, где находятся разные люди, в том числе и очень вредные нам, – возразил полковник. – Прошу в мою маши-ну.
Они сели рядом в просторной кабине, похожей на кабину пилотов воз-душного лайнера и на обширный кабинет ученого: так много здесь было раз-личных приборов, кнопок, экранов, сплетений проводов и посверкивающих круглых и квадратных зеркальцев.
Странная машина мчала своих пассажиров над голубой гладью озера, не касаясь колесами воды. У Сергея Каблукова все вызывало удивление – и по-лет бескрылой машины над озером, и игра световых лучей на приборах каби-ны и непрерывное изменение внешности полковника, сидящего рядом.
Заметив это изумление Каблукова, полковник Громобоев загадочно улыб-нулся и нажал на серебряную кнопку. Мгновенно что-то приятно щекотнуло спину Сергея Ивановича, теплом разлилось вверх вдоль позвоночника, хмельной радостью отозвалось в мозгу, а Каблукову неудержимо захотелось говорить, хотя перед тем чувство настороженности властно сковывало язык.
– Кто вы есть на самом деле? – спросил он. – Как называется ваша машина и на каком принципе построено ее действие?
Громобоев свирепо кашлянул, потом полушепотом сообщил:
– Я есть материализованная идея, охватившая большинство людей плане-ты негодованием против обмана, иллюзорности благополучия и фактическо-го неравенства. Об этом через пять лет закричит даже тот, в чьих руках фак-тически сосредоточится к этому времени вся верховная власть. Закричит по-тому, что и ему станет видно: кучка вельмож присваивает себе материальное благополучие и власть, попирает закон и законность…
– А почему же вы именно теперь фактически захватили меня в плен и не постеснялись попирать мою волю? – прервал Сергей пояснения Громобоева.
Лицо полковника стало сердитым. Рыжие подстриженные усы, которых минуту перед тем не было и в помине, встопорщились.
– Зачем лишние вопросы? Это неэкономная трата энергии, нужной нам для движения. Ведь принцип действия нашей машины основан на переводе потенциальной энергии, копящейся в человечестве, в кинетическую с помо-щью воли и веры в справедливость. Ваше сомнение и удивление сильно ме-шают этому процессу. К сожалению, я не могу уклониться от ответов на во-просы. Предупреждаю все же, неэкономные вопросы поглощают такую уйму энергии, что мы можем быть притянутыми к воде, утонем…
С минуту длилось тягостное молчание. Потом полковник заговорил уже менее сердитым голосом:
– В плен мы берем лишь тех людей, которые много пережили и в судьбе которых наиболее ярко отразились судьбы народов, их муки из-за измены вельмож долгу совести. Такие люди представляют собою надежду народов, ибо способны не только понять истоки несправедливости и народных мук, но и действовать, уничтожая истоки бед и несправедливости. Почему именно те-перь вы привлекли наше внимание? А потому, что прошли через адские муки не только вне тюрьмы, но и за ее решетками. Теперь прошли, и от вас нет ни-каких секретов жизни, а в ваших ударах сердца, в дыхании, в каждой капле крови и слез, в каждой клетке мозга, в каждой творческой думе отражен це-лый океан жизни, образов для тысяч и тысяч томов произведений для ны-нешнего и будущих поколений…
Наша машина и ее аппаратура названы нами обобщающе: «Гравитацион-ный реставратор мыслей, дел и прогнозов будущего». Расстояния и время по-корны нашей машине, равно как и все, что когда-то было в клетках мозга ны-не живых или уже умерших людей…
– Но ведь понятие «гравитация» равнозначно понятию «тяготение», – воз-разил Каблуков.
– Такое понятие остается во флотации, в транспортировке некоторых гру-зов под воздействием собственного веса, во всем том мире жизни и действия человека при наличии силы тяготения. В нашем же аппарате использована мировая гравитация, теорию которой мы еще не создали, но силу эту впрягли в действие нашего реставратора. И эта гравитация позволяет нам мгновенно получать информацию из любой галактики вселенной, восстановить мысли и образы любого человека, любое произведение, если даже автор сам забыл о нем, а само произведение уничтожено или умышленно не допущено к публи-кации теми или другими вельможами издательств, привыкших печатать лишь писанину «своих человечков». А что такое безобразие имелось в прошлом, есть и в настоящем, об этом говорилось еще Писемским в его произведении «Тысяча душ», будет лет через пять сказано и в специальных постановлениях о борьбе с протекционизмом. Вы будете в это время живы и убедитесь в пра-воте нашего прогноза…
– Непостижимо, непостижимо, – ворчал Каблуков. – Не сон ли это?
– А вы щипните себя побольнее! – усмехнувшись, посоветовал Громобоев. – Впрочем, повнимательнее всмотритесь в экран перед вами. Ведь лучше раз увидеть, чем сто раз услышать, чтобы убедиться в возможностях нашего ап-парата-реставратора, для которого пространство и время с их уже происшед-шими или могущими быть событиями – подчиненные элементы бытия.
– Покажите, – согласился Каблуков. Зеленоватый квадратик экрана вдруг заплескался золотистыми мелкими волнами. Потом закружились и побежали, все уменьшаясь в диаметре, от периферии к центру, как бы образуя крутя-щуюся воронку. Из глубины ее послышался звонкий девичий голос:
– Слушайте, слушайте западногерманский журнал «Ауссенполитик». Он говорит о взаимоотношении двух миров…
Каблуков слушал и возмущался, что идеологи западного мира с необуз-данной уверенностью говорят о превосходстве западной части планеты над восточной. Он хотел было крикнуть полковнику, чтобы тот отключил экран. Но непонятные силы парализовали язык, будто бы усыпив его. А перед гла-зами помчались одна за другой картины пережитого, виденного в жизни, так что в чувствах невольно отражалась боль невозможности отвергнуть с порога высказывания журнала. «Разве же не факт, – слышался голос над ухом, – что тебя и твою жену, ветерана пионерии, травят и терзают вельможи за чест-ность и активную общественную работу? Разве не факт, что Васильев из Ставропольского горкома партии обосновал свой отказ вам в улучшении квартирных условий ссылкой, что у вас нет в кармане партийного билета? Какой же он ленинец, этот Васильев, если забыл требование Ленина комму-нисту брать всю тяжесть борьбы на свои плечи, а в распределении благ быть последним? Васильев поступает наоборот, хватая все блага первым, а ветера-на Отечественной войны бросает за решетку, опираясь при этом на преступ-ных людей».
Голос над ухом звучал и звучал, приводя неопровержимые факты. Слезы подступили к глазам, сверкнули на ресницах, мелькнули горячей искоркой по щеке. И тогда Громобоев тронул Сергея Ивановича за плечо, щелкнул вы-ключателем.
– Ваши раздумья и только что увиденные реставрированные картины ро-ждены пережитыми муками, – сказал он. – И они подтверждают давным-давно высказанную Максимом Горьким мысль: «Чтобы человек начал ду-мать, его надо глубоко обидеть».
– Что же из этого следует? – спросил Каблуков. Брови его нахмурились, почти сомкнулись над переносицей. – Я вас не понимаю…
– Вам необходимо снова насторожиться, – каким-то особенно убеждаю-щим тоном ответил полковник. Лицо его внезапно вытянулось, на остром подбородке, показалось Сергею, рыжим пламенем заколебался острый кли-нышек бороды, хотя перед тем ее не было. – Да, необходимо насторожиться. Меня ведь, если говорить правду, среди создателей аппарата-реставратора зо-вут Новым Мефистофелем. И это потому, что во мне материзовалась идея противодействия всякому злу. И я должен мчаться в мире наперекор Старому Мефистофелю, который ныне рядится в ангельские одежды друга народа, громогласно заявляет, что целью его жизни является борьба за народное бла-гополучие и за осуществление заветов Ленина. Да вот только на деле, о чем я уже говорил в кафе станицы Курской, заявляет подполковнику Алексееву, учительнице Крюковой Лидии Григорьевне, всем честным, что Ленин уста-рел. Но это значит, что я должен остановить козни Старого Мефистофеля, осуществить действительно ленинские заветы и спасти человечество от гибе-ли в огне атомной войны или от превращения в рабов элиты теократов.
Конечно, невозможно поработить народ ударами чужеземного меча, если народ и его вожди едины на деле, а не только в декларациях. Такое же един-ство возможно лишь при условии уничтожения протекционизма и давления на массы. Старый Мефистофель заинтересован лишь в словесном единоду-шии, так как он озабочен подготовкой такой обстановки в любой стране, ко-гда глубоко вбитый между вождями и народом клин не позволит стране эф-фективно сопротивляться.
– Об этом говорилось и в письмах Ленина о Колчаке и его попытках за-слать своих агентов в органы Советской власти и коммунистической партии, – вставил Каблуков. И полковник еще раз дружески похлопал его по плечу:
– У вас отличная память, дорогой товарищ. И знание истории поможет вам полнее понять, почему Старый Мефистофель озабочен именно подготов-кой такой обстановки, о какой мечтал и адмирал Колчак. А теперь я снова включаю экран. Слушайте, об этом говорит журнал «Ауссенполтик». Он го-ворит о том, о чем мечтает Старый Мефистофель…
Экран снова заплескался мелкими золотистыми волнами, завертелся бе-гущими к центру серебристыми кругами. Из глубины воронки звонкий деви-чий голос продолжал:
– Разумеется, всходы могут появиться лишь в том случае, если почва под-готовлена. Следовательно, все усилия нужно направить на разрыхление поч-вы…
– О какой почве идет речь и какими средствами думают ее подготовить?! – воскликнул Каблуков и ладонью прикрыл излучающую слова воронку экра-на. – Клянусь, меня и всех моих товарищей-единомышленников никакие «Не-мецкие волны» или «Голоса Америки» не смогут сбить с пути служения наро-ду и Совести…
– А я это знаю, – согласился Новый Мефистофель. – И верю в ваш харак-тер ленинского бойца. Но в том то и дело, что вы и другие честные люди, для которых совесть представляет ведущую силу в их действиях, не лишены эмо-ции гнева и даже озлобленности против несправедливости, исходящей от власть имущих вельмож, действующих именем народа, то есть от вашего имени. Накал эмоции гнева может оказаться столь сильным, что вы броситесь в бой вместе с миллионами, которым надоело мучиться и терпеть несправед-ливость. И это произойдет, когда почва окажется достаточно разрыхленной…
– Неужели властители настолько дураки, что своими руками будут раз-рыхлять почву против самих же себя?! – закричал Каблуков и с такой силой двинул локтем полковника, что тот ахнул от боли. У него перекосилось лицо. Но он сдержал себя от дерзости, ровным голосом и неотразимо убедительным тоном возразил:
– Дорогой товарищ, долгое пребывание в благоденствии, фактическая не-сменяемость и бесконтрольность со стороны народа так перестраивают пси-хику вельмож, что они начинают воображать себя непогрешимыми, а всяко-го, кто осмеливается критиковать их и не умеет быть подхалимом, отправля-ют в психлечебницу или за тюремную решетку. Жалобы же на действия таких вельмож бесполезны: они направляются верхами в руки самих же вельмож или на жалобах появляются резолюции: «Факты не подтвердились, жалобщик – клеветник». Об этом еще Достоевский писал. Да и сами вы писали многие десятки жалоб без всякого результата, Алексеев писал сотни жалоб безре-зультатные…
Каблуков, слушая полковника, вздохнул с горечью и тоской.
– Видимо, вы сомневаетесь в правоте моих слов, – сказал полковник. – Но давайте обратимся к тому, что не зависит от моей воли или от вашего жела-ния. Глядите сюда! – Громобоев щелкнул кнопкой, на экране немедленно обозначились контуры домов, перспективы улиц. Одну из них Каблуков уз-нал. Это улица имени Брускина в горняцком городе Горловка, где Сергею Каблукову пришлось бывать в комсомольские годы и помогать восстановле-нию Донбасса после гражданской войны. Вот и дом № 8. Распахнулись двери, мелькнули окна. Над письменным столом склонился человек. Он что-то бы-стро писал.
– Да это же корреспондент «Правды» Владимир Прокофьевич Токарь! – воскликнул Сергей Иванович.
– Он, – подтвердил Новый Мефистофель. – И пишет письмо старому ком-мунисту Михаилу Ивановичу Костяному, проживающему в Алма-Ате…
– Мне не видно, что он пишет, – пожаловался Каблуков. И тогда собесед-ник передвинул красноватый рычажок сверху вниз. Лист бумаги с текстом занял почти вертикальное положение, приблизился к глазам. Текст гласил:
«Уважаемый Михаил Иванович! Читать всякого рода клеветоны и паскви-ли в нашей печати мне, честно говоря, уже надоело… Я только хотел бы знать: со многими ли оклеветанными (а у вас немало было их адресов) вы в настоящее время все еще поддерживаете переписку? Самых стойких из числа оклеветанных держите в поле зрения. Все они будут нужны для действитель-ного дела, вместо траты сил на бесполезные жалобы, которые не приносят пока ровным счетом никакой пользы.
Вам не понять, почему наша печать стала так часто шельмовать честных людей, спрашиваете: «Кому это выгодно?»
Как кому? Ясно ведь, как днем – тем, кто больше всего боится настоящего народного контроля… С приветом – В. Токарь».
Сергей всполошено перевел свой взгляд на дату письма – 20 июля 1959 года, воскликнул:
– Как же вы можете воспроизводить документы десятилетней давности?!
– Не я воспроизвожу, а машина «Реставратор мыслей и дел, прогнозов бу-дущего». Наша машина всесильна в воспроизведении не только того, что ду-малось или говорилось в прошлом любого отдаления от сегодняшнего дня, но и в прогнозе будущего. Пока вы находитесь в моем плену, а мы мчимся вбли-зи Тереко-Кумского канала, постараюсь полнее убедить вас, что машина-реставратор не просто фантазия, а сугубая реальность. Для этого воспроизве-дем кое-что из истории вашей жизни. Мне известно, что еще до ареста начали писать повесть «Крик Совести», в которой вас увлекала достоверность, доку-ментальность. Это хорошее влечение. Будет весьма полезно, если в плане достоверности вы будете говорить в повести и обо мне, об удивительном ап-парате-реставраторе…
– Но я многое успел забыть, многое из написанного куда-то исчезло, а часть у меня выкрали в колонии, – пожаловался Каблуков.
– Для аппарата «Реставратор» это не имеет значения. Он всесилен все вос-становить. А чтобы убедить вас и закрепить в вашем мозгу уверенность в на-шей реальности и силе, покажу вам сейчас одно выступление по чехословац-кому радио министра просвещения Чешской социалистической республики профессора Яромира Гребка…
– Что вы говорите?! – вспылил Каблуков. – Я знаю, что в Чехии нет такого министра.
– Да, сегодня нет – невозмутимо подтвердил Новый Мефистофель. И в его зеленоватых глазах, отражавших мигание турмалинового света индикаторно-го глазка, мелькнула ирония. – В том то и смысл моей демонстрации огром-ных возможностей аппарата, что он не только может воспроизводить про-шлое и настоящее, но и давать картину будущего. Верно, сегодня нет в Чехии упомянутого мною министра просвещения. Но он скоро будет. Сегодня я лишь продемонстрирую вам картинку-прогноз будущего, а не пройдет и ме-сяца, как вы прочтете перепечатку из чехословацкой газеты «Руде право» текст речи этого профессора на тему «ШКОЛА должна не только учить, но и воспитывать человека социалистического общества». Но это потом, а пока слушайте и смотрите эту картинку будущего.
На экране вспыхнуло видение трибуны. К ней подошел человек. Это и был профессор Яромир Гребка. Разрубая воздух ребром ладони, он говорил нерв-но, неуверенно. В речи то звучало уговаривание, то угроза, то сладкопение. И вдруг громыхнула поразительно диспропорцная фраза-сентенция:
«… Нельзя наказывать сбитую с пути жертву, если виновниками этого за-частую были руководящие деятели партии и государства. Мы дадим возмож-ность этим преподавателям в откровенных деловых и терпеливых дискуссиях с нами уяснить взгляды, устранить препятствия, чтобы они честно, по собст-венной воле, с чистой совестью и искренним убеждением снова нашли свое настоящее место в большой семье социалистической школы…»
Выключив экран, Новый Мефистофель заговорил интимно, как бы стес-нялся возможности быть услышанным и за стенками кабины:
– Заметьте, Сергей Иванович, «собственная воля» моя, ваша и всех, жи-вущих в государстве людей должна зависеть от обязательности исполнять во-лю вновь пришедшей к власти группы. Если вы с этим согласны, то все прежние муки ваши будут объявлены следствием господства прежних вель-мож. Понимаете, прежних, а не сегодняшних. Какая удобная форма ухода от ответственности!
– А если я не соглашусь? – спросил Каблуков. – Тогда что?
– Тогда, независимо от того, лучше или хуже новое руководство, чем ста-рое, вас отнесут к группе инакомыслящих и применят мерку, провозгласит которую неминуемо министр Яромир Гребка, которого на данную минуту нет на посту, но он неминуемо будет и скажет следующее. Послушайте и посмот-рите, я включаю экран прогноза будущего.
На засветившемся экране Каблуков снова увидел человека у трибуны. Оратор Яромир Гребка, разрубая воздух ребром ладони, говорил со злостью и ненавистью в голосе:
– Это враги партии и государства, и в соответствии мы будем с ними по-ступать. С врагом мы не ведем переговоров, мы боремся с ним изо всех сил, чтобы он был изолирован, политически и идейно разгромлен!
– Значит, снова тюрьма и колючая проволока? – спросил Каблуков. Новый Мефистофель выключил экран. Некоторое время они мчались в машине над землей молча. Потом Каблуков сказал: – Мне нужно еще хотя бы одно дока-зательство, что ваш аппарат-реставратор способен воссоздать все, что имело когда-либо место на земле. И желательно, чтобы это доказательство касалось не моей биографии…
– Это можно, – сразу согласился Новый Мефистофель и нажал кнопку. За-светился белый экран. И вскоре на нем оказалась газета «Известия» с фелье-тоном Гукасова «Хобби с подвохом». Автор, угождая группе начальствующих злодеев-расхитителей социалистической собственности и разрушителе совет-ской законности, обвинял в своем фельетоне честного коммуниста Василия Алексеева в том, что он в свободное от работы время бескорыстно берет под защиту обиженных начальниками людей. Он выручил из тюрьмы Наталью Кирилловну Милютину, мать двоих детей, которую загнал за решетку Малго-бокский прокурор Цагараев за отказ сожительствовать с ним…
– Я знаю эту историю, – сказал Каблуков. – Да и в освобождении меня из заключения Василий Алексеев сыграл благородную роль. Но почему не дают в нашей стране чудес действительную оценку таким подлецам, как Гукасов и его покровители?!
– Оценки даются кое-кем, – возразил Новый Мефистофель. – Но настоя-щей драки за уничтожение причин, порождающих Гукасовых и его покрови-телей, пока не ведется. Очень жаль, что наш аппарат пока лишь всесилен в реставрации всего, что было или что будет в будущем, но не открыл еще средство уничтожать причины зла…
– Да, очень жаль! – горестным голосом сказал Каблуков, все более волну-ясь и возмущаясь против накопившейся в мире несправедливости. – Но пока-жите мне хотя бы одного человека, который бесстрашно выступил против гу-касовщины.
– Это можно, Сергей Иванович. Я сейчас включу один из эпизодов.
На розовом экране оказалась воспроизведенной корреспондентка «Прав-ды» Вера Макаровна Ткаченко в момент сопоставления ею действительных фактов из жизни и деятельности коммуниста Алексеева с вымыслом о нем в фельетоне Гукасова.
Охваченная возмущением, Вера Макаровна скомкала газету с фельетоном, бросила в мусорную корзину и воскликнула: «Такое мог написать об Алек-сееве лишь только нравственно нечистоплотный корреспондент!»
– Но ведь дело не только в Гукасове, – заметив нетерпеливое движение Каблукова, сказал Новый Мефистофель. – Дело в том, что те, кому положено охранять ленинизм и человеческую Совесть от издевательств, охотно поощ-ряют Гукасовых. Тринадцать лет пройдет для Алексеева в муках. Двенадцать раз съездит он в Москву, пошлет сотни заявлений, а ему не ответят. Ему уже сказал Фурсов, что Ленин устарел. Почему такое имеет место? Да потому, что вольно или невольно, оторвавшись от народа и ослепленные подхалимами типа бывшего члена политбюро Берия, сановники своим равнодушием как бы выполняет заказ западных идеологов «разрыхлять почву», то есть обозлять народ, бить клин между ним и партией и тем самым готовить почву для рес-таврации капитализма…
– Прекратите нагнетать ужасы! – закричал Каблуков, – я никогда не до-пускаю мысли, что найдутся силы, способные сокрушить нашу партию…
– Мы верили, что и в Китае не произойдет того, что произошло, – вздох-нул Новый Мефистофель. – А чтобы у нас не произошло, нужно смело под-нять голос за действительное, а не декларативное восстановление ленинских норм жизни. И в этой борьбе может большую роль сыграть ваша повесть «Крик Совести»…
– Но где она, моя повесть? Я уже сказал вам, что ее нет, исчезла.
– Если вы согласны, то наш аппарат-реставратор воссоздаст эту повесть. И ставлю вам, Сергей Иванович, одно условие: получая до востребования на любой почте, какую вы укажете, реставрированные листы повести, вы долж-ны переписать их в десятидневный срок.
– А если не успею?
– Тогда листы превратятся в пыль.
Каблуков подумал немного, потом сказал:
– Я согласен. И пусть аппарат-реставратор поработает во имя совести и чести, во имя победы правды и справедливости над темными силами и их традициями. Ведь Маркс говорил, что традиции умирающих классов кошма-ром тяготеют над умами живых. А мы должны добиться, чтобы традиции чистой совести стали неограниченными хозяевами планеты.
Вдруг наступила тишина. Каблуков оказался на улице Маркса города Ставрополя, а чудесная машина, в которой он прилетел, исчезла вместе с Но-вым Мефистофолем.
Войдя на второй этаж дома № 25, Каблуков встретился там со своей же-ной, Софьей Борисовной, с друзьями. Но он не стал рассказывать им о про-исшедшем чуде, так как чудо свободы захватило его, и он с радостью и любо-вью провел этот вечер в квартире Черкашиных Андрея Федоровича и Марии Трофимовны.

4. ТАЙНА «ТИХОГО ДОМА» № 19
Здесь другому каждый – ярый враг,
Собираясь только для похмелья,
Для пьянок диких и для драк.
       Ю. Карабчиевский.
На второй день приезда Сергея Ивановича Каблукова в дом № 19 на про-езде Энгельса города Ставрополя, едва он успел позавтракать и засел разби-рать накопившуюся корреспонденцию от друзей, издательств, родственников, раздался звонок.
Вошла дочка хитреца-спекулянта Муравьева и сказала:
– Вас, Сергей Иванович, просит к телефону какой-то товарищ Воробьев из Москвы.
Поднявшись на второй этаж в квартиру Муравьевых и взяв трубку, Сергей Иванович услышал голос полковника Громобоева.
– Не удивляйтесь, что я, не спросив вашего адреса, все же точно позвонил. Это еще одно доказательство всемогущества нашего аппарата. Но не послед-нее доказательство, а лишь некое из многих. Очередное ожидает вас у окошка 24-го почтового отделения при медицинском институте. Немедленно пойдите туда и спросите пакет до востребования на ваше имя. Это одна из реставри-рованных глав исчезнувшей вашей повести. Мы дали ей название «ТАЙНА тихого дома № 19», так как с этим домом связаны многие преступления, тво-римые вельможами против вас и вообще человеческой совести. Прошу пере-писать в течение десяти дней, иначе, как я вам уже говорил, листы и тексты превратятся в пыль…
– А вы, товарищ Громобоев, не боитесь, что наш разговор запишут на маг-нитофонную ленту?
– Вы разве забыли, что материализованная идея в моем образе никому не позволит записать что-либо без нашего согласия? Будьте покойны. О сле-дующей главе повести сообщим своевременно…
Голос умолк, в трубке зазвучали гудки и гудки.
Получив пакет на почте, Каблуков был удивлен, что пакет сам собою рас-крылся, едва Сергей Иванович вознамерился распечатать его с помощью но-жа. В руки скакнула фотокарточка Нового Мефистофеля с надписью: «Это знак, что реставрировано все точно. И напоминание: не нарушайте сроков пользования нашими реставрациями, иначе все обратится в пыль, как и эта фотокарточка, едва прочтете надпись…»
Фотоснимок исчез, будто его и не было. Лишь на кончиках пальцев обо-значился тонкий слоек серой пудры.
– Да-а-а, дела-а-а! – сам себе сказал Каблуков. – Расчитаю все эти 11 стра-ничек рукописного текста перепечатать ровно в десять дней и никак не рань-ше. Интересно же еще раз проверить, как сдержит свое слово Новый Мефи-стофель.
К последним минутам десятидневного срока легли на бумагу следующие перепечатанные тексты:
Старик Евтюхин жил в комнатушке, отделенной от смежной комнаты тон-кой одностворчатой дверью, примкнутой на крючок. И как только соседка, хромоногая женщина с уродливой грудью подавала сигнал и звала на очеред-ное ночное приключение, старик щелчком пальца отбрасывал крючок, шагал через порог открывшейся двери.
Дочь старика, Тамара Андреевна, невысокая миловидная блондинка, жила в другом доме на конце проезда. И она яростно ненавидела отца за его рас-путный образ жизни и за растранжиривание им больших накоплений на пья-ные оргии в кругу совершенно морально разложившихся Лиды Смердяковой, Дины Столяренко, Екатерины Неумовой, муж которой пребывал в Махачка-ле, частенько путаясь с легкомысленными подругами. Однажды он написал в своем блокноте: «Все женщины достойны презрения! Это же факт, что моя первая жена на Орловщине добровольно пошла к немцам в публичный дом, а новая, Катенька, не дает спуску ни одному мужчине, если хорошо платит. Об этом писали многие мне из Ставрополя, а сегодня написала и Тамара Андре-евна…»
Напившись до потери сознания, Сергей Неумов начал плясать. Топал по-медвежьи с такой яростью, что дрожали стены и полы, на столе подпрыгива-ла и звенела посуда. Толстое круглое лицо Неумова бледнело, серые глаза ко-сили в сторону, как у провинившейся собаки, под носом вспухала мутная ка-пля.
Упав от изнеможения и проспавшись на полу, Неумов снова принялся чи-тать это трагическое письмо.
«Еще днем я узнала, что мой отец снял со своего счета в сберкассе круп-ную сумму денег и решил праздновать день своего рождения. Меня отец не пригласил, весь день гулял в ресторане с вашей Катей. Она целовала старика, что-то нашептывала ему.
Встревоженная всем этим и обиженная, я в сумерках вышла к дому номер 19, приютилась у южного окна. Так как шторка подвернута двинутой на по-доконник большой консервной банкой, я хорошо видела через стекло всю картину: отец сидел в обнимку с взобравшейся к нему на колени Екатериной. Хромоногая Лидия Смердякова льстилась к старику с другой стороны, а Дина Столяренко в польской розовой ночной рубахе кривлялась у стола, соблазняя старика и припевая: «как тебе служится, как тебе любится, мой молчаливый солдат…»
У двери стоял татарин, прозванный Кузьмичем. Это ночной сторож мага-зина. В руках костылик, так как нога на протезе. На стороже овчинный пид-жачок без застежек и шапка-ушанка. Красное широкое лицо лоснилось от по-та, пьяные глаза щурились, как у плотоядного зверя.
– Ну, давайте, пошли! – покрикивал он. – Раз имениннику по жребию дос-талась Катька, нам тут делать больше нечего.
Раздосадованная Лидка с Динкой вышли из комнаты вместе с Кузьмичем. Екатерина немедленно прыгнула с коленей отца моего, достала из стоявшей возле дивана сумки бутылки с вином, колбасу, печенье, булку.
– Запируем, милый, наедине! – воскликнула она, проворно откупоривая бутылку. Налила моему отцу полный чайный стакан из уже стоявшей на столе бутылки, что-то обронила в стакан, целуясь со стариком, потом налила себе. – Пей, милый! Мы сейчас погасим свет, нас ждет постель…
Через минуту щелкнул выключатель, в комнате воцарилась тишина. Оби-женная и заплаканная, я решила идти домой. Но, шагнув за угол, я натолкну-лась на Кузьмича. Он увлеченно слушал рождающиеся в комнате звуки, пья-но восхищался: «Молодец Евтюхин, Катьку чешет…»
Мне удалось уйти незамеченной. Лежала я дома, не имея сил уснуть, хотя и не могла предвидеть, какое несчастье повисло надо мною.
В начале первого часа ночи в дверь моей квартиры постучал Кузьмич.
– Ваша батька умер. Мне Катька сказал, – сообщил он бесстрастным голо-сом и заковылял к магазину, постукивая протезом.
Я полураздетой побежала, но было уже поздно: не только отец превратил-ся в труп, но и бесследно исчезли его деньги и дорогие вещи. Мне боязно по-дымать шум, а как вы думаете?»
Неумов заскрипел зубами, зажег письмо. На стене заметались тени. Чудо-действенное их сочетание вдруг колыхнулось лохматой строчкой «Крик Со-вести!»
У Неумова защемило в груди, проснулись в сердце былые религиозные страхи. Ведь в детские и юношеские годы он верил в бога, чудеса и загроб-ную жизнь с ее адом и раем. Да и теперь временами содрогался при мысли, что ему неминуемо придется гореть в вечном дьявольском огне за многочис-ленные земные грехи и за грабежи, учиняемые за границей, откуда вывез миллионное богатство, и за обман партии, в которую вступал не по зову со-вести, а по расчету. Прозвучал вдруг в ушах вопрос, заданный ему на партий-ном собрании при приеме в члены: «А порвал ли ты с религией? Ответь по совести».
«Неужели я схожу с ума? – Неумов обхватил голову руками. – Какой-то внутренний голос требует от меня начать думать и поступать по совести. Но ведь тогда придется мне вместе с женой сидеть в тюрьме за многие преступ-ления… К черту эту совесть. Ведь недаром один из вождей запада назвал ее химерой. И в самом деле, люди с совестью живут в подвалах, а мы – в роско-ши. И нам без совести верят. Почему? Да потому, что имеем вот этот талис-ман», – Неумов залез двумя пальцами в левый нагрудный карман, вытащил наполовину пурпурную книжечку и снова сунул ее поглубже.
Что-то гадкое, похожее на прокисшие помои, ощутилось во рту и горле Неумова. Вспомнилось требование Ленина: «Коммунисты должны брать на свои плечи первыми всю тяжесть строительства нового общества, а плодами победы пользоваться в последнюю очередь…»
– К черту эту идею! – рассвирепел Неумов Сергей. – Она устарела, не учи-тывает, что Ленин говорил для коммунистов, а мы лишь члены партии, не обогащенные знанием всех тех научных богатств, которые выработало чело-вечество. Нет и нет, мы не враги сами себе, не станем добровольно гибнуть из-за угрызений совести. Мы примем все меры и замнем вопрос о наших пре-ступлениях: одних подкупим, с другими расправимся, натравив против них таких, как мы с Катей. Да, кто же в нашем доме 19 опасен для нас? Конечно же, опасны для нас Каблуков Сергей со своей женой Софьей. Они неподкуп-ные ветераны пионерии и комсомола. Да и замолчать их не заставишь. Выход один: или их уничтожить или оклеветать. Кого же привлечь в союзники? Впрочем, жена знает, кто для нас годится… Ох, какая же она черт – все день-ги именинника хапнула! Но я ее прижму, обязательно поделится со мною…
До полуночи Неумов обдумывал, кого же вовлечь в свою преступную компанию по похоронам совести? Лег спать, но сон бежал. И вдруг пришло необходимое в голову. Сбросил Неумов с себя одеяло, подсел к столу, запи-сал в блокноте:
«Решено, завтра же выеду в Ставрополь. Есть там подходящие для моей компании люди. Сажина, например, лет десять скрывает от государства из-лишки жилой площади. Мурашкины незаконно захватили квартиру и процве-тают на спекуляции. А разве плох Селиванов, бывший репресированный ку-лак и сотрудник фашистской комендатуры, пролезший теперь в партию? О-о-о, с такими кадрами я быстро расправлюсь с Сергеем Каблуковым…»
К приезду Неумова в Ставрополь, здесь произошли некоторые перемены: Смердякова Лида, напуганная группой женщин, пригрозивших убить ее за создание притона и разврат их мужей, удрала из города. В ее комнату горсо-вет поселил Сергея Каблукова с женой, а в комнату отравленного Катькой Неумовой старика Евтюхина самочинно втерлась лысеющая от половых из-лишеств Дина Столяренко. Мурашкины проникли через балкон в новую квар-тиру и, забаррикадировавшись, склонили на свою сторону пьяницу Дюдьки-на, выполнявшего обязанности заместителя председателя горсовета, купили с его помощью ордер, не были выселены. В смежную с комнатой Каблуковых длинную камору председатель Райисполкома Щипак в союзе с заведующим горкомхоза Щепотиным вселили свою родственницу Цивинскую, хотя имелся у Щепотина личный двухэтажный дом на Ясной поляне, где была прописана его невестка, Цивинская. За это же небольшое время Щипак трижды обмени-вал свою квартиру, пока удалось обмануть двух вдовиц участников Отечест-венной войны и вселиться в их две квартиры в доме № 297 по улице Мира. Вдовы же были выселены во времянку и, конечно, пожаловались журналисту Каблукову Сергею.
И вот появились в газетах острые заметки «Чтобы другим неповадно бы-ло», «Обмен с обманом» и другие. Разоблачившие мошенников – Щипака, Щепотина, Кочкина, управдома Тугорылова, прозванного в народе «братом» за его шепотно-баптистские речи и за хитрый прием: привлеченный к суду за расхищение средств в магазине вместе с Ниной Гордейчук, он вдруг предъя-вил в суде свой партбилет, почему и был освобожден от уголовной ответст-венности и отделался партийным выговором. Соучастница же его по краже средств, Нина Гордейчук, посажена в тюрьму на 8 лет.
И об этом написал Сергей Каблуков в газете, да еще поместил рассказ «Воспитатель», в котором высмеял Тугорылова за захват плодовых деревьев из общественного фонда, обнесение их оградой у своего мезонина и обмазы-вание ограды и веток деревьев солидолом, чтобы ребятишки не могли рвать плоды. Ребятишки же, возмущенные захватничеством и хамством Тугорыло-ва, подложили смолы на скамеечку, на которой Тугорылов любил отдыхать. И он прилип, стал посмешищем для всего города.
Обозленные на Сергея Каблукова вельможи тот час же срослись с Неумо-вым в один кулак, занесенный над Каблуковым и над его женой. Затеяли сложную интригу.
Однажды утром, когда Каблуков продолжал работу над повестью, по-сыльный райисполкома вручил ему повестку: «Зайдите к Щипку по имеюще-муся делу».
– Уже сам этот бездушный стандарт настораживает, – сам себе сказал Каб-луков. Сунув повестку в карман брюк, он вышел из дома.
На скамеечке у подъезда, срамно расставив ноги и оголив их чуть не до живота, сидела Екатерина Неумова. Круглое совиное лицо ее лоснилось, буд-то намазанное жиром, синие лупастые глаза нагло глядели на проходившего мимо нее Каблукова. Но когда он внезапно оглянулся, Неумова смущенно от-вела взор на носки своих красных ботинок, будто там имелось что-то неверо-ятно интересное. Во всей позе и фигуре Неумовой Каблуков ощутил дикое, почти звериное и беззвучно засмеялся: «Человек человеку друг, – говорят те-перь. – Но по отношению к Неумовой Екатерине, пожалуй, правильнее будет изречение Гоббса: «Человек человеку волк». Ведь это она только что пришла от Щипка вместе с посыльным, принесшим повестку. Что она там наговори-ла, какие козни придумала?»
– Здравствуйте! – послышались два мужских голоса. Каблуков повернул голову и увидел шедших к нему длинновязого Петра Васильевича Костина из дома 26 на проезде Энгельса и низкорослого крепыша Василия Аггеевича Леонова из дома 203 улицы Богдана Хмельницкого. Оба они работали в Дет-ской комнате милиции, занимали видное общественное положение в Ставро-поле. В прошлом – Костин был военным летчиком, Леонов – главным инже-нером шахты «Углерод» треста «Гуковуголь» Ростовского экономического района. – К Щипку, видать, собрался идти, Сергей Иванович.
–К нему, – ответил Каблуков, здороваясь с товарищами. – Но почему вы догадались?
Костин и Леонов кивнули в сторону неестественно вытянувшейся на ска-мейке Екатерины Неумовой. – Мы были в исполкоме, когда эта особа угова-ривала и уговорила Щипка подселить к вам в соседи вместо самогонщицы Дины хулиганок и распутных женщин Дюдькиных. Она (мы это хорошо слышали через приоткрытую дверь) сказала Щипку, что уже говорила с Дюдькиными, и те согласны выполнять любое задание Щипка против журна-листа Каблукова и его жены Софьи…
– Это о каких Дюдькиных речь идет? – недоумевал Каблуков.
– О тех самых, которые в доме 268 по улице Мира до смерти извели гене-рала Книгу, а теперь и соседа своего Луценко Александра Ильича вогнали в инфаркт, – сказал Леонов.
– Да, чертова семейка, – добавил Петр Костин. – Мать наплодила дюжину девок от случайных встреч, девки наплодили ребятишек вне брака, а отец со-вершенно голым залез в парке культуры на стол и кричал, пока увезли в вы-трезвитель: «Я – хозяин города, всех сотру в порошок!»
– И этого человека держали в заместителях председателя Горисполкома! – возмущенно плюнул Каблуков. – Впрочем, там собралась цветистая компа-ния…
– Да, да, да! – подтвердил Костин. – Прямо в исполкоме заводят кутежи под главенством секретаря. – Идемте быстрее к Щипку, заявим протест и против задуманного им подселения Дюдькиных в смежную комнату, чтобы провоцировать скандалы с Каблуковым, и против председателя товарищеско-го суда Селиванова. Мы же ведь самолично слышали, как Щепок давал ему задание организовать какое-либо дело против Каблукова и скомпрометиро-вать его в отместку за разоблачительные статьи в газетах.
Щипок встретил их со злым упреком:
– Почему пришли втроем, когда я вызывал лишь одного Каблукова?
– Причин для этого много, – ответил Костин. Бледное небольшое лицо его зарумянилось от волнения, в серых с карими крапинками глазах вспыхнул огонек ненависти. – Помните, мы были у вас вместе с товарищем Тищенко, потом пошли на бюро райкома партии. Там слушали вопрос о безобразиях Селиванова. Бюро постановило изгнать авантюриста Селиванова из товари-щеского суда, но вы самовольно оставили его на этом посту…
– Не ваше дело! – закричал Щипок. Скуластое широкообразное лицо его побагровело, на стол брызнула слюна изо рта, похожего на щучий. – В районе я командую! Видите, у меня на груди звезда?
– Плохо командуете! – возразил Леонов. – Вам ведь известно, что Волго-градский облисполком и управление государственной безопасности подтвер-дили, что Селиванов был собственником столыпинского хутора Семеновский Перелазовской волости, в тридцатом году сослан на Соловки, откуда, убив конвойного, бежал в 1941 году и проник на занятую фашистами территорию, где был помощником коменданта до осени 1942 года, после чего бежал от со-ветского суда. В Ставрополе, подкупив беспартийных офицеров, он получил от них фиктивную рекомендацию и принят в партию. Как же вы смеете опи-раться на этого авантюриста в борьбе против журналиста Каблукова Сергея Ивановича?
– Во-о-он! – завизжал Щипок. – Немедленно, иначе позвоню в милицию…
Костин махнул рукой, вышел. Но Леонов быстро сел рядом с Щипком, отодвинул от него телефон подальше и, сверля его решительным взором, ска-зал:
– Ленин требовал гнать в три шеи из советского аппарата бюрократов и комчванов, а вы посмели гнать от себя народ. Я сообщу об этом партии, по-требую наказать вас за злоупотребление властью. Кто дал вам право умыш-ленно подселять пьяниц и хулиганок Дюдькиных в соседи к Сергею Иванови-чу Каблукову?
– Это есть тайна тихого дома № 19, – злобно усмехнулся Щипок. Посту-чав пальцами о стол и покосившись на взятую Леоновым телефонную трубку, добавил: – Если Сергей Иванович Каблуков письменно сообщит в мой адрес, что напечатал свои разоблачительные статьи ошибочно, я обеспечу ему от-дельную квартиру, приостановлю подселение этих шлюх…
Каблуков, о котором Щипок пренебрежительно говорил в третьем лице, будто бы отсутствовавшем, возмутился:
– Я не привык думать или действовать вопреки совести и чести! – он над-винул серую шляпу, взял Леонова под руку: – Идем, товарищ, из этого каби-нета бесчестия!
– Идем, – согласился Леонов. Он при этом с такой силой рванул телефон-ный шнур, что он с треском оборвался. – А это я для того, чтобы Щипок не смог позвонить в милицию. Но даю шахтерское слово, трахну кулаком по ры-лу, ежели бросишься, Щипок, преследовать нас.
Щипок, раскорячившись, замер над столом, молча провожая уходящих бессмысленным бараньим взглядом. Но когда за ними захлопнулась дверь, он бешено загрозил кулаками:
– Но я вам покажу, где раки зимуют! Власть в моих руках, тайна дома № 19 в моих руках. И я сплавлю в один материал всех хулиганов и преступни-ков, они выполнят мою волю. Мы измочалим нервы супругам Каблуковых, а потом и организуем суд над ними. Еще вздумал Леонов угрожать, что рас-скажет обо мне партии. Младенец! Он не понимает, что все бумаги пришлют мне же для рассмотрения, а я напишу: «Факты не подтвердились, жалобщика привлечь к ответственности за клевету…»
А вдруг кто-то откроет тайну дома № 19, меня прогонят? – ужаснулся Щипок. Его затрясло, как в лихорадке, он простонал: – «Господи, избави нас от такого несчастья и от раскрытия кем-либо нашей тайны…»
Переписывая эти строки, Каблуков посмотрел на часы: оставались минуты до ограниченного Мефистофелем срока. «Произойдет или не произойдет? – в напряженном ожидании подумал Сергей Иванович о возможности аппарата-реставратора. – Ведь если не произойдет…»
Довершить свои мысли сомнения Каблуков не успел: синее холодное пла-мя мгновенно охватило сложенные им в загадочный пакет листы, и все исчез-ло. Только серый виточек пыльцы скакнул к проему открытой форточки и там слился с прозрачным воздухом.

5. КОЗНИ ЩИПКА
Невежество не терпит рядом
с собою таланта. К. Маркс.
На этот раз Новый Мефистофель совсем по-новому изумит Сергея Ивано-вича Каблукова. Приснился ему сон, будто они с полковником Громобоевым встретились в той самой гостинице Курской слободы, откуда вышли в свое время к аппарату-реставратору. Но только в аппарате лететь не пришлось. Громобоев вручил Каблукову пакет и сказал: «Здесь новая реставрированная глава вашей повести, исчезнувшей в колонии. Срок для переписки указан в конце текста. Листы исчезнут с письменного стола в ту ночь, когда кончится срок…»
Сказав это, Громобоев исчез. И в тот же миг Каблуков проснулся. В руке у него был не призрачный пакет сонного видения, а самый настоящий.
Глава была озаглавлена «Козни Щипка», а в конце текста приписка: «Срок кончится через пять суток ровно в тот час ночи, когда пакет вручен автору…»
Отметив срок в блокноте, Каблуков уже не смог заснуть в эту ночь, а ут-ром приступил к перепечатыванию текста.
… Селиванов без стука вошел в кабинет и в рабски послушной позе оста-новился перед столом. Его поразило, что Щипок сидел в серой кепочке и та-ком же пальто в душном кабинете, уткнувшись носом в кучу бумаг и не отве-тил на приветствие.
«Неужели моя карьера кончилась? – заячьи трусливая мысль обожгла мозг и вызвала лихорадочную дрожь кожи на спине Селиванова. – Ведь раньше Щипок вставал при моем появлении, бежал из-за стола навстречу, крепко жал мне руку. А теперь? Наверное, мне придется, пока не арестовали, покинуть Ставрополь…»
Прервав мысли Селиванова, Щипок взглянул на него покрасневшими от бессонницы глазами и с угрозой в голосе спросил:
– Почему так долго не организовываешь какой-нибудь суд над Сергеем Каблуковым и его женой? Дождешься, пока на тебя и на меня набросят пет-лю, как на секретаря Рязанского Обкома партии Ефремова. Ведь мы с тобою погрешнее Ефремова, а Каблуков не смолчит о наших грехах. Пытался я его подкупить, квартиру обещал, но он, черт его дери, с презрением покинул мой кабинет…
– Я изо всех силов стараюсь, ей-богу! – воскликнул Селиванов. Он скре-стил руки на груди, прикрыв ее желтой шапкой, как щитом. Нижняя губа его хищного широкого рта обвисла, бритое иезуитское лицо вытянулось, острый с кривинкой нос побагровел, а в серых прищуренных глазах сверкнул звери-ный голубоватый огонек. – Ей-богу, стараюсь! Но что я могу поделать, ежели супруги Каблуковы в журналах и газетах печатаются, ни в чем не провини-лись. В детской комнате отлично работают с трудными подростками, обще-ственность стоит за них горой. Я же сразу могу прогореть…
– Замолчи, вонючая крыса! – позеленев от злости, Щипок грохнул кула-ком о стол. – Если я захочу, ты погоришь сию минуту. Мне известно, что ты ––репрессированный кулак, бежавший из Соловков через труп убитого тобою конвоира. Потом ты служил у фашистских оккупантов в Перелазовском рай-оне, откуда бежал вместе с фашистами после их сталинградской катастрофы, устроился в Ставрополе заведующим мастерской военторга, подкупил анг-лийскими костюмами двух беспартийных офицеров и, воспользовавшись их фальшивыми рекомендациями, пролез в 1946 году в партию…
Селиванов, утратив от страха дар речи, недвижно глядел в скуластое лицо Щипка с низким лбом и торчащими из-под кепки русыми волосами над при-давленными к вискам непромытыми ушами. Вдруг ноги подломились, Сели-ванов пополз к Щипку. Папка шлепнула на пол, так как Селиванов ухватил руку Щипка, слюняво поцеловал ее, как целовал когда-то руку попа, заску-лил:
– Не губите меня, благодетель! Организую сколько угодно судов над Каб-луковыми, как только вы прикажете…
– Вот и хорошо! – прохрипел Щипок. Он потерял голос от напряжения и от нечеловеческого желания навсегда заглушить в себе крик совести. – Вы-думывай против Каблуковых любую небылицу, мы с моим помощником Точ-киным всегда поддержим. И с нами заодно будут наши холуи – Сажева, Му-рашкины, Неумовы. Боясь, что я выдам преступную тайну дома № 19, они не пикнут против нас…
– Жаль, что Софья Каблукова больна, на постельном режиме, нам трудно приписать ей, скажем, избиение ею соседок…
– Не разводи нюни! – прервал Щипок Селиванова. – Медики в наших ру-ках, как скажем, так и напишут. Мы даже прокурора Булыжника согнули в бараний рог, вовлекли в наши сети. И хотя выехавшие из смежной с Каблуко-выми комнаты баптисты в свой собственный дом на Алданской, 26, начисто ободрали проводку и вытащили дверной замок, прокурор написал, как мы распорядились. Погоди, покажу тебе, что написал Булыжник.
Порывшись в пухлой папке с надписью «Накопление бумаг против супру-гов Каблуковых», Щипок извлек лист и прочитал:
«Установлено, что Сергей Каблуков, взломав английский замок, само-вольно захватил комнату…»
– Но это же глупая липа, – испугавшись, неожиданно возразил Селиванов. – Сам я видел, что никакого замка баптисты в комнате не оставляли. Каблу-ков эту комнату не захватывал. В ней спят пьяненькие мать и дочка Дюдьки-ны. Я сам был там с моим знакомым, который купил у Дюдькиных шкаф, а мы вместе выносили его именно из этой комнаты, занятой Дюдькиными…
– Хватит болтать! – Щипок сердито шлепнул ладонью о стол, так что Се-ливанов присел и снова выронил папку. – Неужели ты не понимаешь, что только клеветой можно изничтожить Каблукова. И для нас это единственный путь, так как правду нужно доказывать, а клевете с солидной печатью испол-кома и нашей подписью везде поверят…
– Простите, я виноват! – Селиванов согнулся в дугу. – Все сделаю, как приказано. Но прошу дать мне в помощь людей районного масштаба. Ну, хо-тя бы этих – Вульгаревича с Лоханкиным…
– А-а-а, жида недобитого и горца ощипанного?! – засмеялся Щипок. – За-ставим этих снова послужить нам. Вульгаревич уже сидел в тюрьме за убий-ство, так что оклеветать Каблукова мы его заставим из-за боязни, что я его разоблачу и выгоню из нашего аппарата. Ну а Лоханкин хорошо помнит дни культа личности, ребер у него некоторых уже нет. Теперь приласкан нами, но… вздумает упираться, мы его можем опять пугнуть за решетку… Идите, Селиванов, действуйте!
Селиванов, полусогнувшись, медленно пятился к двери, а Щипок презри-тельным взглядом молча провожал его и думал:
«О-о-о, как изменились времена! Ленин немедленно прогнал бы меня, раскулаченного сына из села Московское, из партии и отдал бы под суд за вытворяемые мною козни против Каблукова. Но теперь, без Ленина, я в поче-те и в полноте власти. И никому в голову не приходит выгнать меня и аресто-вать. Наступил золотой век для нас, представителей особенно ненавидимых Лениным трех зол – невежества, комчванства, бюрократизма. Чудно! Теперь никто не вспоминает о ленинском требовании не держать нас долго в руково-дящем кресле, почаще заменять рабочими от станка. Чудно! Мы становимся фактически пожизненными носителями власти, даже наследственными…»
Дверь за Селивановым закрылась, слегка пискнув петлями. Но Щипок шагнул к ней, проверил: нет ли кого там из числа подслушивающих, так как захотел высказаться вслух.
Селиванова не было в приемной, машинистка-секретарь тоже куда-то от-лучилась. И Щипок негромко сказал сам себе:
– Так случилось потому, что нас народ не контролирует.
Ядовитая усмешка искривила губы Щипка. Вспомнилась недавняя его пе-ребранка с пенсионеркой Евдокией Власьевной Лысенко из-за украденной им ее доски. «Мне доска понадобилась для раскладки яблок, привезенных жули-коватым колхозным кладовщиком в подарок, что я его спас от суда. А эта пенсионерка, комсомолка двадцатых годов, закричала на меня: «Уберите свои ворованные яблоки с моей доски, иначе я буду жаловаться на ваши козни…»
– Дура, – разъяснил я ей. – Куда ты будешь жаловаться, если я, как эфир в космосе, распространен везде – член райкома и горкома член Крайкома и ЦК. Куда не напишешь, ко мне вернут… Она пригрозила чисткой партии. Но я ведь знаю: не будет чистки, мы не допустим…
– Товарищ Щипок, вас приглашают в Крайком на обсуждение годового плана идейно-политического воспитания молодежи, – открыв дверь, сказала смазливая молодая женщина в зеленой вязаной блузке и черной короткой юб-ке. – Машина уже подана…
– Иду! – буркнул Щипок. И на его скуластом лице не было уже никакой тревоги, успокоено разлилось тупое самодовольство. Как много значит, ока-зывается, отсутствие у человека души и совести. Впрочем, о таких вельможах еще Лермонтов говорил с тоской и болью: «Они собой довольны, не заботясь о других: что у нас душой зовется, отсутствует у них…»

6. ЩИПОК ТОРЖЕСТВУЕТ
Люди, пораженные пороками,
объединяются, почему и
представляют собою общественную силу.
       Л. Толстой.
Ложась спать в этот вечер, когда закончил перепечатку главы пятой, Каб-луков поставил стрелку будильника на минуту раньше приписанного Новым Мефистофелем срока, а пакет с реставрированным текстом оставил на пись-менном столе.
Заснул Сергей быстро, попросив Софью Борисовну растолкать его, если сам не услышит звонка часов.
Никаких сновидений. И вдруг кто-то потянул за ухо, как накануне Ок-тябрьской революции рванул Сергея однажды в Стуженском двухклассном училище рассерженный поп Бурцев Петр, которому Сергей Каблуков задал вопрос: «А вы когда-нибудь видели живого бога?»
Сергей Иванович соскочил с кровати. Будильник на столе заливался звон-кой металлической трелью, а Софья Борисовна сладко посапывала, спала.
Едва успел Каблуков подсесть к столу и попробовать пальцем оставлен-ный возле чернильного прибора пакет, как в комнате на мгновение вспыхнуло розовое сияние и прошелестело бумажными листами: старый пакет исчез, а на его месте лег другой, более толстый.
На черном фоне пакета золотились, будто из раскаленной проволочки, бу-квы и строчки: «Спасибо за точность! В дальнейшем реставрированные тек-сты повести будут появляться в ваших руках немедленно, как только вы ше-потом произнесете об этом просьбу. А после перепечатки реставрированные листы будут исчезать немедленно, как только вы напечатаете последнюю бу-кву, последнюю точку. Но никогда не просите новую порцию, пока не ис-пользована и не исчезла старая. ГРОМОБОЕВ».
Утром Каблуков начал перепечатку реставрированного текста, удивляясь точности, с какой аппарат-реставратор воспроизвел то, что казалось навсегда уничтоженным, превращенным в небытие.
Написанная прокурором Булыжником клеветническая бумага о будто бы совершенном взломе замка и захвате комнаты супругами Каблуковыми вы-звала нервное потрясение у Софьи Борисовны. А тут еще ежедневно продол-жались пьяные оргии соседок Дюдькиных, какие-то темные личности устраи-вали в коридоре драки, пляски, свисты.
В городе возмутились люди таким положением. Депутаты, врачи – Лило, Богомолова, Полиховская, краевая специализированная комиссия вместе с обществом слепых потребовали немедленного улучшения жилищно-бытовых условий для Каблуковых, чтобы предотвратить роковой исход болезни Софьи Борисовны, инвалида первой группы по зрению. Но Щипок с Точкиным про-должали бушевать:
– Пусть подыхают Каблуковы! – кричали они. – Мы не потерпим их вы-ступлений в печати против нас, носителей власти.
Вечерами в кабинете Щипка выслушивали его инструктаж те чиновники, на которых Щипок возложил задачу расправы над Каблуковыми.
– Трудновато нам, – хлопая себя по ляжкам и по-гусиному переступая с ноги на ногу перед столом Щипка, хриповатым голосом говорил начальник первого домоуправления Бушев. – Как же можем выселить Каблуковых, если на них возвели клевету? Ведь никакого замка они не ломали, никакого захва-та комнаты не производили. Жена Каблукова лежит в тяжелом состоянии под специальным наблюдением врачей, сам Каблуков честно, хотя и зубато ре-дактирует газету «ЗА КУЛЬТУРУ БЫТА»…
– Хватит болтать! – крикнул Щипок. Длинное лошадиное лицо Бушева еще более вытянулось, тусклые серые глаза воровато забегали, а Щипок про-должал жестким, угрожающим тоном: – Напоминаю, что все документы о твоих подвигах находятся в моем сейфе. Оплачивал ты по ведомости приду-манных тобою рабочих за никогда не выполненные работы. Свою женушку оплачивал по несуществующей должности, а также выводил в расход боль-шие суммы за выдуманные тобою «покупки» несуществующего оборудова-ния… Могу тебя, бродяга, с грязью смешать, если не выполнишь моих требо-ваний…
Бушев, согнувшись, как побитая собака, стоял молча с опущенными в пол глазами. Щипок торжествующе глядел на него, почесывая ногтем свои зу-девшие скулы, обдумывая план полного подчинения жулика Бушева своей воле.
– Вот что, дружище, – понизив голос, начал Щипок. – Или делай, как я скажу, тогда повышу в должности и назначу заведующим райкомхоза (Для этого надо организовать хотя бы на бумаге «выселение» Каблуковых из квар-тиры, довести их до землянского уезда). Воспротивишься если, в тюрьме сгною...
– Все понятно! – по военному щелкнул каблуками бумажный полковник, правая щека его задергалась в тике. – Посоветуйте, когда удобнее напасть на Каблуковых, в присутствии самого или когда он уедет в аптеку за лекарства-ми для жены? И нужно ли вломиться в их комнатушку?
– Обязательно врывайтесь в отсутствии самого Каблукова! – не глядя на Бушева и побледнев, прошептал Щипок, чтобы никто его не слышал (Он не знал, что двое людей сидели за дверью в ожидании приема, слышали пре-ступное распоряжение Щипка). – Захватите все бумаги, корреспонденции для газеты. Эффект должен быть поразительным: больная Каблукова или совсем потеряет зрение или погибнет от инфаркта…
– Все будет сделано! – надломленным голосом сказал Бушев. Закашляв-шись и отвесив нижнюю губу, он шагнул к выходу. «Вот как, оказывается, шкурники делаются палачами! – кричала в нем задушенная совесть. – Но ведь у меня нет другого выхода, кроме преступления или тюрьмы».
На улице, оглянувшись на гранитные ступеньки подъезда огромного дома с башенкой и алой звездой на остром шпиле, Бушев нервно пощупал левый нагрудный карман, истерически засмеялся, подумал: «А билетик все же цел! И почему ему не быть целым, если мои руки не грязнее рук Щипка. Он меня проинструктировал, теперь будет инструктировать Катьку Неумову, Евдокию Сажеву. И этого будет инструктировать тому же самому…» – Бушев скосил глаза на Мурашкина, который, прихрамывая на правую ногу и поправляя на себе черную шапку-булочку, медленно поднимался по гранитным ступень-кам. «И у этого спекулянта билет в кармане. Какие мы все же сволочи! И как далеко отнесло нас от Ленина ветрами и бурями страха, погубившими нашу совесть!»
…………………………………………………………………………………
Всю ночь Софья Борисовна металась в бреду. Утром зашли врач и медсе-стра, наблюдавшие за больной. Всполошились и сказали Каблукову: – Сейчас напишем рецепт, немедленно отправляйтесь в аптеки. Весь город обойдите, но достать лекарства нужно, иначе…, – они сокрушенно покачали головой, и Сергей Иванович понял. Оставив медиков у постели жены, он помчался в го-род.
Несколько часов в мучительной тревоге провел Сергей Каблуков, пока удалось ему найти аптеку, работники которой согласились изготовить препа-рат по рецепту.
Но, возвратившись домой, он был потрясен увиденным: входная дверь в квартиру сломана, полы загажены окурками и ошметками грязи. На двери в смежную комнату, рядом с зияющей дырой, висел ржавый замок. Стеклянная дверь каморки Каблуковых была распахнута настежь, оттуда свистела в кори-дор струя ветра, врываясь через разбитую кем-то форточку в каморке.
Судорога свела ноги Сергея, и он не вошел, а вполз в свою каморку с площадью по шесть квадратных метров на душу. На полу здесь валялись раз-бросанные кем-то книги, газеты, карандаши.
«Где же Соня? – мысленно спрашивал себя Сергей. Страшась глянуть на кровать, откуда не слышалось привычного дыхания жены. – Неужели умер-ла?»
Стон, полный страдания, встряхнул Сергея, и он бросился к кровати. Соня лежала в изодранной ночной рубашке. Пятки ее голых ног распухли и поси-нели. На протянутых плетями руках синели побои. В лице – ни кровинки. Лишь вздрагивали ресницы плотно смеженных век.
– Что произошло? – спросил Каблуков, упав на колени перед истерзанной женой. – Кто врывался в нашу каморку?
Лишь минут через пятнадцать, немного одумавшись, Соня рассказала, что в каморку ворвался Бушев с милиционером Солонкиным. Все они перерыли, искав какие-то газетные вкладыши и заметки. А когда она закричала о помо-щи и пыталась выползти на улицу, Солонкин бросил ее на кровать, бил рези-новой хрущевкой по рукам и пяткам, пока потеряла сознание.
– Вот что сделали они, гвардейский офицер и орденоносец, с твоей женой, – заплакав, простонала Софья Борисовна. – Избив меня, служебные хулиганы испугались и убежали. Лишь от приехавшего сюда врача «скорой помощи» я узнала, что вызов сделан Солонкиным.
Каблуков Сергей бросился в «СКОРУЮ ПОМОЩЬ».
– Что вы сделали с моей женой?
– Ввели камфору, так как у нее не было пульса, полное бессознание…
– Какой вы поставили диагноз?
– Истерия, – фальшивым голосом прошептала женщина в белом халате, забыв о гиппократовской клятве на выпускном вечере в медицинском инсти-туте.
– А вы слышали эту истерию? – спросил Каблуков.
– Как же я могла слышать, если, вызванная милиционером Солонкиным по телефону, я застала Софью Каблукову без сознания…
– А как же вы решились лечить придуманную «истерию» уколом камфа-ры? – гневно спросил Каблуков. – Куда же делась ваша совесть?
– Мы не свободны в диагнозах, – опустошенным голосом пожаловалась медичка, отвела в сторону глаза. – Нам приказали из милиции, а еще Щипок сказал…
…………………………………………………………………………………
Наращивая удар и выполняя волю Щипка, Бушев вселил в смежную с Каблуковской каморкой комнату пьяниц Кандиевых, имевших свой дом. На-чалось всеночное гульбище.
Пьяные участники пирушки по поводу новоселья то и дело выбегали в ко-ридор, стучали в дверь к Каблуковым и кричали:
– Убирайтесь, пока живы! Мы получили полномочия уничтожить вас.
Каблуков узнал голоса Кандиевой, Дюдькиных, Неумовой, Сажиной…
Карета «Скорой помощи» отвезла утром изнеможенную Софью Борисовну в Краевую больницу, на Осетинку.
Много месяцев шло лечение. Сергей Каблуков скитался, ночуя у родных и знакомых.
А когда весной Софья Борисовна возвратилась из больницы, преступницы Дюдькины и Кандиевы подбросили на кухонный стол и на плиту битое стек-ло, иголки, колючие ежики. Почти совсем слепая женщина до крови порезала, наколола пальцы, слегла в постель. С трудом спасли ее медики. А Бушев, угождая Щипку, в День Победы, прислал Каблуковым повестку с вызовом в суд для разбора их дела на предмет выселения из квартиры за нарушение об-щественного порядка.
Софья Борисовна и Сергей Иванович сняли с себя Ордена и медали, в пе-чали и муках провели этот день. Они знали, что Щипок торжествует, а Со-весть кричит и кричит, надеясь, что придет день расплаты всех за преступле-ния.
Судилище состоялось. Хотя и Софья Борисовна была в тяжелом состоя-нии инфаркта, врачи не разрешили ей двигаться.
Губошлепный крикливый судья Ташников только что возвратился от Щипка, которому обещал скомпрометировать Каблукова, так как выселить вряд ли удастся: нет никакого основания.
– По материалам вот этой папки, – потряс Ташников ею, будто у него бы-ла бомба, – у нас есть основание выселить Каблуковых, ибо они создали во-круг себя целую армию общественников-защитников, а своими публикациями подорвали основы авторитета руководящих работников Ставрополя. И нуж-но, чтобы истец, гражданин Бушев положительно ответил на мои вопросы. Вы понимаете? – подсказывающе Ташников спросил Бушева. – Вам не нужно бояться возможного обвинения в клевете. Мы это снимем судебным поряд-ком…
У Бушева похолодело в груди от внезапно родившегося чувства страха. «Ведь Каблуков не оставит меня в покое, если и здесь, при полном зале сви-детелей, я наклевещу на него, – подумал Бушев. И он решил ускользнуть в сторону, как голец. – Притворюсь недотепой…»
Посыпались вопросы Ташникова:
– Каблуковы пьянствуют?
– Нет, – ответил Бушев. Ташников перекосоротился, снова задал вопрос:
– Каблуковы заводят радио после одиннадцати часов вечера?
– Нет. В нашей магнитофонной записи не значится…
– Может, они нецензурно ругаются?
– Не замечено. На магнитофонной записи нет…
– Тогда какого же вы черта подали необоснованное заявление о выселе-нии Каблуковых?! – зло закричал судья Ташников, а в зале раздался хохот, так как всем запомнились слова Ташникова, что в его папке есть все основа-ния для выселения. – Граждане, требую тишины!
В привередливом мозгу Ташникова, стремившемуся угодит Щипку, заро-дилась идея: «Выселить Каблуковых не смогу, но мне посильно добавить еще одну бумажку, которую можно будет потом использовать против Каблукова и сказать: «Он же сам свою вину признал…»
– Предлагаю, чтобы спорящие стороны дали подписку, что они прекратят споры, нормализуют квартирные отношения. Как вы на это смотрите? – Таш-ников посмотрел на заседателей, потом в зал, на жильцов дома 19 по проезду Энгельса, тайну которого Ташников знал вместе со Щипком и Бушевым. А в уме новая сеть интриги: «Дадут подписку, а мы запишем предупреждение лишь в адрес Каблуковых, все другие подписки сожжем. Гениально, в полном соответствии с моим пониманием Фемиды».
…………………………………………………………………………………
В тот же вечер Ташников всеподданнейше сообщил Щипку о своем ко-варстве. А тот сунул бумажку в «досье о Каблуковых», хихикнул: – Не так уж был плох опыт царской жандармерии с оформлением «желтых билетов», а?
Ташников передернул плечами. Его нации пришлось при царизме стра-дать от «желтых билетов», так что напоминание Щипка о них вызвало чувст-во омерзения, но отсутствие совести у судьи не позволило ему возразить. Он лишь притворился, что у него заболели зубы и быстро откланялся. На улице, вслушиваясь в говор гуляющей публики, он вдруг четко услышал сказанные кем-то за его спиной слова: «В первое время Ташников судил честно, а теперь разложился и придерживается пословицы: «Закон, что дышло, куда повернем, туда и вышло…»
Шаг Ташникова стал более тяжелым, спина сутулилась, будто на плечи лег мешок с песком.
«Да, многие мною незаконно осуждены к заключению, а преступники ос-вобождены от наказания, – сам себе признался Ташников. – Но мне так при-казано. И если буду противиться, Щипок со своей компанией меня загонят туда, откуда на жизнь придется глядеть сквозь решетки и слезы…»
В тот же час, когда судью Ташникова терзали размышления, на квартире Неумовых, окружив стол с бутылками водки и закуски, заседали пораженные пороками люди.
– Ты, Ноточка, подай на Каблуковых какое-нибудь заявление, а нас запи-ши в свидетели, – крутя головой с коротко подстриженными волосами и ле-ниво прожевывая колбасу, гудела над ухом пьяной распутницы врач гинеко-логического отделения, где Ноточка – постоянный пациент. – Мы завсегда покажем, как хочешь. Ведь Каблуковы и нас прописали в газете за драку…
Нотка посмотрела в длинное лицо Нины Мурашкиной, в синяки на щеках, на припухшую верхнюю губу, усмехнулась:
– Конечно, я надеюсь на вас. Ведь и я выполнила вашу просьбу и сказала милиционеру, что вы дрались с мужем не из-за не поделенной суммы выруч-ки от спекуляции, а так, из-за ревности. Только вот я не знаю, чего мне на-врать на Каблуковых? Ведь они никогда меня не трогают…
– Дура, напиши, что Каблуковы обвиняют тебя в сожительстве с писате-лем Гнеушевым, а Нина Мурашкина даст врачебную справку, что ты девст-венница, – хлопая пустыми синими глазами, предложила Катька Неумова. – Вот и привлекут судьи Каблуковых за оскорбление и клевету.
– Как же я могу? – встрепенулась Наталья. – Ведь я давно не девушка. Родная мать обзывает меня потаскухой, ни женой, ни бабой…
– А ты еще Любку Скорикову и Кандиеву угости, пойдут и эти девушки в твои свидетели, – настаивала Катька Неумова. Но Наталья даже рассмеялась:
– Какие же они девушки, если детей нарожали и пьянствуют, как сапож-ники. Спросите у председателя молодежной дружины Николая Кононова, ко-торый задержал этих пьяниц прямо в вечерней школе.
Сажева, слыша разговор, поспешно допила водку из стакана, повернула к Наталье свое круглое, как у совы, лицо. В желтоватокарих глазах плескалась бездна ненависти ко всему честному. Черными змеями вились в ее мозгу мысли о мести Каблукову за то, что он написал заметку в газете и рассказал всему свету о подлости Сажевой: десять лет скрывает от государства, что ее дочки незаконно значатся прописанными в ее квартире, хотя они замужем, имеют собственные дома. И вот теперь их повыписали, а с Сажевой взыски-вается повышенная квартплата.
– Мы и без Кононова знаем о твоих пьянках с Кандиевой и Скориковой, - сказала Сажева, толкнув Нотку в плечо. – Молчим и молчать будем об этом сабантуе. Но при одном условии, что напишешь и подашь заявление на Каб-лукова в суд, а мы пойдем в свидетели. Если же не напишешь, саму в момент выкурим из квартиры…
Наталья усмехнулась, обняла Сажеву за широкие плечи и даже, преодолев чувство отвращения, поцеловала ее толстую жирную щеку, щепоткой помяла седеющую и шевелящуюся над ухом космочку подстриженных волос, про-шептала:
– Подскажи, Дусенька, как мне допечь Сергея Каблукова, чтобы он не по-ехал на Украину? Перехватили мы с мамой и прочитали письмо. Полтавский Обком партии приглашает Каблукова участвовать в торжествах по случаю годовщины освобождения области от фашистов…
Сажева рассмеялась, широко раскрыв зловонный рот.
– Тебе уже твоя матушка при мне подсказала, вот и делай попроворнее. Подбрасывай Каблуковым через форточку и под дверь свои окурки. Они же оба некурящие, прямо с ума сходят от табачной вони. Сорви их ящик для пи-сем с двери. А если поймают с поличным, отрицай все и отрицай. Мы за тебя горой встанем. Нам с Неумовыми все поверят, у нас партбилеты с довоенным стажем…
– Нам нужно действовать быстрее, пока Каблуков не передал следствен-ным органам свое письмо об отравлении старика Евтюхина и похищении его денег! – вмешалась Катька Неумова. – Я сегодня же подведу Каблуковых под статью уголовного кодекса…
За окном послышались чьи-то шаги. Неумова скосила глаза на тротуар, потом сообщила подружкам:
– Каблуков повел свою царицу в скорую помощь на уколы или в аптеку за лекарствами. Нам как раз и начать действие.
Пошептавшись, пьяные подружки разошлись выполнять план.
Через час или полтора на проезде показались Каблуковы. Сергей Ивано-вич нес две буханки хлеба, а Софья Борисовна шагала рядом в красной шер-стяной блузке. Она опиралась на левую руку мужа, шагала медленно. По ее бледному лицу, усыпанному каплями пота, было видно, что ей нездоровится.
Против дома № 20, увидев у раскрытого окна второго этажа Брусенцеву Клавдию Матвеевну и поздоровавшись с ней, Каблуков предложил жене не-много отдохнуть на скамеечке под окном, у подъезда.
И вдруг Катька Неумова, стоявшая со своим мужем и дочерью, тигром бросилась на Каблуковых:
– Со света сживу вас! – кричала она. – Это по вашей вине его выписали из домовой книги, как давным-давно не живущего, а с нас повысили квартплату!
– Вот тебе, вот! – Неумова ткнула Каблукова кулаком в грудь, потом рва-нула блузку на Софье Борисовне.
– Я все вижу! – закричала Брусенцева из окна. – Буду свидетелем против хулиганов Неумовых.
Видя, что дело плохо, дочка, студентка медицинского института, истери-чески закричала:
– Мамка, иди домой!
– Хватит бить, Катя, – пробасил и муж Неумовой. – Слепая стерва сама скоро сдохнет.
Всю эту картину видел и Василий Аггеевич Леонов, спешивший к Каблу-ковым от автобусной остановки «МАЯК». Он подбежал и закричал на Неумо-ва Сергея:
– Гад мордастый! А еще в офицерах значишься. Бандит ты, а не комму-нист. Сам пойду в горнарсуд и расскажу Филоненко о твоих с женушкой де-лах, хулиганы вы этакие!
– А мы навербуем свидетелей, выкрутимся, – с тупой наглостью прогово-рил Неумов. – За нас горком и горсовет, судья Ташников. Мы ведь коллек-тив… У нас партбилеты…
Через два дня в каморку Каблуковых постучали. Софья и Сергей лежали в постелях после перенесенного сердечного приступа, почему и никто из них не пошел открывать дверь. Каблуков просто крикнул:
– Войдите!
Просунулся сперва Селиванов, от которого пахнуло водкой и луком. Затем порог переступил сын белогвардейского эмигранта по фамилии Петров. На этом был зеленоватый кожаный плащ и фиолетовый берет с мышиным хво-стиком на макушке. Плоское лицо с гусиным носом, выцветшие серые глаза с почти смеженными припухшими веками и хищный подбородок создавали не-приятное впечатление. Может быть, сказывалось и то, что в Ставрополе хо-рошо знали, что Петров вместе с отцом бежал от революции за границу, там проживал до последнего времени, а потом сумел пробраться в СССР, чтобы получать пенсию и вилять хвостом перед Щипком, судить по его указанию неугодных ветеранов Великой Отечественной войны.
– Где порванная ваша блузка? – не поздоровавшись, зашумел Селиванов. – Мне Филонов передал ваше заявление…
– Блузка висит на спинке стула, – сказала Софья Борисовна. – Но мы вам никакого заявления не подавали, совершенно не доверяем вам обсуждение вопроса…
– Но мы будем снимать отпечатки пальцев! – свирепо сказал Селиванов.
– Убирайтесь отсюда! – сказал Каблуков. – Мы не можем доверить совет-ское правосудие репрессированному кулаку, убившему на Соловках совет-ского конвойного, а потом служившему фашистам в Перелазовском районе Сталинградской области. Во-о-он!
Селиванов, побагровев, с такой яростью рванулся на улицу, что очки упа-ли с его носа и остались лежать у дивана. С улицы долго слышались голоса Селиванова и Петрова, Катьки Неумовой и Сажевой, Нины Мурашкиной. Все они грозились стереть Каблуковых в порошок. Потом выделился визгливый голос Селиванова:
– Немедленно пойду к Щипку! Мы с ним все повернем по-своему: черное будет белым, белое – черным!
На судилище Каблуковы, прикованные к постели болезнью, не пошли. И хотя там разыгралась опозорившая Селиванова картина: Леонов огласил об-роненное Петровым письмо Селиванова с просьбой зайти к Каблуковым и за-брать его очки, а также предупредить подобранных им «свидетелей», что и как должны они показывать, судилище постановило оштрафовать Каблуко-вых на десять рублей за отпор нападавшей на них Екатерины Неумовой.
Немедленно после завершения судилища, в доме № 19, под дверью ка-морки Каблуковых началась пьяная вакханалия Селиванова, Петрова. Неумо-вых и Сажиной, Мурашкиных и Кандиевых, Скориковых и Бушева.
Крики, оскорбительные выкрики слышны были на всем проезде. Они дли-лись, пока жильцы других домов пришли и разогнали пьяную компанию. Супруги Масловы из дома № 27, Костин из дома 26 пришли к Каблуковым и сказали:
– Отдыхайте спокойно, мы подежурим у дома. Если хулиганы посмеют поднять дебош, вызовем наряд милиции…
– Большое вам спасибо, люди, – сказал Сергей Иванович Каблуков. – Но и вы должны знать, что без подлого поведения Щипка невозможен был бы се-годняшний позорный фарс судилища, а также еще более позорный шабаш. Который вы разогнали. Идите, отдыхайте, мне уж придется всю ночь дежу-рить у постели Софьи Борисовны…
Прошла еще часа два или три. Переменив мокрое полотенце на голове Софьи Борисовны и поправив подушку, Сергей Иванович отошел к дивану. Его сильно клонило ко сну.
Во сне Каблуков увидел огромную яму со смолой. Завязнув в ней по коле-но, качались из стороны в сторону Щипок и Точкин, Селиванов и Петров, супруги Неумовы и Мурашкины, Сажева с матерью и дочкой Дюдькиными, Любка Селиверстова с пьяной Кондиевой, Бушев с Филоновым, Булыжник с Ташниковым.
Лица их были натружены, глаза выпучены. Из широко раскрытых озлоб-ленных ртов клубились зеленые дымы, стоном исходили голоса, просящие совесть о пощаде.
А Совесть, сияющая в стороне наподобие вооруженной мечом златокуд-рой молодой женщины, презрительно отвернулась от них, закричала, ударив мечом о толстенный дуб:
– Правда, накажи их, как они заслужили!
Из образовавшейся щели огромного дерева, перегоняя один другого, пом-чались на завязших в смоле клеветников и беззаконников черные псы с се-ребряными ошейниками.
На одном из ошейников Сергей Иванович Каблуков успел прочесть огнем полыхающие слова: «ПОТЕРЯВШИХ СОВЕСТЬ НАДО ГРЫЗТЬ НАСМЕРТЬ!»
26 сентября 1968 (четверг).



7. НОВОЕ СУДИЛИЩЕ
У бессовестных не ищи справедливости.
       ПЛАТОН.
Проснувшись и дописав последние строки главы шестой, Сергей Ивано-вич на мгновение закрыл глаза. «Испробую еще раз, способен ли аппарат-реставратор исполнять мои просьбы?» – подумал он и тут же шепотом произ-нес свою просьбу: – Жду новую порцию реставрации.
Прошелестело в воздухе бумажными листами, что-то мягко щелкнуло на столе. Открыв глаза, Каблуков увидел пустое место у чернильного прибора, где с вечера лежал пакет предшествующей реставрации, а у пишущей машин-ки посверкивал черным лаком упаковки новый конверт, змеилась у верхней его кромки светящаяся строчка: «НОВОЕ СУДИЛИЩЕ».
– Да, именно так я назвал одну из глав повести, – удовлетворенно прого-ворил Каблуков. – После завтрака начну перепечатку. Срок выполнения рабо-ты не указан, значит, реставратор мне верит, не стесняет своими условиями.
В детской комнате милиции, где супруги Каблуковы активно работали общественными инспекторами, раздался вдруг нервный телефонный звонок.
Трубку взяла Антонина Ашплатова, рослая женщина с круглым лицом и коротко подстриженными седеющими волосами.
– Инспектор слушает, – сказала она. И вдруг брови ее возмущенно прыг-нули, кожа на лбу собралась в горестные складки. – До каких же пор, Сергей Никитович, намерены вы терзать и насиловать мою совесть?! Но какое мне дело, что на вас жмут Щипок, Точкин, Вулгаревич, требуя залить грязью суп-ругов Каблуковых… И не кричите на меня, не ребенок… Что, что? Угрожаете снять меня с работы за выпивку? Да, было со мною это несчастье. Но я не хо-чу покупать себе прощение ложью против честных людей… Еще раз говорю, не кричите на меня и не заставляйте брать пример с инспектора Касьяновой. Знаю, для вас она очень удобная кандидатура. Конечно, сами же на днях за-стали ее в управлении, когда она с этим Сопиным превратила стол в брачное ложе. Что, что? Лариса Виляйкина? Они друг друга стоят. У этой не успел муж выехать в армию, она соблазнила своего ученика к сожительству. Так почему же вы миритесь с этими разложившимися морально женщинами, тре-буете охаивать честных Каблуковых? И снова вы врете, что Каблуков Сергей Иванович оболгал ваших знакомых – Дюдькину, Скорикову, Кандиеву. Во-первых, Сергей Каблуков совсем не присутствовал на заседании Совета, ко-гда обсуждали трагедию в семье Смеликовых. А Софья Борисовна в очень тактичной форме высказалась, что трагедия Смеликовых может повториться и на проезде Энгельса, где Скорикова, Дюдькина, Кандиева вовлекают в пьянку малолетних девчат. Мне было поручено проверить факты. Я провери-ла, беседуя с живущими на проезде многими гражданами. Все подтвердилось. Результаты моего расследования обсуждены на Совете и утверждены 9 де-кабря без участия Каблуковых. Вульгаревич голосовал за утверждение моих выводов о необходимости срочно наказать Скорикову, Кандиеву, Дюдькину за аморальный образ жизни… Что, что? Вы говорите, что Вулгаревич отри-цает. Но ведь этот человек, выученик Берия, способен на любое преступле-ние, чтобы угодить Щипку и Точкину. Недаром он сидел в тюрьме за убийст-во человека во время допроса… Что? Вы говорите, что я должна записать текст, который вы продиктуете? Хорошо, диктуйте.
Ашплатова придавила левой рукой телефонную трубку к уху, правой за-писывала диктовку. Она плакала. Слезы разрисовали бумагу матовыми звезд-чатыми пятнами.
На другом конце провода, в кабинете Щипка, стоял у телефона маленький облысевший брюнет с кавказского типа лицом и темно-карими небольшими глазками. На нем белесое пальто и почти детские ботинки на изуродованных ступнях. Он избегал прикасаться грудью стола и трибунки, так как весь иско-режен многократными операциями, затянут в бандажи, корсеты и протезы. В глазах неспокойный блеск-отсвет былого величия (ведал в годы войны танко-вым заводом) и унижения (лишен орденов и генеральского чина за измену) и последующего страха, смешанного с желанием угодить Щипку и выкараб-каться снова на верха.
Колос его хриповатый, заносчивый, а тон повелительный:
– Говорит Лоханов с исполкома, значит, пишите, как сказано!
Размашисто ущербленным почерком Ашплатова записывала диктовку: «Заместителю председателя комиссии по борьбе с пьяницами и тунеядцами Ленинского райисполкома С. Н. Лоханову. На ваш запрос, сообщаю, я лишь со слов Сергея Ивановича Каблукова написала доклад о недостойном поведе-нии Дюдькиной, Кандиевой, Скориковой. Теперь прошу считать мой доклад недействительным…»
– Нет, нет! – закричала вдруг Ашплатова. – я не стану подписывать эту ложь, побегу и расскажу в Крайкоме партии, что вы приневолили клеветать против Каблукова.
Бросив трубку, Ашплатова крикнула дежурной, огромной женщине с лос-нящимся лицом и наглыми серыми глазами:
– Останьтесь, Козубова, за меня. Я скоро вернусь.
Едва Ашплатова успела выйти на улицу и повернуть к серому огромному зданию краевого управления охраны общественного порядка, как под мелки-ми шажками заскрипели ступеньки деревянной лестницы, в комнату вбежал запыхавшийся Лоханов.
– Ах, жаль, не застал Ашплатову! – зная о глухоте Козубовой, нарочито громко восклицал Лоханов, поспешив к телефонному столику и схватив ис-писанный Ашплатовой листок. – Пригодится, очень пригодится! А подпись можно легко поставить… Правда, я и сам расследовал, дело не стоит выеден-ного яйца, но… Щипку так угодно, значит, сделаем…
И все это Лоханов говорил нарочито громко, чтобы разведать настроение Козубовой. Он знал, что она сотрудничала с фашистами в оккупированном Ставрополе. Что ее родная сестра, коммунистка, порвала с Козубовой всякие связи и протестует против допуска Козубовой к общественным делам по вос-питанию подростков. Знал он и о том, что именно таких, как Козубова и Се-ливанов, старались Щипок с Точкиным приблизить к себе, получать от них доносы на честных общественников, а самих неоднократно спасали от нака-зания за аморальные поступки и преступления.
– Тамара Иосифовна, – заговорил с ней Лоханов, так как ему надоело ее молчание и тревожило. – Как, по-вашему, настроен Вулгаревич к супругам Каблуковым?
Она живо повернулась к нему, расправила по-мужски широкие свои плечи и ответила картаво булькающим голосом:
– Мы с Боисом Иванычем заедино будем, как и Щипок с Точкиным. Боис Иваныч сказал, что если Каблукова углобим, я стану пледседателем Совета…
«Какая подлость творится в нашем районе! – морщась от чувства омерзе-ния, подумал Лоханов. – и меня вовлекли в эту грязь обещанием благоустро-ить мою квартиру на Врачебном переулке и назначить председателем комис-сии по делам несовершеннолетних при горисполкоме, так как слишком много протестов, что председательствует там бездарная баба в миниюбке. Она вла-делица собственности дома № 7 по улице Каховской. Но Щипок решил от-дать ей еще коммунальную квартиру рядом с собою. А ведь отдали бы эту квартиру Каблуковым, чтобы восторжествовала справедливость. Куда там. Щипок требует изничтожить Каблуковых за их критические статьи в газете. Как же мне вырваться из этой грязи? Пожалуй, сегодня же откажусь от по-стыдной роли «Общественного обвинителя» против Каблуковых и напишу всю правду журналистке Лидии Коколовой-Крюковой, попрошу газету по-мочь мне вырваться из безнравственности…»
Мысли Лоханова стали путаться, голову охватило жаром, красные круги закружились перед глазами.
Очнулся он уже на диване в соседней комнате, куда перенесла его и стояла над ним Козубова со стаканом воды.
– Слава богу, плипадок плошел, – сказала она. – Выпейте воды…
Лоханов оттолкнул стакан. Вода плеснула через край, звонко шлепнула о пол.
– А вам звонил Точкин, – осклабилась Козубова, изобразив подобие улыб-ки. – Сказал, что пенсионная судья Бугкова согласилась завести дело против Каблуковых, плосит немедленно отнести к ней письменное заявление Ашпла-товой…
Лоханов вышел из детской комнаты. «Ни один порядочный судья не взял-ся бы завести дело на основании явно клеветнических и оскорбительных за-явлений распутных девок, – думал он. – Лишь эта одряхлевшая заседательни-ца Буркова согласилась угодить Щипку и Точкину за их обещание дать ей но-вую квартирку. К чертовой матери эту Буркову! – мысленно выругался Лоха-нов, решив не идти к ней, зашагал к серому дому с башенкой и красной звез-дой на шпиле. – Брошу эту паршивую бумагу без подписи Ашплатовой на стол Точкину и скажу: «Оставьте меня в покое!» А еще задам гону своей же-нушке. За взятку подписала справку, что Скорикова, Кандиева и Дюдькина – девственницы. Ведь весь город знает, что они нарожали ребятишек, десятки раз совершали аборты в гинекологическом отделении… Конечно, и мне при-дется лавировать, чтобы не смяли меня Щипок и Точкин, хотя за ними грехов и преступлений не меньше, чем бывает осенью репьев на собачьем хвосту…»
…………………………………………………………………………………
Озябшие и голодные (ведь с утра до вечера ходили они из конца в конец по Осетинке, обследуя бытовые условия взятых под опеку сирот) возврати-лись супруги Каблуковы к своей каморке. В ручке двери торчали две бумаж-ки. Взяв их и включив свет, Каблуков с изумлением увидел, что это были по-вестки из народного суда.
– Когда же кончатся эти издевательства, этот террор!? – воскликнул Каб-луков, прочтя Софье Борисовне повестки. – Ни одного дня покоя. То подбро-сят похабное письмо. То акт с угрозами о выселении ко Дню Октябрьской го-довщины, то пьяная оргия до утра в смежных комнатах, то гром и треск раз-биваемых ухажерами оконных стекол и рам у Кандиевой или Дюдькиной, то драка Скориковых в нашем коридоре. Окровавленные полы, густая водочная вонь, табачный дым с помесью запахов валерианы…
– Я завтра пойду в Крайком, – сказала Софья Борисовна, чтобы успокоить мужа. – Неужели там не могут понять?
В коридоре загремело, застучали каблуки, зазвучали пьяные голоса.
– Ну и кутнем сейчас, папа! – залепетающимся от опьянения языком вы-крикивала Наталья Дюдькина, коротышка с глубоким вырезом платья, ого-лявшим груди. «Папой» она звала Скорикову Любу за ее умение заменять мужчин в возбужденную минуту лесбийским способом. – Надеюсь, ты нас обеих утешишь сегодня в знак радости, что Буркова согласится сфабриковать суд над Каблуковыми.
– Мы бы и раньше добились, – сказала Кандиева, стриженая под «толка-чик». – Но Лоханов закрутил хвостом. Пришлось отвезти барана этой старой судейской дуре. А что же ты, папа, помалкиваешь? Мой Виктор сбежал от меня, а я привыкла к еженочному удовольствию…
– Ладно, удовлетворю! – скрипучим голосом сообщила Скорикова, покри-чала на Дюдькину: «Чего ты долго возишься с замком? Поскорее открывай, мне полежать надо!» Да и ты, Кандиева, не очень злоупотребляй мною, лучше с сынком Серегиным выматывай…
– Ну его к черту! – возразила Кандиева. – Ревнивый он, дважды за этот месяц разбил мне окно кирпичом. Ната, поскорее открывай, а то я отгрызу у бутылки горло и выпью зубровку прямо в коридоре…
– Вот и отомкнула, – глуховатым голосом сообщила Наталья, скрипнув отворенной дверью. – Заходите. Жаль, нет Жени Кролоева. Обещал сегодня принести деньги за визиты.
– Ты с ним давно живешь? – спросила Скорикова. – А Гнеушева не бо-ишься? Ведь этот писатель тоже ревнивый. Да и жена его, что работает в «Молодом ленинце», поклялась намылить тебе шею…
Хлопнув за собою дверью, подруги вошли в комнату Дюдькиной.
Через несколько минут подруги вышли пьянствовать на общую кухню. Гремела посуда, звенели стаканы и звучали наглые тосты за потрепанную су-дью Буркову, соблазненную бараном, за «подходящих мужиков» – Щипка и Точкина, за искалеченного общественного обвинителя Лоханова.
И вдруг Скорикова заголосила, начала рвать на себе рыжие космы: – Что же я буду говорить на суде, если Каблуковы никогда не сказали мне плохого слова, никогда не видели в глаза моего сына, а вы заставили меня написать, что они его оскорбляли. Гадина я, клеветница! Побегу завтра в суд, заберу на-зад заявление…
– Замолчи, продажная шкура! – набросились на нее Дюдькина с Кандие-вой. – Убьем, если не станешь делать, как мы тебя научили!
– Плети против Каблуковых, что на ум придет, – повизгивала Нотка. – Наш зятек состоит в депутатах горсовета и в председателях Месткома про-ектного института. Да ты же его знаешь, Белов по фамилии. Так вот, был он вчера у Бурковой и у Точкина, угощал их шампанским. Они сказали, что надо посильнее облить Каблуковых грязью. За клевету нам ничего не будет, обе-щала Буркова, а Каблуковых непременно засудит в тюрягу. И тебе, дуреха ты слабонервная, Белов даст путевку в санаторий… Но если уклонишься от по-казаний против Каблуковых, неминуемо выгоним тебя из сотрудников про-ектного института…
– Некоторое время Скорикова продолжала хныкать, потом, не то сожалея, не то восторгаясь, воскликнула:
– Ну и сволочуга ты, Нотка! Уговорила меня, давай петь: «Ох, эти черные глаза…»
– Папа, папа! – голосом исстрадавшейся публичной девки заверещала Кандиева. – Не вздумай изменять нам, загложем…
И она вытянулась, заулыбалась, стала похожей на ужа с его маленькой го-ловкой, как бы срезанной на затылке, как и срезаны волосы Кандиевой на за-тылке ее продолговатой головы.
– А ты еще, Соня, хотела идти в Крайком, – прошептал Каблуков молчав-шей от изумления жене. – Своими ушами слышали мы от этих пьяных пуб-личных женщин, что и как затеяно и организовано против нас. Пусть эти сво-лочи действуют, но совесть и правда должны победить, должны!
До двух часов ночи длились оргии пьяных подружек, а потом подъехала «Волга» с тремя пьяными мужиками.
– Ну, шансонетки! – покричал в окно один из приехавших. – Поехали! По-стели для вас уже готовы, за деньгами не постоим.
И увезли «шансонеток», после чего в доме стало тихо, Каблуковы уснули.
Утром пришел Леонов. Не успел еще Сергей Иванович показать ему пове-стки, как в дверь Кандиевой кто-то громко постучал. Леонов быстро рванулся в коридор и сцепился там с кем-то.
– У меня не вырвешься! – восклицал он.
Каблуковы недоуменно переглядывались. И вдруг дверь с треском рас-пахнулась, Леонов втолкнул в комнату схваченного им Лоханова, выкрикнул:
– Рассказывай, зачем пришел к этой кралечке?
– Ей-богу, по ее приглашению, – пролепетал Лоханов. – Вот и записка. Что ждет меня к восьми утра…
– Обманула, подвела, – засмеялся Леонов, по-мальчишески задорно хватая то себя за живот, то Лоханова за шиворот. – Сейчас только семь часов, а ее нет и нет. Укатила с каким-то дружком в неизвестном направлении…
– Сволочь она, – хмуро выдавил Лоханов. – Через такую сволочь погиба-ют честные люди. Вот и меня обвела вокруг пальца, трудно мне выбраться из трясины…
– Но и сам ты, Лоханов, затягиваешь людей в трясину, – сурово возразил Леонов. Лицо его побагровело, глаза недвижно уставились в Лоханова с та-кой пронзительностью, что у того вспотела от страха лысина, мелкий тик дернул смуглую кожу на скулах. – Мне Ашплатова рассказала, как ты вымо-гал у нее клеветническое показание против Каблуковых. И у меня есть пись-менное подтверждение об этом от Ашплатовой и старой коммунистки Ма-нуйловой. А еще, к твоему сведению, я уполномочен Советом детской комна-ты милиции быть общественным защитником Каблуковых, так что разоблачу тебя и всю твою компанию перед народом.
Лоханов отвел глаза в сторону и вздохнул:
– Признаюсь, спутался я с этими, с Кандиевой, Дюдькиной, Скориковой, поддался нажиму Щипка и Точкина… Ведь они боятся, если не скомпроме-тируем Каблуковых, что эти доведут до конца вопрос о больших преступле-ниях Щипка и Точкина по жилищному и другим вопросам…
– На кой же черт ты, Лоханов, лижешь пятки преступников?!
– Эти преступники сидят за крепостными стенами партийных билетов, де-путатских удостоверений и членов партийных комитетов… Разве их доста-нешь? На днях беседовал я с майором Проклиным из краевого управления общественного порядка. Он и сказал мне, показывая на верх, что оттуда все исходит… А я, вы же, товарищ Леонов, знаете, исключен из партии, вот и приходится лизать пятки вельможам…
– Ладно, прекратим разговор! – прикрикнул Леонов и взял Лоханова под руку. – Идем в город, к Бурковой…
Софье Борисовне стало плохо. Каблуков позвонил в «Скорую помощь». Врач прибыл быстро. И снова «строгий постельный режим, опасность ин-фаркта».
С наступлением вечера возвратились Дюдькина, Скорикова, Кандиева.
– Оставляйте весь провиант на кухне! – громко командовала Нотка. – Скоро придут мужчины с добавками. Ублажим их, чтобы намяли холку ста-рому кретину, Лоханову. Вздумал, паршивец, отвалить от нас в сторону…
– Это он из-за нее, из-за Кандиевой, – жестяным голосом сказала Скори-кова. – Назначила ему свиданье, сама даже ночевать не пришла домой.
– Но ты же знаешь, где мы были! – взвизгнула Кандиева. – Меня так ухо-дил в гостинице этот калмык, что уже не до свидания с Лохановым. Потом весь день в ломбарде обделывала дела…
– Вот мы и дообделывались, – глуховато вставила Нотка. – Оказывается, Лоханова перехватил Леонов и все ему рассказал о наших делах. Я с жереб-чиком Богдановым заходила к Бурковой, так она заколебалась: не прогореть бы вместе с нами. Леонов показывал ей удостоверение, что будет на суде вы-ступать общественным защитником в пользу Каблукова. И он справку пред-ставил из больницы о запрещении вызывать Софью Борисовну в суд. А еще в истории болезни записано, что во все дни и ночи, когда мы гуляли с мальчи-ками и дебоширили, Софья Борисовна лежала в тяжелом состоянии… Нам теперь вот что нужно сделать: Кандиева поедет к своему отцу в совхоз и вы-просит рублей двести, баранью тушку, бидон меду. Богданов сказал мне, что он дружит с Бурковой по женской части и, если подсунет ей такие дополни-тельные дары, наше дело выиграет. Не первый раз так было. А еще нужно Селиванову сунуть подарок. И наш зятек Белов советует, иначе Селиванов и секретарь парторганизации домоуправления Жмайлов не станут писать плохую характеристику на редактора газеты «ЗА КУЛЬТУРУ БЫТА» Сергея Каблукова. Я тоже достану денег: стибрю у матери пальто, отнесу в ломбард. Нужно оплатить снадобье для Леонова и Каблукова. Я там договорилась… Ох, глядите, мужички с добавками уже идут.
От магазина к дому № 19 шагал усатый милиционер Евсюков в шинели и больших сапогах (Ставрополь знал его по распутному образу жизни и непре-рывными ссорами с женой), а рядом с ним шагали двое в коротких пальто и без головных уборов. Поповские космы этих стиляг ниспадали на воротники. Из корзины, которую тащил стиляга, торчали серебристые головки несколь-ких бутылок «столичной».
– Ну, канапушечка, надерем мы сегодня всем вам чубчики, – весело при-грозил Евсюков Нотке, выбежавшей встречать гостей. – Принимай дополне-ние…
Входную дверь гости оставили настежь открытой, так что вслед за ними бесшумно вошел Леонов и завернул к Каблуковым.
– Был я у Костина, – сообщил он. – Заметил, что негодяи повернули к ва-шему дому, решил понаблюдать. Фу ты, какая слышимость, будто они разго-варивают, сидя с нами в одной комнате…
– Чему же тут удивляться, – тихо сказал Каблуков: – перегородка тонкая, дверь в трещинах. А пьяная компания орет без всякого стеснения. Какие у вас новости?
– Были мы вместе с Лохановым у Бурковой, – сказал Леонов. – Познако-мился я с пухлой папкой и убедился, что «дело» против вас сфабриковано под диктовку Щипка и Точкина. Даже заявления Кандиевой, Дюдькиной и Ско-риков одновременно написаны в кабинете Щипка под диктовку Точкина. Ко-гда Лоханов при мне отказался поддерживать против вас фальшивое обвине-ние, а Буркова узнала, что я не принадлежу к компании Щипка, она пришла в смятение и убежала из кабинета, восклицая:
– Ах, я же забыла, бегу по срочному делу!
Вдруг раздался треск кухонного окна, кто-то залез через него на кухню, а потом в коридор.
– Любка, выходи! – послышался возбужденный голос Виктора Скорикова, мужа Любки. – Выходи, иначе брошу гранату в комнату.
Евсюков и два его собутыльника повыпрыгивали в сад через окно комна-ты Дюдькиной, а сама она отперла дверь в коридор и стала уговаривать Вик-тора, чтобы он не шумел:
– Никого же у нас не было, я просто, боясь ночевать одна, пригласила к себе Любу.
Но Виктор сбил ударом кулака проституированную Любка с ног и начал топтать ее ногами.
– Христом-богом прошу вас, перестаньте, иначе все мы прогорим на суде против Каблуковых! – вопила Нотка Дюдькина.
Скориковы выбежали на улицу, где продолжали свою драку. Леонов же выбежал в коридор и застучал в дверь к Дюдькиной.
– Можно у вас напиться? – спросил серьезным тоном, когда Наталья от-крыла дверь, полагая, что вернулась Скорикова.
– Ой, сюда не заходите! – ужаснулась Наталья. – Я сейчас вынесу водич-ки.
Леонов все же успел увидеть разворошенные кровати, валявшиеся на полу и на столе пустые бутылки, консервные банки, пачки сигарет и папирос, зеле-новатый туман табачного дыма. На спинке дивана висела милицейская ши-нель Евсюкова, из-за гардероба торчали носки сапог. «Ага, значит, Евсюков удрал в нижнем белье, – усмехнулся Леонов. – Притон здесь по всем прави-лам…»
– Спасибо! – поблагодарил Наталью за чашку чая. – А то в горле пересо-хло.
– Пожалуйста, – ответила она, торопливо захлопнула дверь.
– Что это вам вздумалось? – спросил Каблуков, когда возвратился Леонов.
– Военная хитрость, – заулыбался Леонов. – Захотелось взглянуть на при-тон после бегства гостей. И, думается мне, Евсюков еще вернется к Нотке на ночлег: его шинель и сапоги я видел в комнате. Да и что-то плохо во мне по-сле этой чашки чая из рук Нотки. А текст моей защитной речи я оставлю у вас, прочитайте повнимательнее…
Но больше никогда уже не пришлось Леонову приехать к Каблуковым, не пришлось и выступать а суде с криком совести против бесчестия и произвола.
Ночью ему стало очень плохо от выпитой у Дюдькиной чашки чая. Ма-шина «скорой помощи» его в 4-ю городскую больницу на окраине Ставропо-ля.
– Почему и зачем отправили Василия Аггеевича в такую глушь? – возму-щался Каблуков, беседуя с женой Леонова, когда она пришла с горестным из-вестием о смерти мужа в больнице.
Рыдая, женщина сказала:
– Умер Вася в полном сознании. Я сидела у его койки. И он говорил мне, что плохо ему стало после чашки чая, выпитой на пороге комнаты Натальи Дюдькиной. А потом заинтересовались здоровьем его Щипок и Точкин, Вла-сова и Буркова, явились в больницу, о чем-то шептались с лечащим персона-лом. Умирая, Вася сказал: «Меня отравили эти гады… Не последней же ме-дицинской сволочью на Руси была бериевская врач Пащук!»
– Да-а-а, – простонал Каблуков. – Недаром же говорила Нотка об оплате ею какого-то снадобья для Леонова и Каблукова… Скажу об этом на суде.
…………………………………………………………………………………
Но судья Буркова, широколицая женщина с громовым голосом и манера-ми вышибалы ночных ресторанов «доброго старого времени», получив заве-рение Щипка и других вельмож в безнаказанности за любое свое решение против Каблуковых, вела себя в заседании не лучше печальной памяти орлов-ской Салтычихи в своей вотчине. Она отказала Каблукову в отводе ее из со-става суда, не приняла его встречного иска к хулиганкам Кандиевой, Дюдь-киной, Скориковой, хотя эти прибыли и в суд в пьяном виде и хулиганили в зале. Категорически отказалась Буркова вызвать в суд свидетелей Каблукова, в том числе инспектора детской комнаты Ашплатову, хулигански бросила на пол предъявленные Каблуковым характеристики о его и жены большой об-щественной работе и заслугах перед государством.
– Мне на это наплевать! – гремела Буркова. – я сама буду решать и вовсе не намерена, чтобы Ашплатова своими показаниями провалила нашу задачу. Ведь мы обвиняем Каблуковых на основании ее бумаги и заявления гражда-нок Кандиевой, Скориковой, Дюдькиной. Что же останется в нашем распоря-жении, если уничтожить написанное ими и всунуть в дело документы о бла-городном деле и поведении супругов Каблуковых…
Когда же Каблуков сказал: «Дайте мне возможность задать вопросы Кан-диевой и ее компаньонам», Буркова совсем рассвирепела и закричала:
– Запрещаю задавать вопросы и отвечать на них! Я это говорю по поруче-нию властей…
– Тогда извините, – иронически сказал Каблуков. – Я верил до сей поры конституционной формуле, что судьи независимы и подчиняются лишь зако-ну…
– Суд удаляется на совещание, – неожиданно объявила Буркова. А через две-три минуты судьи, в числе которых был и жеребчик Богданов, как назы-вала его Наталья Дюдькина, объявили приговор и признали Каблуковых в ви-новности: за клевету против Кандиевой, Дюдькиной, Скориковой объявлено условное заключение на год.
В зале поднялась такая буря негодования, что судьи бегом скрылись от расправы народной, а пьяных «пострадавших» – Кандиеву, Дюдькину и Ско-рикову – люди выбросили на улицу в три шеи.
Буря общественного возмущения заставила Ставропольский краевой суд пересмотреть дело.
– Мы поставлены в тяжелое положение, – не стесняясь присутствующего на коллегии Сергея Ивановича Каблукова, сказал председательствующий. – Ведь обвинить Каблукова в клевете совершенно невозможно, так как и сами Кандиевы, Скориковы, Дюдькины признались в своем хулиганстве, против которого Каблуковы законно выступили. Но и оттуда, – он показал на верх – на нас жмут, требуют выгородить члена партии судью Буркову от ответст-венности…
– Давайте поищем среднюю линию, – предложил член коллегии. – Пере-квалифицируем обвинение в клевете на обвинение в оскорбление, изменим наказание на полгода условного заключения, вот и…, – член коллегии зап-нулся, а его товарищ, улыбаясь, вставил свое мнение:
– А еще посоветуем Каблукову поменять свою квартиру и уйти от пьянст-вующих соседок, опекаемых Щипком и кем-то повыше…
– Мы никого не оскорбляли, – не вытерпел Каблуков. – И я протестую против новой фальсификации дела!
– Но учтите и наше положение, – сладкоголосо произнес председатель. – Ведь нам тоже хочется жить и семьи кормить, а если полностью оправдаем вас, то… О-о-о, вы еще не знаете всю эту кухню. Наше решение вы можете обжаловать, зато Щипок не будет иметь к нам претензии: сунет бумажку в «досье» о вас и…
Каблуков не стал больше слушать «судей». Он двинулся к выходу и через плечо бросил гневные слова:
– Прав был философ Платон, что у бессовестного не ищи справедливости!


8. «ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО»
Неужели правилен афоризм:
«Жизнь поймешь тогда, когда
посмотришь на нее сквозь решетку и
слезы» (татуировка на руке заключенного).
Разволнованный содержанием только что законченной главы повести, картинно восстановившей в памяти Каблукова всю боль пережитого, он ре-шил затребовать от аппарата-реставратора текст новой главы, чтобы немед-ленно, пока жив, перепечатать и ее для поколений, которым суждено восста-новить Совесть и честь, попранные вельможами-отпрысками свергнутых классов, завладевшими, как рекомендовал Колчак, пурпурными книжками и креслами высоких должностей методом «Троянского коня».
Исчез через минуту старый пакет, на стол упал новый, зеленого цвета. И Каблуков начал печатать строки, похожие на дневник или летопись.
19 мая Каблуков Сергей Иванович читал для избирателей Ставропольско-го 55-го избирательного округа лекцию «ЗАБОТА ПАРТИИ И СОВЕТСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА ОБ УЛУЧШЕНИИ БЫТОВЫХ УСЛОВИЙ ГРАЖДАН».
Слушали люди внимательно, а потом начались прения. И хотя Каблуков ни одним словом не обмолвился в лекции о Дюдькиных, люди начали гово-рить именно об этой семье.
Председатель Уличного комитета Евдокия Староверова, невысокая пожи-лая женщина с выбивающимися из-под желтого платка седыми космочками, вышла к столу.
– Правильно только что говорила наша депутатка, что Щипок с Точкиным заботятся только о себе. Щипок захватил квартиру из четырех комнат, а Точ-кин даже еще прибавил к своим четырем комнатам новую однокомнатную квартиру под видом, что ему трудно жить со своей сварливой мамочкой, вот и поселил ее в отдельную квартиру. Ему с мамочкой жить трудно, а вот в смежную комнату с ветераном Отечественной войны Каблуковым он вместе со Щипком подсунули хулиганку Дюдькину. Ту самую, которую мы высели-ли из квартиры на улице Мира за пьянство и хулиганство. Я, дорогие товари-щи-граждане, сама слышала, что Дюдькина Наталья угрожает убить Каблуко-ва и его жену, Софью Борисовну. Об этом был составлен акт еще первого марта, милиции передан. А Неумова Катька сбегала в милицию и потом ска-зала, что Евсюков читал ей инструкцию: за убийство стариков ответственно-сти нет. Мы все же потребовали судить Наташку Дюдькину за угрозу, а ее зя-тек Белов поспешил на курорт послать, там она и скрывается. Мамочка же ее заявила мне: «Приедет Наташа, подкараулим Каблукова и убьем!» Товарищи-граждане, давайте постановим, что Дюдькиных надо судить, а Каблуковым дать квартиру отдельную…
– Голосуйте, мы все за! – шумели люди. И хотя Каблуков возражал, участ-ники собрания приняли единогласно предложение Староверовой.
Домой шел Каблуков в растревоженном состоянии. И заметил он, что вслед за им выбежала со двора старая Дюдькина, слушавшая тайком лекцию и прения людей.
Когда Каблуков повернул с улицы Лермонтова на проспект Октября, Дюдькина куда-то исчезла. Потом он увидел ее опрометью бегущей к автобу-су «Маяк». Не узнать не мог: во всем городе только старая Дюдькина ходила в вишневого цвета короткой одежке и так странно отбрасывала ногу, перевя-занную у икры тряпицей.
Придя домой, Каблуков заметил, что старая Дюдькина уже на кухне. Ос-торожно шагнув в коридор с топором в руке, она вдруг замерла, так как Каб-луков неожиданно оглянулся на шорох ее шагов.
– Не удалось сейчас, удастся позже, – прошипела Дюдькина по-змеиному и отступила на кухню. – Вот приедет Наталья, тогда…
И вот Нотка приехала 22 мая 1968 года.
Каблуковы ужинали, когда началась драка матери и дочки.
– Ты, сука, мое пальто украла и в ломбард отнесла! – вопила старая Дюдь-кина. – Ты со Скориковой Любкой паспорта закладывала в магазине за пол-литра водки…
– Заткнись, …твою бога мать! – обезумев, Нотка набросилась на мать. И они друг друга били, чем попало…
– Ой, у меня кровь из головы! – завопила Нотка. И они обе затихли, о чем-то начали шептаться… Вышли на кухню.
Казалось, на этом все завершится. Но беда была впереди.
Софья Борисовна попросила мужа вымыть чашку, из которой ели творог, и поправить в коридоре вешалку, так как ее умышленно сорвала Дюдькина с гвоздя.
Промыв чашку и поставив ее на край сундучка, Каблуков начал поправ-лять сорванную вешалку. Услышав скрип кухонной двери, Каблуков высу-нулся из-за простенка и увидел в руках у старой Дюдькиной огромную доску для разделки мяса, в руках Нотки – белую толстую палку.
В это время показалась в коридоре Софья Борисовна, хотевшая пойти в туалет. И она оказалась на пути озверевших Дюдькиных.
– Уходи, старая стерва! – закричала Нотка и, ухватив швабру, бросила ее в Софью Борисовну.
Каблукова успела вбежать в свою комнату, а Сергей Иванович наступил ногой на ручку швабры и нагнулся над сундучком, чтобы взять чашку.
– Бей на смерть! – как выстрел прозвучала команда старой Дюдькиной. И на голову Сергея Ивановича обрушились удары. Вдребезги разлетелась чаш-ка, из глаз полетели крупные желтые искры…
Через час или полтора (Этого Каблуков не знал точно) врач «скорой по-мощи» доставил Каблукова с диагнозом «сотрясение головного мозга» в хи-рургическое отделение 1-й городской поликлиники. Его мучила тошнота и рвота, жажда. То и дело сознание меркло, проваливалось в какую-то пустоту.
Какие-то люди в белых халатах раздели Каблукова донага, поднесли таз, чтобы рвота не падала на пол, начали брать кровь, кололи шприцами в руки и шею. Потом, натянув на него белье и дав некоторое время полежать на жест-кой койке, потащили на носилках в тесный кабинет и положили на стол пред рентгеновским аппаратом животом вниз.
Придя в себя через несколько часов, Каблуков почувствовал боль во всей левой половине тела, в плечах, в голове.
«Что за чертовщина?! – подумал он. – Ведь я помню только два удара – по левой руке и по голове, а болит во многих местах. Значит, меня избивали и после того, как я упал, потеряв сознание».
Немного прояснился этот вопрос, когда санитары повели Каблукова в туа-лет.
– Что, подонок, слопал? – услышал он голос, узнав по нему лежавшую в коридоре Наталью Дюдькину. – Не то еще тебе будет. Меня мамочка ударила, а тебе придется отвечать…
Каблуков ничего не ответил этой морально опустошенной женщине. Но угрозы Натальи не были пустым звуком. Уже утром он заметил наступление тех сил, по воле которых действовали Дюдькины.
Койка Сергея Каблукова была в одном метре от дежурки. Их разделяла лишь приоткрытая дверь, так что даже шепот одного был слышен другому.
– Щипок только что звонил мне, – приглушенным голосом сказала жен-щина. – Требует от нас принять любые меры, чтобы выгородить Наталью Дюдькину и скомпрометировать Каблукова…
– А что мы можем, Любовь Павловна? – возразил второй женский голос. – Врачи установили и записали в историю болезни диагноз «сотрясение голов-ного мозга» с потерей трудоспособности на 48 дней. Да и весь он избит, в лобно-теменной части зелено-синяя опухоль. Я сама наблюдала, что у него нарушена система регуляции. Врач-невропатолог при мне обследовала Каб-лукова. Контуженный не смог своим пальцем найти кончик носа…
– Но вы поймите, – настаивала Любовь Павловна. – Если не сможем ском-прометировать Каблукова, все планы Щипка пойдут насмарку. И нам он это-го не простит…
– Охо-хо-хо, – застонали женщины, а Любовь Павловна продолжала:
– Будем занижать показатель температуры, давления крови. Умолчим о тошноте и рвоте. Приврем, что у Каблукова отличный аппетит, хотя он и не прикасается к пище. Ведь и следователь Вислов настаивает, чтобы диагноз состояния Каблукова заменили на более легкий…
– Но я не стану мошенничать! – запротестовала одна из девушек-практиканток. – Да и насчет Натальи Дюдькиной у меня большое сомнение. Привезли ее сюда по команде Щипка, хотя она совсем здорова, сегодня тре-бовала выписать ее, так как чувствует себя хорошо. Но пришла ее сестра, Бе-лова по фамилии, при мне заругалась: «Помолчи, Нотка! Не понимаешь, если тебя выпишут сейчас, то не Каблукова, а нас будут судить!» Потом пришла Екатерина Неумова и советовала Наталье Дюдькиной стонать посильнее, а та засмеялась и сказала: «Чего же я буду стонать, если мне не больно. Пусть Каблуков стонет, которого я здорово отделала внезапными ударами палки по голове».
Разговор в дежурке прекратился, когда с нижнего этажа поднялся врач и остановился у койки Каблукова, ощупал пульс. Из дверей дежурки высуну-лись несколько любопытствующих женских лиц.
Каблуков открыл воспаленные слезящиеся глаза, молча всмотрелся в про-долговатое худощавое лицо склонившегося над ним человека.
– Я ваш лечащий врач Смирнов, – отрекомендовался человек. – Пришел еще раз осмотреть. Скиньте рубашку.
Каблуков смахнул с себя непомерно просторную нижнюю рубашку. От резкого движения закружилась голова. Едва успел сплюнуть рвоту в судок, часть попала на ботинок врача.
– Не волнуйтесь, вы не виноваты, – мягким доброжелательным голосом сказал врач. – При сотрясении мозга бывает так со всеми. А что вы чувствуе-те в области левой шейной мышцы?
– Весь затылок в огне. И левое плечо не действует, также предплечье и кисть руки, левый бок…
Смирнов ужаснулся, осматривая сине-багровые побоины. Осторожно взвесил на своей ладони остекленевшую левую кисть, опухоль которой похо-дила на шар или на коровье вымя. И пальцы торчали, как воспаленные и не-померно распухшие соски.
– Повреждение сильное, не менее полугода будете ощущать.
Заметив, что по лицу Каблукова катятся крупные капли пота, врач сказал:
– Укройтесь и отдохните. Вам сейчас дадут бром.
Позвав дежурную сестру, Смирнов распорядился:
– Переведите Каблукова в третью палату и запретите лежащим там ку-рить. Ему нужен покой и чистый воздух. А потом скажите, почему следова-тель Вислов беседовал с Дюдькиной, а на Каблукова даже не взглянул?
Сестра поманила Смирнова в дежурку и сказала ему:
– Вмешался Щипок. Он требует обязательно обвинить Каблукова. Обе-лить Дюдькину. Обещает поощрение…
– Я врач, а не маклер! – возмутился Смирнов. – И чтобы больше не слы-шал от вас подобных предложений.
В третьей палате Каблукова положили возле двери, в полушаге от которой лежала и Наталья Дюдькина. И эта морально разложившаяся особа не упус-кала теперь ни минуты возможности поиздеваться над Каблуковым, как че-тыре года перед тем безнаказанно издевалась на квартире.
– Старый кретин! – шипела она. – Наплевала я на твои Ордена и на твои подвиги. Я пьянствовала и буду пьянствовать, а тебя сгноим в тюрьме. За ме-ня Евсюков из милиции, члены партии – Щипок и Неумов, Сажева и Точкин, Мурашкин и Селиванов. Все, все!
Каблуков не отвечал. Но сердце его страдало, мозг горел от носившихся в нем роев мысли, воспоминаний. Вспомнилась почему-то румынская гора Хо-дора, где генерал Лукин летом 1944 года зачитывал офицерам воздушно-десантных войск Указ о присвоении Иосифу Виссарионовичу Сталину звания генералиссимуса.
Высокий поджарый генерал вдруг почему-то отвлекся от темы совещания «Скрытое управление войсками» и заговорил о ранних годах Советской вла-сти, о своих встречах с Лениным, о своей трудной роли первого советского коменданта города Луги.
Задушевный голос его и какое-то особое доброжелательство покорили офицеров, разговор принял интимный характер.
– До конца войны, друзья, и до нашей победы осталось менее года, и про-шу вас послушаться меня, старика: демобилизуйтесь потом полками и диви-зиями, чтобы и в гражданской жизни быть вместе. Лишь в таком случае обес-печите себе гарантию почета и уважения, иначе беда: не захотят разделить с вами власть те, кто возвратился из-за Урала. И некому вам будет пожаловать-ся, если придется жить в подвалах или начнут вас травить хулиганы разные, скажут: «Подумаешь, ветеран войны! Кто воевал, того убили…»
– А как же, товарищ генерал, понять, что сейчас приезжают на фронт чле-ны ЦК партии, просят нас отстоять Родину, и клянутся, что после победы над фашизмом жизнь фронтовиков и их нужды будут в центре внимания? – спро-сил тогда Каблуков, начальник штаба воздушно-десантного полка.
– Обещания даются, когда судьба в наших руках, – сказал генерал и ус-мехнулся. – Другое дело после победы. Тогда применят восточную послови-цу: «Уже сделанные услуги дешево ценятся». Рекомендую вам вдуматься в слова Льва Толстого в «Анне Карениной», что «сознание своих судеб всегда есть в народе». Ведь вы – часть народа. Значит, позаботьтесь не обмануться и правильно понять наши стариковские советы. Ленин мне несколько раз при встрече внушал мысль, как огня бояться и как зверя уничтожать бюрокра-тизм, невежество, комчванство. Но эти категории, друзья, что ни год, все крепче врастают корнями в нашу жизнь. Недобитые отпрыски былых господ-ствующих классов все искуснее присасываются к телу партии и Родины на-шей, проникают на высокие посты. О, горе будет, если прозеваем, разобщим-ся…
«Проницательный был генерал, – подумал Каблуков о Лукине. – Мы его не послушались, вот и прозевали. Стоило мне покритиковать некоторых чи-новников за их злоупотребление властью, как они организовали расправу и довели меня и жену до столь печального положения…»
Через два дня после помещения Натальи Дюдькиной в больницу посетила ее целая группа лиц. И беседу их Каблуков хорошо слышал, лежа на койке в полушаге от койки Дюдькиной у приоткрытой двери.
Удивился Каблуков, узнав среди посетителей женщину по фамилии Рудо-меткина. Ведь совсем недавно спас эту женщину и ее мужа от нападения ху-лиганов Каблуков, когда хулиганы окружили их возле газораспределительной будки при входе с улицы Лермонтова на проезд Энгельса. И вот она с какой-то поросячьей радостью хвасталась перед Натальей, что ей и Екатерине Не-умовой удалось многим внушить мысль, что Каблуков Сергей покушался на убийство невинной девочки…
– Зачем вы это придумываете? – возразила Нотка. – Не надо.
– Помалкивай! – прикрикнула Екатерина Неумова. – Сейчас для нас един-ственное средство состоит во лжи, иначе нас самих засудят. Мы говорим вся-кому, что Каблуков напал на тебя и так избил, что врачам пришлось заменить тебе череп, нос и скулы…
– Ой, не могу! – засмеялась Нотка. – Это же чистое вранье.
– Без вранья нельзя, Наточка, – вмешался мужской голос. – Мне поручено вести следствие, а Щипок приказал оформить, чтобы без промаха. Сейчас же пишите заявление в милицию с просьбой привлечь Каблукова к судебной от-ветственности за нападение на вас с целью убийства…
Наталья вдруг тяжело вздохнула. Вспомнила о своей сестре, Галине, по-павшей в тюрьму за ложь и распутничество. «Ее ведь тоже поощряли началь-ники ко лжи, а потом… Она попала за решетку под Омском. Пишет, что кру-гом проволока под электрическим током, злые собаки-овчарки. Бежать мож-но лишь в бочках, в которых «золотари» вывозят нечистоты за пределы лаге-ря. Брр»
– Что, сердечко шалит? – спросила Мурашкина, заметив бледность на ще-ках Натальи. – Может камфару надо?
– Ничего с моим сердцем не случилось! – неожиданно резко возразила Наталья. – Просто ужас берет, если напишу и подпишу клевету, как вы на-стаиваете, а посадят меня за это в тюрьму одну…
– Все продумано, Наточка, – успокаивающе зашептал следователь. – Ни-какой ответственности не понесете. Только пишите, что не вы первыми, а Каблуков на вас напал, свершил покушение не убийство. А то ведь что ваша мать нагородила, еще и соседи ваши – Сергей Неумов и Сара Христонович – написали, что вы после нанесенных вам Каблуковым ударов выходили на улицу. Разве же возможно такое, если голова проломлена?
– Она не проломлена, – сказала Наталья. – И выходила я звонить по теле-фону. Будка рядом…
– Перестань говорить глупости! – рассердился следователь. – Мы, конеч-но, уничтожим те письменные документы, все подгоним под свой ранжир, но только слушайся, что говорим. Вот вам бумага, перо, папка вместо стола. Пишите, мы здесь посидим… Да, имейте в виду, в книге происшествий гор-отдела милиции под номером 1779 была зарегистрирована взаимная драка Каблукова с Дюдькиной за 23 мая 1968 года…
– Как это 23-го, если дело было 22 мая, – возразила Наталья.
– Тсс! – одернул ее следователь. – Нам было так надо. А теперь мы эту «регистрацию» еще немножко подправили. Переделали тройку на девятку, так что происшествие получилось 29 мая. Так нужно. Пиши, а потом я еще скажу, что надо иметь в виду.
Минут через пятнадцать, когда Наталья Дюдькина твердым почерком на-писала заявление и подала следователю, он возмутился:
– Надо бы ковылять, а у вас каллиграфически получается! Разве так может написать человек с проломленным черепом?!
– Но у меня не проломлен, – возразила Наталья.
– Замолчите, черт вас дери! – совсем рассвирепел следователь и зашеле-стел листом. – А это еще что? Вы написали дату 24 мая…
– Да ведь сегодня и есть 24-е, – недоуменно развела Наталья руками. – Разве я даты позабыла?
– Сейчас же переделайте четверку на семерку!
– Это могем, – дерзко сказал Наталья. Она почувствовала и убедилась, что имеет дело с таким же моральным убожеством, каким был ее временный со-житель милиционер Евсюков. Быстрыми взмахами пера дважды параллельно перечеркнула мачту четверки, после чего число «24» превратилось в число «27». – Ну, как?
– Терпимо.
– А, по-моему, совсем хорошо. И даже лучше, чем ваша подделка и пре-вращение 23 в 29, – издевательски сказала Наталья. И «законник» молча про-глотил пилюлю. Он был теперь связан круговой порукой с преступниками, должен был терпеть и ожидать того повышения в должности, какое обещал ему Щипок.
Слушая этот развязный диалог, Каблуков негодующе думал: «Как во вре-мена Салтычихи Орловской творят и теперь подлость пролезшие в следст-венный аппарат авантюристы. Они живут, как писал Щедрин, применительно к подлости, хотя и прошло более пятидесяти лет после Октябрьской револю-ции. Впрочем, дети бежавших со всех краев России кулаков на Ставрополь-ские просторы не вымерли, а пролезли в партию и на большие должности, чтобы разлагать нашу Родину изнутри. От них ничего хорошего не жди. В главе «Волки» из моего «Перекрестка дорог» рассказано, как богатеи изгнали моего отца, Ивана Каблукова, из родного села за требование им для народа земли и свободы. Теперь, выходит, наступила пора, когда обнаглевшие от-прыски богатеев начали притеснять нас, внуков крепостных крестьян, ветера-нов комсомола и Великой Отечественной войны. Как жаль Родину, политую нашей кровью, но лишенной часто возможности обласкать нас по-матерински. Но придет пора, когда залечивать обиды людей станет девизом политики».
…………………………………………………………………………………
В десятом часу вечера Сергей Каблуков начал засыпать после только что кончившегося приступа особо болезненной рвоты. И вдруг, будто иглой, уко-лол его ухо знакомый голос следователя, подошедшего к койке Дюдькиной:
– Наташа, вы не спите?
– Я ожидала вас. Какие есть новости?
– Все идет, как по маслу. Рентгеновский снимок нанесенных вами Каблу-кову побоев уже в моих руках. Уничтожу его в подходящее время. Удалось сломить сопротивление почти всех медиков, так что диагноз будет изменен по нашему указанию. Мы решили изобразить все следы побоев на теле и го-лове Каблукова, как результат его падения, – шептал следователь.
– Хи-хи-хи, – засмеялась Наталья. – Прямо расцеловать хочется вас за та-кое остроумие.
– Надеюсь, мы скоро осуществим это желание…
– Могу хоть сегодня, – снова хихикнула Наталья. – Бедная я, несчастная. Надоела мне комедия лежания здесь, когда хочется ласки, выпивки. Я же на второй день просилась выписать меня, а вы – против…
– Потерпите, Наташа, так надо, иначе мы погорим…
– Кто же еще из медиков сопротивляется вашему плану?
– Лечащий врач Смирнов. Но мы его обойдем с фланга. Задуманный нами фокус свершит медсестра Любовь Павловна и врач Виноградова.
– Подходящие люди, – шепотком одобрила Наталья. – Любовь Павловна – моя задушевная подружка, а Виноградова уже снабжала меня снадобьем для Леонова…
– Тсс! – прервал ее следователь. – Никому об этом ни слова.
– Да я только вам, как мы теперь связаны одной веревочкой…
– Тсс! – снова шикнул следователь. И они перешептывались потом на-столько тихо, что Каблуков, напрягая слух, уловил лишь последние слова сле-дователя: «Они обещали подделать показатели температуры и анализов…»
Вновь подступившая тошнота и рвота помешали Каблукову дослушать разговор преступников. Когда же приступ прекратился, следователя уже не было, Наталья молчала.
Ночь прошла в кошмарном полусне. Ранним утром началась у Каблукова кровавая рвота.
Лежавшие в палате товарищи попросили санитарку позвать дежурную медсестру.
Минут через десять санитарка возвратилась и сказала:
– Лидия Павловна еще спит. Она приказала не тревожить ее и прислала вам пузырек брома.
По тону голоса и по неуверенным движениям, Каблуков понял, что сани-тарка говорит неправду и задал неожиданный вопрос:
– Так что же делает Лидия Павловна?
– Она о чем-то разговаривает с врачом Виноградовой, смотрят вашу исто-рию болезни, записывают на листочке показатели температуры и давления… Ох, что я? Не говорите, пожалуйста, что я вам это рассказала…
– Так ведь показатель температуры уже был написан, – сказал Каблуков.
– Но они тот листочек порвали, новый составляют, – не сознавая обличи-тельной силы своих слов, пояснила санитарка. – Да и чего вы волнуетесь? Выпейте лекарства, вам полегчает…
Солоноватая жидкость, которую проглотил Каблуков, не принесла ему об-легчения. Наоборот, повысилась температура, сердце пронизали стреляющие боли. В носу застоялся, щекоча слизистую оболочку, какой-то странный за-пах. «Нет, не бром я выпил, – мысленно выругался Каблуков. – На кой черт выпил я это снадобье?!»
Через час вошла в палату Любовь Павловна с целым веером градусников. Но часть почему-то была в чашке, над краями которой матовыми космочками туманился пар. Каблуков, лежа на спине, настороженно рассматривал широ-кое лицо медсестры и ее бегающие от какой-то душевной неловкости выпу-ченные глаза с непомерно расширенными зрачками.
Шагнув к Каблукову, она молча сунула ему горячий градусник, без слов рассовала градусники другим больным, неожиданно присела на единствен-ный в палате стул. Лицо ее хмурилось, губы дрожали. Чуть слышно погромы-хивали градусники в ее неспокойной руке.
Внезапно, решив, видимо, идти напропалую, она выхватила градусник у Каблукова и, не взглянув на деления, закричала взвинченным голосом:
– Что вы сделали с градусником?
– Ничего, – возразил Каблуков. – Я лишь успел досчитать до шестидесяти, тогда как раньше градусник находился у меня подмышкой до счета триста и даже четыреста…
– Как ничего?! – искусственно тараща глаза и перекашивая губы, взвизг-нула Любовь Павловна. – У вас температура сорок три градуса, так можете дать дуба…
– Покажите мне градусник, – попросил Каблуков. Но медсестра отвела ру-ку с градусником за спину, выбежала из палаты в коридор и начала трезво-нить:
– Рассказывайте всем, кто придет сюда, преступник Каблуков умышленно возгоняет себе температуру. Я доложу об этом сегодня на медицинской «пя-тиминутке», а потом побегу к журналистке Дедусенко, моей подружке, про-печатаем в газете…
Наталья Дюдькина захлопала в ладоши, охваченная радостью, что как снежный ком при своем беге с горы, обрастает она соучастниками преступле-ния. А Каблуков подумал: «Сколько же еще подлячек скрывается под маской белого халата в Ставропольских поликлиниках, принося честным людям го-ре?»
………………………………………………………………………………….
Врач Смирнов зашел в третью палату в каком-то измятом состоянии, буд-то его только что выстирали в аммиачной воде, забыли просушить и выгла-дить.
– У вас умеренное сотрясение головного мозга, – тихо сказал он Каблуко-ву, отводя глаза в сторону. – Можно выписать на амбулаторное лечение. Да и вам будет лучше: свежий воздух, свободный режим с прогулками по охоте.
Каблуков усмехнулся:
– Как быстро меняется обстановка! Вчера вы не разрешали мне даже си-деть, сегодня разрешаете прогулку вне больницы…
Смирнов вздохнул:
– Некоторые силы солому ломят, как говорят в народе. – А противосилы слабо организованы…
Каблуков ничего не стал говорить этому честному, но испуганному чело-веку и начал думать о сестре лейтенанта милиции Тамары Петровой из Ла-бинского района. Эту сестру, учительницу, избила директриса школы Бра-тишко со своим мужем. Но, чтобы спасти этих бандитов с партийными биле-тами, власти приневолили лечащего врача изменить диагноз и зачеркнуть слова «Сотрясение головного мозга».
– Да, сильна еще отвратительная система протекции и беззакония, ме-шеющая нам двигаться к коммунизму! – возмущенно сказал Каблуков…
– Но я не виноват, – начал было Смирнов.
– Не надо, доктор, оправданий. Прошу лишь, вызовите мою жену и това-рищей, чтобы они забрали меня из поликлиники № 1, так как самостоятельно передвигаться я пока бессилен, – сказал Каблуков.
…………………………………………………………………………………
Вместе с Софьей Борисовной пришли в поликлинику друзья-общественники – Мария Черкашина, Диомид Белан, Тамара Лаврентьева.
Лаврентьева, медицинская работница одного из госпиталей периода Вели-кой отечественной войны, пощупав пульс и измерив температуру Каблукова, заявила протест руководству поликлиники.
– Мы даже раненых фашистов лечили в наших госпиталях до полного вы-здоровления, а вы выталкиваете на улицу офицера в таком тяжелом состоя-нии…
– Приказано нам, приказано, – как удоды твердили старший врач и дежур-ный. – Приказано перевести Каблукова на амбулаторное лечение, а его место уступить задержанному милицией и раненому при захвате его вместе с на-грабленным багажом…
– Вот какое, оказывается, дело творится в поликлинике, – зашумел Дио-мид Тарасович. – Вора и бандита будут лечить, а ветерана войны выбрасыва-ют… Дожили мы, дожили…
– Не унижайтесь, друзья, – сказал Каблуков. – Когда мы спасали Отечест-во, госпитальное начальство боялось нагрубить воинам, заботилось и о своей шкуре, угождая немцам на случай их возможной победы. Теперь же, когда мы победили, для фронтовиков оставили лишь бумажный лозунг: «Никто не забыт, ничто не забыто!» Не унижайтесь, друзья и ни о чем не просите пере-пуганных кроликов в белых халатах. Помогите мне идти. А эту действитель-ную обиду, которую наносят нам, мы никогда не забудем.
…………………………………………………………………………………
Дав Сергею Ивановичу немного передохнуть в доме Черкасовых № 25 на проспекте Карла Маркса города Ставрополя, друзья помогли Каблукову вме-сте с женой добраться в дом 51 «а» по улице Льва Толстого, где была кварти-ра директора школы № 25 Семена Красовицкого. Иной крыши над головой Каблуковы не имели: не хватило его ран и честной жизни, служения народу, чтобы иметь свою маленькую квартиру вне притона морально разложивших-ся Дюдькиных и их покровителей. А те, кому положено было заботиться о ве-теранах войны, заботились лишь о себе: Щипок три раза за год обменял свою квартиру, Точкин на три души семейства заполучил одну четырехкомнатную и другую однокомнатную – для мамочки, да еще организовал в помощь мо-шенникам «Обмены с обманом», помог мошеннику Щипкову выстроить за счет государства и выгодно продать двухэтажный дом. Каблукова же, разо-блачившего этих мошенников в своих корреспонденциях, решили вельможи уничтожить, даже больного изгнали из поликлиники и сказали: «пусть лечит-ся амбулаторно».
И вот лежал Сергей Иванович, не имея возможности из-за сильного голо-вокружения пойти в больницу на улице Мира. Звонили в «скорую помощь», но и оттуда никого не прислали. Зато в воскресенье, 2 июня, принесли пове-стку с вызовом к следователю «по имеющемуся к вам делу» на 10 часов утра 3 июня 1968 года».
Пока читал повестку, в глазах зарябило, покатились слезы.
«Неужели не смогу читать и писать по-прежнему? – с ужасом подумал Каблуков. – Ведь без чтения и письма я не смогу жить». Он взял из стопочки книг, лежавших на стуле у изголовья кровати, первую попавшую. На вишне-вом коленкоровом переплете с трудом прочитал прыгающие крупные черные строчки «ЧЕРНЫЕ СУХАРИ» – ПОВЕСТЬ О НЕНАПИСАННОЙ КНИГЕ. Эту книгу читал Каблуков еще в прошлом году. Вспомнилось, автором книги была Елизавета Драбкина, ветеран Комсомола. И вспомнил, что на странице 124 он подчеркнул взволновавшие его слова, отыскал страницу. С трудом уловил прыгающие буквы в строках, прочитал заново: «Темен, темен народ, а теперь уж у нас взятого не отберешь. Понял народ, как на его спине буржуи отыгрываются…»
В глазах опять потемнело, в висках и затылке стрельнула острая боль. Книга со звонким шлепком упала на пол. Каблуков резко откинулся на по-душку, зажал глаза ладонями, чтобы погасить вспыхнувшую резь. «Не ослеп-ну ли я совсем, не останусь ли без зубов, если заговор Щипка и его компании удастся? – мелькнули мысли, будто иголки, пронзающие мозг. – Ведь фрон-товые врачи предупреждали возможность рецидива контузии, если буду вол-новаться. Но разве я волен, если волнение мое умышленно вызывают Щипок с Точкиным и эти «законники», присылающие повестки? Чем же лучше со-временные палачи царских тюремщиков, которые в начале двадцатого века отказывали Василию Андреевичу Шелгунову во врачебной помощи, когда у него ощутилась острая боль в глазах, что и привело к полной слепоте? Ничем они не лучше. Но я не стану просить милости, так как ни в чем не виноват. И пусть будет, что угодно, попрошу жену и Тамару Лаврентьеву помочь мне добраться к следователю…»
К указанному в повестке времени Каблуков, сопровождаемый Софьей Бо-рисовной и Лаврентьевой, приехал к городскому отделу милиции.
Шатаясь, как пьяный, он переступил порог кабинета следователя со странной фамилией Шинкао. Этот смуглолицый мальчишка в темно-синем берете с крысиным хвостиком на макушке и с погонами лейтенанта забыл пригласить Каблукова сесть на стул, не ответил на его приветствие, а лишь враждебно усмехнулся:
– Так это вы совершили покушение на убийство? И не вздумайте отпи-раться, мне уже все рассказали следователи Иванов с Висловым. Они долго занимались следствием, а с первого июня я занимаюсь. Вот, – он двинул оре-хового цвета папку на край стола. – Да вы что, пьяны? – спросил вдруг следо-ватель, заметив побелевшее лицо Каблукова и его натруженную правую руку, вцепившуюся в край стола, чтобы не упасть от головокружения. Каблуков не ответил, плюхнулся на пустой стул. И тогда Шинкао подвинул к нему стакан с водой.
Минуты через две, когда приступ головокружения ослабел, Каблуков по-дал следователю справку из поликлиники.
– А Вислов с Ивановым утверждали, что вы сами себя избили, – выпятив нижнюю губу и посмотрев на Каблукова растерянными карими глазами, странно дрогнувшим голосом промолвил следователь. – Чему же верить? Ведь в справке ясно сказано о таких побоях, которые сам себе человек нанес-ти не может. Сказано о сотрясении мозга и о том, что вы должны еще пройти курс амбулаторного лечения…
– Если у вас сохранилась совесть, то верьте справке, – сказал Каблуков. – Если же дрожите за свою должность, играйте в дуду Вислова с Ивановым. Они ведь заодно с хулиганами Дюдькиными, они угождают Щипку… Впро-чем, ваше «дело» начинается со лжи…
– Чем вы докажете? – обидчиво спросил следователь. – Какие у вас осно-вания?
– Основания у вас под руками, – стараясь быть спокойным, ответил Каб-луков.
– Покажите! – Шинкао привстал и развел узенькие плечи, уверенный в своей неуязвимости. – Я не собираюсь поступать с вами по варварски…
– Но вас заставили, и вы уже поступаете и лжете, – настаивал Каблуков. – Скажите, где вы были в прошлую субботу?
– Я не обязан отвечать на вопросы подследственного! – с петушиной гор-достью воскликнул Шинкао. Но тут же, не выдержав насмешливо-упорного взгляда Каблукова, сказал: – Мы выезжали отдыхать на Сенгилеевское озеро.
– Спасибо за откровенность, – поблагодарил Каблуков. – В субботу был выходной день, вы отдыхали на озере, моим «делом» никто не занимался. За-быв об этом, вы написали вот на этом листе, что следствие начато 1-го июня 1968 года. Разве это не ложь?
Уличенный во лжи, Шинкао промолчал. Лишь его брови скакнули вверх, глаза беспомощно сощурились. Каблуков же продолжал указывать на другие подделки, хлестая следователя правдой, как заслуженными розгами. – И на-писано на листе, что конфликт между Дюдькиной и Каблуковым зарегистри-рован в милицейской книге происшествий под № 1779 23 мая 1968 года. Тут же дата грубо переделана на 29 мая… Нет-нет, это еще не все. – Каблуков придержал папку и показал на листок с заявлением Натальи Дюдькиной, спросил: – скажите по совести, могла бы столь твердым почерком писать женщина через тридцать шесть часов после трепанации черепа ее?
– Сомневаюсь, – ответил следователь. И вдруг нахмурился. – Но ведь под заявлением стоит дата 27 мая. Значит, прошло более 36 часов после трепана-ции черепа у Натальи…
– Опять же вы, следователь, засыпались! – возразил Каблуков. – Во-первых, цифра «семь» на дате поддельная. Она получилась из четверки путем перечеркивания цифровой мачты двумя параллельными черточками. Во-вторых, скажите, кто научил Наталью сделать такую подделку?
– В поликлинику ходил не я, а…, – Шинкао не договорил. Начал искусст-венно кашлять, боясь назвать имена тех, кто ходил в поликлинику и фабрико-вал дело против Каблукова…
– Значит, туда ходили Вислов с Ивановым, – сказал Каблуков. – Но дело даже не в подделке даты и замены 24 мая 27-м мая. Меня Наталья Дюдькина внезапно ударила по голове 22 мая так, что я потерял сознание. К сегодняш-нему дню прошло тринадцать дней, а я совсем не могу писать: дрожит рука, ручка выскользает. И у Натальи Дюдькиной не мог бы иметься такой твердый почерк, как он есть в заявлении, если бы факты соответствовали сфабрико-ванному ей диагнозу: и теменная кость проломлена, и мозг зацеплен, и сотря-сение мозга, и срочно проведенная трепанация черепа. Какое же это следст-вие, если на черном шитье лжи там и сям стежки белой нитки? Просмотрите, следователь, мои документы. Они удостоверяют преступный образ жизни Дюдькиных, их угрозу убить меня и жену, удостоверяют факт, что работники милиции, вступившие с Дюдькиной в аморальную связь, поощряли ее на пре-ступления против нас, сфабриковали дело, чтобы обвинить меня и обелить преступницу Дюдькину. Почему же не видите этого?
– Я есть подчиненное лицо, – промямлил Шинкао. – Мне дали установ-ку…
– Приходилось мне слышать подобные заявления, – сказал каблуков. – Например, при лейтенанте милиции Тамаре Петровой участковый уполномо-ченный милиции лейтенант Жереб сказал недавно: «Начальство похаживает к Наталье Дюдькиной и не разрешает мне наказывать ее за хулиганство…» Но зачем же вы беретесь за следственное дело, имеющее целью задушить прав-ду? Дайте сюда мои документы!
Шинкао весь передернулся, когда Каблуков выхватил из его рук свою тет-радь с документами.
– Я бы не прочь взять с вас только подписку о невыезде, но… нас слушали они…
Он не договорил имени «слышавших», как в кабинет вбежали разъярен-ные Иванов в салатного цвета костюме и Вислов – весь в черном.
– Немедленно арестуйте и заключите Каблукова в КПЗ! – потребовали они. – Иначе он понесет свои документы к начальнику краевого управления Выскубенко и… тогда наше следствие провалится.
– Посидите, Каблуков, в коридоре. Там жена и Лаврентьева, – сказал Шинкао, оставшись в кабинете с организаторами следствия и протекционе-рами преступницы Дюдькиной.
Минут через пять вызвали в кабинет следователя Софью Борисовну. От нее требовали подписать признание, что Каблуков напал на Дюдькину с по-кушением на убийство, угрожали разоблачить за какое-то самозванство и за связь с газетами.
– Если не подпишите признания, мы вас тоже посадим вместе с мужем. И не спасет вас, что о вашей прекрасной работе в Детской комнате напечатаны статьи в «Ставропольской правде», где рассказала некая Крюкова-Коколова о работе вашей детской комнате «Красная гвоздика», а в газете «На страже» о работе в детской комнате «Аврора».
– Я, награжденная правительством и носящая в своем сердце традиции ве-терана пионерии, не боюсь ваших диких угроз! – заявила Софья Борисовна. – Готова идти вместе с мужем в тюрьму, как вместе с ним боролись за нашу Родину против фашистов и таких, как вы, подлецов…
Разъяренные, как тигры, выбежали следователи вместе со своим началь-ником Ивановым в коридор, схватили Каблукова, у которого еще продолжал-ся новый приступ рвоты, и потащили его в КПЗ. Зверски, как фашисты, они сдирали с лацканов серого пиджака Каблукова орденские планки. Гвардей-ский значок и другие знаки боевой славы.
– Вы не имеете права так действовать! – протестовали Софья Борисовна и Тамара Николаевна. – Почему больного человека тащите за решетку? И мы с ним пойдем вместе…
Следователи грубо оттолкнули женщин. Иванов прошипел:
– Мы вызовем таких врачей, которые дадут нам справку, что Каблуков здоров. Власть в наших руках…
– До свиданья, Соня! До свиданья, Тамара Николаевна! – сказал Каблуков. Он окинул полным ненависти взглядом сорную поросль юстиции – Шинкао с Ивановым и Висловым. – Не мы виноваты, что есть подобные гниды. Ведите!
…………………………………………………………………………………
Через два дня «черный коршун» доставил Каблукова к прокурору Булыж-нику.
– Ну что, согласен дать нам письменное заверение в том, что никогда в печати не выступишь против Щипка и нас? – сказал прокурор, посматривая на Каблукова с вельможной усмешечкой.
– Я никогда не дам подобного обязательства! – решительно заявил Каблу-ков. – Да и давно убедился в вашем бесчестии. Помните, вы написали, хотя и никогда не были в нашем доме и квартире, что будто бы я и моя жена взлома-ли несуществующий английский замок и захватили чужую квартиру? Так вот, сделав один шаг ко лжи, вы не удержитесь и от второго, от третьего. Прези-раю вас, прокурор!
– Ну ладно! – заскрипел Булыжник зубами. Он написал свое согласие на арест Каблукова и засмеялся: «Мы обеспечим вам достаточное время для размышлений за решеткой».
И вот этому размышлению пусть будет посвящена следующая глава про-изведения «Крик Совести».

9. ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Мы раздуем пожар мировой:
Церкви и тюрьмы сравняем с землей!
Песня пропета, забыты слова:
Нас, комсомольцев двадцатого года,
Снова встречает старушка – тюрьма.
       В. Шишков.
Реставратор мгновенно выполнил просьбу Каблукова, на столе появился новый пакет кроваво-красного цвета и с тисненью голубой строки: «Вчера и сегодня». Ниже было напечатано фиолетовыми буквами: «Постарайтесь за-вершить эту главу перепечатыванием поскорее, а потом удержите себя от же-лания потребовать от нас продолжения реставрации: подождите, пока мы са-ми дадим сигнал».
Мелькнуло и тотчас же исчезло световое слово «Громобоев».
Пакет был объемистый. Между листами, возродившими почерк самого Каблукова. Были и вкладки, написанные соузниками – Пухоевым из Грузии, Андрющенко из Арзгирского района Ставропольщины…
Многое сразу вспомнилось, повергло Каблукова в трепет и в гнев. Часа два ходил он по улицам города Батуми, куда переехал из Ставрополя вместе с Софьей Борисовной на постоянное жительство. Потом вышел на берег Чер-ного моря и долго слушал грохот волн, которые огромными валами накаты-вались на берег, тысячепудовыми кулаками били о камни, насыщали воздух свежими брызгами пены, становилось легче дышать.
Возвратившись домой и позавтракав, Каблуков проводил жену в школу №8 на улице Шаумяна, где она руководила отрядом ЮНЫХ ДРУЗЕЙ МИЛИЦИИ, первым отрядом в Грузии, сам засел за машинку.
И печатал, печатал с волшебных листов, присланных Градобоевым.
Для нас, комсомольцев двадцатых годов, «вчера» состоит из всего пере-житого вместе с партией и народом в борьбе за власть Советов, за лучшую долю. Часть этого «вчера» отражена в уже упомянутой нами повести «Год во-семнадцатый» и в главе «Волки» из романа «Перекресток дорог». А вот «Се-годня» началось с тог, что супруги Каблуковы выступили против мошенниче-ских дел Щипка и Точкина, попросили оградить их от нападения хулиганов, увеличить жилую площадь хотя бы на три квадратных метра. Вельможи по-садили Каблукова за решетку. И здесь он занимал три квадратных метра жи-лой площади, сколько просил на воле. Жена Каблукова скитается по городу, находя на ночь пристанище у своих друзей.
………………………………………………………………………………….
За решеткой Сергей Иванович Каблуков проснулся задолго до официаль-ного сигнала «подъем», который и здесь возвещался боем кремлевских кур-сантов и государственным гимном, слова которого, написанные Эль-Регистаном и Михалковым, стыдливо умалчиваются. Звучит лишь музыка Александрова такой, какой слышал ее Каблуков по радио в ночь на 1-е января 1944 года на фронте, районе украинского села Вершины Каменки на Кирово-градском направлении.
Умалчивание слов ГИМНА всегда тревожило душу Каблукова, вызывало возникающие в сердце опасения: «Не повторится ли по-новому то зло, ради забвения которого существует гимн без слов?» И в ушах начинал звучать го-лос, слышанный наяву и во сне: «Историю не нужно улучшать или ухудшать. Ее нужно принять такой, какой она была. Лишь только в таком ее восприятии содержится бальзам излечения общественных болезней».
В залитой круглосуточно мертвенным, надоевшим до умопомрачения, электрическим светом обширной квадратной комнате, всхрапывая и вскрики-вая от кошмарных сновидений, спали десятки людей на могучих железных койках. И койки эти были впаяны намертво плоскими ножками в темно-серый цементный пол. Это для того, чтобы психически давить на волю загнанных сюда людей, сковывая ее и пропитывая ядом рабского страха. безнадежности. Но на деле, как заметил наблюдательный Каблуков, в сердцах узников накап-ливалась злость посильнее начинки противотанковой гранаты, если произой-дет взрыв. У людей, попавших за решетку незаслуженно, еще более остро на-каляется электрическая нить критической мысли.
«Какие потрясающие факты рассказывал вчера узникам осетин Пухаев! – мысленно воскликнул Каблуков, скосив глаза на этого человека, спавшего на соседней койке. Черные стриженые волосы Пухаева фигурной линией сбега-ли к наморщенному лбу с глубокими залысинами. Над самой серединой лба чернел узкий волосяной клочок. Под нависшими черными бровями и в тени, падающей от длинного с круглым концом носа, глаза казались глубокими пещерками, на дне которых мерцала сквозь заросль ресниц рассмеженных век озерная вода голубоватых белков и черных расширенных зрачков. Впалые щеки Пухаева были мохнаты, так как чрезмерно долго не касалась их бритва. Верхняя губа спящего неестественно тонка, почему и нижняя кажется выпя-ченной. Небольшой, как бы обрубленный подбородок спящего завершал со-бою его печальный образ. Вспомнившийся Каблукову рассказ этого человека заново зазвучал в ушах, будто повесть о шакалах и волках в ягнячьей шкуре, пробравшихся в кресла правителей на горе народное и на муки всякого чест-ного человека.
Кадр за кадром воскресали в памяти Каблукова описанные осетином кар-тины былого, пока заключенные бродили в тесном прогулочном дворике, прозванном по аналогии со скотской закутой, тюремным базом. Цементный пол, корявые, будто покрытые коростой стены с цементным набросом (это для того, чтобы никто не смог написать на них обращенное к товарищам со-седней камеры слово дружбы и привета), стальная сетка над головой, серди-тый матершинный надзиратель на верхнем мостике. Толстый, похожий на рыночную бабу, он покрикивал хриповатым баском, иногда жалуется, что у него от хотьбы и крика заболела и смокла спина.
Не обращая никакого внимания на этого толстощекого надзирателя и на его картавые крики, осетин Пухаев шагал рядом с Каблуковым, рассказывал о своей жизни, вставляя часто фразу: «Ленинский правда теперь пропал, на свой шкура знаю. Будешь искать, тюрьма сядешь…»
Рассказ Пухаева Каблуков записал по-русски, на клочках бумаги, подоб-ранной в туалетной корзине.
– Работал я агрономом чайной плантации грузинского совхоза «Ингир», – говорил Пухаев. – Возмутилась моя совесть, что директор совхоза вместо ста гектаров чайной плантации докладывал наверх лишь о семидесяти. Это ему нужно для авантюризма, чтобы показаться очень старательным. Ведь при сборе чая со ста гектаров урожай раскладывал лишь на семьдесят плановых гектаров. За такой очковтирательский высокий урожай получал премию, в го-сударственный карман залезал. Я заявил секретарю парткома, а мне – кулак в зубы: «Поменьше болтай, пока уши тебе не обтрепали!» Пошел я к секретарю Зугдитского райкома партии, а тот еще злее вытаращил глаза и пригрозил: «Может, тебе надоело агрономом работать?»
– Э-э-э, тут они все заодно! – подумал я и махнул в Москву, в Министер-ство пищевой промышленности. Министр выслушал меня и сказал: «Обяза-тельно доложите обо всем товарищу Мекиладзе, министру пищевой промыш-ленности Грузии. А если снова начнут тебя обижать, то приезжайте к нам».
Нашел я в Тбилиси пятиэтажное здание Министерства. Но меня провели прямо в кабинет министра на первом этаже. Посмотрев на меня, Мекиладзе нажал кнопку. В кабинет вбежал заместитель, похожий на сказочного колду-на – маленький, остроносый и косоглазый. На спине шишка, как у одногорбо-го верблюда.
Оба они внимательно слушали мой доклад на грузинском языке, подозри-тельно переглядывались и барабанили скрюченными пальцами о крышку сто-ла. Вдруг Мекиладзе прервал меня вопросом: «Вы понимаете по-русски?»
В голосе министра послышалась мне враждебная нотка. Я испугался и соврал: «Понимаю только по-грузински…»
Тогда Мекиладзе, нахмурив черные густые брови и покосившись на меня черными глазами, сказал горбуну по-русски: «Наше дело плохое, если мы вы-пустим агронома из своих рук. Ведь он обязательно уедет в большую дерев-ню (Так они условно называли Москву) и… нам будет каюк».
«Мне поручите, – сказал Горбун и злобным взглядом осмотрел меня. – Я его упрячу, сам черт не найдет…»
«Эге, – смекнул я. – Мне надо бежать. Ухватился обеими руками за живот, попросил начальников отпустить меня в туалетную комнату. Мне показали дверь туалета. Но едва зашел в комнату. За дверью кто-то встал на охрану…»
– Как же вы выбрались? – спросил Каблуков.
– Через окно вылез во двор, потом через забор перемахнул на улицу. Не заезжая домой, в тот же день махнул поездом Тбилиси-Москва. Вечером вто-рого дня, когда я направился в Министерство, меня сцапали и привели в от-деление милиции.
– Милиция Грузии объявила розыск, вот вас и задержали, – сказал пол-ковник Мельников. – Отправим вас в Тбилиси.
– А вы сначала позвоните Министру пищевой промышленности СССР, – возразил я. Полковник позвонил, потом поехал к министру вместе со мной. Там договорились поместить меня в гостинице «Заря» и установить наблюде-ние на случай, если меня кто-нибудь попытается выкрасть.
– Однажды у подъезда гостиницы подошел ко мне грузин в штатском. «Не сопротивляйтесь! – властно приказал он и сунул к моим глазам удостоверение грузинской милиции и талон на право моего ареста. – Идите к машине!»
Но идти к машине, стоявшей неподалеку, нам не пришлось: из подъезда шагнули к нам два милиционера. Они и доставили нас к полковнику Мельни-кову. В результате всей этой истории были разоблачены мошенники, успев-шие присвоить до пятидесяти миллионов рублей с помощью очковтиратель-ства на чайных плантациях.
– Да это же прекрасно! – воскликнул Каблуков. – Вы нашли правду…
 Пухаев горестно улыбнулся и, понизив голос до шепота, сказал: «Тогда мне удалось избежать тюрьмы, в которую меня хотели загнать мошенники – директор совхоза, прокурор, начальник милиции и секретарь Зугдитского райкома партии в союзе с министром пищевой промышленности и его горба-тым помощником. Но кто даст нам гарантию, что мошенники перевелись?»
Помолчав немного, Пухаев доверительно сообщил: «Так мошенники ор-ганизовали дело, что схватили меня в Светлограде 18 июля 1968 года, обви-нили в мелком хулиганстве и посадили на десять суток. Никакого проступка я не совершал, но судья Колпиков вдруг завел на меня 29 июля новое уголов-ное дело и … меня пригнали за решетку на три года…»
Все это вспомнилось Каблукову, проснувшемуся в камере раньше всех. И ему стало невыносимо тоскливо и от пережитой заново обиды за себя, за Пу-хаева и за многих, которые попали сюда. Не было ни одной души в камере, сторонившейся от Каблукова: люди откровенно изливали перед ним радость и горе, просили написать кассационные жалобы или письма родным Часами слушали они изустное чтение Каблуковым глав из его романа «Перекресток дорог» или сами рассказывали наиболее интересные случаи из своей жизни.
«Пусть поспят еще эти люди, мои товарищи по неволе, – с болью и сочув-ствием, посматривая на зарешеченное окно, шептал Каблуков, будто от него зависело продлить или прервать их сон. Но ведь сон теперь представлял со-бою их единственное реальное благо, связывающее вчера и сегодня, жизнь яви с мечтой о будущем и с картинами прожитого: во сне, как в аппарате-реставраторе системы полковника Громобоева и инженера-подполковника Алексеева, видится все и вызывает у человека радость или протест. – Но по-чему-то сегодня особенно тревожен сон второго соседа по камерной койку? Вскрикивает, даже пытается бежать куда-то Иван Максимович Андрющен-ко…»
Каблукову нравился этот человек своим сдержанным душевным голосом, открытым взором серо-голубых глаз, певучим украинским говором и какой-то постоянной заботой о людях, о Родине и Советской власти, которую часто компрометируют чиновники, притворяясь ее друзьями.
Такое отношение к жизни, к своему гражданскому долгу, да и весь харак-тер Андрющенко и его поступки сложились из кирпичей его биографии.
Родился он в сентябре 1918 года, когда на Ставрополье создавались воо-руженные силы революции, гремели орудия на Медвеженском фронте, а ге-нералы Шкуро и Деникин поднимали белые полки против Советов.
В Арзгире, где родился Иван Максимович, тоже бушевали социальные страсти. Вулканом ярости кипела улица Богачивка, населенная толстосумами. У Черевичко отара мироносных овец насчитывала сорок тысяч голов. Сапу-нец гремел на весь край своими двумя паровыми мельницами и маслобойка-ми. Ветер Иван и Кучери Василий возглавили военную силу богатеев. Кучери значился командующим, а Ветер занимал пост начальника штаба с погонами полковника. И действовала банда в Калмыцкой степи от Арзгира до Элисты.
Однажды на улице Барабашивка, в доме богатея Рябко, собралась сходка. Пришел туда, прозванный Астраханцем, Максим со своим мальчишкой, Ива-ном. Разгорелся спор: хороша или плоха советская власть?
Широкобородый Рябко хватил толстопалой ручищей Астраханца за плечо и повернул спиною к сходке:
– Поглядите, люди! Этот нищий горланит за Советы, у самого заплата на самодельно саптуне, сотканном дуралейной бабой Мельничкой. Так и подох-нет в этом дырявом одеянии, другого Советы не дадут…
Рябко не успел закончить своей мысли, как бросился к нему мальчишка с косматыми черными волосами. Подпрыгнул так отчаянно, что сквозь дыру пестрядинных порток блеснула голая ягодица, вцепился в бороду Рябко и за-кричал:
– Не смейся над моим батько, кулак куркульный, а то я тебе дам!
Грохнул общий хохот. Рябко отпихнул от себя мальчишку, прошипел сквозь зубы:
– Чертов Астраханец! Видать, вся их порода разбойно-большевицкая…
– Пойдем домой, – потянул мальчик отца за руку. – И будем мы разбой-ными большевиками…
Через несколько лет опустела улица Богачевка: ушли в банду все богачи, а в Арзгире возник колхоз.
Председателем колхоза со знаменательным названием «Книга» избрали люди Василия Ивановича Тация, вскоре награжденного орденом Ленина.
До самого начала войны с фашистами Иван Максимович Андрющенко ра-ботал гуртовщиком молочно-товарной фермы, потом служил в армии. Под Кенигсбергом ранен и контужен. В 1947 году сержант Андрющенко демоби-лизован. На груди сверкал орден Красной звезды, сверкали медали. Сразу же поступил комбайнером в Арзгирскую МТС, овладел вскоре профессией шо-фера.
И вот, прикрываясь библейским изречением, что «сын за отца не отвеча-ет», пролезли в партию Монякины, Столяровы, Скрыпники – отпрыски быв-ших воротил с улицы Богачевки. А Черевичка, владелец сорока тысяч миро-носных овец, вместе с каким-то Митькой Смердюковым, поднимавшим вос-стание против коллективизации в Казачке и слободе Ивановке на Курской земле, устроились в Москве.
Однажды приехал он инспектировать животноводство в Арзгире. Решил понасмехаться над своими бывшими батраками-чабанами.
– Ну, рассказывайте, много выгадали, став батраками колхоза? – ехидно усмехаясь, говорил он и показывал свое удостоверение с полномочиями реви-зировать животноводство целой Российской Федерации. На нем синий босто-новый костюм, шикарная шляпа и модный галстук, ботинки столичного фа-сона. Презрительно щуря свои темные глаза и не дождавшись речей от своих бывших батраков, продолжил: – Сам вижу, меня колхозу не догнать. Куда де-лись выведенные мною на арзгирских степях прекрасные овечьи породы «Шпанка»? Ага, молчите. Ноя сам знаю: передохли они от ваших колхозных харчей…
– Видать, сильно вы тоскуете по своей былой власти? – возразил Иван Максимович республиканскому ревизору…
– Э-э-э, узнаю, узнаю, – прогнусавил Черевичка. – Сынок Астраханца? Помню, это же ты чуть не вырвал бороду Рябко и записался с отцом в раз-бойные большевики…
– Я не записывался, – возразил Иван. – Я коммунист в душе, а не на бума-ге, как вы со Смердюковым…
– Хе-хе-хе, – по козлиному замотал Черевичка головою. – И этого не по-нимаешь! Теперь не душа в силе, а вот этот бумажный билетик. – Он показал красную книжечку, сунул снова в карман. – Мы и наши сынки предпочитаем эту книжечку, чтобы душу свою не искривлять в вашу сторону. Успешно за-бираем силу в наши руки…
– Чистить вас надо! – огрызнулся Андрющенко, повернувшись к выходу. – Поналезло в партию всякой дряни…
– Хе-хе-хе! – странно смеялся вслед Андрющенко покрасневший от злости Черевичка. – Теперь чистка не в моде. Манякина знаешь? В Челябинской об-ласти теперь первое лицо. Другие, как я, повыше сидят, рядом со Смердюко-вым и Постовыловым на Старой площади. Вот тебе и чистка. Погоди немно-го, тебя же и вычистят. Нам с Постоваловым дадут орден Ленина.
Не хотелось верить в бредни Черевики. Но жизнь вскоре больно хлестану-ла Андрющенко своим кнутом.
Однажды пришлось Ивану Андрющенко везти на грузовике несколько тонн зерна из Арзгира в Грозный. Зерно это чабан Махашев приобрел в кол-хозе имени Ленина. Он сидел рядом с шофером, внимательно наблюдал за мозолистыми руками Андрющенко, твердо лежавшими на баранке.
Вдруг худощавое лицо Махашева с усиками под хищным острым носом осветилось недоброй улыбкой.
– Хочешь, моя скажет тебе новость?
– Какую? – спросил Андрющенко
– А-а-а, большой новость. Лично от директора Арзгинского плодосовхоза Марии Григорьевны Водолазко знаю, что уже написан приказ о твоем уволь-нении…
– Не болтай! – возразил Андрющенко. Но сам он вспомнил, что отказался участвовать в предложенных директором комбинациях с арбузами, зерном, сеном, газовыми плитами, подумал: «Теперь я опасен для нее, могу расска-зать, вот и решила она от меня отделаться…»
Перед глазами встал образ этой двадцативосьмилетней толстой женщины в белой шляпе с черной окантовкой. Даже вспомнились ее карие глаза с под-бритыми бровями и оранжевые накрашенные пухлые губы. Вспомнилось, как произошла ссора в ее кабинете с двумя столиками и коричневой тумбочкой с черным телефонным аппаратом.
– В Прикумск я не могу везти ваш груз, – возразил тогда Андрющенко. – Нет лишнего бензина.
– Доработались! – Водолазко насмешливо поджала губы, пощелкала на-крашенным ногтем о телефон. – И это к пятидесятилетию Советов. Власть, называется… Даже бензин в норме…
– Почему вы похабите нашу власть?! – не выдержал Андрющенко и шаг-нул поближе к Водолазко. – Разве ее можно судить по факту, что нет бензина на ваши «левые» поездки?
– Вот как! – презрительно ахнула Мария Григорьевна. – Вы еще всерьез считаете, что у вас есть своя власть? Поэтому и отказались от моих выгодных предложений…
– Да, поэтому…
– Уходите! – Водолазко показала на дверь.
– Совсем? – переспросил Андрющенко. У него мелькнула мысль спросить ее, почему она дружит с Махашевым и открывает свои секреты этому подоз-рительному человеку, добровольно перешедшему в плен к фашистам и потом сумевшему как-то замазать этот факт. Но вопроса не получилось, он лишь переспросил: – Я совсем не нужен?
– Не только такой, как вы, не нужен мне в шоферах, – отрезала Водолазко злым голосом. – Но и на свободе вы не нужны!
Это прозвучало, как угроза. А через три месяца угроза была осуществлена.
– Поедем в Арзгир, там разберемся! – подбежав к кабине груженого зер-ном грузовика, приказала Водолазко шоферу Андрющенко, хотя надлежало везти зерно в зернохранилище колхоза «Двадцатый партсъезд».
Когда приехали к гаражу, Водолазко вдруг потребовала от Андрющенко ключи. Он молча начал снимать ключ с разъемного кольца, но в этот момент директриса рванулась к нему с криком: «Я тебя научу, как жить и уважать на-чальство!» Умышленно она ударилась левой скулой о дверцу кабины, закри-чала о помощи и что на нее напал шофер.
На ее крик прибежал заранее поставленный поблизости милиционер, по-том вмешался родной дядя Водолазко, выходец со знаменитой улицы Бога-чивка, первый секретарь Арзгирского райкома партии Скрыпник. Приобщил-ся и второй секретарь, земляк Водолазко, Мухин.
Андрющенко арестовали, потом притащили в зал Благодарненского на-родного суда.
Совестясь народа и своего личного произвола, нарсудья, чернявый тол-стячок в больших круглых очках, провел 19 сентября 1968 года закрытый суд. Он лишил слова адвоката и самого подсудимого, чтобы не раскрылась суть организованной против Андрющенко провокации.
– Хватит, адвокат, хватит, а не то запишу вам в дело! – кричал судья, ссы-лаясь на авторитет райкома. – Хватит, подсудимый, а не то прибавлю и запи-шу, что вы хулиганили в зале суда…
И записал: «Лишение свободы на два года с отбыванием в исправительно-трудовой колонии усиленного режима…»
Незримые обручи негодования и боли давили грудь Каблукова при воспо-минании об этой истории.
До подъема было еще время. Каблуков закрыл глаза и отгородился серым хлопчатобумажным одеялом от ослепляющих лучей круглосуточно пылаю-щей электрической лампочки. Она висела под самым потолком над глубокой дверной нишей. И висела за тем, чтобы возбуждать в людях дополнительные страдания, сжигать их и без того короткую жизнь, разъедать, как брызгами кислоты, глазные хрусталики.
Да, именно за этим она освещает обширную камеру, предоставленную людям вместо жилой площади на свободе. Здесь они живут за плотно взятой на замки толстой грязно-зеленой дверью с волчком, похожим на око еврей-ского бога Иеговы с немигающим стеклянным зрачком.
«Где же пришлось мне видеть нечто подобное? – напрягал память Сергей Каблуков, поворачиваясь на спину, чтобы хоть немного отогнать боль от бо-ков, измученных давлением редких железных полос, заменяющих сетку. – Где же пришлось видеть?»
Из тумана памяти встал перед воображением Каблукова город на белых лобастых меловых и желтых глинистых буграх. Это город Тим. На запад от него бежал широкий Курский шлях, изрезанный десятками повозочных ко-лей, поросших травой-подорожником. По обеим обочинам шляха могучими часовыми-дозорными высились древние осокори, посаженные еще при татар-ских баскаках. Многие из них дымились: неизвестные злые путники, заноче-вав в обширных многоохватных дуплах осокорей, ушли и не погасили разве-денные в них костры.
Помнится, однажды отряд тимских чоновцев с алыми латами-застежками на шинелях и в буденовских шлемах с высокими шишаками возвращался из села Озерки после подавления кулацкого восстания. На носилках, пристроен-ных к седлам идущих спаренным гуськом четырех лошадей, качался тяжело раненый комсомолец. Он бредил. И вдруг закричал: «Остановитесь! Бросьте меня в дупло с костром. Да, я сгорю в огне, но вы позавидуете мне, когда на вас наденут завтра кандалы!»
Конечно, мы не бросили этого товарища в костер, завезли в уездную больницу и сдали доктору Бобровскому, а сами доложили о случившемся своему командиру Василию Шлейко, молодому пролетарию из шахтерского селения Кадиевка.
Вспомнив об этом, Каблуков еще более разволновался. «Помещение ка-зармы чоновцев, расположенное в нижнем этаже здания бывшего присутст-вия царского уездного воинского начальника, – подумал он, – как раз и было похожим на нашу тюремную камеру. Но там два окна ограждены негустыми решетками и давали чоновцам много света. Здесь же, усвоив все худшее и жестокое от царских тюремщиков, начальство максимально лишает людей дневного солнечного света и целительной для глаз благодати лицезреть зе-лень деревьев. Оно устроило перед решеткой с внутренней стороны раму с непрозрачным армированным стеклом, а снаружи – неумолимые жалюзи с косо поставленными жестяными отражателями света. Есть и еще одно отли-чие камеры от тимской чоновской казармы: там стояла в центре огромная башенная печь с черно-лаковыми жестяными боками и широким топочным зевом, а здесь у южной стены висела рядом с дверью аляповатая двенадцати-секционная батарея водяного отопления. Такая же батарея из тринадцати сек-ций висела у западной стены. Удивительное состояние ощущения: временное отдаление сегодняшнего дня от вчерашнего целым полвека оказалось бес-сильным изменить в памяти и картине день вчерашний настолько, чтобы он не отразился, как в зеркале, в дне сегодняшнем».
Каблуков повернулся на правый бок. И взор его упал на подоконник, зава-ленный кульками передач: родственники заботились, чтобы заключенные не голодали.
Невольная улыбка колыхнула губы Каблукова. Подумал: «Ни в одном из судебных приговоров не записано требование морить заключенных голодом. А вот народ не верит этому умолчанию, придерживается марксистской мыс-ли, что человек, чтобы производить и творить, должен иметь пропитание, одежду, обувь, жилище…»
Лежать больше не было сил. Каблуков сбросил одеяло, свесил ноги с кой-ки и пальцами ощутил могильный холод цементного пола. Сидя в ожидании сигнала подъема, он сопоставлял в уме факты: «Странно все же: полвека тому назад мы с товарищами добровольно пришли в чоновскую казарму защищать Советскую власть. Было холодно и голодно. Но мы этого не замечали, согре-тые огнем революционной романтики и вдохновленные надеждой жить в коммунизме, строить его. А вот теперь юнцы моего тогдашнего возраста, как и я – седеющий ветеран комсомола и жестоких боев с фашистами – насильно приведены в камеру с цементным полом и зарешеченными до слепоты окна-ми».
С тоской посмотрел Каблуков на лежащего неподалеку смугленького Пе-тю с чуть косящими глазами и удивленно вздернутыми ко лбу густыми чер-ными бровями. Пете тоже не спится. Он упорно смотрит в широкий белый потолок с линейным алебастровым карнизом. Во взоре карих глаз парнишки, еще не успевшего окончить школы, мечется сердитое, недоуменное пламя. Ведь он попал в тюрьму, бросившись защищать товарища от напавших на не-го хулиганов.
«Странно это и нелепо, опасно для интересов государства, подумал Каб-луков, когда правосудие оправдывает хулиганов, превращая их в пострадав-ших, чтобы угодить разным Щипкам и Точкиным, бросает за решетку чест-ных, вина которых лишь в том, что они самооборонялись или защищали сла-бых от нападения преступников, критиковали мошенников».
Ход мыслей Пети и Каблукова был прерван возникшим за окном стран-ным железным лязгом и стонущим громким мужским голосом.
Каблуков весь затрепетал, узнав по голосу того самого комсомольца, ко-торый просил товарищей бросить его в костер. Он бросился к окну, но оста-новился, будто перед ним появилась надпись Дантова ада: «Оставь надежды, всяк, сюда входящий».
– Да, это он, – шептал Каблуков. – На него надели кандалы. Стоило ли доктору Бобровскому спасать жизнь человека, ветерана комсомола, если че-рез полвека сбылось его пророчество о кандалах.
Чтобы не закричать, Каблуков до крови закусил губу и начал одеваться, не дождавшись сигнала. Но если можно заглушить крик, то мысли остановить нельзя. «Мы что-то упустили тогда, чего-то недоделали при Ленине, потом и не послушались генерала Лукина, давшего нам совет на румынской горе Хо-дора. За упущенное расплачиваемся теперь потерей свободы, унижением, по-терей здоровья и возможности творческой жизни. А есть ли надежда изме-нить все к лучшему? Трудная надежда. Спросите об этом подполковника Алексеева, который не получил ответа на сотни своих обращений к главе партии. И все же мы надеемся, что будущее будет за нами, так как человек сильнее любых опасностей и страданий, падающих на его плечи и голову из хмурых туч несовершенной жизни, из злого рога изобилия современных мас-теров горя».
Так «вчера» встретилось с «сегодня», провидя лучшее в завтрашнем дне.
Крик Совести будет звучать набатом до тех пор, пока полностью возро-дится ленинизм на земле, бури унесут шелуху и фальшь в небытие, а торже-ствующая правда расцветет на радость и благополучие всех честных людей на свете.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

1962 – 1974 г.г. Ставрополь – Дыдымка – Батуми




































КРИК СОВЕСТИ
ПОВЕСТЬ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. ОТВЕТ БУДЕТ ЗАВТРА
…Трудности, вставшие перед нами после
победы, были очень велики. Мы все же
пробились, потому что не забывали не
только наши цели, но и наши принципы.
       В. И. Ленин
В это погожее ноябрьское утро Сергея Каблукова неудержимо потянуло в Батумский порт, куда ожидалось прибытие теплохода с иностранными тури-стами. Захотелось посмотреть, как они одеты и как поведут себя на советской земле Причерноморья, возможно ли общение с ними?
Каблуков удивился, что у причала почти не было людей, кроме несколь-ких любителей-рыболовов, которые забрасывали лески с крючками в воду и терпеливо ожидали – клюнет или не клюнет рыбка?
О причине такого безлюдия и об отсутствии милицейских или погранич-ных патрулей Каблуков никого не стал спрашивать. Он прошел к восточному краю причала, оперся на зеленую железную перильцу и стал наблюдать за бухтой.
По темно-зеленой с синими отливами воде скользили два небольших кате-рочка, отчего вода колыхалась, а лучи солнца, выбравшегося из-за горных хребтов, отражались в гребнях крохотных волн, по всей шири бухты рассы-пались золотые искорки.
Южный берег бухты, к которому прижались самоходные баржи и буксир-ные катера, нефтеналивные танкеры и плавающие краны с высоко поднятыми стрелами, тонул в набегавшем с гор дымчатом тумане. Немного восточнее, в районе нефтеперегонного завода имени Сталина кудрявились черные шлейфы дыма из высоких труб, неподалеку от которых плескался кроваво-красный факел газового пламени. Хватило бы этого огня для отопления всего Батуми, но руки отцов города не прикасались к сему, почему и тепло факела посте-пенно уносилось в космос.
Вся эта картина, по непонятному для Каблукова закону, не взирая на его некоторый протест, заворожила его, отвлекла даже от шумов внезапно воз-никшей между рыбаками ссоры из-за перепутавшихся лесок. Он безгранично углубился в созерцание уже не раз виденного, но всякий раз по-новому тре-вожившего его сердце и заставлявшего думать о своей судьбе, о судьбе своих товарищей, находящихся там, за морем, за горами и долинами на расстоянии тысяч километров от Батуми, где сам даже в детских грезах не мечтал бывать и жить.
«Как-то они там, что с ними? – роились в мозгу вопросы о друзьях, о сы-новьях и внуках. – И будет ли так, как хочется, как сказано в последнем абза-це текста девятой главы первой части повести «Крик Совести»?
Слова эти помнились, зазвучали в ушах Каблукова:
«Крик Совести будет звучать набатом до тех пор, пока полностью возро-дится действительный ленинизм на земле, бури унесут шелуху и фальшь в небытие, а торжествующая правда расцветет на радость и благополучие всех честных людей на свете…»
Сергею Каблукову вдруг захотелось добавить к тем строкам о цветении еще и другие, выношенные здесь, в Батуми, рожденные наблюдениями за субтропической флорой: «хорошо бы иметь в людях качество, которым при-рода надорила мимозу. Ее чувствительные ажурные листья немедленно скла-дываются и поникают при непрошеном к ним прикосновении, а потом, когда возвращается свобода и безопасность, растение вновь обретает свой естест-венный вид. Вот бы хорошо, если так относились бы все честные люди к лю-дям порочным, как мимоза к непрошеным прикосновениям…»
Мысли Каблукова Сергея были прерваны неожиданным баритоном за спиной:
– О-о-о, рад видеть автора очерка «Когда пылает сердечное пламя…»
Сергей трепетно оглянулся. Перед ним стоял полковник службы внутрен-них дел Марк Афанасьевич Бодяк, о благородных делах которого недавно пи-сал Каблуков в газете «Советская Аджария».
Пожав руку Каблукова и поправив свои очки на мясистом носу, Марк Афанасьевич со свойственной ему иронической усмешкой спросил:
– Чего это вы, Сергей Иванович, так скучаете и задумались, что я даже не сразу решился побеспокоить…
– О причинах задумчивости, Марк Афанасьевич, говорить пришлось бы долго, так что лучше отложим до благоприятного случая. А вот заскучал я, что нет и нет ожидаемого теплохода с туристами…
– А его и не будет сегодня, – махнул полковник рукою, почесал указатель-ным пальцем чуть припухшую губу, добавил: – Я только что был в справоч-ном бюро порта. Тоже ведь мне хотелось понаблюдать… В бюро сообщили, что теплоход задержался в Сухуми на сутки…
– Жаль, – сказал Каблуков и взглянул на ручные часы. – Впрочем, мне по-ра двинуть в редакцию газеты «Моряк Грузии». Там обещали подарить мне несколько экземпляров газеты с публикациями глав «Маратовцы», «Да здрав-ствуют очаковцы» и другие из моих произведений…
– Прекрасные произведения, – сказал Бодяк. – Я их прочитал с большим удовольствием. И у меня, признаюсь, возник вопрос, откуда вы все так глубо-ко и точно знаете? И обо мне написали так, что сердце мое омолодилось. Че-стное слово, хочется жить и активничать для блага народа, невзирая на инва-лидность и на угасание глаз моих…
– А мне во всем, с некоторых пор, помогает мой таинственный друг – пол-ковник Громобоев…
– Громобоев?! – с беспредельным удивлением воскликнул Бодяк. – Да ведь это Новый Мефистофель добра, изобретатель космического аппарата-реставратора. Это, если сказать правду, человек внеземного масштаба, мас-штаба вселенной. И вам, оказывается, известно о нем. Как и где удалось вам соприкоснуться с ним, вызвать его желание помогать вам?
– Детали, пожалуй, не имеют особого значения, – возразил Каблуков. – А вот желание Громобоева помогать мне реставрировать былое, проникать глу-боко в суть сегодняшнего и даже заглядывать в будущее, как он сам признал-ся мне во время контактов, обосновано сродством наших характеров и твор-ческой одаренности, особенно в области фантастики и неуемного стремления одолеть все формы и виды зла, чтобы помочь честным людям сбросить с себя иго бесчестия, обмана, клятвопреступлений, вельможного произвола и полу-чить возможность жить и трудиться по совести и долгу перед обществом, пе-ред Родиной.
– Да-да-да, это изумительно! – воскликнул Бодяк. – Никогда у меня не бы-ло раньше мысли поделиться с кем-либо рассказом о моем соприкосновении с Громобоевым. Но теперь я не могу не признаться: этот Громобоев помог и мне в борьбе за восстановление попранной справедливости и чести несколь-ких людей, когда еще я не уходил на пенсию, работал в министерстве внут-ренних дел. Он даже предсказал, что один из моих бывших товарищей, Эду-ард, с которым мы проводили работу среди Комсомола, неминуемо придет к руководству Компартии Грузии, чтобы вывести эту республику из многих не-гативных тупиков, куда завел ее муж женщины, именуемой в народе Екате-риной третьей, а глава КГБ по Аджарии неминуемо застрелится из-за страха быть разоблаченным в преступлениях перед народом. Разумеется, я говорю об этом при уверенности, что это останется между нами…
– Можете быть уверенными, Марк Афанасьевич! – Каблуков пожал его руку. – Чоновец Каблуков еще в юности привык хранить тайны.
– В таком случае вот что, – Бодяк понизил голос и сказал в особо довери-тельном тоне: – Если вы имеете возможность отложить посещение редакции «Моряка Грузии», предлагаю вам, Сергей Иванович, сейчас поехать ко мне на квартиру. Я посвящу вас во многое, связанное с именем полковника Громо-боева…
Это неожиданное предложение было принято Каблуковым с восторгом и восхищением, на какое способен писатель, ищущий в самой гуще жизни кор-ни тех образов, которые надлежит создать в своих произведениях.
На квартире Бодяка оказались они одни, так как остальные домочадцы по-ехали в гости. И Марк Афанасьевич без всяких помех и весьма увлеченно рассказал Каблукову о многих фактах помощи со стороны Громобоева в де-лах о снятии преследований с людей, обвиненных лишь на основании клевет-нических доносов, даже лишенных свободы из-за нежелания этих людей по-могать хапугам присваивать народное добро.
Особенно взволновал Каблукова рассказ Бодяка, как Громобоев помог ему, реставрировав подлинную картину событий, выручить недавно из тюрь-мы осетинца Пухаева. Этот человек работал агрономом чайной плантации грузинского совхоза «Ингир», отказался помогать директору совхоза и секре-тарю Зугдидского райкома партии обманывать государство методом припи-сок, за что и был оклеветан и брошен за решетку.
– Да ведь об этом случае рассказано и на страницах главы «Вчера и сего-дня» первой части моей повести «Крик Совести», – прервав Бодяка, восклик-нул Сергей Каблуков. – И рассказал о злодеянии директора и секретаря рай-кома партии я слышал из уст самого агронома Пухаева. Поэтому я особенно верю теперь каждому вашему слову, дорогой Марк Афанасьевич. И с вами я буду заодно выступать против всякого зла, за хорошую и счастливую жизнь всех честных людей. Это мой и ваш основной принцип жизни. Но и вы долж-ны знать обо мне многое и многое, чтобы понять, почему я на ваше предло-жение принять пост председателя Совета общественности детской комнаты милиции города Батуми сказал: «ОТВЕТ БУДЕТ ЗАВТРА». Мне, признаюсь, потребуется сегодня же войти в контакт с полковником Громобоевым. По-прошу его пустить в ход реставратор и восстановить все необходимое для со-общения вам. Я не имею права скрывать от вас ни одного факта из той труд-ной обстановки, которую пришлось мне пережить на посту Председателя Со-вете общественности Центральной детской комнаты милиции краевого цен-тра – города Ставрополя.
– Я согласен ждать вашего ответа до завтра, – сказал Бодяк. Он проводил Каблукова до остановки автобуса № 1, пожелал всего доброго.
Придя домой и отказавшись от вечерней прогулки, Каблуков уселся за машинку. Он не произносил ни одного слова, но мысленно просил полковни-ка Громобоева отозваться, реставрировать утраченные из «Перекрестка до-рог» главы «ЧЕРЕЗ 106 ЛЕТ» и «РАСПРАВА», в которых было рассказано о тех перипетиях жизни в Ставрополе, избежать которых хотелось бы в Батуми.
Вдруг ярко вспыхнуло зеленоватое сияние, на стол возле пишущей ма-шинки опустилась с потолка толстая общая тетрадь. Она удивительно была похожа на ту тетрадь, в которую записывал когда-то Сергей свои мысли и волновавшие его факты. Но тетрадь была похищена инспектрицей Виляйки-ной, использована клеветнически против Сергея и Тамары Петровой, активно сотрудничавшей с Сергеем и Софьей Каблуковыми в воспитательной работе среди трудных подростков и неблагополучных родителей. И эта тетрадь по-том исчезла в сейфах организаторов похищения. Но вот она в вид удивитель-ного двойника снова перед Сергеем. Только в том отличие, что на коричне-вом переплете ее колышатся косые строчки огненной резолюции: «Завершить перепись нужного к 8 утра завтрашнего дня. Ровно в восемь все исчезнет. ГРОМОБОЕВ».
 Не спал в эту ночь Сергей Каблуков. И хотя с обидой, ворчливо, но все же Софья примирилась с необходимостью: она легла спать на диване во второй комнате. Сергей, чтобы не тревожить жену шумами машинки, прикрыл двер-ные створки стеганым одеялом.
Утром, едва была поставлена последняя точка в списанном тексте, тетрадь исчезла, будто ее не было на столе.
Сергей умылся, попил чай, потом, готовясь к выезду на встречу с полков-ником Бодяком, еще раз прочитал следующую запись:
«Тамара Петрова застала Сергея за чтением романа Григория Петровича Данилевского «Беглые в Новороссии». На столе лежал томик уже законспек-тированного второго романа Данилевского «Воля».
Тамара заметила, что серые проницательные глаза Сергея были полны бо-ли и страдания, спросила:
– Что с вами, Сергей?
Каблуков ответил не сразу. Он узрился на гостью. У нее лицо пылало ру-мянцем, в черных бусинках зрачков плескалась, видимо, совсем недавно пе-режитая радость. «Как меняются настроения у людей, – подумал Сергей. – Вчера Тамара была убита горем и плакала, что Выкрутируков вместе с Ви-ляйкиной Ларисой выгнали ее из детской комнаты и запретили приходить на работу, а вот сегодня она сияет. Что же произошло?» И, не отвечая на вопрос гостьи, Сергей сам спросил:
– А что с вами, Тамара Спиридоновна, происходит?
– Радость у меня большая! – Тамара стрельнула глазами в настенное зер-кало, поправила вязаный дымчатый свитер, очень шедший к ее смугловатому энергичному лицу, присела на стул и положила ладонь на плечо Сергея: – Я только что была на приеме у начальника краевого управления охраны обще-ственного порядка генерала Выскобленного. Он выслушал меня и обещал пе-ресмотреть мое дело, сказал: «Идите, работайте! Мы считаемся с мнением Совета общественности, знаем о вашей хорошей работе…»
Тамара говорила долго и восторженно о доброте генерала Выскобленного, но Сергей слушал ее без восторга. Он помнил эпизод, когда пытался попасть на прием к генералу по поводу своей и Софьи Борисовны работы «ДЕТСКАЯ КОМНАТА МИЛИЦИИ в коммунистическом воспитании подростков», но безуспешно. Сидевшие в приемной милицейские офицеры кивали на дверь кабинета Выскобленного и поясняли Сергею: «Туда напрасно ходить добро-вольно, так как правду-матку давным-давно у этого человека из сердца и моз-га вытравили. Даже прозвище за ним присохло в виде фамилии Выскоблен-ный. От правды выскобленный и от справедливости».
Двое из офицеров поднялись и вышли, а трое оставшихся пожаловались: «Мы, к сожалению, уйти не можем: по приказу сюда вызваны… Критикнули генерала на партийном собрании, вот и вызваны перед очи его…»
Каблуков тогда щелкнул замком портфеля, шагнул к выходу и сказал:
– До свиданья, товарищи! Подождем и мы вызова…
Но вызова так и не последовало. Зато началась травля, так как Сергей и Софья Каблуковы отказались принять к соавторству любимицу Выскоблен-ного – Ларису Виляйкину, так как она ни одной строки не написала в работу о Детской комнате.
Лариса Виляйкина напоминала Каблукову госпожу Перебоченскую из ро-мана Данилевского «Воля». Была, конечно, и разница: Перебочинская рас-плачивалась со своими высокими покровителями нахичеванскими фальши-выми ассигнациями, а Виляйкина – собственной натурой и угодным для них поведением, которое еще Салтыков-Шедрин называл «жизнью применитель-но к подлости». И не верилось поэтому Сергею Каблукову, что Выскоблен-ный превратился вдруг в ангела доброты и сердечности. «За этой показной добротой и внешней вежливостью, принятой Тамарой Петровой за чистую монету, скрывается какой-то психологический маневр, – мысленно пытался Сергей разгадать этот маневр генерала, слушая Тамару молча и представляя себе Выскобленного то в роли бесфамильного губернатора, который «еже-годно ордынскую дань своему же подчиненному становому платит» и берет взятки со всякого, забывая тут же о их жалобах и ходатайствах, то в роли кня-зя-дворянского предводителя, делающего все не по закону, а по своему хоте-нию. – Совершенно ясно, что Выскобленный лишь пытается выиграть время, обманывая Тамару Петрову своей внешней ласковостью и вниманием, заду-мывая в то же время коварный план физического истребления этой честной работницы милиции. Ведь ситуация, если понять ее честно, сложилась не в пользу Выскобленного и его друзей. Ясно и то, что, как Данилевский писал 106 лет тому назад: «В главном-то все-таки и эти господа, наверное, будут отписываться от десятка всяких комиссий и комиссий над комиссиями до окончания дней своих, как это делают и другие». Если перевести это на язык нашего времени, они будут отписываться, пока их исключат из партии, выго-нят с работы под видом отправки на пенсию. Сами по себе они, связанные круговой порукой преступлений, уже не могут никогда встать на честный путь. Это же ведь типы, действующие по методу адмирала Колчака в плане его «Троянского коня», используемого для разрушения партии и государства Советского не в лобовом бою, а изнутри, как черви-дровосеки…»
– Сергей Иванович, вы, кажется уже не слушаете моего рассказа? – упав-шим голосом спросила Тамара. – У вас и лицо стало каменным и глаза нака-лились. Вижу, не верите мне. А ведь генерал Выскобленный сказал, что охот-но выслушает общественников. Не верите? Так вот, он назначил встречу с вами на девять утра завтра…
Сергей встал, шагнул два шага вперед и два шага назад (в его крохотной комнате большего не сделаешь), усмехнулся:
– Я согласен проверить эту истину. И завтра мы будем у генерала Выскоб-ленного…
Ночью был первый майский дождь. Каблуков распахнул форточку и, стоя у окна, смотрел в темный сад. Вереницы мыслей сновали в его голове. Перед глазами проносились картины пережитого. Год девятьсот восемнадцатый. На шумной бедняцкой сходке деревни Становые Лески Тимского уезда Курской губернии избрали Сергея сразу на две должности – курьером Ревкома и на-родным корреспондентом уездной газеты «КРАСНОЕ УТРО». На столе горе-ли каганцы. Красноватое пламя колыхалось узкими копотными язычками, трещали тряпичные фитили. К окнам тянулись облака желтого махорочного дыма. Темнели косматые узоры инея на стеклах, талая вода сбегала по тряпи-цам в подвешенные к гвоздям на подоконнике зеленые бутылки. Переполнив их, вода звонкими каплями падала в жестяные тазики на земляном полу избы.
– Первое тебе наше поручение, – звучал в ушах Сергея голос председателя Ревкома. – Неси повестки кулакам, чтобы контрибуцию взносили без промед-ления…
И Сергей понес. Через года, по нераскрытой еще наукой ассоциации, боль судорогой промчалась по правой щеке: давным-давно кулаки стреляли по Сергею из дробового ружья. Потом перед глазами полыхнуло зарево. Это вспомнилось: кулаки зажгли хату и хотели сжечь в ней заживо мать ревко-мовского курьера.
 За окном мелодично звенели о подоконник капли дождя. И новая картина в памяти: на Тимском уездном съезде партии пришлось курьеру ревкома петь вместе со всеми делегатами:
С верой святой в наше дело,
Тесно сомкнувши ряды,
В битву мы выступим смело
С игом проклятой нужды.
Вспомнилось и подполье при Деникине, шомпола белых по спине, награда почетным пистолетом от имени Ревкома, чоновские годы, учеба в Воронеж-ском университете, служба на Дальнем Востоке, педагогическая, историко-исследовательская деятельность, публикации произведений. Потом полыхну-ли воспоминания войны – ранения, контузии, подвиги, Ордена. Спасено было полковое Знамя в Румынии. В послевоенные годы закончен труд «Частичка Родины» – монография из истории Старого Оскола и Поосколья с древней-ших времен. Но монографию украли и напечатали за своими подписями мо-рально разложившиеся люди с партбилетами в карманах и на постах высоких. Они к тому же оклеветали автора, исключили из партии. И никто в верхах не хочет вникнуть в суть дела, разобраться. Всякий прохвост старается исполь-зовать клевету для расправы над Каблуковым по мотивам своей личной мести ему за честность, принципиальность, неподкупность. И куда не приди, лежат в столах учрежденческих вельмож папки с копиями сей зловонной клеветы против Каблукова. Знает об этом и генерал Выскобленный…
–Сережа, ложись, поспи! – покликала проснувшаяся Софья Борисовна. – Ведь утром мы пойдем к генералу…
– Вот этим я и встревожен… Мне кажется, нет смысла идти к Выскоблен-ному…
– Нет, мы должны пойти, – возразила Софья. – Мы должны быть у него, чтобы снять с него маскировку, представить его перед людьми в подлинном виде…
– Постараемся, – сказал Сергей. – Вопрос идет не об одном этом генерале, но обо всех, кто рассуждает не лучше одного из ушедших в небытие француз-ских королей: «Мне бы самому удержаться. А после меня хоть потоп!» Ведь Лариса Виляйкина не посмела бы клеветать на нас и Тамару без поддержки Выскобленного. Этот же «дуб» надеется, что, как писал Данилевский еще в 1862 году, если общественники пожалуются МИНИСТРУ, тот перешлет дело на место и «все здешние замешаны, следовательно, станут отписываться или отнесут дело к тяжбенным. И жди тогда его решения». Так говорил персонаж романа «ВОЛЯ» господин Саддукаев генералу Рубашкину. А разве теперь нет подобного? Разве не факт, что прокурор Булыжников до сей поры не ответил на нашу просьбу дать консультацию к нашей лекции «ЗАКОН И ПРАКТИКА». Почему он молчит? Да потому, что вспомнил о своей клевете против меня, приписав поломку несуществующего замка и захват некоей комнаты, чего в жизни не было. Так разве Булыжников поддержит закон и честь, если сам творит беззаконие вместе с генералом Выскобленным… Нет, не пойду я к генералу.
Так прошла мучительная ночь. Но утром все же Софья уговорила Сергея. И они, раскрыв зонт, зашлепали по лужам дождевой воды.
У нелюдимого серого здания уже толпились под дождем и ветром при-бывшие сюда общественники. Был среди них широкоплечий и решительный майор в отставке. Иван Филиппович Шехирев в плаще с промокшей на дожде спиной. Перетаптывался с ноги на ногу секретарь Совета общественности Диомид Тарасович Белан в шоколадного цвета вельветовой тужурке. Рядом стояла кареглазая стройная жена партизана – Мария Трофимовна Черкашина с расстроенным в благородстве лицом и какой-то особой готовностью по-ленински сражаться за справедливость, как сражался Владимир Ильич против сызранского купца Арефьева, самоуправно давившего своим пароходом лод-ки перевозчиков на реке. Был тут и пенсионер, бывший секретарь Райкома партии – Иван Александрович Наумов.
– Видите, стынем и мокнем, – пояснил он подошедшим Сергею и Софье Каблуковым и кивнул на огромной высоты желтовато-бурые двери с массив-ными модными ручками. – Закрыты перед нами. Начальство не впускает нас в подъезд. Швейцар сказал: «Без вас уже все решено…»
– Выходит, как у поэта Лермонтова, – усмехнулся Сергей и показал паль-цем на верхний этаж:
Каждый там доволен сам собою,
Не заботясь о других.
Что у нас называется душою –
Без имени у них…
– При нашем здоровье опасно стоять под дождем и ветром, – пожаловался Наумов. – Может, домой пойдем, а?
–Я пойду и потребую! – разгорячилась Софья Каблукова.
Она подбежала к двери и начала бухать кулаками. Старшина-вахтер от-крыл дверь. Он знал Софью, сочувствовал ей и всем, кто стоял у подъезда, но развел руками:
– Генерал приказал не впускать…
– Разрешите, я сама ему позвоню!
– Я занят, – ответил генерал на зов Софьи. Но она настойчиво сказала:
– Мы все заняты, но пришли. Если не примете, пойдем в Крайком пар-тии…
– Вы можете зайти, остальные не нужны…
– Нет, генерал, мы требуем всех принять.
С минуту генерал молчал. Ведь знал, что в лежащей перед ним на столе пухлой папке собраны клеветнические материалы против Совета обществен-ности и инспектора Тамары Петровой и что эти материалы собраны, чтобы спасти Ларису Виляйкину от справедливого наказания. Наконец, он решил: «Ладно, если меня разоблачат, взвалю на других и скажу: ввели меня в заблу-ждение, пользуясь моей добротой и доверием». Он прошепелявил в трубку:
– Заходите, Софья Борисовна, вместе со всеми…
Вахтенный старшина напутствовал:
– Прямо, товарищи, идите на третий этаж, в кабинет № 6. Там секретарь товарищ Правдин пропустит вас, я ему позвоню…
Сергей Каблуков шел последним. Старшина-вахтер улыбнулся ему и ска-зал: – Вас я хорошо знаю, с удовольствием читал ваши статьи в газете «НА СТРАЖЕ». Почему это вы прекратили писать?
– Начальству правда глаза колет, вот и затормозили…
– Это верно! – старшина от души засмеялся. – Ваши статьи зубастые, здо-рово кусали наших воевод… А напишите о разговоре с генералом?
– Попробуем, – ответил Каблуков и заспешил догонять товарищей.
В приемной, зажатой между двумя кабинетами, торчали две вешалки, буд-то болотные цапли в туманное утро, когда они прижимают одну ногу к живо-ту, на другой стоят в задумчивой позе. Справа от двери генеральского каби-нета сидел за столиком с телефоном секретарь из числа вольнонаемных за сторублевое месячное жалованье. Это молодой человек в кофейного цвета костюме, с добродушным лицом и озорными темноватыми глазами. Он веж-ливо предложил повесить на вешалочные рога шляпы и плащи, приоткрыл дверь, сделал пригласительный жест рукою:
–Прошу, пожалуйста!
В глубине огромного кабинета, в котором можно бы устроить не менее трех однокомнатных квартир для страдающих от тесноты ветеранов Великой Отечественной войны, за брюхатым столом сидел невзрачный человек с по-гонами генерал-майора. Черненький, с небольшими бесцветными глазками под низким лбом и с какими-то испуганными щеками небольшого круглова-того лица. Он производил какое-то странно-неприятное впечатление, может быть, еще и тем, что по ястребиному вцепился тонкими пальцами в пухлую синюю папку на столе и не ответил на приветствие, не привстал, а выкрикнул:
– Садитесь, я точно перепишу вас!
Общественники переглянулись, глазами сказали друг другу: «Генерал-комиссар припугивает нас, но мы – не из трусливых…»
– Вы кто? – Выскобленный пырнул карандашом в сторону Шехирева.
– Я член Совета общественности, – ответил Иван Филиппович, выдержав зрительную дуэль с генералом. Тот гмыкнул, проворчал, записывая что-то на листочке из блокнота, потом пырнул карандашом в сторону Софьи Борисов-ны: – Вас я знаю. Вы член Совета при Четвертом домоуправлении…
– Ошибаетесь! – возразила Софья Борисовна. – Я методист Центральной детской комнаты милиции. Вот мое удостоверение. И почему вы сегодня воз-вращаетесь к этому вопросу, если уже вчера извинились передо мною за лже-информацию, что я будто бы исключена за плохую работу? Вот мои Почет-ные грамоты за работу…
Не найдясь что-либо ответить Софье Борисовне, генерал начал пырять в сторону то одного, тот другого своим карандашом и спрашивал: – А вы кто? А вы?
Наконец генеральский взор остановился на сидевшем у стены лысоватом черноглазом человеке в крохотных ботиночках и наглухо закрытом сером костюме.
– Что-то лицо знакомое? Как вас?
– Сергей Никитович Яйлаханов, – привстав, ответил спрошенный и про-должал: – В военное время я и сам был в генеральском кресле, теперь долгие годы работал заместителем председателя Ставропольской городской комис-сии по делам несовершеннолетних, руководил военно-спортивным лагерем «Патриот». Вместе вот со всеми сидящими здесь товарищами мы устроили на работу более ста трудных подростков. Вообще мы хорошо работали, но нас оклеветала бездельница Лариса Виляйкина, надеясь на покровительство и безнаказанность…
– Давайте не бить в лоб, – хмуро прервал его Выскобленный. – У меня под рукою папка с бумагами о том, что Сергей Каблуков самозванно занял пост Председателя Совета общественности да еще писал в журнале дежурств анти-советское…
– Вы сами читали этот журнал? – спросил Наумов.
– Сам не читал, – у генерала задрожали от неуверенности пальцы, голос сразу охрип. – Но у меня много подчиненных, так что самому читать не обя-зательно…
– А что же вас обязывает ломать человеческие судьбы, не вникая в суть дела?
Генерал дико поглядел на Наумова, невпопад возразил:
– Прошу меня не учить…
– Но учиться и вам надо, как и мне пришлось учиться, хотя я инвалид по всем статьям, хожу без ступней, весь стан в корсете. И меня было Виляйкина ввела в заблуждение и клевету против честного и талантливого Каблукова Сергея Ивановича. Но я понял, извинился перед товарищем Каблуковым, чего и вам рекомендую. Теперь о самозванстве Каблукова. Лично я, сама инспек-тор Виляйкина, работник краевого Управления охраны общественного по-рядка майор Проклин и заместитель председателя Октябрьского райисполко-ма товарищ Светлищев с трудом уговорили товарища Каблукова принять на себя председательство в Совете общественности. Он был избран единогласно, отлично руководил и вывел Ставрополь на первое место в РСФСР в деле ра-боты с подростками. Зачем же вы поверили гнусной клевете против товарища Каблукова? Ведь Лариса Виляйкина начала клеветать против Каблукова, ко-гда ей было отказано считать ее соавтором работы, в которой она и строчки не писала…
– Вы что тут, митинговать будете? – генеральские щеки побагровели, в бесцветных глазках искорками рассыпалось озлобление и трусость. – Ведь я уполномоченный партии и государства, не вам решать вопрос, а мне…
– Когда же это и кто позволил вам, генерал, переиначивать Ленина? – пре-рвал Каблуков разъярившегося Выскобленного. – Владимир Ильич говорил, что государство советское тогда сильно, когда массы все знают, обо всем мо-гут судить, идут на все сознательно, а вы пытаетесь внушить нам, что ничего не значим и что нас кто-то исключил из общественности…
Генерал съежился, надел и снова снял очки, начал листать бумаги в синей папке. Каблуков воспользовался паузой, встал и задал новый вопрос:
– Вы слушали, генерал, идеологическую передачу из Москвы?
– Нет, я был на партсобрании. А что там?
– В радиопередаче говорилось, что империалистические агитаторы срос-лись с баптистами и адвентистами на одной линии: те и другие добиваются как возможно больше советских людей отстранить от политики и обществен-ной жизни, подчинив все ножкам кресла…
– Какие негодяи!? – возмутился генерал.
– Да, настоящие негодяи, – подтвердил Каблуков. – Но почему вы, гене-рал, не подумали о таком безобразии, когда покровительствуимые вами ни-чтожества пытаются кнутом отогнать нас от общественной работы…
– Не совсем понимаю, – хмуро возразил генерал.
– Что же тут трудного для понимания?! – заговорили сразу все общест-венники. – Вам станут аплодировать антикоммунистические проповедники, если вы, не читая обвинительных клеветнических бумаг, начнете кнутом от-гонять от общественной деятельности нас, спасших Родину от фашизма…
Генерал листал и листал бумаги в папке. Его невысокий лоб и глубокие залысины вспотели. Усики, похожие на тени под ноздрями прямого носа, не-приятно искажали анфас лица. И мысли разные, но только не очень умные тревожили Выскобленного. «Они называют меня генералом лишь потому, что это слово короче «комиссара милиции третьего ранга». Вот и я, выходит, по лени сэкономил время, не прочитал заранее содержимое папки. Подвели меня помощники, черт бы их взял. Я же не знал, что эти общественники – зубастые люди. А меня ведь уверяли, что общественники значатся на учете в псих-больнице в качестве шизофреников… Доберусь я до своих помощничков. Павла Кирилловича выгоню на пенсию, Лежнева и Шкурко понижу в долж-ности…»
– Что вы, генерал, в бумагах фальшивых роетесь, когда перед вами живые люди? – прервав тягостные его размышления, тихим, даже ласковым голосом спросила Мария Трофимовна Черкашина.
Выскобленный вздрогнул, поднял глаза и увидел миловидную женщину с рыжими веснушками на моложавом лице, с широко раскрытыми карими гла-зами. А она продолжала:
– Вы читаете доносы о Тамаре Спиридоновне, о Сергее Ивановиче, не по-нимая, что все это дело рук склочницы, бездельницы и нравственно разло-жившейся Евдокимовой Ларисы, прозванной в народе Виляйкиной за ее по-ведение…
– Прошу без громких слов! – пытаясь запугать Черкашину, прикрикнул Выскобленный. – Надо сгладить углы…
– О каком же сглаживании углов может идти речь, если ваши подчинен-ные даже сфабриковали товарищеский суд чести над Тамарой Петровой, об-виняя ее в связях с нами, с антисоветскими элементами, хотя мы – убежден-ные коммунисты? – темпераментно говорил Наумов. – А вы присоединились к клевете Касьяновой, Виляйкиной, Выкрутирукова…
– Но вы откуда знаете о суде чести? – попытался Выскобленный поста-вить Наумова в тупик.
– Об этом говорят все, так что…
– Ага, значит, Петрова разгласила офицерскую тайну, ее надо снова су-дить, – пригрозил Выскобленный. – Да еще Тамара Петрова заступилась за свою сестру и добилась снятия с работы директора школы в Краснодарском крае…
– И мы все в этом деле помогали Тамаре Петровой, так как директор-женщина и ее муж чуть не до смерти избили сестру Тамары за критику…
– Перестаньте, генерал, унижать себя и оскорблять нас, – встав и отодви-нув от себя стул, категорически сказал Каблуков. Лучше, вместо бумаг клеве-ты и вздора в вашей папке, прочтите вот эту книгу Данилевского. Дарю вам. Здесь романы «Беглые в Новороссии» и «Воля». Напечатаны они сто шесть лет тому назад. Но мы, пребывая в вашем кабинете, пережили и почувствова-ли то же самое, о чем писал Данилевский тогда. Не верите? Послушайте, на странице 289-й сказано: «Быт… наводил на уныние и тоску. Тосковали о вод-ке да мелких соседских дрязгах». Зачем же вы со своими подчиненными под-меняете серьезные вопросы сплетнями. Вы подменяете законы своими бес-принципными претензиями. На странице 325 книги и об этом сказано, в изда-нии 1956-го года: «Так вот она наша настоящая-то практика! Велика, значит, разница между писанием бумаг о законах и их применением!» и хорошо, если в вашей голове замелькают после беседы с нами былые ленинские убеждения. О них хорошо напоминает страница 373 подаренной мною вам книги: «За-мелькали, зарябили былые убеждения: сила закона, святость долга, честь и еще какие-то новые слова, равенство всех перед судом, местное самоуправле-ние…»
До свиданья, генерал! Мы уходим. И очень жаль, что в повести «Крик Со-вести», над которой работаем, персонаж вашего служебного ранга не может быть списан с вас. Почему? Да потому, что писатель и читатели хотят видеть его положительным, а вы…
Общественники вышли вместе с Каблуковым. Генерал остался со своей синей папкой один, как и 106 лет тому назад остался одиноким безымянный губернатор. Быть справедливым и считаться с народом, оказывается, мало одной опоры на высокую должность и высокий ранг. Нужно еще иметь чест-ное сердце и зоркий ум, чтобы не оказаться в наше время таким же презрен-ным народу, как и бюрократ-генерал начала семидесятых годов девятнадца-того века.
Но Выскобленный так и не поднялся выше своего аморального уровня. Он поручил своим подчиненным расправиться с Каблуковым, иначе, мол, мы по-теряем свои доходные места. Расправиться, если Каблуков откажется дудить с нами в одну дуду.
И вот, в тот день, когда глава «Семья Каблуковых» из второго тома «Пе-рекресток дорог» передавалась по радио для Болгарии по случаю 90-летия со дня освобождения Болгарии от турецкого ига, Сергей и Софья Каблуковы оказались перед бессовестным судом, организованным с благословения Вы-скобленного.
– Вас будут судить за ссылки на Виктора Гюго и на Максима Горького, сделанные в журнале дежурств, – прогудел над ухом Каблукова голос скула-стого сероглазого мужчины в черной шапке-ушанке.
Каблуков знал этого человека, бывшего инженера лесного хозяйства, от-сидевшего десять лет в концлагере в годы культа личности за чтение книги польского писателя Бруно Ясенского «Человек меняет кожу».
На его вопрос Каблуков не ответил. И тогда бывший инженер потянул Каблукова за рукав из коридора в боковую комнату, на двери которой по-сверкивала дощечка с надписью: «ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ РАЙИСПОЛКОМА СВЕТЛИЩЕВ».
Прошли в свободный угол, где торчала перегруженная одеждами и шап-ками вешалка. Инженер Трухляев сел рядом с Каблуковым и умолк. Вспом-нил он свое прошлое, боязливо поежился при мысли, что прошлое может по-вториться, и бросил скользкий взор на сидевшего за столом Трафаретова, по-хожего на коршуна с перебитым левым крылом. Потерял руку, конечно, не на фронте, а при случае подергивал узким плечиком, раскачивая подвернутый кишкой пустой рукав, шипел: «Разве я хуже Маресьева?»
Спорить с ним, с заведующим Октябрьского РОНО Ставрополя, никто не хотел. Знали, что он немедленно напишет донос, как написал однажды против Каблукова, когда в газете появилась статья с доказательством о нецелесооб-разности иметь в дневных школах одиннадцать классов.
В доносе Каблуков был назван ярым противником установок ЦК партии и его первого секретаря. Надо пресечь деятельность журналиста Каблукова, – требовал Трафаретов. Но пресечь не успели: сам секретарь запросился на пенсию, одиннадцатые классы были отменены. Теперь же Трафаретов решил мстить Каблукову любыми средствами. Он объявил записи в журнале поли-тической «крамолой» и вместе с Ларисой Виляйкиной целый месяц фабрико-вали «дело». Кто-то подал им краевую газету «Ставропольская правда» с кор-респонденцией Генриха Боровика из Нью-Йорка. В корреспонденции был во-прос к читателям: «А равнодушие? А жизненный принцип – не вмешиваться? Разве это не почва для фашизма?»
Виляйкина Лариса сказала тогда об этой статье: «А я буду придерживаться подлости, чтобы жить легче». Но о чем она думала теперь, сидя у стола рядом с невзрачным краснолицым человеком с подполковничьими погонами и мут-ными безжизненными глазами, покрасневшими от напряжения и ожидания общественного контрудара на его выдумку о виновности Каблукова, ссылав-шегося в журнале записей на Горького, на Виктора Гюго, на Ленина и Луна-чарского.
Длинное бледное лицо Виляйкиной имело зеленоватый оттенок, какой свойственен отхоженным от смерти утопленницам. Волосы ее взбиты напо-добие каланчи, отчего лицо Виляйкиной приобрело черты чего-то лошадино-го. Может быть, это впечатление усиливалось от источаемого мундиром Ви-ляйкиной густого запаха пота.
«Одурю или не одурю всех собравшихся в зале? – беззвучно шевелились накрашенные губы широкого хищного рта Виляйкиной. В ее памяти воскрес-ла вся картина кражи ею записок Каблукова, картина обработок текстов. Вы-рывая отдельные листы записи и кое-что вписывая между строк, она стара-лась создать какое-то подобие желательного по замыслу материала для доно-са. – Низко все это, подло до невыносимости. Но отступать поздно. И вот с ним, с помощником начальника гормилиции по политической части, все ус-ловленно и договорено. – Она покосила свои бледно-серые глаза на подпол-ковника Выкруторукова. – Он ведь даже сказал мне, что если можно было не-виновного слесаря-наладчика Невиномысского птицекомбината Засько ош-трафовать на 12 рублей 30 копеек за будто бы оказанную ему медицинскую помощь в вытрезвителе, где он никогда не был, почему же Сергея Каблукова нельзя задушить петлей наших выдумок, если он отказался быть нашим по-слушным манекеном? Надо и надо его скомпрометировать, иначе сами по-гибнем. Ведь оклеветал же корреспондент Гукасов подполковника Василия Алексеева по наущению Кунаева, напечатав в «Известиях» клеветон о нем. Алексеева оклеветали, себя спасли. Вот так и нам надо действовать…»
Виляйкина бросила взгляд на Трафаретова, листавшего журнал с записями Каблукова. Он выбирал, что же процитировать и тем доказать, что Каблуков – антисоветчик. «Вот только поверят ли все честные люди, что чтение и вы-писки из книг Виктора Гюго и Максима Горького или Ленина есть контрре-волюционное дело? – подумал Трафаретов. – А вдруг осмеют, как осмеял Ле-нин тех, кто арестовал в восемнадцатом году часовых дел мастера за связь с контрреволюционным баснописцем Эзопом? Брры, страшно! Но ведь другого в журнале ничего нет, придется рисковать со ссылкой, что мы – хранители основ государства, а Каблуков, автор записей в журнале, посягает на нас, то есть на основы государства…»
Подлость, как лучи радиоактивности, передаются быстро от одной родст-венной точки к другой. И Виляйкина поняла: оба ее соратники – и Трафаре-тов и Выкрутируков – уже не могут удержаться от соблазна расправиться с Сергеем Каблуковым, так что и ей, прикованной цепью к их катящейся под гору колеснице, не выбраться на честную дорогу. «Ладно уж, пусть будет так! – чуть не воскликнула Виляйкина. – Недаром даже проститутка Онищенко в клубе МВД сказала, что сейчас век двадцатый и без обмана, лицемерия и подлости людям не прожить. Долой совесть! Буду действовать, как выгодно мне лично!»
– Кворум, кажется, есть, – глухим голосом, сознавая отвратительность своей роли, сообщил Светлищев. Он привстал. На нем черная куртка с пря-жечками и застежечками. Смуглое лицо полно смятения, черноватые глаза прятались под лоб. Создавалось впечатление, что и его пригнали сюда чьи-то властные приказы и заставили лгать ради правила круговой поруки в борьбе с любым голосом совести. Это впечатление превратилось у присутствующих в убеждение, когда Светлищев заявил: – Мы собрались здесь, чтобы лишить Сергея Каблукова полномочий председателя Совета общественности…
Секретарь Совета Диомид Тарасович Белан с места выкрикнул:
–Для этого нет никаких законных оснований. Ведь работа Совета и его председателя признана отличной. У меня на руках документ за вашей подпи-сью, товарищ Светлищев. Написано, что Октябрьский райисполком награж-дает Каблукова Сергея Ивановича за отличную работу на посту председателя Совета общественности Почетной грамотой и ходатайствует перед Ставро-польским Горисполкомом об улучшении жилищных условий семьи Каблуко-вых…
– Да, это верно, – почти совсем утратив голос, прошипел Светлищев. – Но ведь я тут не причем. Жмут сверху. И вот она пусть скажет, – он кивнул на сухую, как тарань, Виляйкину. – Предоставляю ей слово…
Некоторое время Виляйкина молчала, кусая губы и безумно тараща глаза. Наверное, в тайниках души у нее еще сохранялась маленькая искорка чести. И эта последняя искорка мешала ей вдруг публично и при людях, увидеть ко-торых она здесь не собиралась, бегая по другим адресам целый месяц и под-бирая «кворум» из обработанных ею и ее покровителями лиц никакого отно-шения к Совету не имеющих, начать говорить сквернейшую ложь против Каблукова.
«Черт знает, кто же сообщил настоящим членам Совета о заседании? Все пришли, с ними говорить трудно, они меня опозорят. Неужели это он сооб-щил? – Виляйка дико взглянула на Белана, подумала: – Конечно, это он опо-вестил. И он знает, что я солгала, объясняя свое отсутствие на работе мучи-тельным сидением у постели умирающего мужа после операции. Он знает, что не было такой операции, что не сидела я у постели мужа, а проводила со-брания с подставными лицами, которые должны выдать себя за членов Сове-та и проголосовать против Каблукова. Боже, какая мерзость рождена во мне! Даже если Диомид Тарасович промолчит, обо мне могут сказать другие, эти. – Она пробежала взором по лицам людей, глядевших на нее с немым укором и предупреждением: «Удержись, не лезь в омут лжи, из которого потом труд-но будет выбраться! Пойми, от тебя сейчас зависит, останется ли у нас хоть капля доверия к тебе или ты станешь в наших глазах тем, чем стали оклеве-тавшие Сакко и Ванцетти распутные женщины».
Зрачки глаз Виляйкиной вдруг остановились, будто приколотые булавка-ми мертвые жучки. Они встретились со взором общественницы Евдокии Дмитриевны Воробьевой. И вспомнилось, что именно этой женщине сама она говорила о Каблукове: «Этот человек – редкий клад, вливший жизнь во всю работу детских комнат Ставрополя».
«Боже, что же мне делать?! – истерически кричал внутренний голос Ви-ляйкиной. – Если я буду охаивать Каблукова, меня возненавидят честные члены Совета Общественности, пришедшие сюда, вопреки моим замыслам. Если же откажусь от выступления против Каблукова, меня снимут с работы те, кому я подчинена. Ведь работница я – плохая, лишь подлостью держусь теперь на служебном месте. Впрочем, еще при чтении в газете статьи Боро-вика я уже сказала: «Буду придерживаться подлости, чтобы жить легче…»
Погасла последняя искорка Совести. В теле и мозгу Виляйкиной мгновен-но образовалась пустота и моральная безответственность.
По мышиному пискнув, Виляйкина начала читать заранее приготовленный для нее Выскобленным и его помощниками тест клеветы, грязи, несусветицы:
– Председатель Совета общественности Сергей Каблуков до того докатил-ся, что восхваляет работу инспектора детской комнаты Тамары Петровой из-за своих симпатий к ней, критикует мое бездействие, ходатайствует об улуч-шении его жилищных условий. Это же карьеризм…
– А вы знаете, что еще Маркс открыл истину: для нормального труда и жизни человек должен иметь одежду, обувь, пищу, жилье? – подал свой голос коммунист Наумов. – И не Каблуков, а общественники и врачи, обследовав каморку его проживания, потребовали, а исполком Октябрьского райсовета поддержал, что надо улучшить жилищные условия Каблукова – отличного общественного работника, ветерана Великой Отечественной войны, Ордено-носца…
Хватив воздух всем ртом, как задыхающаяся рыба на сухом берегу, Ви-ляйкина огрызнулась:
– А вы знаете, Каблуков осмеливается критиковать коммунистов Щипаки-на и Кочкина, горсоветскую Сергееву и домоуправского Апанасенко? Он да-же записал о них свое мнение в журнал…
– Каблуков справедливо критикует этих лиц, воображающих себя вельмо-жами, стоящими поверх законов, – не спрашиваясь, заговорил коммунист За-можный. Его круглое добродушное лицо стало быстро твердеть, брови на-хмурились. – Эти вельможи всячески мучают Каблукова, подселили в соседи к нему хулиганку Дюдькину с ее разложившейся морально дочкой и дали ей заверение, что она может безнаказанно издеваться над семьей Каблукова. Мы это установили, когда обследовали квартиру № 3 на проезде Энгельса. Наша делегация посетила заместителя председателя Ставропольского горисполкома Власова, и он с нами согласился, приняв решение о предоставлении Каблуко-вым квартиры в Октябрьском районе, а теперь вы тут морочите людям голову своей ложью…
– Виляйкина и ее покровители пытаются представить всех людей в смеш-ном виде, – подал реплику Белан. – Им ненавистны все, говорящие правду…
– Но я же пыталась примириться с Каблуковым, – Виляйкина, ощерив зу-бы, повернулась лицом в сторону степенного члена Совета в буром кожаном пальто. – Помните, Иван Филиппович, это при вас было?
– При мне вы кричали на Каблукова, будто он ваш раб, – сказал комму-нист Шехирев. – О каком же примирении с вашими поступками могла идти речь, если вы по шкурным соображениям решили защищать пьяницу и хули-ганку Людмилу Онищенко. Вы же побежали к ее матери, служащей церкви епархиального управления, где поносили наш Совет и обещали ликвидиро-вать наше решение об определении Людмилы Онищенко в воспитательное учреждение. Более того, вы притворились невидящей, хотя Людмила при вас громила комсомольскую витрину «Не проходи мимо!» Какими же вы нравст-венными нормами руководствуетесь и как же это можно оставить вас на по-сту старшего инспектора детской комнаты?!
– Ленин требовал таких инспекторов не допускать к детям на пушечный выстрел! – выкрикнула Тамара Петрова из зала
Виляйкина съежилась, будто ее хлестанули плетью.
В наступившей тишине вдруг поднялся Выкрутируков. Покашлял в кулак, он сказал хриповатым голосом:
– Мы предлагали Каблукову тихий выход, просили его подать заявление о добровольном уходе с поста Председателя Совета, но он отверг наше пред-ложение…
– Ну, вот и вы пойманы за руку, – громогласно сказал Шехирев. – Сами признались, что участвовали в фабрикации «дела» против Каблукова…
Выкрутируков попятился, хлопнулся на стул. Раздался треск. Комната на-полнилась ироническим смехом. Но уже с места, как дикобраз из укрытия, обескураженный Выкрутируков кольнул своими хвостовыми иглами проти-вопоставленную ему Совесть, он промямлил:
– Против вашего председателя Каблукова в каждом учреждении уже име-ется дело на сотнях листов…
Минутная пауза, как перед боем на фронте. В тишине слышалось лишь шелестение газеты «Известия» за восьмое февраля 1968 года в руках Марии Трофимовны Черкашиной.
– Сколько вы сказали листов в деле против Каблукова? – спросила Черка-шина, пытаясь заглянуть в глаза Выкрутирукова. Но он трусливо спрятал свое лицо за спины других. И тогда Мария Трофимовна подняла газету над голо-вой, все увидели крупные черные буквы, построившиеся в одно слово «НАВЕТ».
– В этой корреспонденции, – продолжала Черкашина, – рассказано о двух томах уголовного дела на 634 листах, заведенного против честного ветери-нарного врача совхоза «АК-ТЕРЕК». В фабрикации «дела» участвовали ди-ректор и бухгалтер совхоза вместе с работниками Джамбульского райкома партии. И такое «дело» возникло лишь потому, что взяла верх трусость, мол-чала Совесть. Некоторые теперь там говорят: «Да, мы все знали. Но что мы можем поделать перед власть имущими?» Теперь и мы все знаем, но не стру-сим ни перед кем. Наш председатель товарищ Каблуков отлично работает, честный человек. Мы не будем голосовать о лишении его полномочий…
– Дайте мне слово! – встала пожилая женщина со светлым лицом и свер-кающими на ее ресницах слезами возмущения. – Я много лет работаю вне-штатным инспектором милиции и Председателем уличного комитета. Меня зовут Евдокией Александровной Староверовой. Говорю здесь прямо и откры-то, никогда еще у нас не было такого честного и работоспособного Председа-теля Совета, как Сергей Иванович Каблуков. Надо благодарить его, а не охаивать. Вельможи, сидящие сейчас за столом, не имея совести, клевещут на Каблукова и ссылаются при этом на показания пьяницы и хулиганки Дюдь-киной, умышленно подселенной в квартиру рядом с Каблуковыми. Ведь Дюдькина замучила раньше генерала Василия Ивановича Книгу, довела до смерти, теперь ее используют в качестве смертоносицы против уважаемого нами председателя Совета общественности Сергея Каблукова. Против него подстраивают суды и всякие другие пакости. Пусть об этом скажет Яйлаха-нов. Он ведь однажды был тоже вовлечен в ложь и клевету против Каблукова и его жены – общественного методиста детской комнаты…
– Дайте слово! – Яйлаханов поднял руку. Но Светлищев замахал на него рукой, отказал в слове. Тогда он передал секретарю Совета Диомиду Белану копию письма для газеты, а Белан, не спрашиваясь Светлищева, громовым голосом прочитал следующее: «Дорогая редакция! Я, Яйлаханов Сергей Ни-китович, обращаюсь к вам потому, что я лично зашел в тупик о понятии по-лезности общественной работы и уважения к общественникам-пенсионерам со стороны ряда должностных лиц, которые не уважают общественников, пришедших к работе бескорыстно – по велению сердца – на трудную работу по формированию будущего коммунистического поколения.
Во время моей работы в Ленинском райсовете заместителем председателя комиссии по борьбе с пьяницами и тунеядцами, мне Булгаревич Борис Ива-нович передал материал на Каблукова Сергея Ивановича, якобы оклеветав-шего Дюдькину, Скорикову, Кандиеву. Во время расследования я доложил Кочкину, что этот материал не стоит выеденного яйца, что необходимо пре-кратить преследование семьи Каблуковых. Но Кочкин все же передал дело в суд, а меня назначили общественным обвинителем.
Судебное заседание было позорныи. Каблукову не дали слово, тогда и я отказался от обвинительного слова. Я при общественниках сказал Кочкину о необходимости извиниться перед Каблуковым за нанесенную ему обиду. Но Кочкин и его друзья продолжают травить Каблукова. Но я решил исправить свою ошибку, работаю вместе с Каблуковым, защищаю его от лжи и нападок. Этим объясняется, что теперь и меня начали подкусывать, травить. И я готов подтвердить эти факты в любой инстанции…»
– Так вот в чем дело! – загремел в комнате голос возмущенных людей. – Нашего председателя хотят загрызть, чтобы не исправлять допущенной по отношению к нему клеветы и не отвечать за совершенные преступления…
– Позор вельможам, позор! Они даже посмели в своих отписках утвер-ждать, что Каблуков давно не работает председателем Совета! – голоса гре-мели гневом, кипела в людях Совесть. – Мы не позволим обливать грязью нашего Председателя!
– Граждане, граждане, дискуссия выходит за рамки ваших наших полно-мочий, – запищал дрожащим голосом Светлищев. – Представляю слово Тра-фаретову, ведь он анализировал записи Каблукова…
Смахивая с узенького лба градины пота и заикаясь, Трафаретов начал чи-тать выдранные из журнала и подправленные Виляйкиной, Выскобленным, Выкрутируковым листочки с нарушением контекста. И все время подвизги-вал, чтобы создать большее впечатление:
– Слышите, ваш Председатель цитирует Горького: «От хулиганства до фашизма – один шаг». Это же безобразие! Ведь кто такие хулиганы в нашей стране? Советские люди, а Каблуков применяет к ним мысли Горького. Это же рассчитано на подрыв Советской власти. Далее Каблуков записал цитату из Виктора Гюго «Труженики моря». Он показывает сильную личность, силь-ный характер, и тут же употребляет слово «эпигоны». Это он в нас метит, в руководителей. Разве это не антисоветчина? Далее Каблуков цитирует Лени-на, что государство сильно сознательностью масс, которые все знают и о всем могут судить. Понимаете, Каблуков натравливает массу против нас, предста-вителей государства…
– Я считал вас, Трафаретов, более умным, – прервал его чтение Иван Фи-липпович Шехирев, – а вы несете здесь безграничную чушь…
– Жаль, что сейчас не 1933 и не 1937 годы! – завизжал Трафаретов. – Я бы вам показал, где раки зимуют…
– Значит, грустите, что ленинские нормы мешают вам расправляться с на-ми? – спросил коммунист Зайцев. – Вот вы до чего докатились. Но мы требу-ем не мешать нам в работе. Мы сейчас проголосуем за полное доверие наше-му председателю товарищу Каблукову, в работе которого отражены ленин-ские принципы…
– Не разрешаю голосовать! – закричал Светлищев. – Только комиссия из семи человек, составленная нами, будет решать вопрос о Каблукове…
Начался гром протеста. Беспартийная учительница Нина Корзакова, ком-мунистка Любовь Ивановна Луценко, коммунистка Евдокия Мироновна За-воротняк, испытавшие на себе горечь дней периода культа личности, потре-бовали, чтобы в голосовании о доверии Председателю Совета общественно-сти Каблукову участвовали все, находящиеся в зале…
– Не надо, не надо! – завопила Виляйкина истерическим голосом.
Тогда к ней вплотную подошла коммунистка Вера Герасимовна и сказала:
– До какой степени низости дошли вы, Евдокимова! Совершенно пра-вильно, что люди зовут вас Виляйкиной. Я замечала, когда вы учились в моем классе, вашу склонность к бесчестию и лжи. Но все мои усилия сделать вас человеком чести, оказывается, вы растоптали из-за личной выгоды. Позор! Моя нога больше не ступит на порог того учреждения, где будете вы работать по протекции бессовестных и беспринципных вельмож!
Светлищев заторопился:
– Голосует комиссия. Кто за лишение Каблукова полномочий быть пред-седателем Совета общественности?
И постыдно было смотреть, как крохотная кочка ощетинилась семью ка-мышовыми початками поднятых против Совести и закона рук.
– А мы за доверие Каблукову! – мощно прогремели голоса, с шумом взметнулся над головами лес рук.
– Я не разрешал такого голосования, – заячьим голоском возразил Свет-лищев. – Заседание закрывается.
Каблуков, окруженный членами Совета, вышел на Ставропольскую улицу. Он поблагодарил людей за их честность, за ленинский характер, за принципи-альность и заверил:
– Где бы мне не пришлось жить и работать, никогда не изменю вашему доверию. Никогда не уклонюсь от ленинских принципов, без которых нельзя добиться победы».
Бодяк прочитал всю эту главу и сказал:
– Ну, вот и ваш ответ, Сергей Иванович, дан мне полностью. Рекомендую Вас, как хотите, и на должность Председателя Совета и на должность редак-тора газеты «АВРОРА». Беритесь. Пусть гремят победные залпы «Авроры» и здесь, в Батуми, куда привела вас неспокойная судьба.

2. ПОЧЕМУ ТАКОЕ ПРОИСХОДИТ?
Ничтожества не терпят талант рядом с собою.
       К. Маркс.
Неожиданно Сергею Ивановичу Каблукову незнакомый письмоносец вру-чил золотистый пакет с пометкой «СЛУЖЕБНОЕ».
– Вот здесь распишитесь, пожалуйста, – сказал этот аккуратно подстри-женный шатен и карими своими глазками показал на серебристую строку в разностной тетради. Расписываясь, Каблуков подумал: «Впервые вижу этого молодого человека и эту разностную тетрадь. Ведь почтовики в Батуми, да и в других городах не обременяют себя подобным сервисом обслуживания кли-ентов…» Вслух спросил:
– А вы давно работаете на почте?
– С тех пор, как полковник Громобоев поручил мне помогать вам в рес-таврации даже забытого, – ответил письмоносец, взмахнул руками и раство-рился в синеватом воздухе солнечного дня, будто его и не было. Лишь золо-тистый пакет свидетельствовал, что письмоносец был, но…
Присев у стола в своей комнате, Каблуков хотел разрезать пакет ножом, но пакет сам по себе раскрылся, наружу порхнула небольшая записка. Сергей Иванович прочел с чувством удивления и сомнения следующие строки:
– «Ваше удивление и сомнение я запрограммировал, так как при наличии этих психологических состояний человека, он глубже и основательнее прони-кает в суть вопроса. А для вас это очень важно при работе над повестью «Крик Совести». С уважением – полковник ГРОМОБОЕВ».
Прочитанные Сергеем строки мгновенно исчезли, на бумаге появились новые: «Молодой человек, назовем его потомком Нового Мефистофеля, пе-редавший вам пакет, не создан нами заново, в просто преображен при его личном согласии из любопытного юноши в одного из магов нашей лаборато-рии и получил задание помогать вам в реставрировании всего, что будет по-лезно и нужно включить в «КРИК СОВЕСТИ», чтобы помочь нашей Родине избавиться от вельможных ничтожеств, разрушающих ее изнутри, затапты-вающих честные таланты и и действующих по завещанию адмирала Колча-ка… Впрочем, вам, историку-исследователю, известно это завещание, так что здесь не будем его повторять. Подчеркнем лишь, что оно своеобразно ис-пользовало метод «ТРОЯНСКОГО КОНЯ».
Несколько слов о нашем письмоносце, чтобы вы в дальнейшем не тратили энергию на удивление и на сомнение. Получив в нашей лаборатории посред-ством химического процесса новое вещество – нейронептидамит, мы экспе-риментом над несколькими молодыми людьми, давшими согласие служить Родине и Совести, выяснили, что именно нейронепидамиты в мозгу человека регулируют процессы и ощущения, которые всем нам были известны, а при-чин их мы не знали. Сюда относятся вопросы сна и памяти, боли и страха, любви и презрения, чистой совести и аморального взгляда на жизнь. Приви-тие полученного нами вещества тому или другому человеку, особенно если он дал на это свое согласие, позволяет управлять нервной системой человека, его поведением, его эмоциями. И это управление возможно на расстоянии по-средством лазера. Если вы, Сергей Иванович, заметили, что потомок «Нового Мефистофеля» исчез, не успев полностью ответить на ваш вопрос о сроках его работы на почте, то это и есть результат моего влияния на расстоянии по-средством лазера. Если вы заметили на лацкане тужурки письмоносца ромбо-видный значок, наподобие значков у окончивших технические ВУЗы, то те-перь догадаетесь о его назначении: принимать сигналы, выводить на некото-рое время слух и зрение собеседника, чтобы удалиться незаметно, будто ис-чезнуть. Догадались? Не спешите с ответом. Пятиминутный перерыв… Пол-ковник Громобоев».
Теперь Сергей Иванович Каблуков все ясно вспомнил: что-то сверкнуло тогда в центре голубоватого ромба на лацкане тужурки молодого человека, потом небольшая боль кольнула в уголках глаз возле носа, в ушах наступила глухота наподобие той, которую человек ощущает при взлете или при посад-ке самолета, на котором летит. «Значит, письмоносец не исчез, а ушел, пора-зив предварительно зрительную способность моих глаз и слуховую способ-ность ушей лучиком лазера, – подумал Каблуков. – Конечно, так оно и бы-ло…»
– Вы правы! – засверкала серебристая строка на бумаге, с которой уже ис-чез другой, более ранний текст. – Теперь запомните: исчезать будет в даль-нейшем каждая страница содержимого пакета, как только вы поставите ма-шинописную или рукописную последнюю точку или букву на листе, куда пе-реписываете реставрированные тексты. Это обязывает Вас писать, то есть пе-реписывать текст с большим вниманием и без ошибок… Если потребуется срочно наше вмешательство или помощь, сосредоточьте свою мысль на этом требовании. Мы обязательно услышим Ваш зов. А теперь работайте, Родине и ЛЕНИНСКОЙ ПАРТИИ нужна ваша повесть «КРИК СОВЕСТИ». Всего Вам доброго, крепко жму руку! Полковник Громобоев…»
Сергей почувствовал такое пожатие его правой ладони, что даже удивился и силе пожатия и столь большим успехам НАУКИ, служащей разуму и чести, Совести народа и партии.
Через час, немного отдохнув от пережитого волнения, удивления, сомне-ний и возникшего в ходе беседы с невидимым полковником Громобоевым напряжения, Сергей Иванович Каблуков извлек страницу реставрированного текста из пакета и начал перепечатывать ее строки вот на эту обыкновенную бумагу, подаренную одним из инспекторов Инспекции по делам несовершен-нолетних при Батумском городском отделе внутренних дел.
Страничка, равная половине листа, начиналась словами: «Вспомните, то-варищ Каблуков, нашу первую встречу в душном кафе селения Курское Став-ропольского края. Это на автостанции. К вам подошел стройный седоватый человек и протянул руку…»
Каблуков на минуту прекратил работу на машинке, взволнованно закрыл глаза. И перед его внутренним взором предстал тот человек, в ушах прозву-чал его голос: – «Полковник в отставке Громобоев».
Раскрыв глаза, Каблуков читал дальше:
«Мы прониклись взаимным доверием, так как оба возмутились заявлением члена ЦПК при ЦК КПСС Фурсова, что ЛЕНИН УСТАРЕЛ… И на всю жизнь теперь мы будем друзьями и бойцами за истину и Совесть, которая не побо-ится кричать на весь мир против вредных Коммунистической партии и наро-ду явлений, практикуемых не коммунистами, а пролезшими в партию по ме-тоду Троянского коня носителями партийных билетов, наследниками заветов адмирала Колчака о необходимости разлагать партию и Советскую власть из-нутри. Помните, при полете в «Гравитационном реставраторе мыслей, дел и прогнозов будущего» вы задали мне вопрос «Почему такое происходит?» Я воздержался от ответа, не имея тогда возможности затратить энергию, нуж-ную нам для движения, чтобы не быть притянутыми к плескавшейся под нами воде и не утонуть. Теперь же на этот вопрос можно ответить. И пусть глава повести «Крик Совести» носит имя этого вопроса «ПОЧЕМУ ТАКОЕ ПРОИСХОДИТ?».
Каблуков печатал на машинке, выполняя условие о внимании и недопу-щении описок:
«Коммунистам, товарищам по Ленинской партии – Исламову А. И., Бо-тамбекову С. Б., Яценко Н. Ф., Алексееву В. Ф., Савченко В. С., Курабаеву Н. Ж., Филиппову М. И.
ПРОСЬБА-ПОРУЧЕНИЕ
Воры со своими влиятельными покровителями – Кунаевым, Аскаровым, Севрюковым, Подволоцким, Молчалиным, при покровительстве Постовалова и его друзей из КПК при ЦК КПСС основательно подорвали мое здоровье.
На операционном столе смерть заглянула мне в глаза. Прошу Вас, возьми-те все мои документы против воров и доведите начатое дело до конца.
Жду Вас к себе. Обо всем этом сообщите всем честным людям.
Коммунист Т. Токбулатов. 21 февраля 1977 г.»
Едва Каблуков поставил машинописную ТОЧКУ, из пакета с траурным звуком похоронного марша выпорхнул черный-черный лист с огненными строками на нем: «Не выдержав мук и травли его покровителями разоблачен-ных воров, весной 1978 года умер Тулей Абенович Токбулатов, комсомолец с 1920 года и член Коммунистической партии с 1932 года. Но он успел пере-дать убежденным коммунистам, своим товарищам по Совести и Чести, копию своего письма в адрес Политбюро ЦК КПСС, врученного туда через Юрия Владимировича Андропова.
Поклонимся же скорбно могиле Тулея Абеновича Токбулатова, о котором даже бывший работник ЦК КП Казахстана Николай Зеленский сказал; «Смерть товарища Токбулатова, при всей безнадежности состояния его здо-ровья, больно ударила и по мне. Я помогал ему в борьбе за восстановление партийной принадлежности и моя скорбь как-то своеобразно сочеталась с ра-достным сознанием, что он победил в этой святой борьбе и ушел под землю коммунистом». Поклянемся, что до конца дней наших будем также, как это делал Токбулатов, стойко вести борьбу за честь и достоинство советских лю-дей, за славу нашей Родины и против всего мерзкого в жизни, от кого бы эта мерзость не исходила и кем бы она не покрывалась со стороны властных вельмож!»
Каблуков, вспомнив свои муки, муки подполковника Алексеева, общест-венницы Ставропольской детской комнаты Староверовой Евдокии Александ-ровны, коммунистки Крюковой Лидии из города Зернограда, инспектора - старшего лейтенанта милиции из Ставрополя Петровой Тамары Спиридонов-ны, шофера из Арзгира на Ставропольщине Ивана Максимовича Андрющен-ко, рабочего коммуниста Владимира Прокофьевича Токарь из Горловки, му-ки многих-многих честных людей, заплакал. И слезы его, упав на черный-черный лист, зажгли его. Он горел ярким красным пламенем и от него исхо-дили звуки песни: «СМЕЛО, товарищи, в ногу, духом окрепнем в борьбе…»
– Да, прав был Виссарион Григорьевич Белинский, что все живое есть ре-зультат борьбы, прав и Николай Гаврилович Чернышевский, что до сих пор история не представляла ни одного примера, когда успех получался бы без борьбы. Да и завет Ромен Роллана нельзя забывать: «… человек должен по-грузиться в кипящие пучины общественного бытия, а этого можно добиться, лишь поставив себя на службу обществу, находящемуся в движении и борь-бе».
Лист превратился в невидимку, исчез, а на смену ему из пакета с шелестом вылетел и упал новый. Прямо возле машинки.
И Сергей Каблуков продолжил перепечатку:
– В коллегии Реставратора мы пришли в единому мнению, что изложение части текста письма Тулея Абеновича Токбулатова в Политбюро при ЦК КПСС от 10 марта 1977 года на страницах повести «Крик Совести» даст хо-роший ответ на заголовок второй главы повести, часть вторая, а также помо-жет действительным ленинцам в Коммунистической партии Советского Сою-за разгромить те негативные силы, которые всемерно душат СОВЕСТЬ во имя своего личного престижа и создания тех сил, на которые можно опирать-ся именно без всякого стеснения со стороны Совести и Чести.
Вот что писал Токбулатов:
«… Чтобы найти защиту от произвола высоко поставленных воров и их покровителей, я вынужден был обращаться к Съездам Партии и в Политбюро ЦК КПСС.
Никто из ЦК КПСС мне не сообщил, получено ли мое заявление… Вместо этого мне позвонил по телефону все тот же Файрушин, нечестность которого я подробно разоблачил в заявлении в Политбюро от 10 ноября 1976 года. Он начал по телефону угрожающе допрашивать меня, кто мне писал заявление, действительно ли я болен…
Прошу оградить меня от такого обращения со мною. Пусть Файрушин мне больше не звонит по телефону. В интересах Ленинской партии, я прошу Политбюро ЦК КПСС назначить специальную комиссию по проверке моего заявления и других товарищей о наведении порядка в КПК при ЦК КПСС».
– А что же писал товарищ Токбулатов в адрес Политбюро ЦК КПСС в но-ябре 1976 года? – вслух спросил Каблуков, так как лежавший перед ним лист растворился в воздухе.
Прошло минуты две в ожидании ответа. Каблуков хотел уже сам полезть пальцами в пакет, но перед его глазами мелькнул шуршащий листок, упал возле машинки.
«Вас поняли! – фиолетовым отблеском сверкали первые строки текста на этом листе. – Полковник Громобоев разрешил мне дать ответ на ваш вопрос. Пожалуйста, читайте, печатайте. Как только завершите перепечатку этого листа, немедленно появится следующий. И не забывайте, исчезнувший лист не будет нами восстановлен для вас, так как энергетические ресурсы наши ограничены, а ведь на каждый лист требуется энергии не меньше, чем расхо-дует современный реактивный лайнер на белую полосу инверсии длиной в тысячу километров. С уважением к Вам – ПОТОМОК Нового Мефистофеля».
Далее шел следующий текст: «В ПОЛИТБЮРО ЦК КПСС. От члена КПСС с 1932 года Токбулатова Т. А. (Алма-ата, 35, 8-й микрорайон, дом 34, кв. 68).
30 апреля 1976 года я официально обратился к Вам с просьбой обратить внимание, как в КПК при ЦК КПСС «рассматриваются» апелляции коммуни-стов, адресованные XXV съезду КПСС – без проверки на месте, а по клевет-ническим «компрматериалам», с лишением коммунистов слова, с вынужден-ным под страхом исключения из партии признания своей «вины» (копия дав-нишнего заявления прилагается, прошу внимательно прочесть ее и задумать-ся над сообщенными в нем неопровержимыми фактами).
Странно, что мое заявление оказалось у Файрушина, подчиненного По-стовалова, совершенно лишенного Совести. И эти лица разыграли спектакль, чтобы Политбюро не знало о сущности дела, не раскрыло крупных преступ-лений в Казахстане.
Прибыв в Алма-Ату 8 августа 1976 года, Файрушин не стал расследовать преступления казахстанских воров на высоких должностях, замял вопрос об избиении меня до крови соучастником преступной компании Степановым, за-ставил меня подписать заранее сфабрикованное им заявление от моего имени с просьбой о восстановлении в партии, после чего на самолете умчался в Мо-скву.
28 августа 1976 года меня вызвали в парткомиссию ЦК Компартии Казах-стана, вручили билет на самолет и сказали: «2 сентября ваше дело разбирает-ся в Москве, будьте там без опоздания».
В Москву я прибыл 2 сентября 1976 г. В КПК при ЦК КПСС меня враж-дебно окружили Тартышев, Густов, Мельников, Осипов. Они угрожали мне, что я посмел написать в Политбюро и разъясняли, что они ПОЛИТБЮРО НЕ ПОДЧИНЕНЫ. Это высказал и Постовалов. Лишь одна женщина, член КПК при ЦК КПСС, душевно сказала мне: «Я внимательно познакомилась с мате-риалами о вас и пришла к выводу, что к вам отнеслись здесь неправильно». Она заверила, что меня в партии восстановят, хотя Постовалов и его ком-паньоны уверяли, что я не достоин быть в партии, так как пишу и пишу о во-рах, жуликах, которым хорошую характеристику пишет Кунаев…
Я был непреклонен, не поддавался их угрозам, требовал личной встречи с товарищем Пельше, требовал восстановить меня в партии без указания на пе-рерыв в стаже.
И вот наступило 3 сентября. Озлоблено глядя на меня, члены КПК при ЦК КПСС заявили:
– Восстанавливаем вас, Токбулатов, в партии, но стаж будет считаться прерванным с 1967 года…
И я понял, что это решение нужно не партии, а им самим, чтобы прикрыть мое заявление в Политбюро и спасти от партийной и уголовной ответствен-ности своих казахстанских дружков, отличившихся на краже миллионов на-родных средств, на взятках, на других уголовных преступлениях.
Вследствие такого «заблуждения» сложилась обстановка, когда честные люди стали бояться преступников. Вот почему я и прошу Политбюро ЦК КПСС навести порядок…
Ведь, решив вопрос с возвратом мне партбилета, Постовалов и его спод-ручные сразу сделали выводы: я им больше не нужен. Никто из них даже не поинтересовался, есть ли у меня деньги на выезд из Москвы, хотя они знали, что я – пенсионер с мизерной пенсией. И вот в общем железнодорожном ва-гоне я ехал из Москвы до Алма-Аты голодным, что еще больше ухудшило мое здоровье. И я сразу же слег в больницу. Воры, взяточники и их высокие покровители за годы моей и других честных коммунистов борьбы с ними по-дорвали мое здоровье.
Я чувствую приближение смерти, почему и решил составить свою прось-бу-поручение честным и убежденным коммунистам взять все имеющиеся у меня документы против воров, взяточников, карьеристов и довести дело до конца даже и после моей смерти, если не удастся сделать при жизни.
Но считаю необходимым, пока рука моя держит перо и бумагу, дополнить мою исповедь следующими фактами:
На меня было заведено персональное дело только за то, что я активно по-могал ОБХСС в разоблачении воров и взяточников. Дорогой Юрий Владими-рович Андропов, Член ПОЛИТБЮРО ЦК КПСС, я еще раз повторяю, что у нас в Казахстане воровская обстановка сложилась еще покрупнее, чем это было в Грузии до известного постановления ЦК КПСС. Казахстан – богатей-ший край и есть, что воровать. Но здесь нет товарища Шеварднадзе, который мог бы, опираясь на честных коммунистов, возглавить борьбу с хищениями и взяточничеством. Махровые воры и взяточники оказались на высоких пар-тийных и государственных постах.
Вот примеры. Коммунист Исламов А. И., проживающий в Алма-Ате, 34, ул. Крылова, 33, кв. 2, опираясь на помощь других честных коммунистов, ра-зоблачил банду воров в Министерстве социального обеспечения Казахской ССР. Там украли воры у государства более ста тысяч рублей. В этом воровст-ве участвовали Министр собеса Бультрикова и заведующий административ-ным отделом ЦК КП Казахстана Нурушев. И что же вы думаете? Нурушева перевели на пост Председателя Верховного суда Казахской ССР, а Бультри-кову сделали заместителем Председателя Совета Министров Казахской ССР. И эти «сильно партейные» коммунисты немедленно начали действовать: они учинили расправу над работниками «Казахской правды», публиковавшими разоблачительные материалы, а товарища Исламова объявили «лжеинвали-дом» и лишили пенсии, оставив голодными его и шесть детей, больную жену.
А секретарь ЦК КП Казахстана Кунаев не стал рассматривать жалобу то-варища Исламова и многих коммунистов, вставших на защиту инвалида Оте-чественной войны, вступившего в партию в ходе боев в 1942 году, перенес-шего несколько ранений, приведших его к инвалидности. Он награжден мно-гими Правительственными наградами, в том числе и орденом «Слава».
Почему же такое происходит?
Это происходит потому, что не только воры и взяточники, пролезшие в Коммунистическую партию, но алашардинцы и их дети выдвигаются на вы-сокие партийные и государственные должности. Например, ревизионную ко-миссию Алма-Атинского обкома партии много лет возглавлял антисоветчик-алашардинец Казбагаров. Он продолжает традиции своего отца, о котором рассказал в книге «ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ» национальный казахский герой Са-кен Сейфулин.
Родственники алашардинца, колчаковского офицера Шарипа Ялымова, пробрались к власти и преследуют честных коммунистов.
Сакен Сейфулин не допускал таких ни в партию, ни к власти Советской. И тогда компания Шарипа Ялымова организовала клеветнический донос на Са-кена Сейфулина, в результате чего он стал жертвой произвола.
В книге «Тернистый путь» есть такие строки о Шарипе Ялымове: «На улицах полным-полно народу – и конных, и пеших. Шарип Ялымов на коне громко кричит собравшимся: «Сакена надо арестовать и Абдулу».
«Пес этот Ялымов, собака!» – сказал я. Но меня схватил Шарип Ялымов, известный в городе сумасброд. И он начал избивать меня плетью, – свиде-тельствует Сакен Сейфулин.
И вот, пока жив был Сакен Сейфулин, Шарипу и его отпрыскам не было дороги в партию и на высокие посты, почему и они приняли меры к уничто-жению народного героя. Был открыт доступ к высоким постам людям не из трудового народа.
Спросите Кунаева, в чьих домах после установления Советской власти нашел приют Шарип Ялымов? На чьей сестре женился он и как в годы ежов-щины был оклеветан и погиб Сакен Сейфулин?
Совсем не случайно родственники и друзья алашардинца Шарипа Ялымо-ва, замешанные в махинациях и взятках, оказались не в тюрьме, а на мини-стерских постах.
Газета «Правда» разоблачила Севрюкова, заведующего орготделом Алма-Атинского горкома партии, в качестве участника воровских махинаций, но он не был наказан, а вознесен на пост заведующего отделом партийных органов ЦК КП Казахстана.
Нельзя умолчать о карьере Иванова. До 1951 года работал заведующим облторга в Павлодаре. Газета «Социалистический Казахстан» 4 сентября 1951 года в своей статье разоблачила Иванова, который окружал себя ворами, из-гонял из торговли честных людей. Но это оказалось, в понимании руководя-щих деятелей Казахстана, хорошей для Иванова характеристикой. И он был выдвинут на должность Министра торговли Казахской ССР.
Проверьте, почему по моим материалам, напечатанным в «Казахской правде» под названием «А круг-то шире» – о ворах и взяточниках – об Ивано-ве, Джимбаеве и других, не принято мер? И почему это Джимбаев после это-го стал заместителем Председателя Совета министров Казахской ССР, а Ива-нов – Министром торговли республики?
Когда же будет положен конец этому отвратительному явлению на совет-ской земле?
Силы мои иссякают, не смогу, видимо, изложить все, что хотелось бы. Прошу выслушать и моих товарищей по борьбе за честь и достоинство, за бу-дущее нашей прекрасной Родины. Среди них особенно внимательно выслу-шайте убежденных коммунистов – Василия Алексеева, выдающегося изобре-тателя в области электроники, приносящей нашей Родине миллионы рублей экономии, а также коммуниста Исламова…»
На этом завершилась перепечатка, пакет исчез. На его месте оказался лишь маленький листочек голубого цвета, а на нем несколько серебристых строчек: «Коммунист из Алма-Аты пробыл в Москве больше двух месяцев. Был в самых высших инстанциях, в том числе на Кузнецком Мосту, 24 в при-емной товарища Андропова Юрия Васильевича. Там прочитали материалы и сказали откровенно, что все написанное им – сущая правда, и они знают об этом также из других источников. Но разоблачать они пока никого не будут, так как – хозяин не велит».
 И не только не велит, а еще вскоре воспоет Кунаева в качестве своего лучшего друга, чтобы все боялись думать иначе.
Листок задымился, синеватой струйкой дыма вознесся к потолку. А Сер-гей Каблуков горько вздохнул и закрыл папку с текстом второй главы повес-ти «Крик Совести». Ему стало ясно, «ПОЧЕМУ ТАКОЕ ПРОИСХОДИТ», почему Василию Федоровичу Алексееву не разрешают защитить диссерта-цию. И к этому вопросу Совесть велит снова и снова возвращаться, пока Со-весть победит зло и тупость тех, кто растаптывает все лучшее на земле нашей Родины.
Сергей хотел уже выйти на улицу, подышать свежим воздухом и отвлечь-ся от тяжелых мыслей, как послышался странный треск, с потолка упала не-большая бумажка зеленого цвета. На ней огненные строки: «Только что наш аппарат зафиксировал разговор «хозяина» с Политиздатом. Санкционировано издание книги Кунаева по истории КПСС… Вот вам и Совесть. Не станет же автор разоблачать свои дела и свое покровительство преступникам в Казах-стане. Крепитесь, Сергей. Совесть все же победит…»
Листок исчез, а Сергей, рыдая, упал на кровать.

3. СВИДЕТЕЛИ СОВЕСТИ
«Совесть – тысяча свидетелей»
КВИНТИЛИАН – римский ритор 1-го века н. э.
Несколько ночей Сергей Каблуков не мог спокойно спать. Его тревожили мысли, вопросы: «Не обвинят ли меня в мистике и религиозном фанатизме за подчинение полковнику Громобоеву, лаборатория которого владеет почти сверхъестественными средствами реставрации прошлого, досконального рас-крытия любых секретов настоящего и проникновения в будущее?»
На этот раз сон одолел Сергея. Без всяких сновидений Каблуков проспал на целых два часа дольше обычного. Потянулся рукой к стоявшему на тум-бочке будильнику, удивленно воскликнул:
– Вот это номер! Я даже звонка не слышал! А это что? – из-под будильни-ка выскочила записка. На розовой бумаге серебрились телеграммной формы строки:
«Потомок Нового Мефистофеля доложил мне о вашей бессоннице, о ва-ших тревогах и сомнениях, даже о зародившемся у вас страхе.
Наши медики установили средствами телепатийного диагноза, что пере-живаемое вами есть результат некоторого переутомления и нарушения нормы количественного состава веществ регуляции деятельности мозга.
В течение прошлой ночи проведен лечебный процесс-эксперимент с по-мощью лазерного луча. Наши приборы показали, что полностью восстанов-лена регуляция управления всеми процессами вашей нервной системы, так что нет нужды в прививке нейропептидов. Вы будете чувствовать себя хоро-шо: исчезнет чувство страха, будет хороший сон, положительные эмоции.
Сообщаю также, что никто из здравомыслящих людей теперешнего вре-мени не назовет вас религиозным фанатиком или мистиком. Наука поднялась на столь изумительную высоту, что даже Джугашвили, если воскресить его, принес бы извинение кибернетике, хотя при жизни обозвал ее мистикой. Бо-лее того, Джугашвили теперь наградил бы Государственными премиями всех творцов электроники, а тех, кто тормозит ее развитие, направил бы в концла-герь для перевоспитания. И он приказал бы немедленно допустить выдающе-гося изобретателя-электроника подполковника Василия Федоровича Алексее-ва к защите им своей диссертации о применении электроники в области пер-фокартных систем. Лишь такие тупицы и приспособленцы к власть имущим консерваторам, каким является один из кандидатов на пост директора Инсти-тута «МОЛДГИПРОСТРОЙ», могут охаивать и даже выгонять на пенсию создателе методики и технических средств единого (унифицированного) спо-соба кодирования и комплекта селекторов для хранения и сортировки перфо-карт, хотя творцы этого изобретения, приносящего стране десятки миллионов экономии, полны сил и энергии, здоровья.
 Вся вина таких людей-творцов состоит в их честности и в том, что они – прямые свидетели Совести, не способные молчать о любых вывихах власть имущих вельмож. Скажу откровенно, что и вы, Сергей Иванович, не только в прошлом ощутили на себе вывихи вельмож, но и в будущем не раз их пере-терпите даже после одобрительного решения одного из съездов Коммунисти-ческой партии Советского Союза об издании ваших произведений отдельны-ми книгами или сборниками уже напечатанного в газетах, журналах, альма-нахах.
Не пугайтесь предстоящей борьбы, которая, возможно, будет потруднее уже пережитого вами. Ведь древнегреческий философ-материалист Гераклит Эфесский за пятьсот лет до нашей эры обоснованно заявил «… все возникает через борьбу…» Да и Карл Маркс в девятнадцатом веке свое представление о счастье выразил одним словом: «Борьба». «Так жизнь скучна, когда боренья нет!» – восклицал Михаил Юрьевич Лермонтов.
В наше время борьба продолжается, растут свидетели СОВЕСТИ. Сегодня в семь часов вечера по местному времени будьте обязательно у своего столи-ка с пишущей машинкой. Там появится пакет с текстом главы «СВИДЕТЕЛИ СОВЕСТИ». Немедленно перепечатайте текст. Ровно в семь часов вечера зав-тра пакет исчезнет. ПОЛКОВНИК ГРОМОБОЕВ».
Успокоившись и почувствовав прилив храбрости, Сергей Каблуков улыб-нулся и сказал невидимому собеседнику:
– Ну что ж, полковник Громобоев, я готов к бою за Совесть, жду письмен-ные высказывания Свидетелей Совести!
В указанный Громобоевым час, едва Каблуков включил свет и снял фут-ляр с пишущей машинки, комнату наполнил тот самый гул, который навсегда запомнился Каблукову во время полета с Громобоевым в «Гравитационном реставраторе мыслей, дел и прогнозов будущего». Даже, как почудилось Сер-гею Ивановичу, ровное дыхание Громобоева и его локоть оказались рядом, слева, поближе к сердцу.
С трудом удержался Каблуков от желания сказать: «Здравствуйте!» (Вспомнилось предупреждение Громобоева, как много расходуется энергии на вопросы, на приветствия, на необязательные эмоции), но жестом руки при-гласил невидимого собеседника быть гостем сколько угодно.
У пишущей машинки трепыхнулась, как бы вырвавшись из крышки стола, небесного цвета записка с единственным словом из золотых букв: «СПАСИБО!» Трепыхнулась, исчезла, как только Сергей Иванович прочел строку записки. А на ее место лег пакет белого цвета и с розовой строкой надписи: «ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЕЙ СОВЕСТИ».
Слабый треск, и из пакета выбросился первый лист. Зеленый-зеленый, как весенняя трава, а на нем кроваво-красные строки. Они, казалось, кричали и возмущались фактами, которых так много на Земле, что изжить их можно лишь объединенными усилиями всех честных людей нашей Родины и ВСЕЙ ПЛАНЕТЫ.
«В Ленинском ЦК КПСС, – так начиналась эта страница. – Обращается к Вам член КПСС, инвалид Великой Отечественной войны Исламов, прожи-вающий в Алма-Ате, 34, улица Крылова, 33, квартира 2, с просьбой исклю-чить из партии и привлечь к уголовной ответственности Кунаева за скрытие своего социального происхождения, за систематическое нарушение социали-стической законности и потворство организованному хищению социалисти-ческой собственности, за насаждение чуждых коммунизму нравов, за органи-зованный зажим критики. Кунаев не знает предела своих прав, так как все сходит ему безнаказанно, а успехи трудящихся Казахской республики припи-сывает себе. И кто-то в Москве покровительствует Кунаеву, хотя его давно надо бы отстранить от власти и высокого партийного поста.
Разве не о высоком покровительстве говорит такой факт: кандидат исто-рических наук товарищ Наканов был исключен в Казахстане из партии по на-стоянию Кунаева, так как посмел написать в Москву о буржуазном происхо-ждении Кунаева и о его преступлениях. В ЦК КПСС вернули Наканову пар-тийный билет, но совершенно не обратили внимания на поставленные Нака-новым вопросы о Кунаеве, который лишает Наканова возможности занимать-ся научной работой, травлей и преследованиями довел честного коммуниста до полного расстройства здоровья.
Почему Кунаев покровительствует ворам? Да потому, что они львиную долю украденного передают ему. Посмотрите, в какой роскоши живет Куна-ев! До революции его отец и другие самые богатые в Казахстане баи не имели такой роскоши.
Возвратившись в 1944 году инвалидом с фронта Отечественной войны и увидев возмутительные картины процветания кунаевщины, я немедленно по-вел борьбу с этим отвратительным явлением. Я описал в своих обращениях в Центральную ревизионную комиссию ЦК КПСС и в другие высшие партий-ные и государственные органы о причине враждебного отношения Кунаева ко мне: мой отец, выполняя задание большевиков, активно боролся против баев и мул, против Кунаевых. И эти враги народа трижды сажали моего отца при царизме в тюрьму. Из тюрьмы мой отец освобожден лишь в результате на-родного движения.
А кто же есть Кунаев Динмухамед? В анкетах он пишет обманно, что сын служащего. Но ведь мы знаем правду, говорим об этом громким голосом СОВЕСТИ. Род Кунаевых – род эксплуататоров. Его дед – Джумабай-хаджи (а хаджи – это не просто мулла, а мулла над муллами). Отец Кунаева – Мель-мухамед был крупным торговцем и муллой.
До революции и в годы новой экономической политики сложилась круп-нейшая компания эксплуататоров: купец Искак-бай (При Советской власти был раскулачен), Джеимбаев-бай (отец Султана Джеимбаева, продвинутого Кунаевым на пост заместителя председателя Совета Министров Казахской ССР) и отец Кунаева.
В Алма-Ата на улице Торговая (ныне ул. Горького) и угол улицы Ленсин-ская (ныне улица Фурманова) действовал огромный магазин Искак-бая и Ку-наевых. Второй их магазин был на углу улицы Красина.
Рядом с магазином на углу Ленсинской эти богачи построили мечеть, где сначала хозяйничал Джумабай-хаджи, а потом отец Кунаева – Мельмухамед. Вблизи от мечети эти кровососы построили школу для богатых детей. В этой школе учился и нынешний Кунаев неограниченной власти, а бедноте в эту школу дорога была закрыта.
Кунаевы имели в Алма-Ате четыре больших дома. Советская власть на-ционализировала эти дома, а также некоторые дома кунаевских компаньонов-приказчиков, в том числе дом № 41 по улице Казанской. Владелец этого дома бежал от Советской власти, оставив на чердаке 5 мешков бумажных денег, а более 15 килограммов серебра закопал в землю, но они были найдены и сда-ны Советскому банку.
Мы знаем и можем показать, где находились и находятся владения Кунае-вых. Мы отлично знаем личность Кунаева: в детстве он издевался над нами, над детьми бедняков. Голодные и оборванные мы подходили к их дому, куна-евскому. Кунаев, нынешний вельможа с партийным билетом, важно выходил на крыльцо с полными карманами печенья и конфет. Высыпав все на крыль-цо, он кричал: «Ловите, голодранцы!» и начинал ударами ботинка сбрасывать эти «угощения» на землю. Мы хватали, толкая друг друга, а Кунаев хохотал, подхватив живот руками.
Когда же началась Советская власть, Искак-бай, Кунаевы, Джеимбаевы встретили ее со звериной ненавистью, готовили против нее мятеж. Тогда Дмитрий Фурманов жил в Алма-Ате, в номере Белоусовской гостинице. Он запомнил и хорошо описал в своем романе «Мятеж» ту среду, к которой при-надлежали Кунаевы: «Публика не из простых, по всей вероятности, именитая туземная макушка – баи, манапы».
Мне помнится, как Кунаевы и им подобные торжественно встречали в 1927 году Троцкого, сосланного в Алма-Ату. В его честь проводились сборы в театре. В мечетях молились о Троцком, прославляя его с такой радостью, с какой торжествовали в день смерти Ленина: тогда трудовой народ двигался по улицам в трауре, а в домах баев, в доме Кунаевых гремела музыка. Шли пиры, ликование.
На моих глазах, в моей памяти встают виденные и пережитые картины, к которым причастны Кунаевы. Они поддерживали колчаковскую белогвар-дейщину. Это особенно видно на примере колчаковского офицера Шарипа Ялымова. Он, когда разгромила Красная Армия Колчака, скрывался у Кунае-вых, а затем на дочери Шарипа Ялымова женился Динмухамед Кунаев. И это породнение Кунаевых с белогвардейским палачом не случайно, говорит о многом, в том числе и о выполнении завета Колчака своим последователям «Объединяться, проникать в большевистскую партию и органы Советской власти, чтобы разрушать их изнутри».
Тесть Кунаева, Шарип Ялымов, описан национальным героем Казахского народа Сакеном Сейфулиным в книге «Тернистый путь». Чиня расправу над большевиками, в том числе и над Сакеном Сейфулиным, Шарип Ялымов схватил Сакена на улице города и кричал:
– Эй, люди! Смотрите, мы поймали самого матерого из большевиков! Бу-дем хлестать его плетью!
В 1936 году завершил учебу нынешний Кунаев. И он задумался над во-просом, что Сакен Сейфулин, Махмут Хожамьяров и их товарищи не дадут ему пробраться к вершинам власти, разоблачат. Надо их устранить
Народ чтил Махмута Хожамьярова в качестве национального героя уйгур-ского народа. Этот большевик-чекист проник в ставку белогвардейского ге-нерала Дутова, убил его там. За этот подвиг Феликс Эдмундович Дзержин-ский наградил Хожамьярова золотыми часами и маузером с надписью «За лично проведенный террористический акт против атамана Дутова товарищу Хожамьярову. 1 апреля 1921 года».
Дутов был убит Хожамьяровым в Китае.
Хожамьяров был другом моего отца. И однажды Кунаевы и Джеимбаевы со злобой сказали моему отцу: «Не пройдет убийство Дутова даром Махмуту, дружку твоего отца…»
И вот в 1936 году совершено покушение. К счастью, самого Махмута и его сына не было дома, наймиты убили на квартире лишь жену и дочь Мах-мута.
Кунаевы распространили слухи, будто покушение на семью Хожамьярова произведено дутовцами в отместку за смерть Дутова. Но трудовой народ не верил этим слухам. Да и мы все пережили массовое притеснение от Кунаевых и их компании, которая решила выселить революционно настроенную бедно-ту из Алма-Аты. Нас вдруг зимой 1931 года согнали к товарным вагонам, по-грузили силой и вывезли в степь под Павлодаром.
Мой отец сумел сообщить об этом Михаилу Ивановичу Калинину своим письмом. Мне тогда было 15 лет, отец мне все рассказал о своем письме в Москву.
Калинин приказал возвратить нас в Алма-Ату. Но мне отец все же совето-вал уехать из Казахстана, так как Кунаевы и Джеимбаевы все равно распра-вятся над тобою при случае.
Я предложил и отцу уехать вместе со мною, но он со слезами на глазах сказал:
– Нет, сынок, я уже свое прожил и здоровье мое неважное. А ты уезжай…
И я уехал в Узбекистан, в Фергану. Впоследствии я глубже понял пра-вильность совета отца. Ведь Кунаевых и Джеимбаевых мне пришлось изучать по личному опыту, я их хорошо знаю. А нынешнего наследника Джеимбаева мне пришлось даже нянчить, зарабатывая кусок хлеба.
В память мне врезалось поведение Кунаева, его глаза. Они все время ме-чутся, как хорек в поисках укрытия. Почему? Да потому, что совесть у этого человека, как и у царя Бориса Годунова, достигшего вершин власти, не чиста.
Пресмыкаясь перед Ежовым и Берия, Кунаев и Шарип Ялымов делали это с целью расправы над опасными для них людьми. В частности, по их доносам и по доносам их прихлебателей был уничтожен большевик, писатель Сакен Сейфулин.
Потом, злоупотребляя своим положением, достигнутым за счет гибели со-вести, Кунаев даже в литературе, издаваемой в Казахстане, повел линию на умалчивание исторических фактов и имен. Умышленно не называются имена баев и мул, активно боровшихся против советской власти, замалчиваются ге-роические дела коммунистов, принимаются меры, чтобы предать эти имена забвению.
Особенно Кунаев попирает желание населения Уйгурского района увеко-вечить память Махмута Хожамьярова, поставить ему памятник, а также при-своить его имя селу Большой Асу, где жил Махмут и где были зверски убиты врагами народа жена и дочь Махмута.
С 1943 по 1952 год первым секретарем Уйгурского Райкома партии был товарищ Роджабаев. Он поддержал мнение народа.
– Когда же будет памятник Махмуту Хожамьярову? – однажды спросили мы товарища Роджабаева. Но он горестно развел руками:
– Кунаев запретил этим заниматься…
Нежелание Кунаева увековечить память Хожамьярова отразилось и в ли-тературе: нет до сей поры книги о подвигах Хожамьярова, а в кинофильме «КОНЕЦ АТАМАНА» подвиг его показан под другим именем, чтобы народ забывал о существовании Хожамьярова, о его подвигах.
Однажды товарищ Роджабаев горько жаловался и возмущался, что не мо-жет сделать так, КАК ТРЕБУЕТ СОВЕСТЬ НАРОДНАЯ. Почему?
– Опутан я по ногам и рукам Кунаевым, хотя глубоко понимаю все нече-стности Кунаева…
И мы знаем, что, используя родственные связи, Кунаев заставлял Роджа-баева делать и то, что противно было Совести. Зато все выдвижения по служ-бе Роджебаеву были обеспечены Кунаевым.
Когда же Кунаев преподнес Роджабаеву подарок в шесть тысяч рублей, Роджабаев записал в дневник свое недоумение: «Из каких же источников преподносит Кунаев такие суммы своим выдвиженцам?»
А Кунаев имел богатые источники, так как выдвигал на ключевые посты в Казахстане покорных, проворовавшихся и внесших ему большие суммы де-нег, своих родственников или близких приятелей.
Появились в газете «Правда» разоблачительные статьи, что повело было к отстранению Кунаева с поста первого секретаря ЦК компартии Казахстана. Но влиятельные покровители спасли Кунаева, восстановили на посту первого секретаря ЦК компартии Казахстана, и он начал изгонять корреспондентов «Правды» из Казахстана. Изгнан и корреспондент Г. Иванов. И на страницах центральных газет больше не появляются критические, разоблачительные статьи в адрес Кунаева, так как корреспонденты получили от покровителей Кунаева строгое предупреждение.
И Кунаев стал беспощадно давить всякого, кто разоблачает преступление его или его друзей.
Пострадал и я, инвалид Отечественной войны, коммунист Исламов, так как посмел разоблачить воров кунаевского окружения, укравших у государст-ва более 6 миллионов рублей. Меня незаконно лишили пенсии, несколько раз незаконно увольняли с работы. Я написал об этом газете «Правда», откуда меня уведомили, что письмо послано корреспонденту «Правды» по Казахста-ну товарищу Шепель.
Но Шепель, зная мою правоту и боясь Кунаева, ничего не предпринял, бо-ясь, что Кунаев и его выдворит из Алма-Аты, так как у Кунаева есть в Москве высокие покровители, скрывающие свои истинные имена от народа и дейст-вующие по преступному принципу «Круговой поруки», так как хозяин не раз-решает трогать Кунаева. А кто этот хозяин? Убежден я, что рано или поздно, маска будет сорвана, мы увидим истинное лицо этого «хозяина»…
Наша борьба против воров, укравших более 6 миллионов государственных средств, имела было некоторый успех: 30 хапуг были посажены на скамью подсудимых. Стоял вопрос о предании к суду руководителя Министерства торговли Джеимбаева, Иванова, но… Кунаев снова спас их, выдвинув Дже-имбаева на пост Заместителя председателя Совета Министров Казахской ССР, а Иванова – на пост Министра торговли Казахской ССР.
Газета «Правда» напечатала статью «Нужна высокая требовательность», раскрыв преступные махинации заведующего орготделом Алма-Атинского Горкома партии Севрюкова, но… Кунаев повысил Севрюкова в должности и назначил заведующим отделом партийных органов ЦК КП Казахстана. Куна-ев отлично понимает, что проворовавшийся и спасенный им от ответственно-сти будет ему служить верно, надежно.
Выдвинутые Кунаевым на пост Министра Внутренних дел Казахской ССР М. Сапаргалиев и Ш. Кабылбаев разоблачены «Казахстанской правдой» в ка-честве карьеристов. Сапаргалиева исключили было из партии, но Кунаев сно-ва обеспечил ему партбилет.
И вот теперь в Казахстане издаются под именем Сапаргалиева «научные труды», написанные Малевичем и на такие темы «Развитие народного суда в Казахстане в период 1921 – 1925 годов».
На пост Министра внутренних дел, на котором в свое время погорел карь-ерист Сапаргалиев, Кунаев поставил Шаке Кабылбаева. Это он лично коман-довал бессмысленным и жестоким расстрелом молодых строителей-комсомольцев «Казахстанской магнитки» в городе Темир-Тау. За этот рас-стрел Кабылбаев был снят с поста Министра Внутренних дел и привлечен к уголовной ответственности.
Кунаев добился прекращения этого уголовного дела под предлогом, будто Кабылбаев расстреливал комсомольцев по приказу свыше… Возвратил сво-его ставленника снова на пост Министра внутренних дел Казахской ССР.
Я, коммунист Исламов, продолжал борьбу за честь и Совесть. Тогда Куна-ев приказал Министру социального обеспечения Бульриковой, своей ставлен-нице и организатору воровства народных денег, снять меня с пенсии под предлогом, что я не инвалид, не участник Отечественной войны.
Но я доказал, что в партию вступил в 1942 году на фронте, где командовал взводом в качестве старшего сержанта. У меня есть боевые награды – орден Отечественной войны 1-й степени, орден СЛАВЫ и боевые медали. На фрон-те несколько раз ранен и контужен. В моем теле до сих пор зияют раны.
Лишая пенсии инвалидов Отечественной войны, Бульрикова всячески по-могала получить пенсии тем, кто совсем не был на войне, не были инвалида-ми. К числу таких относился и Амир Нурушев, личный друг Кунаева, заве-дующий административным отделом ЦК компартии Казахстана.
Появился в газетах фельетон товарища Пинчукава «В погоне за инвалид-ностью». В фельетоне разоблачен и Нурушев. Но Кунаев дал Нурушеву зада-ние возбудить уголовное дело против автора фельетона, а самого Нурушева назначил Председателем Верховного суда Казахской ССР.
Но в это время прибыла в Алма-Ату комиссия прокуратуры СССР.
Она раскрыла всю авантюру Нурушева и Бульриковой. Вскоре Нурушев был лишен пенсии, так как инвалидность его была фальшивой. И Бульрикова потеряла пост Министра социального обеспечения.
Но Кунаев так и не допустил привлечения этих его ставленников к уго-ловной ответственности, а лишь предложил Нурушеву погасить украденную им сумму.
Нурушев взнес немедленно 75 тысяч рублей, потом еще 25 тысяч рублей. Остальную сумму, может быть, в миллион, ему и другим ставленникам Ку-наева простили. Более того, Кунаев назначил этого авантюриста начальником Политотдела Алма-атинской областной милиции, а затем – заместителем Ми-нистра внутренних дел по надзору за местами заключений. То есть за теми местами надзирать, где ему самому бы положено сидеть за решеткой, не будь покровителя – Кунаева.
Преступницу Бульрикову Кунаев поставил на пост заместителя председа-теля Совета министра Казахской ССР. Он уверен, что если она сумела орга-низовать обворовывание государства в министерских масштабах, то, конечно, сумеет сделать такое и в масштабе всей республике, отчего куш доли Кунаева возрастет. А корреспондента товарища Пинчукова Кунаев и его друзья выжи-ли из Казахстана постоянными угрозами.
Так Кунаев десятилетиями создает лично преданное ему окружение, что и создает ему силу, способную подавлять честь и совесть. Но нужно нам вспомнить слова Льва Николаевича Толстого о том, что морально разложив-шиеся люди, объединяясь, представляют собою силу. Вывод прост: честные должны сделать то же самое, то есть объединиться.
Беспощаден Кунаев к тем, кто разоблачает воров и взяточников. Зверство освирепевшего бая с партбилетом в кармане я много раз испытал на себе. До-казано, что родственник Кунаева вор Джумадилов незаконно арестовывал меня и возбуждал на меня уголовное дело. Но сам он остался безнаказанным. Его охранял Кунаев.
Зная жизнь и дела Кунаева и его преступного окружения, я все больше удивляюсь, что высокие покровители Кунаева Москве не брезгуют целовать-ся с ним. Вот и попробуй рядовой честный советский человек добиться прав-ды у этих круглопорученцев, утопающих в роскоши!» – на этом закончился текст кроваво-красных строк, исчезли страницы.
Несколько минут Каблуков кусал себе губы, грыз пальцы и мысленно кричал: «Прав был Ленин, показанный в фильме «Последние страницы био-графии», что пока не одолены три основных зла – комчванство, невежество и бюрократизм – народ не получит истинной свободы и истинных благ, будет ругать нас. Мы, Наденька, многое не доделали!»
И вспомнилось Сергею Ивановичу, как его мучили не менее чем Исламо-ва, и Ставропольский прокурор Булыжник, и нарсудья Пташник и Буркова, следователь Курбатов, сфабриковавшие обвинение с помощью пьяниц и про-ституток Дюдькиной, Кандиевой, Скориковой, будто Сергей и его жена, вете-ран пионерии, активные участники Отечественной войны, оскорбили этих суфражисток своей критикой их безобразного образа жизни с пьяными ор-гиями, драками, организацией публичных притонов.
– Значит, подобное явление и «правосудие» становятся нормой по всей территории СССР! Какой позор и какое предательство по отношению к тру-дящимся, к ветеранам революции, труда, Отечественной войны! Да это же терпеть невозможно!
Мелодичный звон, похожий на звон московских курантов, вырвавшись из пакета вместе с новым черного цвета листом с огненными строками, прервал размышления Сергея Каблукова, призвал его к продолжению работы.
На листе, соединившем траур и огонь борьбы, звучали слова: «СВИДЕТЕЛЬ СОВЕСТИ, Начальник медицинской части почтового ящика № 17/6, майор медицинской службы Вера Михайлова, подтверждает, что Каблуков Сергей Иванович получил серьезные травмы в результате внезапно-го нападения на него матери и дочери Дюдькиных в доме № 19 на проезде Энгельса города Ставрополя.
Размышляя в качестве врача над фактами болезненного состояния това-рища Каблукова, особенно над фактом продолжающегося головокружения, пришла к выводу: головокружение – результат травмы такой важной области, каковой является лобно-регуляционная область, где заложены цетры ядра (речи, слуха), а ведь внутреннее ухо – 2-й орган равновесия после мозжечка.
Высылаю в адрес Каблукова Сергея Ивановича медицинские документы, отражающие действительное положение и дающие возможность моей Совес-ти быть в рядах честных людей, борющихся за реабилитацию товарища Каб-лукова и разоблачению мерзкой деятельности тех, которые, используя пар-тийные билеты и высокие посты, довольствуясь половыми наслаждениями в постели с разными Дюдькиными, Кандиевыми, Скориковыми, пошли на фаб-рикацию обвинений против честных людей, даже осудили их к лишению сво-боды. Организаторы клеветы против Каблукова даже не постеснялись выдви-нуть преступную версию, будто Каблуков нанес килограммовым молотком удар по черепу Дюдькиной, чем лишил ее способности рожать детей. Но «по-страдавшая» ничем не больна, рожает детей и пьянствует по-прежнему. Тако-ва картина с «правосудием» в Ставрополе. И это выглядит не лучше, чем дело с «правосудием» в Алма-Ате…
Вместе с лечащим врачом товарищем Акоповым мы тщательно изучили здоровье Каблукова Сергея Ивановича, который поступил в стационар МСЧ п/я 17/6 9 мая 1969 года, а выписался 22 августа 1969 года, в день освобожде-ния из несправедливого заключения. Провел Каблуков Сергей Иванович в стационаре 134 койко-дня. Выписан с инвалидностью 2-й группы.
 Из анализа больного выяснилось и подтверждено документами, что вес-ной 1968 года он перенес внезапный удар каталкой в лобно-височно-темянной области, что повело к одновременному переживанию глубокой психической травмы. С этого момента бывают приступы острых головных болей с потерей равновесия. 9 мая 1969 года был приступ с нарушением моз-гового кровообращения и коллапса, почему и больной упал. В тяжелом со-стоянии был принесен в приемный покой МСЧ п/я 17/6. Где сразу же был госпитализирован.
Медсправка № 231 от 8 декабря 1965 года об инвалидности 2-группы Сер-гея Ивановича Каблукова выслана ему лично.
Я готова всенародно быть СВИДЕТЕЛЕМ СОВЕСТИ, чтобы помочь правде выйти победительницей в сражении с неправдой и чтобы выполнить заветы Маркса и Энгельса: «Если человек черпает все свои знания, ощущения и прочее из чувственного мира и опыта, получаемого от этого мира, то надо, стало быть, так устроить окружающий мир, чтобы человек в нем познавал и усваивал истинно человеческое, чтобы он познавал себя как человека».
Вслед за этим листом из пакета появился оранжевый лист, исписанный фиолетовыми чернилами. Текст озаглавлен: «Совесть свидетельствует». Да-лее пошли строки:
«Всем известно, что высокие покровители воров и взяточников, разобла-ченных коммунистом Василием Федоровичем Алексеевым, дали задание приспособленчески настроенному корреспонденту газеты «Известия» Гукасо-ву оклеветать Алексеева. И вот появился фельетон Гукасова «ХОББИ С ПОДВОХОМ». Партийная организация, где Алексеев состоял на учете и про-водил активную партийную работу, записала, что этот фельетон построен на сплетнях и грубом извращении фактов, потребовала привлечь клеветника Гу-касова к судебной ответственности. Тогда высокие покровители взяточников и нарушителей советской законности, разоблаченных Алексеевым, запретили народному суду рассматривать дело о клеветнике Гукасове и начали всячески чернить товарища Алексеева. Его называли лодырем, защитником безнравст-венных людей, использователем своего служебного положения.
Лаборатория аппарата-реставратора, применив электронно-вычислительные, лазерные и другие средства криминалистики, установила следующие факты, которые мы приводим в качестве СВИДЕТЕЛЕЙ СОВЕСТИ:
1. Василий Федорович Алексеев начал трудовую жизнь с десятилетнего возраста. К своему совершеннолетию Алексеев сформировался в качестве хо-рошего кадрового рабочего Челябинского тракторного завода, его избрали в депутаты Ленинского районного совета Рабоче-крестьянских и красноармей-ских депутатов, а «Комсомольская правда» опубликовала заметку комсо-мольца А. Сергеева «ОРГАНИЗАТОР, ТОВАРИЩ», в которой говорилось: «Вася Алексеев, посланник комсомола в Совет, комсорг, настоящий органи-затор, хороший товарищ. К нему за советом, за помощью идут все ребята. Они его любят как своего лучшего, старшего друга».
В Челябинске Василий Алексеев был призван в Красную Армию. И газеты писали о нем: «Советская власть дала возможность Алексееву быть лучшим слесарем Челябинского тракторного завода, теперь – лучшим младшим ко-мандиром Красной Армии – отличником боевой и политической подготовки».
В 1947 году, в соответствии с решением ЦК партии об укреплении поли-торганов МВД, Алексеев был назначен начальником Политотдела Алма-атинского областного управления МВД, а затем, когда были ликвидированы политорганы МВД, назначен начальником районного отдела МВД Энбекши-Казахского района, где население избрало его своим депутатом, а коммуни-сты избрали в состав пленума Райкома партии.
В 1957 году Алексеев с отличием окончил Высшую школу МВД, а в 1959 году уволился по собственному желанию в связи с поступлением в аспиран-туру.
Ненависть высших чинов Казахской ССР была вызвана к Алексееву Васи-лию тем, что он беспощадно разоблачал взяточников, воров, беззаконников и авантюристов.
За время работы в органах МВД (в том числе в Энбекши-Казахском рай-оне) Алексеев освободил из тюрьмы 6 невинных советских людей, в том чис-ле 4-х спас от расстрела. И вот власть имущие чиновники ополчились против Алексеева, так как он категорически потребовал наказания тех, кто незаконно арестовывал, судил честных советских людей.
Было создано «персональное дело» из десятков томов, хотя надо бы ис-ключить из партии и отдать под суд тех, кого разоблачил Алексеев в беззако-нии и произволе. Это они посадили в психбольницу инженера-коммуниста товарища Савченко и недозволенными опытами искалечили его здоровье, а Василий Алексеев вызволил Савченко из больницы и потребовал судить без-законников, лишивших было коммуниста свободы в порядке мести за крити-ку.
И до сей поры, спасая Кунаева и подобранных им своих соучастников по борьбе с честными людьми, высокие инстанции притесняют Алексеева, не дают ему защитить диссертацию, хотя, как исследовано научной лаборатори-ей аппарата-реставратора, информационно-поисковая система на перфокар-тах, разработанная Василием Алексеевым и одобренная многими института-ми, представляет собою принципиально новое комплексное решение пробле-мы хранения, сортировки и кодирования перфокарт. И все проблемы решены Алексеевым с учетом требований максимальной унификации и механизации, что значительно повышает разрешающие возможности перфокарт, их прак-тическую и экономическую эффективность.
Не менее 30 миллионов рублей годовой экономии даст стране внедрение разработанной Алексеевым системы хранения и сортировки, в том числе ин-женерных перфокартотек. Им предложен комплект облегченных настольных селекторов, отличающихся простотой изготовления, экономичностью и удоб-ством в эксплуатации. Для больших массивов перфокарт Алексеевым разра-ботана конструкция многосекционного селектора (авторское свидетельство № 287903), в котором объединены процессы хранения, сортировки и кодиро-вания перфокарт. При этом важно, что методика построения перфокартотек этого типа в сочетании с дескрипторным словарем и удобной конструкцией селекторов не требует длительного обучения специалистов.
Владимир Ильич Ленин, что отражено в «Кремлевских курантах» Погоди-на, даже буржуазного специалиста Забелина сумел привлечь к разработке во-просов электрификации страны, а нынешние руководители, плетясь в хвосте клеветников типа Гукасова и Кунаева, всячески затаптывают в грязь талант Алексеева и не возвращают ему незаконно отобранного партийного билета, мешают его научной деятельности, лишают страну применения его гениаль-ных открытий.
Все честные люди, СВИДЕТЕЛИ СОВЕСТИ, внимательно следят за про-исходящим, возмущаются. Их мысли выразил полно и с рабочей совестью И. С. Черепанов в своем заявлении в партийную организацию КПСС: «Надо, чтобы кто-то задумался над вопросом: если уж товарищ Алексееву, коммуни-сту, подполковнику, юристу с высшим образованием трудно добиться прав-ды, то что же на его месте должен делать рядовой рабочий или колхозник? Какое возмутительное безобразие! Вот мое рабочее мнение по этому вопро-су».
К числу СВИДЕТЕЛЕЙ СОВЕСТИ принадлежит и сам Василий Федоро-вич Алексеев, написавший в ЦК КПСС более двухсот заявлений, но так и не получивший оттуда справедливого решения, так как там существует течение Постоваловщины, есть мнение, что Ленин устарел.
Но мы надеемся, что силы ленинского направления возьмут верх и там. И это внешне отразится даже в лозунге к одной из годовщин Октября: «Пусть живет в веках имя и дело Владимира Ильича Ленина – вождя Октябрьской революции, создателя и руководителя Коммунистической партии и первого в мире социалистического государства!»
Свидетелями Совести, оценивающими деятельность Василия Федоровича Алексеева, являются и вот эти два документа, завершающие данную главу повести «КРИК СОВЕСТИ»:
а) Письмо Кишиневского горкома Компартии Молдавии № 192 от 22 сен-тября 1977 года директору института «Молдгипрострой» тов. Колотовкину А. В.
Постановлением бюро Кишиневского горкома Компартии Молдавии в го-роде создается служба партийной информации. Для практической организа-ции этой работы создан сектор партинформации горкома, в состав которого включен работник Вашего института тов. Алексеев В. Ф.
В связи с тем, что при этом частично использованы методика и техниче-ские средства, разработанные Алексеевым В. Ф., горком Компартии Молда-вии просит Вас представить ему возможность для проведения необходимой работы по внедрению разработанных систем в службу информации горкома.
Заведующий орг. отделом Горкома партии – М. Кодин.

б) ОТЗЫВ КИШИНЕВСКОГО ГОРКОМА КОМПАРТИИ МОЛДАВИИ от 8 февраля 1978 г. на работы В. Ф. Алексеева, внедренные в секторе пар-тийной информации Кишиневского Горкома КП Молдавии.
В результате изучения опыта применения перфокартных методов пред-приятиями и организациями Молдавии и других Союзных республик было решено внедрить методику и технические средства, разработанные товари-щем Алексеевым В. Ф., в том числе единый (унифицированный) способ ко-дирования и комплект селекторов для хранения и сортировки перфокарт, ор-ганически объединяющих в себе процессы хранения, сортировки и кодирова-ния и отличающихся большой компактностью, экономичностью и удобством в изготовлении и эксплуатации, в том числе многосекционный селектор на 16 тысяч перфокарт.
Поисковый аппарат к имеющемуся документальному фонду в секторе партийной информации горкома партии построен по тематическим подмас-сивам, в итоге каждая из 8 секций многосекционного селектора – это само-стоятельная тема, а каждая из 5 ячеек секции – это самостоятельная подтема, что при поиске информации исключает необходимость сортировать весь мас-сив перфокарт.
Единый (унифицированный) способ кодирования характеризуется значи-тельными экономическими и практическими преимуществами, он не только облегчает работу с перфокартами, но и дает возможность применять перфо-карты без нанесения на них атрибутов кодирования, а имея широкий ком-плекс эффективных приемов кодирования, он значительно повышает коди-рующую емкость перфокарт и дает возможность вести обработку информа-ции одновременно по многим аспектам. Удобно, что все имеющиеся у нас поисковые системы закодированы по единой схеме.
Зав. сектором партийной информации – Э. Смирнов

Пакет с текстами немедленно исчез со стола, как только Каблуков завер-шил слово «Э. Смирнов». Но через мгновение, совершенно неожиданно для Каблукова, на столе появилась краткая записка, на голубом фоне которой се-ребристыми буквами курсива засветилась строка: «И мы в нашей лаборато-рии пользуемся перфокартной системой Алексеева. Полковник ГРОМОБОЕВ».

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ


Город Батуми.













КРОВЬ НА ЛАДОНИ
ПОВЕСТЬ
(Документальная повесть об исследованных лично автором фактов неиз-вестных страниц войны во взаимодействии с участниками событий, их запис-ками и воспоминаниями).
I
Политрук Василий Никанорович Пухлов, отгоняя усталость, встряхнул своей русоволосой головой и потер шершавой ладонью высокий лоб, потом снова придвинул к себе тетрадь в черной клетчатой обложке, достал из на-плечной сумки карандаш и продолжил запись:
«Всю прошлую неделю старались мы завершить укрепления у Голынки. Работали почти без отдыха. И все же коллектив соседнего укрепленного рай-она Друзгеники обогнал нас. Там уже, как я сам проверил, ставят противо-танковые орудия. Впрочем, орудия эти, как и у нас, не в комплекте. Да и сна-ряды не подвезены. Не хотим мы быть в хвосте. Вызову шофера и поедем… Надо подшевелить людей…»
Положив тетрадь в наплечную сумку и набросив плащ на плечи, Пухлов выбежал из избы на улицу. Узкоплечий, низкорослый, он сначала почти бе-гом пустился к стоянке автомобиля, но вскоре резко замедлил шаги: ноги глубоко утопали в зыбкий песок.
Сумерки еще не успели сгуститься. Облачко на западе отливало багрян-цем, небо казалось пепельно-розовым с синими разводьями. «Наверное, к ветру, – вспомнил Пухлов народную примету и озабоченно скользнул взором по соломенным и очеретовым крышам хат, особенно покосился влево. Там, километрах в десяти от Голынки, чернели Августовские леса, вздохнул: – Плохо будет, если ветер перед дождем понесет тучи песку. Но все равно ра-ботать будем всю ночь… Сам не отступлюсь от этого…»
Своего ставропольского земляка Сидора Лиходедова политрук застал глу-боко похрапывающим у баранке руля. Через боковое стекло проникал отра-женный облачком свет в кабину. Правая щека Сидора розовела, и на ней от-четливо проступали острые щетинки бороды.
– Жаль будить парня, – вздохнул Пухлов. – Ведь не спал он трое суток, даже побриться не успел. Впрочем, и на него подействовали кем-то распро-страняемые слухи, что вот-вот вспыхнет война… И все же, землячок, не по-зволю я тебе обрастать бородой! – сердито выкрикнул политрук. – Ты, зем-лячок, не сектант, чтобы в печали обрастать бородой. Если к утру не побре-ешься, дам такую взбучку, что спина зачешется. Да и твоим родным напишу в Ставрополь-краевой. Помню ведь я твой домик, Сидор Иванович, что на ули-це Громова, неподалеку от больницы…
Шофер вдруг так сильно всхрапнул, что и сам проснулся от этого могуче-го звука, хотя политрук еще и не успел протянутой рукой встряхнуть его за плечо.
Механически поправив пилотку и вцепившись в баранку, Лиходедов до-ложил:
– Машина готова к действию, товарищ политрук!
– Мчимся к ребятам на укрепления! – распорядился Пухлов, звучно хлоп-нул дверцей.
Сидор развернул машину к левой стороне камуфляжных возвышенностей, раскрашенных химиками и малярами под стога сена, сараи, дровяные штабе-ля. Между ними и черной лентой вспаханной пограничной полосы машина пронырнула в коридор из колючей проволоки и подкатила с запада к горба-тым дотам и дзотам, смотревшими своими амбразурами с белорусской земли на «ЛИНИЮ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ИНТЕРЕСОВ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА».
На земляных круглых шапках укреплений росли маскировочные травы и кустарники. «Вообще-то, напрасно так наши сделали, – возмутился Пухлов, шагая к одному из наиболее обширных дотов. – Ведь у немцев есть топогра-фические карты, до каждой точки расстояния им известны. Глянут на бугры с подсыхающей растительностью и… Ого-о-онь! Файер! – по-немецки. Они да-дут огонь, а мы? Нам пока нечем ответить… Даже запрещено стрелять. Странно! А может это просто мне непонятно?»
В доте, куда вошел Пухлов, продувало ветром. Пристроившись у фонаря на полу, солдаты звенели ложками о котелки. Запах картофельного супа с мясной тушенкой напомнил Пухлову, что он голоден. Присев рядом с солда-тами, он сказал:
– Приятного аппетита, товарищи!
– Спасибо! Просим ужинать с нами, товарищ политрук! – солдаты, гро-мыхнув котелками, протянули к нему ложки и куски хлеба.
Глотнув слюну, Пухлов от еды отказался:
– Спасибо, товарищи! Заказал я квартирной хозяйке сварить картофель в мундирах. Возвращусь отсюда, вот и поужинаю.
Солдаты снова зазвенели ложками. И ни слова. А ведь, входя в дот, по-литрук слышал недовольное солдатское ворчание: «Начальство радо, что есть у нас доты, дзоты, требует еще и новые строить, но ведь у нас орудиев нету, снарядов нету. Привезли легкие пулеметы, да и к тем всего три диска патро-нов. Чем стрелять будем, ежели что?»
«Верно, стрелять по настоящему не чем, – мысленно соглашаясь с солда-тами, Пухлов закусил губу, чтобы не прорвался возмущенный голос, мыслен-но выругался: – Вот и разных хозяек давно бы надо выселить из пригранич-ной местности. Ведь под окном хат звенит на ветру колючая проволока, в ки-лометре от нас слышны немецкие голоса. А говорить об этом нельзя: вчера один лейтенант сказал об этом положении, так его арестовали за панику…»
– Товарищ политрук! – необычно громко произнес один из солдат, про-званный в отряде «Любопытным». Пухлов даже вздрогнул от неожиданности, повернулся лицом к «Любопытному», а тот продолжал: – Скажите вы нам от-кровенно, товарищ политрук, будет война с германом или не будет? А то ведь, как прочитали мы на прошлой неделе опровержение ТАСС насчет анг-лийских слухов о скором нападении Германии на СССР и как узнали об аре-сте нашего лейтенанта за панику, ничему не верим. Да, не верим, а сами ду-маем: обманет нас герман… Что тогда будет, а?
– Да, что тогда будет? – переспросили и все остальные четверо солдат и так передвинулись, что своими телами загородили выход из дота. – Может быть, и нас арестуют за панику, как лейтенанта? Но нас не паника давит, в неведение истины. Еще и то пугает, что герману разбить зубы нечем, если он бросится на нас…
Пухлова охватило глубокое волнение.
– Товарищи, – приглушенно сказал он. – Сообщение ТАСС надо рассмат-ривать лишь как дипломатическую информацию, а не как освещение и рас-крытие действительного факта. Вы же сами ощущаете близкое дыхание вой-ны. Но я не могу объяснить вам, почему до сей поры не прислали нам орудий и другого тяжелого вооружения. Но мы – советские воины – патриоты, долж-ны встретить врага тем, что у нас уже есть – пулеметами, гранатами и нашей жгучей ненавистью. Осуществим глас Александра Невского, что кто нападет на нас мечом, от меча и погибнет. Мне отец рассказывал о гражданской вой-не. Служил он тогда рядовым в Дербентском полку под командованием Петра Михайловича Козлова, поставленного Пятигорским Советом на эту долж-ность. А в прошлом Козлов был механиком минераловодской мастерской швейных машин компании «Зингер», служил и солдатом в царской армии. На полк, которым ему поручил Совет командовать, навалились большие беды – бесхлебие, мало патронов, оружие не у каждого бойца было. Вот и погнал их белогвардейский генерал Шкуро, погнал наших дербентцев из-под Георгиев-ска-города через прикаспийские степи. Голод, тиф, песчаные бури помогали генералу Шкуро. Сотни людей Дербентского полка погибали. В песках даже пришлось похоронить любимую жену Козлова. Но он все же не пал духом, вдохновил всех своих людей на подвиг. И привел полк в Астрахань. Главное, товарищи, не падать духом, не бросаться в панику. И нас этому учит история. Приведу вам еще и такой факт: корпус белого генерала Секретьева окружил дербентцев у донской станицы Вешенской. Орудия белых били прямой на-водкой, пьяные казаки конной лавиной катились в атаку. Положение сложи-лось хуже нашего. Но Козлов не заскулил, не упал на колени перед врагами Советской власти. Он собрал в один кулак все двадцать тачанок с пулемета-ми, приказал батальонам не отставать от тачанок. Пробили своим этим уда-ром дыру окружения, вышли на свою дорогу. Понимаете, дорогие товарищи, для советских патриотов не бывает безвыходных положений, если не склонят голову перед любыми трудностями…
– А где теперь герой Козлов? – спросил «Любопытный». Пухлов покосил-ся на него и на других. На всех лицах, озаренных светом фонаря. Отражался интерес и напряженность. «Ага, затронуло их воспоминание о героическом прошлом нашего народа», – подумал он с удовлетворением, а вслух сказал:
– Перед моим призывом в армию писал Козлов моему отцу, что работает он начальником одного курса Академии Генерального Штаба…
– Вот это здорово! – крикнули бойцы. – Из рядовых да в такие теперь ге-нералы… Мы, небось, не доберемся до такого рангу…
– Добраться каждому из вас можно до любого ранга, – интригующе сказал Пухлов. – Но только у ваших товарищей-бойцов укрепленного района Друз-геники дорога к этому короче нашей…
– Почему же у них дорога короче? – недоверчивым тоном переспросил низкорослый солдат, выходец из Днепропетровска. За его маленький рост его прозвали Сашкой Маленьким. – Блат у них разве имеется там, вверху, или ге-ниальная безошибочность какая и своевременность, как у того попугая, кото-рого кошка потянула за хвост, а он кричал: «Ехать, так ехать!», а?
«Да-а, накопилось многое в сердцах людей! – подумал Пухлов. – И все это потому, что верхи ни советов снизу не слушают, ни сигналам не верят. А ведь ошибки верхов торчат, как шило из мешка. И злятся люди, что их стремление сделать все для Родины заглушается бумагами, репрессиями. Вот и дерзят люди, при случае – анекдоты сочиняют… Но ведь народ у нас золотой и стальной, ежели к нему правильно подойти, ласково…»
– Не-е-ет, товарищи, не в блате дело, – улыбнулся Пухлов, нагнувшись поближе к солдатам. – В Друзгеники солдаты уже завершили работы по соз-данию укрепленного района, а мы поотстали…
– И мы все равно закончим! – сердито сказал Сашка Маленький. Он торо-пливо доел суп, затянул шнурок торбочки и, прихватив веревочкой котелок к лямке, шагнул из дота, крикнув: – За мной, ребята!
Пухлов хотел было сделать замечание о нарушении Сашкой устава, но только махнул рукой и вышел из дота вслед за солдатами.
С «укрепленного рубежа» Пухлов возвращался уже в первом часу ночи вместе с капитаном Солянниковым. Этот рослый черноволосый мужчина ко-мандовал ротой связи отдельного батальона Третьей Армии. С Пухловым у него не было дружбы. Но беседовали они при встречах весьма горячо и от-кровенно. А если на этот раз сдерживались и говорили эзоповским языком, то лишь потому, что впереди их сидел шофер Лиходедов. В лунном отсвете по-качивалась его широкая спина, белела узкая кромочка подворотничка, выде-лялся рыжий затылок.
Вдруг Лиходедов, как бы невзначай, обронил фразу-вопрос:
– А кто заимствовал нашу современную фортификацию у немца Фулля прошлого века?
Пухлов и Солянников не ответили на подковыристый вопрос Лиходедова. А повторить вопрос он побоялся. Но он вел машину особенно плавно, не да-вал мотору взвыть, вслушивался в разговор начальников. Ему хотелось обяза-тельно понять, о чем начальники думают, а не только загадочно говорят эзо-повским языком, жарко спорят?
– Э-э-э, Василий Никанорович! – воскликнул капитан сиповатым голосом. – В девятьсот пятом году, когда я родился, революция сжигала беспорядки трехвекового господства дома Романовых. Но теперь дело не в революции, а в огне, который должен сжечь накопившуюся плесень. Вернее, возрожден-ную новыми чиновниками старую плесень. У Маркса, помнится мне из про-читанного на курсах, сказано: «Традиции умирающих классов кошмаром тя-готеют над умами живых». А разве в книге Лиона Фейхтвангера «Москва тридцать седьмого года» не об этом сказано с учетом современности? В Третьяковской галерее стоит, например, огромная статуя, не имеющая отно-шения к искусству. Но люди подобострастно гнут спину перед статуей и пе-ред изрекающим тайны гениального откровения: «Делами занят, некогда вы-чистить Авгиевы конюшни». Понимаете, «некогда»? И у меня нет надежды, что это время найдется…
– Самим надо браться, – улучив момент, подчеркнул Пухлов. У него было в это время какое-то раздвоенное настроение: радостно, что фактически за-вершено строительство Голынского укрепрайона, и досадно от сознания, что Лиходедов прав своим намеком о сходстве Голынского укрепленного лагеря с укрепленным Дрисским лагерем времен Наполеона. Ведь сильно похоже, что Голынское укрепление построено по схеме Фулля: в случае продвижения немцев обходными путями за Неман, полезнее думать не об обороне Голын-ки, а об искусстве выбраться из этой ловушки. Но высказать эти чувства и мысли вслух Пухлов страшился: могут обвинить в паникерстве и арестовать. Но Пухлов все же, как бы продолжая свой ответ капитану Солянникову, ска-зал:
– И нам нечего жаловаться на других, если сами своим рукоплесканием и показным единодушием и одобрением каждого жеста этого человека воспи-тали в нем убежденность и уверенность в личной непогрешимости…
– А я не жалуюсь, а только осмысливаю положение, – прервав Пухлова, возразил капитан и придвинул свое лицо так близко к лицу Пухлова, что тот ощутил зрачки его черных возбужденных глаз. – Член Военного Совета Бух-тияров недавно похвалил меня лично и всю роту связи за проявленное стара-ние на «фортификации». Формально если подойти, мы такой похвалы заслу-жили. В частности, отлично установили подземную связь с Гродно. Но, това-рищ политрук… чувству, что не придется нам этой связью пользоваться…
Заметив, как дрогнула спина шофера и, поняв, что он слышит и обдумыва-ет разговор начальников, Солянников сразу перестроил фразу для маскировки первоначального смысла, толкнул Пухова слегка локтем в бок:
– Я это к тому сказал, что нашу роту предполагают заменить другой. Что тут поделаешь: все под небом ходим. Недаром ведь товарищ Бухтияров при-учил себя и командующего Третьей армией генерала Кузнецова ездить в тан-ке «КВ»…
Улыбаясь, Пухлов сознательно смягчил злую остроту капитана Солянни-кова:
– Да ведь члену Военного Совета трудно вмещаться в легковой машине: солидный, вроде бочки, да еще всегда в хромовом пальто на меху. Ведь у не-го какая-то болезнь, все стынет и стынет…
– Болеет он цыганским потом, – снова отпустил капитан злую шутку. – Но как только обстановка потребует развить скорость на шоссе, я уверен, что то-гда Бухтияров вместит себя и в гоночной легковой машине…
«А зачем ему беглая скорость, если в песнях мы воюем на чужой террито-рии? – мысленно сам себя спросил Сидор Лиходедов. – Впрочем, начальники, видимо, намекают на возможность нашего отступления… Думается мне, на-ша разведка работает неубедительно. Мне бы перебраться в разведку, хотя и жаль расстаться с баранкой. Впрочем, можно все это совместить…»
– Лиходедов, останови! – внезапно, прервав мысли-раздумья шофера, крикнул Пухлов. – Я выйду, а вы с капитаном поедете далее.
Оставшись в машине, Солянников распорядился:
– Гони, Лиходедов, на погранзаставу!
Проводив взглядом «ЭМКУ», Пухлов зашагал в хату с маленькими окнами и почерневшей очеретовой крышей. Не став будить хозяйку, спавшую в гор-нице, он набрал из корзины картофелин полный котелок, плеснул туда круж-кой воды почти до самого верхнего края. Поставил котелок на таган в устье широкой печи, поджег дровишки…
Хозяйка хаты тем временем заливисто похрапывала, утомленная поездкой в Гродно. Она провожала свою дочку Кларочку в гости к двоюродной сестре, проживающей в Германии. Хозяйка, конечно, не знала, что ее Кларочка по-ехала в Германию по заданию советской разведки, а не просто в гости. Не знал о цели этой поездки и Сидор Лиходедов, хотя успели они с Кларой не-давно признаться во взаимной своей любви.
В печке горели, весело трещали дрова-щепки, охваченные огнем. Пухлов задремал у печки. Но, учуяв запах подгоревшей картошки, проснулся. Он сейчас же взял на загнете тряпку, слил через нее последние капли воды из ко-телка в широкую лохань с круглыми дырочками в ушках.
– Люблю картошку в мундирах, – сам себе тихо сказал Пухлов и начал ис-кать глазами солонку. – Куда же она делась? Стояла ведь в печурке под дере-вянной крышечкой. А-а-а, забыл, что сам перенес солонку на подоконник.
У окна Пухлов замер от неожиданности: над черным горизонтом длинной алой полоской разгоралось небо. И хотя еще было мутно, так как луну закры-вали облака, а рассвет еле-еле брезжил, утро ощущалось во всем – и в голосах петухов, и в донесшемся громыхании ведра у колодца, и в ленивом тявкании проснувшихся собак и в каком-то особом состоянии мускулов, когда человеку хочется потянуться и сладко зевнуть. Но Пухлов не зевнул: услышав стран-ный рыдающий звук в небе, он толкнул створки рамы, высунулся через окно наружу.
– Да это же летят чужие самолеты! – Пухлов бросил солонку. Белой пур-гой закрутилась и зашумела соляная россыпь.
Хватая лежавшую на столе пилотку и полевую сумку, политрук ремнями задел котелок на подставке. С шумом покатились из него картофелины. Ин-стинктивно ухватив одну из них, Пухлов уже на улице куснул ее, но тотчас же выплюнул в песок откушенный горячий кусочек картофелины в кожуре, за-кричал во все горло:
– Часовые, боевая тревога!
Не то отзываясь на крик Пухлова, не то самостоятельно затарахтели пуле-меты, яростно закашляли стоявшие в купе деревьев две небольшие скоро-стрельные пушки, хотя имелся сверху приказ не открывать огонь из-за боязни какой-либо провокации.
Пронзительный свист, оглушительные взрывы авиационных бомб сразу внесли ясность в обстановку: фашисты не искали предлога для нападения на СССР. Они начали его в удобный для себя и давно запланированный час.
Вслед за воздушной бомбардировкой обрушилась и артиллерийская.
Потеряв пилотку, в расстегнутой на распах шинели и с растрепанными ветром русыми волосами Пухлов прыгнул в траншею неподалеку от ДОТА в тот самый момент, когда немецкий артиллерийский вал прокатился в глубь укрепленного района Голынки, а густые немецкие цепи, сопровождая танки, двинулись в лобовую атаку.
Из ДОТА через амбразуры захлестали струи пулеметных очередей. Сашка Маленький вихрем промчался мимо Пухлова. Прыгнув через траншею, он пополз навстречу ближайшему немецкому танку. Удар бутылки с зажига-тельной смесью был метким. Огонь быстро разлился от башни и по всему корпусу машины, закрыл собою черный фашистский крест-паук.
Пухлов тоже ухватил из траншейного погребка две бутылки с зажигатель-ной смесью, бросился навстречу фашистам. Он видел обгоняющих его солдат своей роты. У каждого в руках мерцало стекло бутылок. В интервалы между бегущими в контратаку советских воинов били пулеметы из ДОТА, отсекая фашистскую пехоту от танков.
– Товарищ политрук, ложись! – закричал кто-то, хватил его за плечо и по-валил в лощинку. Совсем близко, плеснув горячей волной воздуха, разорвался снаряд. – Вот теперь можно снова вперед!
Пухлов узнал в своем спасителе того самого солдата, который несколько часов тому назад расспрашивал о сущности опровержения ТАСС и о том, бу-дет война или не будет?
Далее побежали они вместе, потом отдалились друг от друга, так как на пути оказался камуфляжный холмик, а два немецких танка обходили его справа и слева.
Выбежав из-за холма, Пухлов увидел пылающий немецкий танк и убитого пулеметной очередью солдата, только что спасшего жизнь политрука.
Ярость мести за Родину и за солдата охватили все существо Пухлова.
– Так вот вам, гады! – закричал он, швыряя бутылку в набегающий танк. Из охваченной пламенем машины выскочили трое. Стреляя по ним из писто-лета и видя, как они падают, политрук продолжал кричать:
– Так вот же вам, гады!
Советская контратака началась немедленно, как только немецкие танки повернули вспять. Среди защитных пилоток контратакующих мелькали и зе-леные фуражки пограничников, белели халаты санитаров-медиков.
Бросив катушку с телефонным кабелем и ухватив винтовку с примкнутым штыком, обогнал Пухлова связист Кружлевкин из роты капитана Соляннико-ва. Приземистый, с остреньким лицом в сплошных коноплинках. Он успел при этом взглянуть на политрука серыми озлившимися глазами и ураганно помчался на фашистов, выставив перед собою штык. Развевались при этом на ветру его рыжие волосы. Кружлевкин верил библейской сказке о силе Самсо-на по причине его длинных волос, почему и всячески ухитрялся избегать стрижки, невзирая на политрукские требования.
«Ну и молодчина! – мысленно восхищался Пухлов, не имея сил догнать Кружлевкина, но видя его ловкие штыковые удары, свалившие трех фрицев. – Надо просить капитана представить парня к ордену, а сам больше не буду ру-гать его за нестриженые волосы…»
К ночи фашисты, потеряв восемь танков и сотни две солдат, притихли, но непрерывно жгли ракеты. Досадовало Пухлова и Солянникова, что обещан-ное пополнение так и не пришло, а фашисты с утра начали обходной маневр, чтобы окружить Голынку и Друзгеники.

II
 Вместо присылки пополнения из штаба 3-й Армии поступил строгий при-каз: «немедленно отходить к Гродно!»
Утром солдаты капитана Солянникова, пограничники и остатки солдат ро-ты Пухлова, равно как и некоторые другие подразделения, изрядно потрепан-ные боями и воздушными бомбардировками, подошли к Неману. Ни расти-тельности здесь, ни подготовленного брода. Правда, не широк Неман у Грод-но – не более десяти метров. Зато – глубок. Да еще восточный берег, выло-женный камнем, высится метра на полтора.
Посмотрев на белостенный госпиталь на бугре, на поблескивающую кры-шу костела, Пухлов горько вздохнул и заговорил с политруком соседней ро-ты, худощавым белобрысым человеком с запавшими серыми глазами.
– Признаюсь вам, товарищ Осколков, я плавать не умею, беру на себя за-дачу прикрыть огнем переправу, а людей ведите на тот берег вы… Ладно-ладно, – отмахнулся Пухлов, не желая слушать возражения. – Все уже реше-но. Давай простимся… Наверное, мы больше не увидимся. Фашисты, брат, уже нам на хвост наступили…
Поцеловав Осколкова и оттолкнув его от себя, Пухлов с несколькими сол-датами, среди которых Осколков узнал Сашку Маленького и шофера Лиходе-дова, бросившего разбитую бомбой машину, быстро заняли позицию у каких-то конических насыпей. И там через минуту разгорелся бой.
– За мною, товарищи! – призвал Осколков всю доверенную ему группу. – Смело бросайтесь в Неман! Кто не умеет плавать, возьмем на буксир!
Конечно, плыть было трудно – с оружием, в обмундировании. Да еще то и дело приходилось спасать тонущих, буксировать к берегу.
 К полудню, когда уже форсировавшие Неман заняли боевую позицию, открыли ответную стрельбу по фашистам, мотоциклист доставил новый при-каз из штаба 3-й Армии: «Немедленно отходите к Гнойнице!» Это километрах в десяти от Гродно. Там и настигли роту Осколкова Сашка Маленький, Сидор Лиходедов и связист Кружлевкин. Лиходедов передал политруку Осколкову пробитый пулей партийный билет Пухлова.
– Василий Никанорович пал смертью храбрых, – со слезами на глазах ска-зал Лиходедов. – Мы похоронили его в песках.
– Да, горька утрата! – стискивая зубы, процедил Осколков, силясь не за-плакать. – В жестокой борьбе между фашизмом и коммунизмом неминуемы жертвы. Но мы все равно победим. Живые и мертвые герои будут служить победе и славе нашей Родины. О них должны писатели рассказывать буду-щим поколениям…
Речь Осколкову пришлось прервать, так как, запыхавшись от сильного бе-га и волнения, примчался штабной офицер. Он закричал:
– Товарищи, в Гродно остались не взорванными наши пороховые погреба. Нужны охотники для операции «ВЗРЫВ»…
– Моя пиши, моя знает пороховые погреба! – первым отозвался Хусейн Умаров, черноглазый остроликий парень из Черкессии.
– И мы поедем в Гродно, – заявили шоферы Сидор Лиходедов и Василий Чупко. – Нам только грузовик…
– Берите вот этот! – распорядился Осколков. – Мы обойдемся без этой машины.
К вечеру, нагнав отступающих у небольшого местечка Луно, Василий Чупко с Сидором Лиходедовым доложили о выполненном ими задании, взо-рвали пороховые погреба в Гродно. Сообщили и печальную весть о гибели Хусейна Умарова. Этого отважного сына Черкессии похоронили под ружей-ный салют на полянке соснового и лиственного бора в двух километрах вос-точнее местечка Луно.
Немецкие бронетанковые войска получили приказ окружить Третью Ар-мию и захватить штаб 3-й Армии. Завязались трехдневные тяжелые бои, в хо-де которых советские войска прорвались к Новогрудку на белорусской земле.
Новогрудок пылал в огне после сильных фашистских бомбардировок.
Усталые, голодные, израненные советские солдаты нуждались в отдыхе. Но вестовой из штаба Третьей Армии примчался с новым приказом: «Немед-ленно отступать к Минску!»
Второго июля 1941 года распространилась горькая весть:
«Вся Третья Армия окружена, Минск захвачен немцами!»
Отряд Осколкова, пробираясь оврагами и кустарниками, за кладбищем, где шоссе пересекает железную дорогу Дзержинск-Минск, натолкнулся на фашистский заслон. В это же время в самом пекле боя оказались отставшие от штаба командующий Третьей Армией генерал-лейтенант Кузнецов и член Военного Совета Бухтияров.
Увидев их в легковой машине, Сидор Лиходедов вспомнил разговор капи-тана Солянникова и политрука Пухлова, невольно улыбнулся и подумал: «Надо же так! В мирное время генералы были за броней танка «КВ», а в бою оказались на этой быстроходной «ЭМКЕ».
Снаряды и мины гвоздили чуть не по каждому квадратному метру площа-ди. А в паузах немецкие самолеты сыпали тысячи листовок: «Русские, сда-вайтесь! Ныне взят нами Минск, завтра мы войдем в Москву. Какой же вам смысл умирать? Сдавайтесь. Наш пропуск – «ШТЫК В ЗЕМЛЮ!»
Осколков плюнул на листовку, разорвал ее в клочья, растоптал ногами. Он в это же время увидел, что одна из фашистских мин взорвалась вблизи ко-мандной машины, догадался, почему она метнулась с шоссе в болото: руки шофера дрогнули, пальцы сорвались с баранки.
Бухтияров так и не смог вылезти, так как задние дверцы машины заклини-ло. Но сидевший ряжом с шофером генерал-лейтенант Кузнецов, низкорос-лый крепыш, шустро выскочил наружу и начал стрелять из пистолета в воз-дух, хотя и знал, что не достать ему пистолетной пулей до самолета. Просто срывал злость.
Ветер развевал полы генеральской шинели. Издали огнем полыхал мали-новый околыш фуражки, сверкал обрамленный в золото длинный корцеоб-разный козырек.
– Ложитесь, генерал, ложитесь! – подбегая к нему, закричал Лиходедов. Но генерал не лег: не хотел показать себя трусливым и, наверное, жалел ве-ликолепную голубоватую шинель.
– Помогите вытащить машину из болота! – приказал он и первым вцепил-ся в нее. Понабежали солдаты. Они вынесли машину из болота на шоссе вме-сте с шофером и генералом Бухтияровым.
Кузнецов поблагодарил всех, нырнул на свое место рядом с шофером. И машина, разбрызгивая с колес болотную грязь. Помчалась по шоссе на север.
С этой минуты Осколков никогда уже больше не видел этой машины, не видел Кузнецова и Бухтиярова: мина разорвалась рядом. Глаза Осколкова за-стлала темнота, мускулы обмякли и не подчинялись гаснущему сознанию, в котором сверкнуло лишь одно слово: «Убит!»

III
Пролежав несколько часов без сознания в девяти километрах западнее Минска, контуженный Осколков пришел в себя. Он увидел склонившегося над ним человека, испуганно вскрикнул:
– Кто ты?
– Да это же я, твой помощник Платонов. – Сижу вот, думаю, что нам де-лать дальше? А пока выпей водички, – Платонов поднес горлышко своей фля-ги к пересохшим губам Осколкова: – Пей, обязательно пей. Слышал я от од-ного медика, что американский ученый врач Лаб говорил: «Вода – это жизнь!» Пей, прошу…
Несколько глотков воды вернули Осколкову силы. Вспомнив происшед-шее, тревожно спросил:
– А где же все наши люди? Где немцы? Неужели мы уже в плену?
– Немцы на наш участок больше не наступали, двинулись в Минск. И мы пока не в плену. Я остался здесь, чтобы помочь вам, а весь наш отряд отпра-вился к Пуховичам, чтобы удержать под своим контролем аэродром. Ведь нужно отправить раненых, получить помощь оружием, боеприпасами, продо-вольствием. Будем надеяться на партизанскую войну, партизанскую нам по-мощь…
До Пуховичей было километров сорок. И вела туда шоссейная дорога. Да по ней пробираться нельзя: то и дело в воздухе нудно рыдали «Юнкерсы», да еще ежеминутно могли прорваться немецкие танки.
– Мы пойдем лесами и торфяными болотами, – перевязав раны и накор-мив Осколкова запасами из продуктовой сумки, предложил Платонов.
Шли они всю ночь. На рассвете вышли к селу Даниловичи, расположен-ному рядом с шоссе.
Несло от села удушливой гарью. Кое-где еще дымились головешки. Из-под крыльца уцелевшего дома, где остановились Осколков с Платоновым, неожиданно выползла старушка. Она запричитала, застонала. Из ее сбивчиво-го рассказа поняли: немцы побывали в селе, сожгли почти все избы, а ноче-вавшие здесь до прихода немцев советские солдаты, оставшиеся живыми по-сле боя, ушли в лес.
– И вы, деточки, тикайте в лес. Здесь, в Даниловичах, одна смерть. Тикай-те побыстрее, а то вдруг вороги появятся…
Леса здесь не очень большие. Дубы, осины, орешники. Имелись чащобы, прореди – кустарники. Все встречалось по пути. В лесу, как и говорила ста-рушка, оказались свои люди. Среди них был и конопатый длинноволосый лейтенант Ситников из Особого отдела. Он молча курил. Пилотку потерял. Белобрысые волосы были грязны и торчали, как иглы ежика.
Рядом сидел Гришка Аксенов, ленинградский парень с голубыми глазами. Он служил ездовым в роте Осколкова. Белесые ресницы Аксенова были слег-ка опалены. Сам он грыз сухой-пресухой сухарь и ворчал, ругая немцев, ко-торые убили его коня в Даниловичах, куда он попал в качестве ездового.
Рядом с Аксеновым лежал на животе белоголовый коротконогий Генна-дий Маслов из Ставрополя из Ставрополя краевого. Кружлевкин сидел непо-далеку, уронив голову на поднятые дугами колени. Василий Чупко и Сидор Лиходедов рьяно спорили о возможности захватить немецкие машины, узнать «пропуска» и, переодевшись в немецкую форму, подъехать до Пуховичей…
– Бросьте наводить тень на плетень! – прикрикнул на спорщиков пятигор-чанин сержант Нецветов. Служил он в пятой роте отдельного батальона свя-зи, слыл среди солдат «пронырой», хотя и курносое лицо его казалось про-стоватым, лишь серые большие глаза полны постоянной насмешки. – Начи-наете вы веревки вить из дыма и воздуха…
– Да, да бросьте трепаться! – поддержал кто-то Нецветова. – Где мы раз-добудем машины и столько немецкого обмундирования и мыла, чтобы от-мыть грязь с нашего тела и походить на холеных немцев. Мы ведь сейчас по-хожи на коряги…
– Коряги не коряги, а думать все равно надо! – возразил Сашка Малень-кий. – У нас, в Днепропетровске, говорят: «Больша хмара, та малый дощь». Захочем по настоящему, все достанем – и мыло, и бритвы, и кургузые немец-кие мундиры и пропуски. Вы, товарищи, может быть читали о грузинском ге-рое Киквидзе? Так вот, его положение было еще хуже нашего. Но он, герой, не только достал все необходимое, а даже явился к одному белогвардейскому генералу под видом барона-начальника разведки и забрал все необходимое, даже самого генерала…
– Прекратите многословие! – хриповатым басом приказал седой человек, сидевший у куста. В нем Осколков узнал командира отдельного батальона связи Третьей Армии товарища Глебычева, тоже крикнул на спорщиков:
– Помолчите, послушайте начальника!
Все утихли. Глебычев сказал твердо, решительно:
– Нужно немедленно нам создать наше командование и штаб, чтобы про-биться из окружения. Какие будут предложения о персонах действия?
– Берите на себя командование, товарищ капитан, – предложил Осколков. – Начальника штаба и на другие должности сами подберете и назначите…
– Правильно, правильно! – шумнули все сразу. Глебычев поднял руку.
– Пусть будет по-вашему, – сказал он и тут же добавил:
– О начальнике штаба решу потом, а вот старшим врачом нашего отряда рекомендую утвердить товарища Талана, – показал он глазами на круглоли-цего статного человека, стоявшего у ствола осины. – Этот, если медикамен-тов не хватит, шуткой и добрым словом вылечит, чтобы нос не вешали. Как вы на это смотрите, Кирилл Григорьевич?
– Хай воно так и буде, – улыбнулся Талан. – Васмем трапку, сотрем бо-лезнь, как плохо написанную мелом задачу на классной доске начальной школы.
Людям понравилась шутка Талана, раздались аплодисменты.
– Прекратить! – строго крикнул Глебычев. – Немец услышит, так нашле-пает нам минами, что места не найдем. Да, о начальнике штаба! Как вы ду-маете, товарищи, если возьмем на этот пост нашего старого начальника шта-ба батальона связи? – кивнул он на Гуревича, круглолицего толстячка с чер-ными, как у негра, курчавыми волосами.
– Согласны, согласны, – отозвались все сразу. Но тут же кто-то спросил:
– А на кого возложим разведку?
– Слушаю ваше мнение, – ответил вопросительно Глебычев и уставился взором в Осколкова и в Лиходедова.
Все окруженцы повернули лица в сторону поименованных мысленно Гле-бычевым, дружно заявили:
– Одобряем этих товарищей, утверждайте!
Через час двинулись в дорогу.
Шли болотными и лесными тропами. Глебычев, участник гражданской войны, знавший и эти места хорошо, искусно вел окруженцев к реке Берези-не. Несколько раз успешно нападали на немецкие обозы, на небольшие отря-ды. Раздобыли продовольствие, одежду, оружие, боеприпасы. Но отравлен-ный миазмами болотный воздух дал о себе знать: тяжело заболевшего Глебы-чева пришлось положить на носилки. Его и других, кто чувствовал недуг, Та-лан поил отваром багульника и других трав, так что смерть никого не косну-лась.
Утром 18 июля 1941 года отряд вышел в район населенного пункта Божи-но. Здесь намечалось отдохнуть часа два, но немцы окружили Божино боль-шим количеством танков, пехоты. Окруженцы вели смелый, решительный бой. В бою погибли многие. Остальные – израненные, контуженные, зажатые танками, оказались в плену.

IV
В огромном сарае, куда загнали пленных, было так много народа, что не-возможно, негде даже присесть. Без пищи и воды держали всех более суток. Задыхаясь от недостатка воздуха и невыносимой вони, многие падали под но-ги других. Глебычева раздавили прямо на носилках.
Стоны и проклятия слились в раздирающий душу гул. Осколкову удалось пробиться к двери. И он жадно прильнул губами к небольшой дырочке – из доски выскочил сучок – глотал воздух. Терпел при этом все – пронзительную боль в пояснице, придавленной чьим-то каблуком, боль в ноге, на которую то и дело наступали заключенные сапогами. «Терпи, все терпи! – мысленно внушал он себя, применяя самогипноз. – Только от двери не отодвигайся. Ес-ли буду дышать, выживу. Да и нас должны выручить. Не может же быть, что-бы немцы одолели мою Родину, Россию!»
Уже теряя сознание, Осколков услышал голоса за дверью. Кто-то громых-нул замком, сильно дернул за скобку. Завизжав петлями, обе половинки двери с треском распахнулись настежь.
Из сарая вывалились наружу мертвые и измученные люди, а также хлыну-ло таким удушающим запахом разложившихся испражнений, что немецкий офицер в высокой фуражке с желтым околышем, с шевроном черепа на рука-ве и с резиновой дубинкой в руке отчаянно прыгнул в сторону и закричал на сопровождающего полицая с белой повязкой на левом рукаве, даже хлестнул его дубинкой:
– Забыль приказ!?
– Виноват! Слушаюсь, – подобострастно ответил полицай, подавив в себе злость за фашистский удар, и закричал кому-то громко, повелительно: – Не-медленно подать пожарную машину!
Быстро с грохотом подкатили дроги с пожарным насосом и несколько бо-чек с водой. Гикая и свистя, четверо полицаев встали к ручкам машины, а двое растянули парусиновый шланг. Главный же полицай встал у брандспой-та.
– Качайте сильнее! – закричал он и, придавив медный наконечник бранд-спойта мякотью пальца, запустил свистящий дождь в лицо Осколкову, потом перенес струю во внутрь сарая, засмеялся садистским смехом: – Мы вас, со-бачьи дети-коммунисты, трохи искупаем, чтобы ваша трапка не воняла. На-ружу-у-у выходи!
Прошла минута, вторая и… вдруг обезумевшие люди хлынули наружу всесокрушающим потоком. Они сбили с ног громилу-полицая.
Немецкий офицер сначала расхохотался, видя эту картину. Когда же убе-дился, что полицая растоптали насмерть, закричал стоявшим поодаль авто-матчикам, чтобы они никого не выпускали со двора и стреляли бы всякого, кто попытается вырваться наружу.
Натолкнувшись на автоматчиков и почувствовав всю огромную тяжесть накопившейся в теле усталости, люди остановились.
Один за другим они падали на землю и тут же засыпали. Мокрые, растре-панные, они храпели. Солнце освещало их, от одежды и волос курился серый пар.
– Ауфштеен! – закричал, оправившись от испуга, офицер.
– Вста-а-ать! Встать! – закричали полицаи и начали бить лежащих на зем-ле людей сапогами, палками. – Встать! Вста-а-ать!
Кое-как построив узников в две шеренги, сомкнув их концы по кругу, офицер приказал повернуть внешнюю шеренгу лицом к цепи автоматчиков, а внутреннюю оставить спиной к внешней. И после этого начался обыск.
Осколков стоял во внешней шеренге. Левее его икал, будто его знобило, светленький голубоглазый паренек с засохшими на лбу бурыми ошметками крови. В курчавых волосах юнца ветер шевелил остинки овсяной мякины и бурые шелушинки гречихи.
«Видать, попал он в сарае на мягкое подстелье, иначе бы его задавили на-смерть, – подумал Осколков и скосил глаза на правого соседа – невысокого круглолицего казаха. С гимнастерки из тонкой саржи петлицы были созна-тельно сорваны. – Не поймешь, кто он – офицер, сержант или рядовой? Но держится крепко, будто его не помяли в сарае».
– Товарищ, что мне делать? – зашептал вдруг юнец. – Я пожалел порвать свой комсомольский билет, а они его сейчас найдут…
– Мне скажи, кто ты? Билет комсомольский передай мне, – решительно сказал Осколков. У меня его не найдут.
Разрывая билет на кусочки и глотая бумагу, Осколков внимательно слу-шал шепот юнца:
– Меня зовут Володей, дразнят ребята «Малявкой». Если меня убьют, ска-жите родителям, пожалуйста, что я не изменил Родине. Мой отец тоже воен-ный. Проживали мы в доме номер три у Москва-реки, проживали также и на Набережной улице, вблизи Павелецкого вокзала…
– Товарищ, товарищ! – толкнул Осколкова правый сосед. – Моя Казах-стан, Николай Кучкурда, штобы твоя знал. Давай, моя поможет съедать ком-сомольский билет, а то обыск близко…
Осколков передал половину билета. Кучкурда могучими челюстями раз-мял бумагу, проглотил, даже побагровел от натуги.
Офицер с черепом на рукаве избил, как и других, Малявку, Кучкурду ре-зиновой дубинкой, а Осколкова почему-то приказал вывести на середину по-лянки. Там он подошел к нему и, хлопнув два раза по плечу, спросил как бы доверительным тоном:
– Шприхт ман нихт да: – фон, дас эс цайт ве рэ, дэ-н криг цу бээндз?
Осколков изучал немецкий язык в школе и на курсах, понял, что офицер спрашивает: «Не говорят ли среди пленных, что пора кончать войну?» Но ведь ответить на этот вопрос было нельзя этому фашистскому вымогателю. Поэтому Осколков сделал вид, что ничего не понял, отрицательно покачал головой, сказал: «Ничего не понимаю!» И вдруг с языка сорвалось по-немецки: «Нихт Форштейн – то есть: «Не понимаю».
Офицер тогда огрел Осколкова дубинкой по спине, приказал стать в строй. Возможно, офицер задумал поработать потом с этим пленным в разведыва-тельных целях.

V
В полдень закончился обыск. Полицаи притащили несколько корыт и ло-ханей, налили в них воды и разрешили пить, посмеиваясь при ожидании кар-тины поведения пленных.
Корыта и лохани развалились под натиском измученных жаждой людей. Вода смешалась с пылью, быстро впитывалась в потрескавшуюся землю. По-лицаи и фашистские солдаты во главе с офицером дико хохотали, хватаясь за животы.
«Эти коричневые крысы, – с ненавистью подумал Осколков, – прорвались на советскую землю, чтобы истребить нас или сделать рабами, животными в ярме. Не бывать этому! Нас ничем не устрашишь, не убьешь в нас веру в ле-нинские заветы и в его суждение, что революция должна уметь защищать се-бя, завоеванную ею Родину».
Несколько дней гнали фашисты окруженную конвоем колонну пленных без пищи, воды и отдыха. Падающих от усталости тут же пристреливали.
– Узнаю Тухочевичи, – сказал кто-то из передних рядов, когда показались дворики вдоль озелененного планта с колодцем и журавлем у деревянного сруба. – Может быть, здесь нам дадут водички. Может быть, кто из населения бросит нам кусочек хлеба…
– Аусзайнандеряген! Разогнать!
С конвойных автомашин заурчали скорострельные пулеметы «ЭМГе», за-трещали автоматы. Слышно было, как застонали раненые, а убитые упали. Совсем близко, прижимаясь к колонне и прорвавшись через цепь пеших кон-воиров, подбегала к Осколкову старуха в широкой домотканой юбке и чер-ном платке. Она удивительно была похожа на мать Осколкова. И он бросился к ней с протянутыми руками, закричал:
– Ма-ама-а, дорогая моя! – у него в этот миг зародилась мысль о возмож-ности убежать от немцев. Видимо, подобная мысль озарила и мозг старухи.
– Сыно-о-ок, мой милый сынок! – со слезами на глазах крикнула она и по-тянулась к Осколкову с ведром и медной кружкой, похожей на колокольчик. – Сыно…
Трассирующая пуля желтой молнией прозвенела мимо Осколкова и, прон-зив старуху в грудь, не дала ей закончить слово матери. Загремело выпавшее из ее рук ведро, на запыленные сапоги пленников плеснулись молочные брызги.
Осколков попытался поддержать падающую в пыль мать-старуху, но его конвоир ударил прикладом в лопатку. И упал бы он, был бы, конечно, при-стрелен. Но Осколкова успел поддержать Володя Малявка, а с другой сторо-ны крепко хватил за локоть могучий Гришка Аксенов.
– Держись, дорогой товарищ, – прошептал он Осколкову. – Мы еще вы-рвемся, повоюем.
И Гришка Аксенов сказал это шепотом, чтобы не слышал шагающий близко носатый конвоир-фриц с положенным на спусковой крючок автомата указательным пальцем.
Далее пленных умышленно провели через искалеченный Минск, чтобы показать победу немцев и отступление русских. Офицер в высокой фуражке с желтым околышем вдруг снова появился рядом с Осколковым и, как еще при обыске, спросил уже не по-немецки, а на ломаном русском языке:
– Не разговаривай ли пленный, срок кончай война? Россия бит, скоро убит будет Москва, надешта нет. Яволь?
– Не мы начинали войну! – сквозь зубы выдавил Осколков. – Но мы долж-ны закончить ее победно!
– Я, я, я, – сказал офицер, прищурено посмотрел на Осколкова, потом хлопнул его дубинкой по плечу, взвизгнул: – Комиссар, политрук?
– В это время в конце колонны затрещала автоматная очередь. «Еще кого-то пристрелили, – кося глаза на свое ноющее плечо, догадался Осколков. Ожидая нового удара, он решил наброситься на офицера и перегрызть ему горло. – Все равно доконает меня эта фашистская сволочь!»
В глазах Осколкова потемнело от забурлившей крови гнева, тормозящая сила выдержки исчезла. Осколков стремительно повернулся для нападения на врага, но офицер уже успел отстать, заспешил в хвост колонны.
Этот Карл Грюнке, как узнал потом Осколков, считал себя художником-ясновидцем, любил садистски заглядывать в лица расстрелянных или пове-шенных, чтобы запечатлеть их смертные или предсмертные выражения в сво-ем «КУНШТАЛБУМЕ». Он хвастливо неоднократно заявлял, что всегда но-сит с собою «художественный альбом» и заполняет его иллюстрациями к ис-следовательскому труду «БЛАГОСЛОВЕННОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ СКИФОВ», на первой странице которого эпиграфом взяты слова из «МАЙН КАМПФ» Адольфа Гитлера: «Человек – воинственное животное…»
– Мы вас гоним в Москву! – промчавшись вдоль колонны на мотоцикле, громко кричал широкоплечий эсэсовец. – Но кто хочет служить Великой Германии, спешите сказать об этом открыто. Мы таких простим, дадим рабо-чее место!
Для большего воздействия на настроение пленных фашисты по обеим сторонам дороги установили столбы с белыми досками, на которых черными буквами было написано по-немецки и по-русски: «ЗАВОЕВАННОЕ ШОССЕ МИНСК-МОСКВА».
Сердца пленных сжимались от боли. «Неужели фашисты так быстро взяли Москву? – с горечью думали люди, перешептывались при всяком удобном случае. – Не может быть!»
– Врут фашисты! – шепнул Осколков товарищам. – Передайте соседям, чтобы по всей колонне шепот прошел, как гром истины: врут фашисты, пыта-ясь заставить нас изменить Родине ради рабской жизни. Но лучше смерть, но смерть со славой, чем бесчестных дней позор! Ведь так говорил еще грузин-ский поэт Шота Руставели!
Когда колонна повернула с шоссе к обнесенному проволокой бывшему городку советских летчиков, послышались облегченные вздохи по всей глу-бине колонны.
– Значит, не до Москвы дошли немцы!
– Значит, брешет немец, что пала Москва и нет у нас надежды, – зашепта-лись в колонне.
– Да, фашисты брешут, – сказал Осколков. – Не пересилить им нашу си-лу.
У ворот лагеря, куда привели колонну пленных, стояли заготовленные пе-реводчики с белыми повязками на рукавах, с белой лентой на околышах фу-ражек. Рядом топтались полицаи с кнутами или палками в руках. Неподалеку, упершись кулаками в бока, в самодовольных позах стояли два немецких офи-цера – гауптман и оберлейтенант. Оба с какими-то хищными костлявыми но-сами. Поблескивали у них стекла очков в золотой оправе. Стеки с гибкой пружинной кисточкой на концах торчали у широких ремней, шевелясь в сто-рону пленных. Осколков знал, если офицер стеком ударит – пружинная кис-точка растянется и в кровь исцарапает кожу острыми зубцами, усеявшими стальные витки.
– О-о-о, это последнее достижение фашистской палаческой техники и культуры для распространения «нового порядка» на весь мир, – мысленно возмущались пленные, косясь на офицеров вермахта.
Полицаи, выслуживаясь перед фашистами, то и дело стегали кнутами, би-ли палками каждого, входящего в лагерь, злобно кричали:
– Вы глухими были, когда вам мотоциклист разъяснял, что получите жизнь и работу, если дадите согласие служить Великой Германии. Так полу-чайте теперь заслуженное за отказ от разума! Повоевали за Родину, а? По-кричали за Сталина «Ура»? Ордена себе завоевывали и медали, а? Но Сталин на вас плюнул. Да и что вы от него ждете? Он даже родную жену задушил. Даже его сын Василий сбежал к немцам. Если не покоритесь НОВОМУ ПОРЯДКУ, сдернем с вас шкуру на перчатки западным цивилизациям!
Как бы иллюстрируя слова полицаев, один из немецких офицеров ударил своим стеком пленного солдата в изодранной гимнастерке, мгновенно содрал кожу со щеки. Полилась кровь.
«Они зверее дикарей-скапельчиков! – плюнул Осколков под ноги, мыс-ленно проговорил: – И это представители Третьего Рейха, представители Гер-мании, родившей Маркса и Энгельса, Гейне и Гете,… Невероятно, но все же факт неопровержимый».

VI
В лагере содержались совместно – военнопленные, а также старики, жен-щины и дети, арестованные за попытку помочь пленным куском хлеба или одеждой, обувью, лекарствами.
Кормили всех один раз в сутки баландой из просяной лузги.
Охранники-автоматчики с неистовой садисткой радостью выслеживали и пристреливали каждого, кто, не выдержав многочасового стояния в очереди за черпачком баланды, падал. Это у них, представителей высшей культуры гитлеровской Германии, называлось «хартунгом» – закалкой воли, требуемой фюрером.
Смертность в лагере росла. Немцы запретили хоронить трупы и отгонять от них хищных птиц. Карл Грюнке вдохновенно рисовал в своем «кунштал-буме» стервятников, которые прежде всего вырывали клювами у мертвых глаза, потом клевали посиневшие щеки.
Лагерный врач Нечаев, как удалось Осколкову разведать, получил разре-шение не расстреливать часть заболевших, а бросать их в гараже на цемент-ный пол. Туда он систематически заходил со своей толстой тетрадью с над-писей «Диагностика болезней по самоощущению больных» и настойчиво допрашивал умирающих, записывая их ответы, сопровождая записи своими замечаниями. Когда ему надоедало это «исследование», надвигал черную с желтым крученым шнурком по тулье шляпу до самых густых своих рыжих бровей, захлопывал тетрадь и, вытаскивал из кармана белого халата плоскую небольшую фляжечку. Побулькав возле уха с торчащим оттуда рыжим пуч-ком волосинок, крякал и шустро отвинчивал островерхую крышечку.
Отпив несколько мелких глотков шнапсу, ворчливо пинал носком сапога в бок Осколкова, который притворился потерявшим сознание, визгливо спра-шивал:
– Ты, коммунист-сталинец, слышишь меня?
Осколков продолжал лежать неподвижно, запрокинув голову и выставив острый кадык с пупырышками исхудавшей гусиной кожи.
– Ну и хорошо, что не слышишь, – проворчал Нечаев. – Не больно мне хочется отравлять советских людей, но приходится это делать ради собствен-ной безопасности. С тех пор, как перешел я на службу к немцам, появилась у меня неодолимая болезнь разговаривать с самим собою. А ведь могут под-слушать, если не отравлю слушателя. А он, потом, если оставить его живым, может сообщить советской разведке. Ведь с тех пор, как разоблачили меня при кафедре военной подготовки Воронежского Университета имени Бубно-ва, что я сын раскулаченного из села Бобровы Дворы, живу я фактически на птичьих правах. Ну и захотел при немцах стать не пичужкой мелкой, а орлом или соколом… Да, захотел, но, кажется, и в курицы не выйду… Ты слышишь меня? – Нечаев еще раз пнул сапогом лежащего на полу Осколкова, повер-нулся от него, сунул фляжку в карман, вынул было шприц из нагрудного кар-мана, но потом снова сунул его обратно, прошептал: – Раз не слышит, пусть сдыхает и так, без укола.
Глядя сквозь неплотно смеженные веки в сутулую спину уходившего из гаража врача Нечаева, Осколков Никита Трофимович почему-то вспомнил свое прошлое: «Когда отец умер, пришлось в лаптях и армячишке ходить вместе с матерью по деревне, постукивая в окна и выпрашивая милостину. С двенадцати лет стал батраком у богачей Шерстаковых. Старик Лука Шерста-ков с самим Курским губернатором здоровался рука за руку. Сынок его, Фе-дор Лукич, от раскулачивания спрятался за учительское звание, а внуки – Славка с Игорьком – обманно залезли в комсомол, на шею народную ловко прыгнули. Где же они теперь? Да уж, конечно, на огонь не сунутся и не за-кричат, что они есть солдаты партии. Они в высшую школу пролезли, а мне досталось всего четыре класса, остальное пришлось добывать на курсах. А теперь еще и смерть достанется в этом паршивом лагере. Шерстаковы так не умрут. Или самострел и увольнение в тыл или в коменданты к немцам устро-ятся в каком-нибудь своем бывшем владении, в Ржавце или в Знаменском. А тут вот из-за идиотских просчетов лил ротозейства там, вверху, приходится лежать на цементном полу и умирать в позорном звании военнопленного. Но кто же это притащил меня сюда и не дал коршунам выклевать глаза? Значит, есть друзья и офицер брешет, что у нас нет надежды? Конечно, не можем на-деяться на пьяницу и изменника врача Нечаева, но…»
В двери потемнело. Кто-то вошел.
– Не узнаешь? – спросил подошедший. Он присел рядом, подал Осколкову кусочек льда. – Это тебе для подкрепления. В подвале нашли, под опилка-ми…
– Узнаю тебя, сержант Нецветов, – сказал Осколков и начал жадно сосать пахнущий сосновыми опилками лед. – Помню, ты был записан в роте по спи-ску из Пятигорска.
– Скоро достанем гражданское обмундирование, попробуем в граждан-ский лагерь. Начались отборы, – сообщил Нецветов. – А в гражданском лаге-ре, говорят, режим помягче и бежать оттуда легче. Да вот еще что, – Нецве-тов поднял подол гимнастерки и вытащил обмотанный вокруг талии мешок. – Дай, подстелю тебе, чтобы не простуживался. Мы тебя и нескольких других тайком спрятали в гараж и в другие места. И пищу будем доставать, подкарм-ливать…
Пригревшись на мешке под шинелью, Осколков почувствовал себя лучше и заснул.
Через три месяца, когда уже все друзья облачились в живописное граж-данское тряпье, пришел приказ: «Всех раненых и истощенных собрать в от-дельный барак!»
По лагерю пронесся слух, что этих людей отправят скоро в крематорий, предварительно содрав кожу.
– Лучше погибнуть в бою, чем покорно ехать в крематорий, – сказал Ос-колков пришедшему проведать его сержанту Нецветову.
– Это верно, – соглашается Нецветов. Долго ероша свою темно-каштановую шевелюру. – Посоветуюсь с другими ребятами…
Через несколько дней забежал он в барак весьма возбужденным. Подсев к Осколкову, зашептал:
– Почти всех угнанных было людей снова вернули в лагерь. Тут и особист лейтенант Ситник, и этот, как его – толстый брюнет?
– Младший лейтенант Комиссарук, – подсказал Осколков.
– Да, да, он самый. А еще Маслов Генка, Кружлевкин Володька, Гришка Аксенов, Васька Чупко, Кучкурда Николай, Володька Малявка. Ну, все-все, которых было угнали…
– Это очень хорошо, – заулыбался Осколков. – С такой силой, если объе-динимся, вполне можно начать борьбу за свободу.
– И начнем! – Нецветов крепко пожал руку товарища. – Обязательно нач-нем.




VII
С местным населением вскоре установились тесные связи. Ребятишки и девушки, старики научились проникать к лагерю с глухой стороны, где про-израстал густой чертополох и не было постового с овчаркой. Приносили еду, пиджаки и штаны, рубашки и разную обувь.
Однажды утром всех заключенных подняли по тревоге и повели из лагеря. У ворот стояла вереница крытых автофургонов. Полицаи и солдаты полевой жандармерии со сверкавшими на груди бляхами, похожими на серпок луны, хватали всякого, на ком замечали хоть какой-нибудь предмет военного оби-хода, силком вталкивали в фургоны.
Одетых в гражданское они погоняли плетью, приказывали идти быстрее и не оглядываться.
К полудню пригнали колонну в опутанный колючей проволокой новый лагерь для гражданских лиц и поместили в зданиях без окон и дверей, с раз-рушенными потолками и крышами. Низали сквозняки, мучил голод. От пыток и болезней умирали сотнями. В ночь под 3 октября 1941 года Осколков, де-журя в команде «очистки лагеря от мертвых», насчитал триста трупов.
Утром его вызвали на допрос.
Посреди обширного двора сидел у стола скучающий немецкий офицер с огромной зеленой фарфоровой трубкой, попыхивая дымком.
Переводчик, рослый мужчина в кожаной куртке с голубыми петлицами летчика, перебежавшего к немцам, действовал усердно. Он кричал на допра-шиваемых, дергал за волосы или шлепал ладонью по щекам.
Осколков еще издали обратил внимание на угрюмый вид злого перево-дчика, на его тяжелые челюсти, на выпяченный широкий подбородок. «Ка-кой-нибудь сынок недобитого кулака, вроде Митьки Смердюкова, – подумал о нем. – Такие в тридцатом году поднимали в Ивановке Казачанского района антиколхозное восстание, грабили проезжих в ночное время, потом пролезали в партию, бросали своих жен и мечтали о смерти Советской власти. Иные из них убежали, под видом «бронированных», оборонять Ташкент, другие, как вот этот, перемахнули к немцам…»
– Ты чего молчишь, сука?! – переводчик рванул задумавшегося Осколкова за плечо. – Расскажи, комиссар, как ты попал в гражданский лагерь и почему до сих пор не подвешен за ребро?
Осколков поднял голову, твердо посмотрел в карие глаза переводчика, не-вольно усмехнулся: вспомнил о том, что однажды Митька Смердюков загнал кота в квашню с тестом, но все же не побрезговал и поел все блины, выпе-ченные из этого теста красивой хозяйкой.
– Я тебе посмеюсь! – переводчик размахнулся, но офицер успел жестом трубки остановить его, закаркал сам:
– Ви хайси зи? Цу вэлхэр вафнгатунг гэхорн зи?
Осколков изобразил на лице недоумение, хотя и понял вопрос.
– Юберзетц! – приказал офицер.
Потрясая плеткой, переводчик злым голосом сказал:
– Господин хауптман, капитан, спрашивает, как вас зовут и какого вы рода оружия?
– Зовут Василием. Работал по вольному найму, тут и застала война.
– Врешь, сука! – переводчик дико плеснул взглядом пьяных глаз на Ос-колкова. Переводя его ответ, добавил от себя: «Коммунист врет, его надо про-учить!»
– Гут, гут! – немец махнул трубкой, шматки огня посыпались на землю. – Гут, гут!
Переводчик ударил кулаком Осколкова, снова размахнулся, но офицер крикнул:
– Генуг!
– Ладно, на этот раз хватит, – прошипел переводчик и кивнул солдатам на Осколкова: – Немен! Взять!
Избитых жандармы толкали в загон, обнесенный колючей проволокой. Оттуда слышались возгласы проклятия.
– Молча-а-ть! – вылупив глаза и выхватив из рук солдата автомат, закри-чал переводчик. – Я вас успокою, большевистские суки!
– Найн, найн! – шумнул офицер. Нет, нет. Софорт бефэрдерн. Сейчас от-правим.
Подозвал себе лейтенанта, что-то пошептал ему.
Через несколько минут людей выгнали из проволочного загона и погнали. С обеих сторон колонны шли конвойные с нацеленными автоматами. Позади, громыхая гусеницами и взвывая для устрашения мотором, двигался танк, на-целив пулеметы и орудие вдоль колонны.
– Кажется, на Минск, – не поворачивая головы, прошептал Николай Куч-курда. – Москва не далась, на Германия гонют нас…
– Невозмутимый безобразий! – ворчал Георгий Шота. С него при допросе сорвали новенький почти гражданский пиджак, и он теперь шагал в одной морской полосатой тельняшке. – Грабил солдат, жаловаться нельзя. Разбе-гаться надо, пока голову не отобрал…
– Сейчас нельзя, поубивают, – шепотом возразил сосед – инженер Поно-маренко из Полтавы. Смуглый шатен с темно-серыми глазами, он сопел на ходу и казался старше своих тридцати лет, потому что оброс бородой и не умывался вот уже несколько недель. – Мы драпанем, когда будет можно…
Шепот утих, потому что конвойные пригрозили стрельбой. Люди шли молча, думая о семьях и вольной жизни, о Родине, над которой нависла такая беда, такая мразь.
Забив людьми до отказа товарные вагоны, стоявшие на Минском вокзале, закрыли двери на замок. Ни воды, ни пищи. А когда постучали, раздалась снаружи автоматная очередь по двери. Двое со стоном упали.
Ночью вагоны дернуло подошедшим паровозом. Эшелон загремел в неиз-вестность.
Лишь в Барановичах охрана открыла двери. Мертвых выбросили на меж-путье. Заболевших и потерявших сознание, всех, кто не мог идти, солдаты прикололи штыками.
Остальных построили в колонну, приказали смотреть лишь только под но-ги и повели под конвоем.

VIII
Когда колонну остановили, послышалась команда:
– Зо штэен блайбен! Штильэштандн!
– Стой! Не шевелись! – повторили переводчики. Потом, выслушав еще ка-кое-то бормотание начальника, добавили: – Разрешается смотреть без шеве-ления головой, корпусом и конечностями!
Все увидели высокую белую стену с башнями по углам и охранников у пулеметов на площадках башен. Зеленела железная кровля тюрьмы за стеной.
Из узкой калитки вылез подслеповатый толстячок в очках и в мундире с майорскими погонами. Приняв рапорт от начальника конвоя, он, кособочась, будто не хватало в боку несколько ребер, обошел колонну. Посчитал ряды, крикнул «Оффиен!» и снова полез в калитку, показав толстый, как у ожирев-шей бабы, квадратный зад.
Приказ майора «Отворить!» выполняли два служителя, широко распахнув выкрашенные в зеленое половинки огромных ворот. Глазам открылся внут-ренний вид двора: за колючей проволокой многочисленным стадом толпи-лись полуголые люди с посиневшими лицами и полоумными глазами. Левее проволочной изгороди тянулись приземистые бараки с почерневшими дву-скатными тесовыми кровлями и небольшими оконцами без стекол, но с гус-тыми железными решетками. У штабелей леса, правее загона из колючей проволоки, повизгивали пилы, стучали топоры: человек тридцать с кандалами на ногах работали, выставив голые согбенные спины с резким абрисом лопа-ток и ребер, готовых прорвать иссушенную голодом кожу. Толстенький май-ор был уже там, хлестал кое-кого плетью, преподавая тем наглядный урок для новичков.
Вскоре Осколков узнал от Николая Кучкурды, возвратившегося из санб-лока, куда его посылали осмотреть уборные, чтобы завтра начать очистку, потрясающую правду: работали у штабеля леса люди, отказавшиеся разбить молотками выставленные перед ними гипсовые бюсты Ленина и отвечать на приветствие «Хайль Гитлер!» Узников объявили коммунистами и обрекли на уничтожение, на удобрение полей. Такой эксперимент решено испробовать и над нами.
– Моя не желай удобрять! – гневно шептал Кучкурда. – Моя давай туган Казахстан ушун!
– Да, нужно за родной Казахстан, за Россию, – согласился Осколков. – Но как бежать из лагеря? Будем говорить с товарищами, будем готовить побег.
– Сми-и-ирно-о! – раздалась команда, едва колонна втянулась во двор, за-хлопнулись железные ворота. Переводчик, бегая перед строем, кричал: – Коммунисты, жиды, нкавэдевцы, выходи направо!
В колонне, не двигаясь с места, люди тяжело дышали.
– Пострадавшие от Советской власти и большевистской диктатуры, выхо-ди налево!
– Шнелль, шнелль! – торопил майор, грозя плетью, только что стегавшей голые спины узников. – Нах линкс, шнелль!
Люди продолжали стоять, как зачумленные. Майор в ярости сорвал со своего короткого носа очки, уронил их. Переводчик подхватил налету, рабо-лепно подал майору. Но и в этом случае майор огрел раба плетью, затопал ногами:
– Руссиш швайн, доннер веттер! Ершисен!
Услышав такую ругань и угрозу расстрела, переводчик совсем вышел из себя. Он налетел на колонну, стегал плетью, бил кулаками, даже кусался и требовал, чтобы не стояли нам месте, а выходили направо или налево. Ничего не добившись, он упал перед майором на колени и начал молиться, как на живую икону. Даже майор расхохотался на эту нелепую картину. И в колонне расхохотались, хотя и видели, что на площадках тюремных башен стволы пу-леметов повернулись на колонну, пулеметчики припали к оружию. Один воз-глас: «Файерн!» Огонь! – и смертоносные пули врежутся в толпу.
В этот момент за воротами послышался стрекот мотоцикла, нетерпеливый вой сирены. Видимо, майор знал, кто бы это так мог. Он дернул переводчика за ухо, и они вместе тяжелой рысцой побежали к калитке. Конвойные наце-лились на людей автоматами. Один из них буркнул:
– Молшать, сьволош!
Майор возвратился с пакетом в руке. Переводчик встал позади, сверкая яростно вытаращенными глазами.
– Шаде, ес тут! – пожалел о чем-то майор, сказав через плечо переводчи-ку. Потом он добавил несколько слов совсем тихо, не слышно в колонне. Пе-реводчик выступил вперед, закричал:
– Счастливы, суки! Приказано отправить вас на ремонт дороги, а то бы вы полетели к богу в рай или к черту в ад немедленно! Сейчас поведут вас на станцию. Не разговаривать, по сторонам не смотреть, не думать о побеге…
– Бай флухфэрзух вирд гэшосн! – визгливым голосом добавил майор, ткнув переводчика под ребро.
– Господин майор предупреждает, что каждый будет расстрелян, если по-бежит…
– Это мы понимаем! – гаркнули в колонне. И это ироническое восклица-ние почему-то понравилось майору. Он заулыбался и махнул начальнику кон-воя рукой в сторону вокзала, откуда слышались гудки паровозов.
По дороге на станцию Осколков с Кучкурдой договорились о побеге. Они сообщили также об этом ряду товарищей, которых хорошо знали, верили им.
– Наша хитрость Нассредин, – шептал Кучкурда. – Нада смирный быть на глаз, злой на сердце. Враг уснул, наступай на горла, аляй-аляй…
По дороге к вокзалу и при погрузке в вагоны люди вели себя мирно, дис-циплинированно. Наверное, поэтому и строгостей со стороны начальства бы-ло меньше: теплушки не замыкали на замок, лишь на одну задвижку без пломбы. А в вагоне, куда угодили Осколков с Кучкурдой, не было половины крыши. Теперь уже мысль о побеге совершенно не давала покоя.
В конце дня выдали людям по небольшому пакетику ржаных сухарей в станиолевой бумаге и по кусочку рафинада.
– Думают немного покормить, чтобы исправнее работали, – догрызая су-харь, сказал Осколков. – А что ел, что не ел, в желудке пусто.
– Моя курсак совсем пропал, – ответил Кучкурда. Помолчав, добавил: – Работай лошадь, моя и твоя бежать нада…
Станцию Лесную миновали уже в темноте. Сгущался туман, становилось сыро. На тендере паровоза временами вспыхивал прожектор, освещая эше-лон. У прожектора сидели солдаты с пулеметом.
Сосновые леса, вплотную подступая к насыпи, глядели на поезд косматы-ми вершинами и обломанными сучьями. Когда прожекторный луч нырял в чащобу, стволы сосен поблескивали бронзой коры. Тени бежали от ствола к стволу, будто солдаты в шинелях. Эта иллюзия так пугала поездную охрану, что она то и дело открывала пальбу, принимая стволы сосен за партизан в за-саде.
Перед станцией Ивацевичи начинался изволок. Поезд сбавил скорость. Туман усиливался. Вагоны катились будто бы по тоннелю из матово-водянистой мглы, просекаемой то там, то здесь синеватым лезвием прожек-торного луча.
Осколков волновался, ожидая сигнала. Ведь его заместитель Платонов, спасший в свое время политрука от смерти на болотах перед Минском, теперь получил задачу пробраться к прожектору и отключить его от питающих бата-рей. Было условлено начинать побег, как только выйдет из строя прожектор.
И вот луч погас, не возобновился. Урчали пулеметы, брызгая в темноту трассирующими пулями. Но это уже было менее действенно, чем прожектор.
– Двигай, Вася! – подбадривал Кучкурда, помогая Осколкову выбраться из вагона на крышу. – Моя тоже двигай. И ребята двигай.
– Да здравствует коммунизм и свобода! – долетел из мглы голос Платоно-ва. Узнал бы Осколков этот голос среди тысяч других. Но голос это утонул в стуке пулеметной очереди.
«Неужели погиб Платонов? – Сердце Осколкова сжалось. Не чувствуя бо-ли разбитого колена, он отполз к краю насыпи, потом скатился в кювет. – Не-ужели Платонов убит?»
Замерли вдали шумы поезда. Но на свисты-сигналы никто не откликался. «Куда же я могу один? – с тоской одиночества подумал осколков и пополз в сторону ушедшего поезда. – Если фашисты убили Платонова, его труп дол-жен быть где-то у насыпи».
Вскоре услышал он условленный свист. Сердце запрыгало от радости при мысли, что сигналит Платонов. Но через минуту или через две Осколков ока-зался лицом к лицу с солдатом из своей дивизии. Он забыл его фамилию, но звали солдата, как и Кучкурду, Николаем. И был он из города Горького.
– Неужели мы только двое прыгнули? – спросил Осколков.
– Да не-е-ет, прыгнули не только мы, – возразил Николай. – Да вот беда. Нашел я мертвого Платонова. Застрелен и руки поломаны. А еще Кучкурда лежит у насыпи. Пулеметной очередью срезали его. Так что остались мы вдвоем, наверное…
Казаха Кучкурду и русского Платонова они похоронили в огромной во-ронке от авиабомбы. Начертили на свеженасыпанном грунте пятиконечную звезду, поклонились праху друзей и пошли.
Вдруг вспомнился рассказ профессора Медникяна об ошибке Ревкома: повесили тогда красную бумагу со словами «Ревком жив», вот и помогли бе-лым найти и разгромить Ревком. Вспомнив об этом, возвратились к могиле своих товарищей и, с болью в сердце, уничтожили пятиконечную звезду, за-шагали дальше.
Уже светало, когда решились постучать в оконце убогой хатенки на ок-раине Ивацевичей.
– Кто там? – спросила старуха. – Ох, господи, живешь и боишься жить…
– Разрешите, бабушка, обогреться, – попросил Осколков.
– Вся шкура трясется-то от холода и сырости, – добавил окающим голо-сом Николай.
– Ох, диточки, в лихой час пришли, – сквозь разбитое стекло простонала старуха. – Нате хлиб, да и трапайте на хутор. Там ще нимцев нема, а у нас во-ни, холеры скоженны, як бисы вертяца. Да ще в соседнем будинке живе ко-мендант полиции, чи як его, Сашка Коблов. От Советской власти дьесят ро-кив в тюряги був за контрю, теперь лютуе, як тот кобель с паршивой шерси-тиной. Трапайте проворне. На хуторе спытайте бабку Апрасинью. Дюжа доб-ра жинка. Вона нагодуе, свитку даст, або ще другое. Худобно вам в таком пригляде.
Глотая на ходу вкусный хлеб, Осколков с Николаем брели через луг и кус-тарники к черневшему хутору.
Восьмидесятилетнюю Апрасинью они нашли сидевшей у крылечка напо-ловину ушедшей в землю хаты.
– Поджидаю, кого бог принесет, – убедившись, что к ней пришли свои люди, сообщила она. – Ночами я так и не сплю, привечаю червонармийцив окруженных. Охо-хо, дитки! По лису-бору темному богато их от чумы хва-шистской ховаются. А я богу дала обет спомогать им, шобы грехи свои замо-лить, та сыновы… О-о-ох, непростительные у него грехи. Поснедайте, да по-слухайте. Я сира та бидна, но сосиди всього приносят – и хлебца, и молочка, и обутку разную, свитку, чтобы накормить, одеть червонармицив, та приго-лубить. Мне людины верят, но сына мово, як вогня страшатся.
Пока ели-пили, Апросинья рассказала страшную быль о том, как прокляла она своего Сашку-сына за его собачий характер, за порчу девок, за возглавле-ние кулацкой банды против колхозов, за пьяные дебоши. Плача и вздыхая, рассказала Апрасинья, что сын ее Сашка Коблов с первого же часа, как толь-ко немцы пришли, стал им прислуживать и хвалился, что за идею борьбы с коммунизмом сидел в Воркуте и на Магадане, в Колыме, откуда помог ему бежать поповский сын Алешка Виноделов. «Смышленай, сукин сын! – вос-хвалял этого поповича Сашка Коблов и жалел, что его нету под рукою. – В епископы можно бы ставить, сатану. Со шпионами умел ладить, даже в жены себе прихватил одну шпионскую бабу, хотя и партбилет в кармане грел. Тоже и по церковной части маста-а-ак – тропари или молитвы на листах писал и продавал за дополнительные пайки хлеба или за то, если кто за него норму выполнял по работе. А потом восстановился в партии, в начальники порхнул. Далеко, сукин сын, улетит, ежели ему крылья вовремя не обрубят».
– Ох-хо-о, прости, господи, грехи важские! – заплакала Апрасинья. – Саш-ка в коменданты полиции пошел, дом захватил в Ивацевичах, ко мне и глаз не кажет, цому я и рада-рада. Лягайте, вон в таку годину не приде…
Апрасинья бросила вязанку соломы на пол, прикрыла ее ветхим штучко-вым одеялом вместо простыни, положила две подушки и две свитки, чтобы прикрыться.
– Отдыхайте, я посторожу.
У Апрасиньи прожили трое суток. Днем прятались в чулан, ночью – гре-лись в хате. Соседи поили и кормили. Принесли ботинки добрые, малахаи меховые, бушлаты стеганые. Даже рукавички.
– Ну, теперь можно и в путь-дорогу, – решили друзья, отсиживая послед-ние часы в чулане. – Как стемнеет, выйдем с хутора.
Разговор их был прерван необычно громким стуком во входную дверь се-нец. Вышла открывать сама Апрасинья. Да и со стоном отступила, как-то жа-лостно всхлипывая.
– Слухи есть, что ты, мать, коммунистов прячешь! – громыхнул жестокий мужской голос. – Я пришел пока один. Но ежели не покажешь коммунистов, пришлю полицаев, чтобы и тебя, стару каргу, они повесили на осине вместе с коммунистами. Ну-у-у, чего молчишь?
Осколков быстро вышел из чулана и оказался лицом к лицу с высоким плечистым кареглазым человеком с бешено вращающимися зрачками. Смуг-лое лицо с насупленными бровями, длинные руки и красные кулаки-кувалды, бычья шея и сутулая спина Сашки Кобла – все это мгновенно вызвало в вооб-ражении Осколкова образ палача, как приходилось о нем слышать не раз. И все же, надеясь затронуть в Сашке хоть какую-то струнку патриотизма, Ос-колков заговорил с ним:
– Ты же советский человек, понять должен…
– Советский? – прищурив глаза, сквозь зубы переспросил Коблов. – Мо-жет, тебе мамаша моя рассказывала, как я однажды привязал теленка к лоша-диному хвосту и волочил его, пока голова оторвалась. И с тобою сделаю то-же, коммунист несчастный. И запомни, никакой я не советский! Я служу «но-вому порядку» и не потерплю коммунистической пропаганды. Руки в гору!
Коблов набросился на Осколкова. И они упали на пол.
– Сынок, та шо же ты робишь? – зарыдала старуха. – Убивец ты прокля-тый! Ратуйте, люди!
Николай тем временем ухватил лежавшее в чулане полено и ударил им по голове палача.
– Дохлый вин, детки, дохлый! – без сожаления и без слез в голосе покоси-лась Апрасинья на раскинувшего руки Сашку и заторопилась, набивая в до-рожный мешок краюхи хлеба и вареный картофель, полотенце и кусочек мы-ла, какую-то древнюю ладанку с розовым шелковым ангелком и катушку ни-ток с иглой, коробку спичек. – Тикайте, пока не прийшли немци та полицаи!

IX
Много суток пробирались болотами, лесами, кустарниками, взяв севернее Барановичи. Намеревались обойти Столбцы и Минск, пробраться к Борисову на Березине, где проживали родственники горьковчанина Николая. Прошли километров сто двадцать. Под местечком Любичи встретили церковного сто-рожа. Сказывал он, что его сын служит в Червонармии, а сам он дюже лютует против немцев-кровопийц.
Решили у него отдохнуть, пробравшись в сторожку, как только стемнело.
– Спочивайте, хлопцы, пока побачу, чи есть, чи ни немьци у моста, – ска-зал старик и вышел, замкнув дверь. В комнате полно икон, горела лампадоч-ка. И появилась мысль у Осколкова: «Не в ловушку ли попали? Возвратится старик с немцами, да и скажет: – Ага, коммунисты, попались!»
Но усталость была так велика, что и страх не справился с нею. Залезши на печку, друзья уснули.
Когда старик вернулся с разведки, они не услышали. Но сами проснулись уже за полночь. Через окно виднелась залитая лунным светом церковь и ули-ца из одноэтажных домиков под соломенными, тесовыми и железными кров-лями. Вдали, темнея где-то за концом улицы, возвышался большой железно-дорожный мост через реку.
– Пробудились? – спросил старик, перестав молиться и повернувшись на шорох слезающих с печи гостей. – А я уже и сам хотел вас растолкать. Время в дорогу, пока не пришла к мосту новая смена караула. Сейчас латыши дежу-рят, а у меня с ними – дружба. Ежели немцы встанут на охрану, не пройдем. Ось, квиток мне дали патрули…
Осколков заглянул в бумагу. Это был пропуск на право выхода из поселка Любичи через мост. Срок годности – до второго часа ночи…
– Есть квасок и огурчики, картофель и несколько яичек, – умиротворяю-щим спокойным тоном говорил старик, накрывая на стол. – Успеем, ежели попроворнее. Снедайте на дорогу, да и в добру годину!
Не съев, а как-то опрокинув в себя еду, Осколков с Николаем поблагода-рили старика и вышли из сторожки. Провожать их старик не пошел. Он, стоя у калитки, долго осенял крестным знамением: он верил и хотел этой верой послужить правому делу.
Что ни ближе подходили они к мосту, тем сильнее глодала их тревога: «Не продал ли их старик? У себя не захотел, а на мосту, кто узнает, если схва-тят…»
И все же деваться было некуда, повернули на мост.
Латыш, проверяя пропуск, вдруг усмехнулся и сказал по-русски:
– Благодарите деда-Кирюху, а то бы вы здесь не прошли. Ну, бегом!
«Дадут пулю в затылок! – острая мысль мелькнула в голове обеих. – Ина-че, зачем же бегом?»
– Да бегите же, черт вас возьми! – рассердился патрульный. – Через ми-нуту покажется смена, вас перестреляют, мы – пропадем!
«Была, не была! – решил Осколков. – Бегу!» Он угнулся и побежал, опи-сывая зигзаги. На всякий случай, если начнут стрелять. Вслед за ним топал Николай. И тоже делал зигзаги.
Латыши расхохотались, что эти люди скорее бы поверили в арест на мос-ту, чем в добросовестность пропустивших их патрулей.
Осколков и его товарищ не знали, что латыши были сынами отцов, кото-рые служили Октябрьской революции в рядах дивизии латышских стрелков. В вермахт попали не по своей воли, ждали случая перейти на сторону Совет-ской Армии. А пока помогали партизанам и окруженцам, выполняя просьбы связанного с партизанами деда-Кирюхи.
Латыши радостно смеялись. Но Осколкову и Николаю было не до смеха. Они знали формулу: «Застрелен при попытке к бегству!»
Лишь в лесу они присели немного отдохнуть от этого бешеного бега под стволами смотревших им в спину автоматов с длинными рогами магазинов, набитых патронами.
– А почему все же они пропустили нас? – успокоившись немного, спросил Николай.
Осколков ответил не сразу, боясь ошибиться.
– Думаю, что в этом кроется глубокий знак, – заговорил он после длитель-ного молчания. – Не удается Гитлеру и Геббельсу убить честь и совесть у со-ветских людей на оккупированной территории. Да и у тех, кто по доброй воле или по неволе служит в вермахте, просыпается временами сознание, что не Гитлер, а русские им друзья. Вот чем объясняется, что латыши пропустили нас. Может быть, они вспомнили, что латышские стрелки были верными си-лами Октября…
– Конечно, латыши латышам рознь, – согласился Николай. – В жизни вся-кое случается… А сколько до Столбцов?
– Километров шестьдесят. Поработать придется ногами и головой. Сви-стит ветер. Наверное, снег будет…
У местечка Несвет была устроена в лесу полицейская засада.
Не менее двадцати человек неожиданно навалились на Осколкова и Нико-лая. Избитых и связанных положили их на сани, повезли в Барановичи, кото-рые были километрах в двадцати южнее этого злополучного места под мес-течком Несвет.

X
Май 1942 года застал Осколкова с товарищами в Барановичской тюрьме. Сюда просочились слухи об активном действии партизан, об их намерении напасть на город и освободить заключенных советских людей.
И немецкое командование всполошилось, начало спешно перебрасывать лагерников и заключенных в Германию.
В опутанном колючей проволокой вагоне, куда загнали Осколкова и Ни-колая с товарищами, они встретили лейтенанта Ситникова. На бледном длин-ном лице его синели подбоины, чернели подсохшие струпья. Льняные волосы серебрились в изморози преждевременной седины.
– Вот потому и поседел, – сказал он. – Два раза пытался бежать. Поймали. Немилосердно били, морили голодом в карцере. Теперь, как слышал я, пове-зут нас в лагерь Ланцдорф. А там могут поставить ультиматум: или вступайте в созданную генералами Власовым и Малышкиным «Русскую освободитель-ную армию» или пойдете в крематорий…
– Лучше в крематорий, – сказал Осколков. Он уже знал от товарищей, что Власов предательски сдал немцам в феврале на Синявинских болотах целую Ударную армию из 250 тысяч, превратился в немецкого холуя и нуждался в солдатах и офицерах.
– Хорошо, друзья, очень хорошо, если мы все так решим, – сказал Ситни-ков. – Но и в крематорий спешить не будем. Нам нужно создать организацию и бороться…
На третьи сутки поезд остановился, немецкие солдаты с треском отодви-нули двери вагонов и закричали:
– Аустайгенс! Раусь, швайне райне!
Арийцы, даже приказывая выходить, всячески хотели подчеркнуть свое превосходство, называли всех узников русскими свиньями.
В расположенном недалеко от станции и опутанном многими рядами ко-лючей проволоки лагере «Ланцдорф» Николая, Осколкова и Ситникова за-гнали в барак под литерой «Б». Но во время кормежки брюквенной баландой Осколков неожиданно встретился со ставропольцем Геннадием Масловым.
– Какими судьбами? – обрадовано спросил его
– А здесь теперь все наши. И Владимир Кружлевкин тоже. Привезли сюда специальным эшелоном из Минска. Слышали мы разговор. Будто отправят нас в Судеты на лесозаготовку.
– В Судетах мы свяжемся с чехами, чтобы развернуть пошире антифаши-стскую деятельность, – шепнул Осколков.
Маслов оглянулся, потом пристально посмотрел на Осколкова. Выцвет-шие от горя глаза на исхудалом бледном лице Маслова вдруг полыхнули ог-нями. И он прошептал:
– Где бы мы ни оказались, душа наша сохранится в советском размере. Когда тюремщики предложили на выбор: «смерть или отказ от Советской Ро-дины!», мы им ответили: «Убивайте нас!» И Осколков молча крепко пожал руку товарища.
Через неделю почему-то стали кормить лагерников не один, а два раза в сутки. Да еще давали грамм по сто хлеба.
«Кому-то наши силы понадобились, – пожимали лагерники плечами. – Те-перь жди новостей».
Новость началась после утренней проверки: раскаленное клеймо из двух латинских букв «SU», означавшее «Советунион», то есть пленный из Совет-ского Союза, прикладывали к спине, груди и коленям. Так римляне клеймили своих рабов в давние времена. Тут же выдавали серое унылое обмундирова-ние с нашивками знак клейма, вешали каждому на шею дощечку с номером и гнали на регистрацию.
Подойдя к столу, ранее закрытом от его взора спинами впереди стоящих людей, Осколков замер от изумления: на писарском месте сидел знакомый помощник командира взвода из 4-го корпуса 3-й Армии, широкоскулый смуглый парень лет двадцати пяти.
«Этот Зенкин отлично знает, что я – политработник, – екнуло сердце. – Выдаст! Вот и конец всем моим мытарствам!»
Зенкин не торопил обомлевшего Осколкова. Встал во весь свой огромный рост, потянулся и развел одеревеневшие плечи. Потом, усаживаясь и не глядя на Осколкова, спрашивал:
– Фамилия, имя, отчество?
Не переспрашивая, хотя и точно знал, что Осколков врет при ответах. За-кончив анкету, безразличным голосом крикнул:
– Отходите! Следующий!
«Или он не узнал меня или хитрит, – раздумывал Осколков. – Кто он, этот Зенкин?»
Вечером Зенкин появился в блоке «Б». Нашумев на Осколкова, приказал ему идти в контору. Остановился с ним у пустого полуразрушенного гаража и, покачивая стволом «парабеллума», сказал с улыбкой:
– Не робей, комиссар, не выдам! Конечно, все записанное с твоих слов в журнал – есть сущая чепуха. Расскажи правду, как попал в лагерь?
«Убить бы эту сволочь! – молча хмурился Осколков. – Но такого красно-рожего здоровяка не сшибешь и дубинкой».
– Вижу, сомневаешься во мне? – Зенкин сунул пистолет в кобуру, огля-нулся во двор, а потом немного нагнулся к Осколкову. И глаза его, карие, большие, показались добрыми и сочувственными. – Разве, мол, честного че-ловека допустят немцы к секретным писарским делам?
Лицо Зенкина вдруг сморщилось, побледнело. И веки задергались и глаза затуманились.
– Клянусь, что скажу правду! – шепнул Зенкин. – В плен я попал тяжело раненым. Вылечили, а потом дали на выбор – службу или крематорий. Не вы-держал я испытания. Даже разбил молотком гипсовую фигуру… Не хочу об этом. В ушах стоит звон, перед взором так и обрисовывается прищуренный глаз и усмешка губ. Конечно, ты прав, подозревая во мне изменника. По форме так оно и есть. Но я никого не выдал и не выдам. И служить буду сво-им, советским интересам. Что, снова не веришь? Но я, действительно, хочу служить своим… И к тебе просьба: наблюдай за мною внимательно, чтобы потом, когда будут разгромлены фашисты, и мы вернемся домой, ты спас бы меня от необоснованных обвинений. Да, погоди. На днях самолеты разброса-ли листовки. Передаю тебе одну. Познакомь ребят в лагере. Но только осто-рожно. Поймают с такой листовкой – может быть расстрел или крематорий.
Осколков жадно глянул в бумагу. «Смерть немецким оккупантам!» Потом шла крупная строка: «ВЕСТИ С СОВЕТСКОЙ РОДИНЫ». 31 МАЯ, воскре-сенье, город МОСКВА».
Дух перехватило от волнения. Осколков молча посмотрел на собеседника полным торжества и вопроса глазами.
– Да-да, Москва держится, – подтвердил Зенкин. – Побила у своих стен лучшие фашистские дивизии, а сама держится. Брешут гитлеровцы, что они взяли Москву и приканчивают Советскую власть. Иди, покажи товарищам листовку. И скажешь: «Вызывали в контору уточнять регистрационную за-пись». Больше ничего обо мне, ни слова.

XI
К полудню следующего дня листовку в лагере зачитали до дыр. Будто пьяные от радости, глядели люди друг на друга ободривающими глазами, слушали чтение:
«Дорогие братья и сестры из советских районов, германские бандиты скрывают от вас разгром немецких войск под Москвой и распускают лживые сообщения о нашей стране. Не верьте фашистским псам! Читайте правду о нашем Отечестве, о Красной Армии…»
– Оказывается, какие жаркие бои идут на Харьковском и на Изюм-Барвенсковском направлениях, совсем недалеко от моей родной Полтавы, – тихим голосом заметил полтавчанин инженер Пономаренко. – И война идет и сев идет…
– Харошо идет, – беря листовку и читая ее, пересказывал молодой грузин Шота: – Северо-Осетинская АССР к 25 мая выполнен план посева яровых культур. Казахстан завершен сев сахарной свеклы и хлопок. Хабаровск ус-пешно сеял. Тракторист совхоз «Партизан» Федор Есипенко за один смен за-сеян 268 гектар и горючий экономлен – 167 килограмм. А-а-а, харош труд. Грузий очень харош – апельсин, чай, лимон. Смерть немецкий оккупант!
– Скоро фашистам дышать будет не чем, – тихо сказал Лиходедов. – Об этом и в листовке сказано. В Англию приехала военная миссия из Америки, Мексика вот-вот объявит войну державам «оси». В Праге совершено чешски-ми патриотами покушение на заместителя начальника гестапо и гитлеровско-го наместника Гейдриха. Партизаны наступают в тылу фашистов…
– Тише, вы! – испуганным голосом предупредил вбежавший в гараж Саш-ка Маленький. На нем длинная зеленая шинель до пяток, парусиновая сумка с медицинским имуществом. – Был я у врача. Согласился стать его фельдше-ром. Ну и своими ушами слышал разговор Богатырева с комендантом лагеря. За стенкой они разговаривали, а я прислушался. Этот Богатырев, краснодар-ская сволочь, которую мы прозвали Сашкой Большим, донес коменданту, что в лагере есть листовка. И комендант назначил Богатырева главным над ла-герными полицаями. Он их там скликает. Наверное, будет обыск. И хотя лис-товка попала к нам с опозданием, фашистов она тревожит сильно…
Не дав Сашке Маленькому договорить, в гараж ворвался Сашка Большой, рослый толстяк с красным бритым лицом. Осколков знал, что двадцатичеты-рехлетний младший лейтенант Богатырев, родом из Краснодара, в первый же день плена согласился стать у немцев переводчиком, достиг расположения и вот достиг должности главного полицая в лагере. «Двоедушная сволочь! – с ненавистью подумал о нем. – Бьет он лагерников, самого бьют немцы. И все же служит им, хотя и ненавидит. Размозжу ему голову вот этой гайкой…»
Осколков хотел нагнуться, чтобы взять гайку, но Богатырев уже бежал к нему с револьвером в руке.
– Руки вверх! – кричал он. За ним в гараж ввалилось или девять полицей-ских. Началась драка. – Ага, вот она, листовка! Всех вас арестовываю! Вы – партизаны!
Арестованных держали в подвале, кормили через день. Но почему-то не расстреливали, хотя и Сашка Большой распустил слух, что неминуемо рас-стреляют.

XII
Придя однажды в подвал, будто бы потребовалось ему уточнить какие-то регистрационные данные, писарь Зенкин рассказал Осколкову, что в лагерь прибыли представители «Русской освободительной армии» под командовани-ем генерал-лейтенанта Власова и что поэтому арестованных не расстрелива-ют, надеясь завербовать их…
– Значит, нас расстреляют? – спросил Осколков. – Ведь мы же ни при ка-ких условиях не пойдем служить в армии изменника Власова.
– И все равно не расстреляют, – улыбнулся Зенкин. – Верховному коман-дованию Вермахта понадобилось много людей для отправки на заготовку ле-са в Судетах. И я прошу, составьте список по своему усмотрению, чтобы я смог составить выгодную для вас команду. Вот вам бумага и карандаш. На-пишите список для команды… для команды № 280. И не пугайтесь. Так будет лучше для вас: в Судетах вам помогут чехи бежать из плена…
Осколков мучительно раздумывал над предложением Зенкина несколько дней. И все же списки не стал составлять. «Вдруг Зенкин – провокатор? – та-кие мысли холодили сердце. – И я своими собственными руками передам ему список самых верных товарищей, лучших советских патриотов. Нет и нет… Лучше я использую бумагу и карандаш для листовок».
И Осколков так поступил. Он писал на небольших листочках тексты, при-зывая в них оставаться верными Родине до самого последнего вздоха. Такие листочки из рук в руки передавались по лагерю. В одном из листочков Ос-колков рассказал о предателе генерале Власове, о его начальнике штаба гене-рале Малышкине, призывал отказываться от вступления в их армию. «Лучше смерть, чем позор предательства!» – завершалась листовка.
В начале августа пленных внезапно согнали на середину двора. Пригнали также людей из подвала. Всем милостиво разрешили сидеть рядами, чтобы представители генерала Власова могли свободно ходить по полосе «дистан-ции» и показывать документ о самопризнании Советского правительства о своем поражении.
В доказательство «отеческой заботы» Власова о своих согражданах людям выдал грамм по двести настоящего белого хлеба, по горсти сахарного песку и по кружке чая.
День оказался жарким, а принятая в желудок «роскошная еда» еще более разморила людей. Там и сям послышались сонные похрапывания, там и сям многие клевали носами. Сашка Большой хотел пройтись плетью по спинам дремак, но власовец Кудинов, высокий сутуловатый человек с огромной тем-новолосой головой и крупными чертами скуластого лица, погрозил ему паль-цем, и тот заломил свои руки за спину, заулыбался. «Понимаю, мол, вам надо их приголубить. А потом в бараний рог согнете. Понимаю!»
Кудинов продолжал свою речь:
– Говорю вам от чистого сердце, земляки. И вы тоскуете по детям и же-нам, я тоскую. Жена моя – красавица. Калерией зовут. Учительница. В Кур-ской области. Разве не хотите попасть поскорее к семье, к женам? Русская ос-вободительная армия приведет вас к семейным очагам. Мы сбросим сталин-скую диктатуру и выпустим миллионы узников из тюрем. Мы распустим кол-хозы и покончим с формой государственной эксплуатации в виде трудодня. Мы установим порядок с простором для личных талантов и личной инициа-тивы, задушенной сталинской диктатурой. Вы будете трудиться без погонял и разрушительной системы, которая на деле выродилась в запретительную сис-тему, в неравноправие…
«Какой прохвост, какой негодяй! – с возмущением вслушивался Осколков в лживую речь Кудинова. – Но как это суметь дать ему отпор?»
– У нас другого пути не осталось, – бубнил Кудинов. – Советская власть разгромлена, нужно брать судьбу России в свои руки, чтобы страна не пре-вратилась в игрушку других государств. Даже диктатор Сталин вынужден признать безвыходность положения. Недавно перешли на нашу сторону – столяр из города Винницы Григорий Мельник со своим товарищем Петром Верходан. С ними перешел еще и третий человек, офицер одного крупного штаба Красной Армии. По его просьбе, мы не оглашаем его фамилии. Да и в этом нет исторической необходимости. Важнее всего, что эти люди, рискуя собственной жизнью, принесли для нас важный документ, подписанный Ста-линым. Передал документ Григорий Мельник. Вот он, знакомьтесь! Правда, с опозданием попал этот документ к нам, но факт остается фактом.
Из-за спины Кудинова вышел с театральным поклоном круглолицый низ-корослый человек со светло-серыми воровато бегающими глазами. Он тороп-ливо, будто его дернули за нитку или укололи иглой в спину, крикнул:
– Ходите, гражданы, в армию Власова, колы не торопитесь до могилы!
– А вот и Петр Верходан, – отстраняя Мельника, Кудинов подталкивает вперед высокого брюнета с греческим носом и неподвижными карими глаза-ми. – Очень авторитетная личность…
– Мий батько секретарь Обкому коммунистичной партии, так шо уси мене звестно, – плохим украинским языком заговорил Верходан. И это сразу на-сторожило людей против него.
– Провокатор! – крикнули из задних рядов.
– Яка же провокация?! – закричал Верходан. Выхватив из рук Кудинова бумагу, начал шнырять между сидящими в рядах людьми, показывая лист то одному, то другому, то третьему. – Бачь, бачь, яка вона провокация. Слухай-те, як Сталин пише!
Остановившись в центре, начал читать по-русски приказ № 227 Народного комиссара Обороны СССР от 28 июля 1942 года.
«… После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей…, мы потеряли более 70 миллионов населения, более миллиарда 900 миллионов пудов хлеба в год, более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уж теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в за-пасах хлеба… Население нашей страны начинает разочаровываться в Крас-ной Армии, теряет веру в нее, а многие проклинают Красную Армию, которая отдает народ в рабство, сама утекает на Восток…»
– Кончено с Советской властью! – с подъемом закричал Кудинов, взял у Верходана приказ и помахал им в воздухе. – Сам маршал Сталин признал, что Россия в тупике, кончено с Москвой!
– А вы прочтите еще раз заголовок приказа, – крикнул Осколков, в голове которого созрел, наконец, план, как ударить по власовцам и помочь своим то-варищам увидеть истину. – Мы все тут просим.
– Что ж, это можно!
Все внимательно вслушивались в чтение. Кудинов в запальчивости, на что и рассчитывал Осколков, забыл остановить себя на подчеркнутом красным карандашом слове: «Город Москва». И немедленно со всех сторон зазвенели реплики:
– А вы говорили, что с Москвой покончено?
– Приказ-то в Москве подписан, а?
– И почему вы на Сталина напираете, на одну личность? У нас же народ хозяин…
Обескураженный Кудинов глупо улыбается, разводит руками:
– И на старуху бывает проруха. Оговорился…
На выручку поспешил Мельник.
– Сталин сбрехал, написав на бумаге город Москва! – закричал он. – У не-го вся политика построена на очковтирательстве. Приказ написан где-нибудь за Уралом, поставили – в Москве. Записывайтесь в армию освобождения, ес-ли не хотите гнить в сталинских тюрьмах. Ведь приказано всех, кто был в плену, сгноить в концентрационных лагерях...
– Да, земляки, не раздумывайте! – снова Кудинов обрел дар речи. – Вста-вайте, кто хочет с нами, отходите влево. Мы вас хорошо обмундируем, от-кормим. За месяц станете сильнее быков.
– Ага! – воскликнул Шота. – Станешь балшой, на мясо пойдешь. Не нада!
Сколько ни старались Кудинов с Мельником и Верходаном, ни одного желающего записаться во власовскую армию не нашлось. И тогда Зенкин, стоявший все время молча, вдруг громким голосом приказал:
– Построить расчлененными шеренгами! Интервал пять шагов!
Весь двор заполнили концентрические живые кольца. Зенкин расхаживал со своим открытым журналом, останавливался перед тем или другим челове-ком, отыскивал фамилию и номер, ставил против них жирные синие кресты.
«Значит, намечает в могилу, – догадывался Осколков, кося глаза в журнал, когда Зенкин остановился против соседа. – Вот и до меня подходит очередь. Хорошо еще, что я не стал собственноручно писать список…»
Не глядя на Осколкова, Зенкин останавливается перед ним, шуршит лис-тами журнала.
– Не доверяете? – спрашивает чуть слышным шепотом. – Приходится мне самому составлять список команды номер 280. Для вашей пользы. И не ро-бейте. Никакого наказания за уклонение от записи в армию Власова не будет. Командованию Вермахта сейчас выгодно заигрывать с власовцами. Но еще выгоднее отправить вас в Судеты: подтвержден приказ ускорить заготовку леса.
Не поднимая глаз на Осколкова, Зенкин махнул и против его номера жир-ный синий крест, перешел к следующему лагернику.
Не совсем еще сознавая причину наполнившего грудь ликования, Оскол-ков презрительным взглядом провожал уходивших со двора власовцев. «Еще они возомнили себя спасителями России! Пешки в руках Гитлера! Рабы ду-шою, вот кто вы. И вас сегодня фашисты обвели вокруг пальца, ни капли не помогли вам…»

XIII
Лагерь города Шпиндельмюле, куда привезли команду № 280, немцы уст-роили на пригорке, чтобы снизу и сверху наблюдать за ним, держать под ог-нем.
Город расположен ниже, в котловине Судетских гор. Сюда наплывают с вершины влажные седые туманы, отчего дома кажутся фантастическими чу-довищами – толстыми, омертвевшими в своей неподвижности.
И в это утро, когда пригнали людей из «Ланцдорфа», был туман. Солнце еле просвечивало, будто желтоватое пятно на промасленной бумаге. Оно со-всем не грело. Люди чувствовали себя зябко в липком тумане.
– Вот и новая местность, – прервав молчание, сказал Сашка Большой.
– Местность новая, но порядки старые, – поеживаясь, ответил Сашка Ма-ленький. – Разобьют людей на «штоцбригадес» и начнут выжимать пот.
–А как же ты думаешь, – усмехнулся Сашка Большой. – Не только пот, кровь выжмем из этих ударных бригад. Не даром же я – глава полицаев, а ты – кандидат в человечьи доктора. Хватит ветеринарным фельдшаром…
– Да ты что, в уме? Какой из меня человечий врач?
– А ты, Куколовко, поклонись коменданту лагеря, сразу тебе и диплом да-дут и должность. Ну-ну, не выпучивай глаза. Я же знаю твою настоящую фа-милию и что ты из Днепропетровска. Меня не проведешь. И не таись. Со мною задружишь, в люди выведу. – Он понизил голос до шепота, довери-тельно подмигнул в сторону плечистого сутулого черноволосого человека, который рассказывал лагерникам анекдот о неверной жене. – Я этого врача Маляревского знаю по довоенным еще годам. Был он в Ростове ветеринаром. Зубы ему тогда лошадь вышибла копытом. Вставил три золотых. У другого бы немцы давно выдрали золотые зубы, а его не трогают. Да еще людячьим доктором сделали. Понимаешь, жить человек умеет в любом воздухе. Ну, скажи откровенно, разве у тебя до лечащего врача большая дистанция, чем у этого коновала? Но ты только послушай. Шепелявит он, а такие гнет анекдо-ты! И ве-есел…
– А чего же ему скучать? Сыт, побрит, к спирту-шнапсу доступен вволю…
– Верно, – согласился Сашка Большой. Подумав, добавил: – Если ты ко-менданту поклонишься, я помогу тебе сделаться врачом. Конечно, шнапс бу-дем потреблять вместе. Согласен?
– Подумаю, – сказал Сашка маленький. И на этом они разошлись.
С утра следующего дня начали всех гонять на работу.
Никто, конечно, не спешил поскорее измерять семикилометровую дорогу от лагеря до лесного участка, не уширял шаг, хотя команды на этот счет сы-пались непрерывно. Разозлившись, мастера начинали погонять людей удара-ми топорищ по спине, конвоиры дублировали мастеров – всыпали прозевав-шему прикладом (По не писаному закону, удар по уклонившемуся вовремя не повторялся).
С наступлением зимы начали вывозить лес к станции. В сани впрягали ла-герников. Никакого другого тягла не было, будто возвратился первобытный век.
Кружась змеей и описывая зигзаги, дорога спускалась по ярусам. С одной стороны нависали скалистые стены, с другой – зияла пропасть. Обрыв совсем близко подкрадывался к накатанной санями колее.
Впряженные в сани люди были привязаны к головкам полозьев стальными цепочками. Править санями трудно, это почти жонглерское искусство. Одна-жды Осколков промахнулся, и сани с зигзага пулей метнулись в обрыв.
– Вофлук нагомоль, шлиттен капут! – яростно ругался мастер и кричал, что погибли сани.
– Черт с ними, с вашими дас шлиттен! – обступили его лагерники. – Чело-век капут, а вы о санях, морда собачья!
Мастер подзывает к себе Сашку Большого и что-то шепчет ему на ухо. Тот оскаляется, переводит:
– Русской и всякой другой мякины много. Подохнете, других пришлют с Восточного фронта. А саней других нам не дадут.
– Скажи ему, что он – немецкая сволочь! – закричали лагерники, подтал-кивая Сашку Большого под локоть. – Скажи, мы сами будем отвечать за свои слова.
Сашка Большой рассвирепел. Хлестая людей плетью, закричал:
– Сами жить не умеете, мне хочете помешать, па-а-адаль! Учитесь у хро-мого Женьки Мадамова. Он порвал комсомольский билет, перебежал к нем-цам и живет припеваючи. Он говорит правильно, что все люди могут жить подобным образом, как жил Бисмарк. И вся его философия вмещается в трех строчках: уметь подлизываться к правящей гитлеровской партии, найти в же-ны богатую дурочку и ездить ежегодно на курорты. Понимаете? А вы что, хо-тите меня заставить добровольно на виселицу, а? Не-е-ет, свиньи паршивые, я вас…
Не сговариваясь на этот раз, а просто подтолкнутые огненным потоком закипевшей ярости, люди набросились на Сашку Большого. Он упал. И кто-то резко крикнул:
– Руби!
В белом морозном тумане мерцнуло жало топора. Переводчик отчаянно взвыл. И черным скворцом порхнул в пропасть носок сапога вместе с отруб-ленными пальцами.
Оставив обмершего от страха мастера на площадке, люди лавиной пока-тились на дно пропасти.
Осколкова нашли живым. Ему удалось в последний момент освободить руки от цепей, почему и его сани не затрепали до смерти.
Кружлевкин, Маслов, Аксенов и Лиходедов привезли изувеченного Ос-колкова в лагерь, сдали на попеченье Сашки маленького и сказали:
– Не вылечишь если, то сам заболеешь…
– Вылечу, – сказал Сашка Маленький. А на другой день он же сообщил ребятам хорошую новость: – Сашку Большого, боясь держать в лагере, от-правили куда-то на излечение.
В лагерь прибывали новые партии пленных и гражданских лиц. Было мно-го чехов. Прибывшие рассказывали новости – о разгроме немцев под Сталин-градом, о покушении на Гитлера, о похищении Муссолини. И все эти новости будоражили людей, усиливали у них жажду борьбы, действия.
Возникли в лагере подпольные группы под наименованием «ПОБЕГ», «Информация о событиях», «Уничтожение средств труда и нанесения ущерба врагу».
Врач лечебного корпуса или, как его называли немцы «Найльгебойде», Корнилович, сутулый высокий человек в щеголеватых галифе и хромовых са-погах, с большим интересом прислушивался к бреду заболевшего горячкой одного из лагерников. Слушал, почесывая ногтем свою круглую лысину в об-рамлении венчика светло-русых волос, щурился. Прямо из Найльгебойде на-правился врач к коменданту лагеря.
А через полчаса, согнав лагерников в проволочный загон посредине дво-ра, комендант кричал и топал сапогами, требуя выдать анштифера, то есть за-чинщика. Люди угрюмо глядели на коменданта воспаленными глазами и молчали. Тогда он достал блокнот и начал выкрикивать номера и фамилии, приказывая бегом мчаться на линию.
Когда вызовы закончились, и на «линии» оказалась почти вся подпольная группа во главе с вылечившимся Осколковым, комендант еще раз потребовал выдать хауптанштифтера – главного зачинщика. Но и на «линии», обычно считавшейся предсмертной, никто и ничего не сказал коменданту.
– Расстрел фюр шабаташ унд политиканише! – яростно закричал он. Сол-даты и полицаи набросились на обреченных. Избивая, раздели людей до на-тельного белья, защелкнули на ногах деревянные колодки, медленно погнали из лагеря.
В лесу, у самого обрыва в пропасть вилась автомобильная дорога. Здесь и остановили колонну, чтобы расстрелять. Но тут подкатила легковая машина, из которой вышел писарь Зенкин. Он подал пакет начальнику конвоя, стояв-шему неподалеку от Осколкова.
– Доннер ветер, ванс гут! – проворчал начальник, читая бумагу. Потом по-вернулся к Зенкину и спросил: – Ин вэлхэм абшнит? На каком участке?
Зенкин назвал лагерь Арнау. И тогда начальник конвоя, подумав немного, спросил:
– Гибт эс кайнэн кюрцэрэн вэк? Нет ли более короткой дороги?
Зенкин старательно показал на карте, успев ободряюще подмигнуть Ос-колкову. И, будто невзначай, сказал по-русски:
– В лагере должны быть уверенными, что мятежники расстреляны. Это острастка для других. Но вы поведете их в Арнау.
Поняв, что Осколков с товарищами догадались об этой хитрости, Зенкин повторил то же самое по-немецки – для начальника конвоя.
«Вот и вышло еще раз чудесное спасение от смерти, – подумал Осколков. – Кажется, Зенкин и в самом деле работает против немцев».
– Я, я, я! Фоштее! – кивнул начальник и прокаркал команду. Солдаты вскинули винтовки и автоматы, дали три залпа в воздух. Потом, поддавая конвоируемых коленами под зад или прикладами в спину, погнали сто сорок человек в лагерь «АРНАУ».

XIV
Когда катился по железной дороге поезд, земля дробненько дрожала, ряды колючей проволоки вокруг лагеря издавали жалобный шуршащий звук, по-хожий на стон. И всякий раз Апанаска из украинской слободы Диканьки под Полтавой уныло твердил:
– Це бисовые, стогне. Стогне дротина, смерць до нас кличе…
– Молчи, а то стукну! – шикал на него Геннадий Маслов. Он, как и другие его товарищи, не любил Апанаску, прозванного в лагере «Полтавцем». Было что-то отталкивающее в этом низкорослом широколицем человеке с малень-кой головой и торчащими над узеньким лбом русыми волосами, с маленьки-ми хитро мигающими синими глазками. А вот фашистам он нравился своей робкой жизнью и подобострастным к ним отношением. Старший мастер бу-мажной фабрики Айхмана фашист Вагнер, прозванный лагерниками «дере-вянной душой» за бесчувственность и ненависть к людям, ласково разговари-вал с «Полтавцем», похлопывал по плечу. Были слухи, что он научил «Пол-тавца» почаще ныть, чтобы бередить сердца лагерников, иссушать их волю к сопротивлению. И поэтому ненависть против фашистов как бы сама по себе переходила и в ненависть против Апанаски.
– Брось нытье! – грозил белобрысый великан Аксенов. – Брось, а то санки сворочу набок. Наши ленинградцы не здорово лучше нас живут в блокаде, но таким нытьем не занимаются.
Полтавец, пятясь, уходил, прикрывая голову локтями. Голову он берег, хотя и очень часто говорил о смерти.
Вагнер, рыжий и подвижной наподобие ртути, в любую погоду ходил в коричневом пиджаке и в ботинках с тупыми носками, в коричневой фуражке и таких же брюках навыпуск. О смерти поговаривал не меньше Полтавца, но, видимо, умирать не собирался: прихватит какую вещь, скорее в посылку и нах хауз, жене отсылает домой. Алчный, хуже собаки.
– Шнелль, шнелль! – то и дело покрикивал он, хотя и знал, что никто из лагерников не будет спешить изнурять себя и без того тяжелым трудом. Люди изыскивали тысячи способов, чтобы работать медленнее.
А тут еще бумажная фабрика Айхмана находилась на самой чехословац-кой границе. И это имело какое-то трудно объяснимое на первый взгляд воз-буждающее значение. Наверное, славянский ветер горячил кровь, будил не умирающие надежды на будущее.
Стараясь выслужиться, Вагнер рационализировал технический, политиче-ский и полицейский расчет управления людьми и создал нечто мало кому по-нятное: всех лагерников разбил попарно. И вот в паре с младшим лейтенан-том Костровым, худощавым молодым человеком из Запорожья, пришлось работать Осколкову на «плате-буде», то есть на участке формовки саманных плит из древесных стружек.
Неподалеку работали парами – Володя Молявка с инженером Пономарен-ко, Георгий Шота – с краснодарским старичком Беляевым. Это был сапожник лет пятидесяти пяти. Он ухитрялся начисто брить бороду и клинообразную голову и объяснял это тем, что «волосу нету, врагу вцепиться не во что».
По соседству трудилась еще одна пара – пожилой сутулый бледнолицый чех Иосиф Шпура и высокий длинноликий немец, известный по кличке Вик. Оба они попали сюда по гестаповскому подозрению в принадлежности к коммунистам. В досье Вика значилось, что он был в интернациональной бри-гаде, сражавшейся против испанского диктатора Франко. С той поры висело плетью его левая, простреленная пулей рука.
Как первоклассного специалиста, нужного фабрике, хозяин выпросил его у лагерного начальства на должность мастера. Но это хотя и давало Вику ряд преимуществ и даже некоторую свободу – вместе со Шпурой они могли жить вне лагеря, посещать город по своему пропуску, принимать родных на свида-нье, но не освобождало от обязанности быть в «паре» и работать на виду ла-герников, писать отчет о своих беседах с родными или еще с кем, как того требовала фашистская инструкция «промывания мозгов».
Шпура был связан с подпольной коммунистической партией Чехослова-кии. Но, кроме подозрения, гестаповцы не имели доказательств. И они пору-чили Вику наблюдать за всей жизнью Шпуры, бывать у него на квартире, до-носить о всем наблюденном уполномоченному гестапо – мастеру Вагнеру. За эту работу обещали полное прощение былых грехов и неосторожностей, хо-рошую должность.
Вик дал согласие и закрепил это подпиской. Но на второй же день расска-зал обо всем этом своему «поднадзорному» Иосифу Шпуре. Они договори-лись сообща помогать антифашистам.
Вскоре дом № 183 в местечке Старая Пака, где проживал Шпура, превра-тился в конспиративную квартиру антифашистской группы под руководством Осколкова. Все члены группы начали изучать чешский язык, чтобы легче, в случае бегства, объединить свои силы с силами чехов-антифашистов в общей борьбе за свободу и за мир.
Рукописные листовки распространялись среди лагерников. Но возникла опасность, что гестапо арестует авторов или переписчиков листовок. Не ради же забавы Вагнер организовал диктанты.
– Я вырежу буквы из цинка, – предложил москвич Володя Молявка. – И будем тогда печатать листовки.
Предложение было одобрено. Молявка размещался на третьем этаже нар нового барака. Ему удобно было прятать цинковые буквы под неплотно об-шивающими потолок фанерными листами. А чтобы замаскировать саму рабо-ту над буквами, Молявка объявил себя ложечником. И первым его заказчиком был Вагнер, жадный до даровых вещей. Молявка выточил ему резцом из бе-резового полена целую дюжину отличных ложек. И это очень понравилось Вагнеру, уменьшило в нем подозрительность. А чтобы никто не нагрянул внезапно и не застал Молявку за работой над крамольными буквами, лагер-ники поочередно становились «на стремя» у входа в барак. Осколков, Круж-левкин, Нецветов, Маслов, Аксенов, Ситников. Даже Сашка Маленький, при-сланный в Арнау на фельдшерскую работу, всемерно охранял Молявку, хотя и не знал, чем занимается этот «москвичонок».
Печатать листовки сначала не удалось: чернила растекались по гладкой поверхности цинка, вместо букв получалась на бумаге сплошная усатая кляк-са.
– Придется множить листовки с помощью копировальной бумаги, – пред-ложил инженер Пономаренко. Он при этом чего-то застеснялся, заерошил пальцами свои смуглые волосы и немного согнулся, как бы не желая торчать среди других на целую голову выше, и сказал тихо: – Конечно, примитивный пресс для оттисков я сделаю, а вот мое предложение насчет копировальной бумаги похоже на предложение мышонка привязать кошке бубенчик на хвост…
– Попробуем достать копировальную бумагу, – обещал Осколков.
– Ра-а-аусь! – послышалось со двора.
И все заспешили в строй для выхода на работу. Это было единственное, когда здесь спешили: хотелось выбраться из прокисшего барака на воздух, а также избежать плети. Ведь опоздавшего неминуемо хлестали.
Вик уже стоял у ворот, ожидая свою группу. Раньше он приходил прямо к месту работы. Но с тех пор, как возникла с его помощью подпольная органи-зация «Тод одер Фрейхайт» – «Свобода или смерть» – он ежедневно являлся к воротам лагеря и вместе со всеми шел в колонне по дороге к фабрике, чтобы иметь возможность выслушать товарищей или сообщить им новость.
На этот раз у него имелась хорошая новость.
Никто не знал, что Вик знает русский язык. Вот почему Осколков крайне удивился, когда Вик нагнал его в сторонке и сказал ему:
– Об этом факте я расскажу по-русски. Очень важное событие: войска Первого и Второго Украинских фронтов окружили и уничтожили у города Корсунь-Шевченковский более десяти немецких дивизий…
– Мы об этом напишем листовку, – сказал Осколков, сияя от радости. – Но нам нужна копировальная бумага.
– В понедельник будет, – шепнул Вик и тут же, увидев шедшего неподале-ку Вагнера, закричал на Осколкова, даже поддал коленом под зад: – Шнелль, шнелль!

XV
Весть о разгроме фашистов под Корсунь-Шевченковским от фронта до Арнау дошла за три дня. Но в лагере она распространилась за несколько ми-нут. Подъем духа был настолько упругим, что люди открыто заговорили о необходимости отметить это событие «итальянской забастовкой». От работы никто не отказывался, но и ничего не делал.
Растерявшаяся администрация отдала приказ гнать лагерников бегом с ра-боты в бараки.
А в понедельник, как и было обещано, Вик на работе передал Осколкову и Кострову две пачки копировальной и чистой бумаги. Они, обернув бумагой ноги под штанинами, благополучно пронесли все это в барак.
С помощью пресса Пономаренко и копировальной бумаги Молявка отпе-чатал экземпляров сто листовок. Оттиски получились ясные, разборчивые.
В ночь с 22 на 23 февраля, напуганная листовками, администрация лагеря приказала отправить вех наиболее подозрительных в ночную смену – одних на фабрику Айхмана, других – на погрузку готовой продукции в вагоны, третьих – на заготовку опилок.
Сделано это было по совету Вагнера, чтобы сорвать возможную демонст-рацию лагерников в честь годовщины Красной Армии.
К удивлению Вагнера, заключенные на этот раз уходили на работу охотно. «Наверное, не хотят нюхать сернистый газ, которым мы окуриваем нары и тряпье, – высказал свою догадку врач лечебного корпуса Корнилович. – Сами смердят, как гнилая трапка, но газ им не нравится».
 С этим предположением Вагнер согласился. Уверили его в этом и новые прихвостни, присланные сюда вместо Сашки Большого, – Мельник и Верхо-дан.
Но истинную причину своей веселости знали Молявка и Костров с Аксе-новым и Георгием Шота, в противогазных сумках которых лежали под тряпь-ем оттиснутые Молявкой листовки.
Ночью же листовки были разбросаны во всех цехах фабрики, по всему плате-буде и в вагонах с отправленными в разные города грузами.
Кинжально краткий текст листовок гласил:
«ТОВАРИЩИ! ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ НА СМЕРТНУЮ БОРЬБУ ПРОТИВ КРОВАВОГО ФАШИЗМА И ЕГО ПОСОБНИКОВ! СМЕРТЬ ИЛИ СВОБОДА!»
Маленькие листовки, напечатанные на восьмушке листа, а также сообще-ния об успехах Советской Армии на фронте делали людей все более бес-страшными, жизнерадостными. А когда узнали о взятии Красной Армией Житомира и подтвердился слух, что даже великий князь Кирилл Романов, ис-полняющий роль «императора всея России» в Париже, отказался беседовать с генералом Власовым и объявил его изменником России, даже Мельник с Верходаном сходили к уборным и расчетливо оправились на портрет Гитле-ра.
– Какой же он вызволитель, если его армия удирает? – ворчал Мельник.
– Но и нам теперь деться некуда, – пробубнил Верходан. – Надо подлизы-ваться к лагерникам. Привыкнут к нам, вот и для нас – спасение. Между про-чим, эту мудрость слышал я в селе Песчановкой под Сталинградом от одного приспособленца, Федора, Селиванова по фамилии. Он перебежал на занятую немцами территорию и так понравился гестапо, что ему выдали паек и про-пуск по всему Перелазовскому району. Жаль, перевели меня сюда еще до раз-грома Паулюса, и я не знаю, чего достиг Селиванов и как он будет потом приспосабливаться к советским людям, если его не повесят…
А в лагере с каждым днем все более сплачивались силы сопротивления, накапливался опыт конспирации, шла подготовка к боям.
– Зачем понадобились вам такие знаки? – поинтересовался Молявка, ис-кусно вырезая на котелках «183-СПШ».
– Запомни его, в трудную минуту пригодится, – ответил Осколков.
Больше он ничего не сказал. Да и не мог сказать в эту минуту, так как его покликал лагерный каптенармус, высокий согбенный сорокалетний немец, присланный недавно. Но и за короткий срок ему лагерники успели дать не-сколько прозвищ. Сначала его прозвали «Юпитером» по его глянцевитым черным крагам и злому голосу, похожему на собачий лай. Потом стали звать «обер-ефрейтором Илько», как еще раньше прозвали лагерную собаку-овчарку. И это прозвище на нем присохло.
Илько приказал Осколкову отнести мешок с перчатками в соседний ла-герь, где помещались военнопленные англичане и американцы. Возвратился он оттуда с банкой мясных консервов.
– Англичане подарили три банки, но две из них отняли конвойные, – по-жаловался Осколков. – Ну что ж, попируем на остатках.
Молявка вскрыл банку ножом, и начался «пир». Человек пятьдесят смогли окунуть палец в консервы и медленно-медленно облизать, наслаждаясь не-обыкновенным запахом и вкусом, от которого давно отвыкли. Потом, имея приоритет перед другими, Осколков раздобыл на кухне горячей воды, выпо-лоскал банку и с жадностью выпил жижу с плавающими по ней круглыми блестками.
В марте подули теплые ветры. Желтоватыми плешами проталин покрылся двор. И людей прибавилось: пригнали новые партии из Герлицы, Ланцдорфа, Шпиндельмюле. Обер-ефрейтор Илько повысили, сделали надзирателем.
Дня три он вел себя настолько смирно, что по лагерю зашептали: «Илько одурел от власти, превращается из собаки в человека». Но утром следующего дня раздался на весь лагерь его лай:
– Швайк, зонст бисту тот! Молчать, а то прикончу!
Выбритый, в начищенных крагах, в новой шинели и новом ремне с бляхой «С нами бог!», топал он ногами перед вытянувшимися перед ним Иосифом Шпурой и Вильгельмом Виком:
– Кэрк! Ком хер! Кругом! Уходите отсюда! Работа отменяется. В лагерь придут уполномоченные генерала Власова…
– Ну, ребята, готовься к встрече с гостями, – шепнул Осколков товари-щам, наблюдавшим вместе с ним эту картину. Шпура и Вик зашагали из ла-геря. Низенький Шпура в черном пиджаке и ботинках шагал чаще, рослый Вика реже отмерял шаги длинными ногами. Раскачивалась плетью его сухая, прострелянная еще франкистами в Испании, рука.
– А что если на власовцев напустить старичка Беляева? – лукаво посвер-кивая глазами, предложил Володя Молявка. – Он всегда ворчит против них. Отчитает по-стариковски, вроде как по темноте своей, а?
– Попробуем, – сказал Осколков. – А теперь надо ребят готовить…

XVI
Комендант уехал куда-то на машине, поручив Илько встречать гостей. И он старался. Людей в строю выравнивал руками, будто глиняных солдатиков расставлял по шеренгам. Закончив работу и взглянув на ручные часы, петуш-ком скакнул назад, закричал выученные слова:
– Нужно тишин! Ферштейн?
– Яво-о-оль! – крикнули в ответ из шеренг. – Понятно!
– Штилль! Тишин! – закричал Илько и сам замер перед строем, выпучив глаза на ворота. Оттуда шагали двое. В одном лагерники узнали Кудинова. Второй в форме немецкого обер-лейтенанта был незнаком. Махнув на хотев-шего было рапортовать ему Илько, он приложил руку к головному убору, бойко поздоровался с людьми:
– Здравствуйте, друзья!
– Волк в брянском лесу ваш друг! – звякнуло в ответ.
– Зачем оделся в чужую шкуру?!
– Лайзе, онэ лэрм! – закричал Илько. – Тишин! Не шуметь!
Обер-лейтенант шепнул что-то Кудинову, жестом руки призвал Илько молчать, а сам сладко заговорил снова:
– Давайте, земляки, поговорим доверительно. Я ведь русский человек, сильно пострадавший от сталинской диктатуры…
– За какую же ты политику страдал, сынок? – спросил Беляев. – Я знаю многих страдальных людей. Ковтюха, например. О нем даже Серафимович книгу писал, «Железным потоком» называется. Знаешь, сынок, кто такое Ков-тюх? Это лучший полководец, герой. Ну а Сталин приказал его расстрелять. Мы за это Сталина накажем, придет пора. Без тебя накажем. А вот ты скажи, в чем твои страдания состояли и стоит ли из-за тебя нашу Советскую власть опровергать, как ты с Власовым хочешь, а?
– Швайк, зонст бисту тот! – закричал Илько. – Молчать, а то прикончу!
Он бросился к седенькому сухощавому старику. Но обер-лейтенант оста-новил его и сказал:
– Холэн зи ин хэр! Позовите его сюда.
Илько выхватил старика Беляева за рукав из строя и потащил к офицеру.
– Вы мне нравитесь, папаша! – неожиданно заявил обер-лейтенант. – Возьму вас к себе интендантом. Хватит вам голодать и мучиться в лагере. Я понимаю страдания людей. Сам был в тринадцатом году, когда мне сравня-лось лишь двенадцать лет, сослан вместе с отцом и матерью… Семья погибла за Уралом-горой, а мне удалось бежать. Вступил в Освободительную армию, чтобы бороться со сталинской диктатурой…
Беляев снял с себя тряпичную шапку, поскреб ногтем бритую клиновид-ную макушку и в наступившей мертвой тишине сказал:
– Сдается мне, сынок, что ты не против диктатуры Сталина навострился, а против Советской власти. Но ежели ты перешел к фашистам, туда тебе и до-рога. Пробуй, мсти за свою кулацкую хату и за корову. Но ты нас не мути и не кличь лезть с тобою в одну петлю. У меня-то ись три сына в Красной Ар-мии. Сам я сражался за Советскую власть, а ты мне предлагаешь стать у Вла-сова интендантом. Да лучше смерть, чем руку поднимать против Родины…
Переводчик в это время нашептывал что-то надзирателю Илько.
И тот вдруг бросился к Беляеву с криками:
– Партизан! Штрелять!
Первая шеренга, будто ее подогнали уколом в спину, мгновенно своей волной отбросила Илько в сторону и прикрыла собой Беляева.
Оказавшись перед непроницаемым строем разгневанных людей, Илько в испуге покосился на охрану. Но голос его пропал, хотя и в мыслях металось слово: «Огонь!» Власовец заметил это и решил использовать обстановку в своих целях завоевания доверия лагерников. Он решительно ухватил Илько за плечо и громко сказал по-русски, потом по-немецки:
– Не сметь обижать моих земляков! Да-да, не сметь. Пусть высказывают, что накипело на сердце. Мы боремся за свободу слова и взглядов, равно как и за свободу имущества. На этих принципах будет нами построена жизнь Сво-бодной России. Мы сами разберемся в нашей внутренней жизни, в наших рас-прях, которые неизбежны при такой сложности обстоятельств.
Илько засопел, хлопая себя плетью по краге, потом, предвкушая неизбеж-ный, по его мнению, конфуз, подмигнул обер-лейтенанту на Осколкова:
– Дизе ист лерер, учитель…
– О-о, рад познакомиться, – сказал обер-лейтенант, шагнув с протянутой рукой к Осколкову. Наступила тишина. Внимание лагерников и охраны было поглощено ожиданием, что же произойдет. Но офицер сам вовремя остано-вился поодаль. «Опозорит меня, сукин сын, – подумал об Осколкове. – Не по-даст руку, вот и начнется хохот. А тут еще Илько восторжествует моему кон-фузу. Не-е-е, лучше я так поговорю. Может быть, выясню заводилу…» – Не москвич ли вы?
Скосив глаза на левый фланг шеренги, упиравшейся в двери барака, и увидев, что товарищи уже успели спрятать Беляева, Осколков солгал обер-лейтенанту:
– Да, я москвич. Но откуда вам, сосланному за Урал, известна Москва?
– У меня родственники в Москве. Там живет дочка бывшего земского на-чальника Какурина, Варя, если вас интересуют подробности…
– Значит, вы бежали из-за Урала в Москву, а потом – к фашистам? – спро-сил Осколков.
– В Москве не я один скрывался, – рассердился офицер. – Я жил в доме на Баумской площади, а вы?
– На улице Кропоткина, – сказал Осколков наугад. И в душе его было же-лание прекратить разговор, потому что Москву знал плохо, мог срезаться. – Но при чем здесь адреса?
– Нет, я хотел бы просто продолжить диалог, – начал было офицер снова, но к счастью для Осколкова в глубине лагеря ударили в рельс. Это сигнал на баланду. В таком случае все отбрасывалось – работа и отдых, споры и бесе-ды, даже драка: опоздаешь, скорби целые сутки не евши, слушай урчание же-лудка, черт бы побрал эту ненасытную деталь организма!
После обеда, решив действовать пряником, власовцы получили у админи-страции лагеря разрешение не посылать людей на работу, а позабавить их концертом.
Из лагеря Герлицы привезли на грузовике группу «Селбштаттлайенкун» - самодеятельности. Состоя целиком из военнопленных, выступала она в сто-ловой, куда загоняли лагерников по очереди.
Кудинов и обер-лейтенант с огромной овчаркой на ремне отсиживали все очереди. И не столько слушали концерт, сколько наблюдали за людьми и раз-думывали над словами старика Беляева. «Конечно, нет у нас народной базы в России, если даже здесь, глядя в глаза смерти, слушать нас не хотят эти фана-тики коммунизма, – бередили душу невеселые мысли. – И не растравляются люди даже фактами сталинских беззаконий. Различают, сукины сыны, между Сталиным с его сатрапами и партией, между вельможными бюрократами и Советской властью. Спровоцировать бы и подтравить администрацию лагеря расстрелять всю эту коммунистическую шваль, да боязно: вдруг все же одо-леют коммунисты. Наступают они и наступают на фронте, как угорелые…»
Обер-лейтенант толкнул Кудинова локтем, показал глазами на выход.
Овчарка побежала рядом с ними.

XVII
Разговор Кудинова с обер-лейтенантом слышала только одна овчарка. А когда они возвратились в столовую со своим новым планом воздействия на лагерников, здесь уже пели под аккомпанемент гитар и скрипок ярко разоде-тые персонажи. Они были настолько измазаны краской, что походили на пла-стилиновых чертиков в аду в момент самой злой расправы над грешниками.
Звучали слова и мотивы: «Под дикой яблонькой», «Не все коту маслени-ца», «Полюшко-поле». Потом солисты пели «Стеньку Разина» и «Дубинуш-ку». Соло хотя и звучало несколько сухо без хорового припева, но нравилось слушателям, трогало сердце.
По глазам и позам людей обер-лейтенант понял, что они взволнованы, по-спешил выступить в антракте с речью. Видать, имелся у него талант оратора. Он говорил о свойственном каждому народу патриотизме, бил себя в грудь. Наконец, снизив голос до полушепота, потряс себя за борта новенького френ-ча.
– Под этой серо-зеленой шкурой, земляки, живет и страдает русская пат-риотическая душа! Это понимать надо, земляки! – его большие серые глаза налились слезами. Люди сочувственно переглянулись. Овчарка заскулила.
Тогда Кудинов потянул ее за ремешок во двор. Обер-лейтенант, шатаясь и хватая себя за грудь, как при сердечном приступе, подковылял к Володе Мо-лявке и жалобно просящим тоном сказал:
– Мне трудно, мой юный друг, очень трудно. Помоги, пожалуйста, выйти на воздух. Я должен сказать тебе тайну…
Морально чистому и неопытному юноше москвичу-Молявке показался искренним страдающий голос обер-лейтенанта, захотелось поверить в готов-ность человека раскаяться в своей вине перед Родиной. А тут еще это роман-тическое обещание «сказать тайну». И они вышли как раз в момент, когда выключили свет перед выступлением очередного разрисованного солиста. Осколков не видел этого.
Молявка возвратился через полчаса. Подсев к Осколкову, он возбужденно сжал ему пальцы, шепнул:
– Ухо ко мне поближе…
– Обер-лейтенант, честное слово, коммунист, – шептал Молявка. – Он по-казал мне партийный билет, показал орден «Красной звезды». Честное слово! Хотит он связаться с подпольщиками в лагере, чтобы заодно бороться против фашизма. А еще он советовал остерегаться Мельника, Полтавца, Верходана и Коротенко…
– Кого, кого? – вздрогнув, переспросил Осколков.
– Коротенко, который из Полтавы. А что?
Осколков ответил не сразу, захваченный потоком своих мыслей. «Обер-лейтенант советует нам остерегаться. Но ведь мы и без него уже знаем, что Мельник, Полтавец и Верходан – замаскированные фашисты. Но вот Коро-тенко?»
Украинца Коротенко, похожего толщиной на тумбу, Осколков хорошо знал. Этот двадцативосьмилетний лейтенант был в отряде Ковпака. В одном из боев его ранило, и он попал в плен. В лагерной подпольной антифашист-ской организации действует активно под кличкой «Волк». «Так что же выхо-дит? – размышлял Осколков. – Если власовец говорит правду, то Коротенко надо считать провокатором и шпионом. Но, спрашивается, зачем бы понадо-билось власовцу клеветать, приравнивать Коротенко к Верходану, если у нас нет для такого вывода никаких оснований? Скорее всего, власовец ищет путь в нашу подпольную организацию, сам как раз и является шпионом генерала Власова и провокатором…» От этих мыслей на сердце стало очень тяжело и тревожно.
– А ты, Володя, не рассказал власовцу о нашей подпольной организации? – воспользовавшись шумом рукоплесканий, спросил Осколков.
– Да нет, я только слушал, – неуверенно ответил Молявка. И его охватил трепет при воспоминании о том, что врач Корнилович, пуская их в лечебную комнату, поприветствовал обер-лейтенанта фашистским поднятием руки и возгласом «Хайль Гитлер» – А что случилось?
– Настоящий антифашист, Володя, не стал бы тебе с первого раз показы-вать орден и партийный билет. Ты, Володя, нарвался на провокатора…
Володя обезумевшими глазами посмотрел на Осколкова.
– Я знаю, где у человека сонная артерия, – прошептал он. – Пойду и сек-ретным резцом перехвачу ее, пусть обер-лейтенант сдохнет…
– Теперь это еще больше повредит нам, – удержал его Осколков. – Посо-ветуюсь лучше со Шпурой и с Виком.
Всю ночь надзиратели и полицаи искали в бараках старика Беляева, чтобы арестовать. Но на его обычном месте его не оказалось. В другом же месте, где он лежал, притворившись спящим, его не узнали, так как товарищи успе-ли загримировать.
Днем Вик предупредил Осколкова о необходимости бежать из лагеря.
– По нашим данным, обер-лейтенант заподозрил тебя в качестве руково-дителя подпольной группы. Бежать придется тебе прямо с работы. Вот тебе и адрес Шпуры, – подал он коробочку из-под вазелина. – Пропуск дадим на ра-боте. А что делать потом, скажет Шпура. Не забудь хлеб. Будет спрятан за машиной, в пакле.

XVIII
Полтавец, которого прозвали в лагере «тихой сапой» за показную робость и действительную связь с фашистами, неотступно следил за Осколковым на концерте, в бараке и на работе. Он видел, что Осколков взял хлеб за маши-ной, немедленно сообщил об этом Вагнеру, а тот – надзирателю Илько.
Сигнал на баланду прозвучал раньше обычного. При этом мало кто обра-тил внимание на усиленные почему-то конвойные посты и на то, что за груп-пой Осколкова шагает толстенький Полтавец с маленькой птичьей головой и слезящимися узкими серыми глазками. Но сам Осколков заметил слежку.
«Теперь труднее бежать, – размышлял он, хлебая брюквенную баланду и откусывая клейкий черный кусочек хлеба. – Наверное, придется отложить до завтра».
Илько вошел в столовую с двумя постовыми. Поравнявшись с Осколко-вым, они вдруг нацелили автоматы на него и на сидевших рядом товарищей.
– Хэндэ хох хальтэн! – приказал Илько. Держи руки вверх!
– В чем дело? – подняв руки, спросил Осколков.
– Рюр дихь нихть, занст бисту тот! – свирепо выпучил Илько голубоватые бегающие глаза. – Не двигайся, а то убью!
– Не двигайся, убью! – натужившись и выполняя роль переводчика, ста-рался Апанаска Полтавец. Он даже прихрамывал от возбуждения и погляды-вал на Осколкова как-то из-под руки.
– Дортхин градэаус гейен! – показал Илько рукою. Полтавец немедленно перевел:
– Иди прямо, туда!
– Нихть цурюк – бликен! – закричал Илько. – Шнелер!
– Не оборачиваться! – эхом повторяет Полтавец. – Проворнее идти!
Лагерники повскакали с мест, чтобы наброситься на фашистов, но оскол-ков крикнул властным голосом:
– Не сметь!
Увели его одного.
В каморе, обнаружив у Осколкова баночку и клочок бумажки в ней с ад-ресом Шпуры, Илько начал избивать Осколкова и кричал.
Полтавец, забыв от возбуждения даже украинский акцент и диканьский говор, переводил на чистом русском языке:
–Зачем у тебя адрес чеха? Кто написал?
– Я сам написал, чтобы в удобный момент поблагодарить человека за ку-сок хлеба.
Пошептавшись с Илько, Полтавец подвинул к Осколкову чернильницу, перо и бумагу, злорадно усмехнулся:
– Пиши снова адрес, только по-чешски.
Осколков написал, радуясь, что так понадобилось ему знание чешского языка, изученного в лагере. Полтавец развел руками, Илько проворчал. По-том Полтавец спросил:
– Где и когда записал ты этот адрес?
– На прошлой неделе списал этот адрес с дверцы шифоньера, в котором Иосиф Шпура вешает одежду, – находчиво придумал Осколков правдоподоб-ную версию.
Илько обескуражено выслушал перевод, подвигал челюстями и рыкнул:
– Ин карцер!
В карцере, помещенном в подвале бумажной фабрики, Осколков не нашел в своих раздумьях ответа на вопрос, кто же выдал? Вспомнил о котелке с шифром «183-СПШ» и схватился за голову: «Неужели Молявка проболтал-ся?! Но ведь он не знает расшифровки, не знает, что надо читать шифр: «СТАРАЯ ПАКА ДОМ ШПУРЫ № 183». Тогда кто же выдал меня и почему товарищи до сей поры не связались со мною? Неужели провал полный?!»
В карцере не зажигали лампу, так что Осколков различал день и ночь лишь по шумам машин и голосам рабочих, прислонив ухо к сырой холодной стене.
Ноги стыли от дующего сквозь решетку ветра из подземелья. Над головой шумел вентилятор. Лишь в одном из углов карцера Осколков нащупал не-большой кусок пола без решетки. Он прислонился спиной к стене и спасался на этом кусочке от ледяного ветра. От усталости даже задремал – стоя. Но тотчас же проснулся, услышав журчание пущенной в карцер воды. Поднима-ясь выше и выше, она холодной пронизывающей болью охватывала ноги.
На крик Осколкова никто не отозвался. Чтобы не упасть и не захлебнуть-ся, Осколков уперся спиной и локтями в стены. Дрожали все мускулы и ныли кости. Голова кружилась. «Пропадет не доведенное до конца дело, – мыслен-но сокрушался при этом. – Не увижу никогда свободы и своей Родины».
И когда уже совсем иссякли силы, вода начала быстро убывать, с шумом проваливаясь сквозь решетку. Загремел засов.
– Гутен таг! – посвечивая мигающим фонариком в лицо Осколкова и хо-хоча, сказал Илько. Потом сунул Осколкову бумагу: – Шрайбэн зи, вифиль ман варэн бай ойхь партизанэн?
– Напиши, сколько у вас было человек партизан? – услужливым эхом от-зывается выглянувший из-за спины надзирателя Полтавец.
Осколков молча швыряет им в лицо карандаш и скомканную бумагу. Иль-ко заругался, пробормотал неразборчиво. Но Полтавец перевел:
– Душ был тебе слишком крошечный. Напустим воды до пупка, поумне-ешь, коммунист проклятый.
Воды в карцер почему-то не напустили. Зато Илько зачастил сюда и на-слаждался тем, что мигал Осколкову лучом фонарика в глаза, вызывая ост-рую резь и слезы, текущие по дряблому серому лицу.
– Идите вы к черту! – закричал Осколков. – Расстреляйте меня, но прекра-тите издевательство и пытку!
Не поняв Осколкова, Илько вышел.
Усталость взяла свое. Осколков присел, охваченный кошмарной дремо-той. Проснулся от ощущения скользящего у глаз пучка света. Не вставая, поднял голову, и в сердце похолодело: рядом с Илько стоял тучный рослый инженер Пономаренко.
– Антвортен зи унзерен ной долметшер, – с ехидной, торжествующей улыбкой сказал Илько. И это Осколков понял: «Отвечайте нашему новому устному переводчику».
Собрав силы, Осколков распрямился и прошептал инженеру:
– Значит, вы продались и вина провала на вас?
– Вас, вас? – переспросил Илько.
– Объявляет голодовку, – кивнул Пономаренко надзирателю на Осколко-ва, а сам по-русски продолжал: – Лиходедов с Масловым и Аксеновым чуть не до смерти забили Ваську-пьяницу. Мне поручили тащить его седло и тебя покормить и просветить.
– Вас, вас? – снова переспросил Илько.
– Уговариваю человека принять еду, – ответил Пономаренко и добавил хорошо известные Илько слова: – Голод глюпо, лерер. Ошнь глюпо!
– Гут, гут! – одобрил Илько. – Голод глюпо, глюпо ист.
– Доказательства?! – глядя в упор на Пономаренко, требует Осколков.
– Бери, ешь! – Пономаренко подал Осколкову котелок со знакомой надпи-сью «183-СПШ». – Голод глюпо…
– Я, я, я! – кивает Илько. – Голод глюпо ист!
Взяв котелок, Осколков сказал, поведя глазами на Илько:
– Скажи остолопу, что меня пора вывести на воздух, так как прошло де-сять дней. И пусть прикажет не гасить здесь лампу.
– Вас, вас? – недоуменно переспросил Илько. Слово «остолоп» послыша-лось ему как «ОСТЕРН», то есть «ПАСХА». – Ден Остерн найн, нур ин ден априль шлюсс.
Сдерживая улыбку, Пономаренко переводит слова Илько косвенно:
– Надзиратель уверяет, что сейчас пасхи нет, будет лишь в конце апреля.
Осколков от души засмеялся. И это понравилось Илько. «Ага, промыли парню мозги, о пасхе спрашивает, – радуется надзиратель. – Пономаренко со-гласился в переводчики после карцера, а этот и в полицаи пойдет или к вла-совцам. Очень даже хорошо. За каждого завербованного мне обещали тысячу марок наличными».
На этот раз Илько оставил в карцере свет не погашенным.
Осколков, едва затихли шаги надзирателя и переводчика за дверью, начал есть баланду. Распаренные мягкие кусочки брюквы он обсасывал и протирал сквозь зубы, чтобы продлить время еды. Вдруг попалась галушка. Это неве-роятно, такую пищу давали в лагере лишь врачам дегустаторам. Осколков разломил ее. На пергаментном листочке знакомым почерком Кострова было убористо написано: «Полтавца мы избили, как бешеную собаку. Пономаренко действует по нашему указанию. Он узнал, что твоя судьба будет решаться в Тратенау. Не отступай от своих первых показаний, все будет хорошо… Воло-дя Молявка сильно переживает, что тебя арестовали. В день твоего ареста за-брали на несколько часов Старого. После этого случая Бледный хотел наво-стрить лыжи. Но после возвращения Старого мы ожили, все на месте. Есть слухи о втором фронте. Хорошо бы, но только Доллар и Фунт тянут резину».
Осколков знал, что «Старым» звали Иосифа Шпуру, а «Бледным» – Вика. Весть, что они живы и продолжают работать вместе с подпольщиками, сдела-ла Осколкова бодрым т здоровым. Удивительное лекарство – добрая весть о товарищах, о Родине. «Все же будут вынуждены наши союзники открыть второй фронт, – убежденно в своих мыслях твердил Осколков. – Но больше всего мы надеемся, на Советский фронт, который проходит теперь и здесь, в лагерях…»
Через день начали Осколкова выводить на прогулку. Но пуговицы на брю-ках срезали, а у щиколотки наглухо затягивали шнуром, чтобы невозможно было убежать даже голому.
Товарищи между тем сообщили, что Вик уже несколько раз ездил в Тра-тенау, где удалось через проникших в органы следствия антифашистов на-чисто отвести от Осколкова обвинение в партизанстве. Осталось лишь обви-нение в непочтении к лагерным властям. А за это положена не смертная казнь, а лишь карцер или – самое большое – штрафной лагерь.
Товарищи регулярно подкармливали Осколкова, снабдили сшитыми из рукавов стегаными чулками и фуфайкой, чтобы не простудился.

XIX
Ночью 18 апреля 1944 года Осколкова пробудил визг ржавого засова. По-том распахнулась дверь, и в карцер хлынул теплый воздух.
– Раусь! – свирепо-свирепо закричал Илько. Вчера он угрожал расправой за отказ Осколкова пойти в полицаи или во власовскую армию. И вот пришел: – Раусь! Шнель! Захен унд кляйдунгештюкке лассен!
«Значит, пришел конец, – подумал Осколков, слушая приказ выходить бы-стрее, оставив на месте вещи и одежду. А тут еще солдат налетел на него, вы-ворачивая руки за спину и связывая их веревкой. – Конечно, поведут на рас-стрел. Прощайте, товарищи!»
Осколкову казалось, что он лишь обо всем этом только подумал. В самом же деле он об этом громко кричал. Вот почему Илько быстро прикрыл дверь карцера, чтобы крики не вылетели через колодец во двор фабрики. Потом он прошипел в ухо Осколкову:
– Лайзэ, онэ ларм! Тихо, не шуми! Нихьт эршиссен! Не расстрел!
– Врешь, врешь! – кричал Осколков. Когда же Илько с явным сожалением, что вещи уплывают из его рук, начал набрасывать Осколкову на плечи зеле-ную шинель с прицепленным к ней «тайным котелком» поддал его коленом под зад, пришла догадка: «Шинель набрасывают, чтобы никто не увидел, что руки связаны веревкой. Куда же это они меня?»
– Нихьт цурюк-бликэн! Не оборачиваться! – прикрикнул Илько при по-пытке Осколкова спросить его о чем-то через плечо.
И во дворе фабрики и за ее воротами было сыро от только что прошедше-го дождя. Но в темном небе ярко сверкали звезды. Они были почти такими же и также подмигивали, как звезды на небе Родины. И все же – не такими: свер-кали слишком холодно, рисунки их были иными, чужими. И Тишина была не такой, как в апрельские ночи на Родине. Там она интимная, мягкая. А вот здесь – могильная, тяжелая. Может быть, оттого, что при выходе на дорогу принесло ветерком смольный, жирный запах горелого мяса. Осколкову захо-телось плюнуть в лицо конвоирам, сынам той родины, которая превратилась не только в презираемую еще французом Мирабо индустрию войны, но и в страшное кладбище, в крематорий миллионов людей. Их сжигают в печах лишь за то, что они не германцы и у них нет фашистских умонастроений.
Наверное, Осколков плюнул бы. Но за ним бдительно следили.
– Нихьт цурюк-бликэн, гэшосен! Не оборачиваться, застрелю! – лязгнул солдат затвором. И тогда пришлось Осколкову плюнуть на землю, по которой он шагал.
За территорией лагеря повернули налево. Вскоре забрезжил сквозь темно-ту тусклый огонек железнодорожной станции Арнау. От фонаря в небо ухо-дил черный, опрокинутый широкой частью вверх, конус. «Тень от абажура. – Определил Осколков. – Значит, боятся фашисты воздушных налетов…»
Конвоиры ввели Осколкова в вагон. И в ту же минуту поезд отправился в путь.
В окно не разрешили смотреть. Но считать остановки человеку не запре-тишь, как и дышать воздухом, пока он жив.
На двенадцатой остановке конвойный толкнул Осколкова в плечо:
– Раусь!
Вышли из вагона на станции Герлицы. По обе стороны шеренгой чернели, будто искалеченные солдаты на костылях или с подвязанными руками, дома и дома: на одних сорваны крыши воздушной волной, у других отбиты углы, у третьих зияли в стенах пробоины, четвертые совсем осели на ракушки, пятые рассыпались в щебень и пыль. Здесь рвались авиационные бомбы, сброшен-ные советскими и английскими летчиками.
«Это хорошо, но мало! – подумал Осколков. – Твердолобые фашисты должны быть так отколоченными, чтобы никогда не захотели больше вое-вать».
Приток Одера – река Нейсе – разрезала Герлицы на западную и восточную часть. У огромного моста через реку автоматчик преградил дорогу, высвист-нул короткую трель «кунштюшным» свистком. Из будки вынырнул усатый обер-ефрейтор из числа тотальных. Осколков даже удивился, что обер-ефрейтор отстоял свои усы перед неминуемой бритвой вермахта.
Удивился Осколков еще и тому, что служака даже не взглянул на него, за-то посветил фонариком в документы, хотя уже взошло солнце, было светло и без фонарика.
– Ком! – махнул усач рукою. И Осколкова повели дальше.
Давно остались позади окрестности города, разбитые бомбами и обстав-ленные аккуратными колышками территории бывших домов, поковерканные взрывами садики. Солнце припекало спину и плечи, а конца пути не видать.
Конвоиры ни разу не предложили отдохнуть, не угостили едой. Но сами они (Это Осколков отчетливо слышал) многократно хрустели галетами, по-пивали булькающий во флягах черный кофе. Потом закуривали душистые французские сигареты.
Обгоняя путников, солнце посветило им в левую щеку, коснулось лучом носа, наконец, ударило краснеющим светом прямо в лицо и покатилось быст-ренько к горизонту.
Но убежать и спрятаться солнце не успело, так как левее шоссе зачернели точки. К ним повернула дорога, освещенная закатными лучами.
Вскоре Осколков различил уже не точки, а вершины сторожевых вышек опутанного проволокой лагеря, похожего на Ланцдорф: тоже размещен в чис-том поле и разделен рядами колючей проволоки на участки – каждый барак особо опутан проволокой, охраняется постами и овчарками.
«ГЕРЛИЦ. ШТАЛАГ VIII-А» – успел Осколков прочесть, пока его быстро обыскал солдат. Конвойные были отпущены, Осколкова еще с минуту подер-жали, пока вышел офицер. В нем Осколков узнал старого знакомого по одно-му из первых немецких лагерей в Белоруссии. Покуривая фарфоровую зеле-ную трубку величиной с хороший огурец, офицер крикнул:
– Бараккелдельдштрафэ!
Солдат толкнул Осколкова через узкую калитку в проволочной изгороди и сказал стоящему там часовому, кивая подбородком в сторону покуривающего офицера:
– Майор Карл Грюйн…
«Ловкач этот Карл Грюйн, – подумал о нем Осколков. – На фронте бы мог от гауптмана, каким я его видел в Белоруссии, дослужиться до полковника. Но он отсиделся в лагерях. Чин меньше, зато голова цела. Здорово похож на Митьку Смердюкова: предпочел военному мундиру ташкентскую оборону в штатском. Везде они есть, такие…»

XX
Бараки тянулись в лагере несколькими рядами, как кварталы в город. Да и площадь не маленькая: двадцать два гектара. И везде проволока, проволока. Колючки изгороди мерцают, светятся синеватыми огоньками: признак про-пущенного сквозь проволоку тока высокого напряжения.
Если же кого не убьет током при попытке к бегству, того пристрелит ох-рана: на многочисленных вышках, окруживших лагерь в двух сотнях шагов от изгороди, круглосуточно дежурят пулеметчики, в сумеречное и ночное время горят прожектора.
Русских военнопленных было в лагере тысяч двадцать. Насчитывалось не-сколько тысяч английских, французских, сербских, югославских, итальянских и американских солдат и офицеров.
Бараки для русских расположены на отскоке, окружены десятью рядами проволоки и собачьими постами. На огромных плакатах у ворот и при входах в бараки написано коричневыми буквами:
«Сталин объявил всех военнопленных изменниками Родине. Они подле-жат арестам, казни или содержанию в каторжных лагерях Заполярья. Для вас, русские, единственный выход из своего отчаянного положения – запись в ос-вободительную армию генерала Власова. В ее рядах вы сможете победоносно вернуться на Родину, уничтожить сталинский режим и зажить счастливой жизнью.
Записывайтесь добровольцами у наших уполномоченных, если вам дорога свобода, жизнь, Родина! АРМИЯ СВОБОДНОЙ РОССИИ».
Конвойный не торопил остановившегося у плаката Осколкова, даже по-ощрил возгласом:
– Гут, гут. Лезен зи битте! Очень хорошо. Читайте, пожалуйста!
«Да, свобода! – возмущался Осколков. – И ловко, черти, используют ошибки Сталина. Но мы все равно не пойдем к Власову…»
– Линкс ум! – скомандовал конвоир, требуя от шагнувшего по дорожке Осколкова повернуть налево, к особо хмурому бараку. Над ним торчал шест с черной тряпкой вместо флага. Это был штрафной барак, где предстояло жить и томиться.
Конвоир передал бумагу какому-то свирепого вида привратнику. И тот грубо толкнул Осколкова в шею, крикнул:
– Дортхин градзаус гэйен! – показал рукой вдоль узкой тропинки, огоро-женной с обеих сторон колючей проволокой. В конце тропинки чернела дверь барака, над косяком горела лампочка. Она, как и барак, настолько густо опу-тана проволочной сеткой, что свет ее походил на густой яркий песок, сыпав-шийся наружу через прорези железного мешка.
«Правильно приказано идти прямо туда, – усмехнулся Осколков. – Больше тут и некуда идти, как только туда. К власовцам все равно не пойду…»
В бараке было тускло: день угасал, внутреннее освещение еще не включи-ли. Споткнувшись у порога на лапку огромной железной «параши» с откид-ной крышкой, Осколков по инерции пробежал несколько шагов и остановил-ся между рядами трехэтажных нар.
– Есть свободные места? – спросил он, так как никто не спешил загово-рить с ним, хотя и с нар свесилось много голов с мерцающими воспаленными глазами.
– Места у нас все свободные, – прогудел басок справа. – Но сначала у па-раши посиди, а мы обдумаем, где тебе место дать – на нарах или просушить на проволоке. Может ты агент, чтобы запугивать нас Сталиным или Гитлером и загонять в армию вызволителя Власова…
– Пра-а-авильна! – загудели со всех ярусов. – Рассказывай свою биогра-фию, свои приключения. Выслушаем, тогда и приговорим…
Всю ночь пришлось Осколкову сидеть у вонючей «параши» и рассказы-вать, отвечать на вопросы. Одни слушатели засыпали, другие просыпались, так что вопросы были непрерывными, как конвейер. В горле першило, голос охрип, а молчать нельзя: крикнет один «на проволоку!» – вот и повесят неми-лосердно. Не они, люди штрафного барака, виноваты, что сложился у них су-ровый быт и страшная традиция. Им ведь тоже нужно беречь себя от преда-телей, и они пользовались своеобразным методом «чистилища». А законом здесь является – сила. Никаких других законов нет, кроме силы и приговора, исполняемого немедленно.

XXI
Утром Осколков понес из барака парашу вместе с таким же, как и он «практикантом», проходящим проверку в штрафном бараке.
– Я из города Иваново, – представился Осколкову его напарник, крупно-костный большеголовый человек с маленькими черными усиками. – В звании лейтенанта раненым попал в плен. Свое двадцатисемилетие справляю сегодня с парашей. А зовут меня Сидором Антроповым. Надеюсь, мы сработаемся. Ведь в этот барак посылают не худших людей.
– Иначе быть не может, – сказал Осколков. И тут же пожаловался: – Но живот у меня уже до спины подтянуло. Надзиратель Илько вытряхнул из ко-телка кусок хлеба, так что вторые сутки голодаю.
– Я и сам третий день живу без крохи во рту, – признался Антропов. Зрач-ки его карих глаз мерцали голодным блеском. – Но попрошайничать здесь не принято. Другие выдерживают без нытья, и мы должны.
– А кого ты знаешь здесь? – опрокидывая парашу в клоаку и отдуваясь от удушающей вони, спросил Осколков.
– Старичка Носкова, например, который улыбнулся, провожая нас из ба-рака.
– А-а-а, с лысиной до затылка и худой, как смерть? Откуда он?
– До войны работал инженером на строительстве Дворца Советов. Жил на Арбате. Добровольно попросился в армию, а под Витебском попал в плен. В ШТАЛАГ VIII-А прислан из Ченстохово. Там он сидел вместе с врачом мос-ковской детской больницы Чуловским…
В бараке Осколкова снова окружили. Худощавый лагерник, которого все называли здесь лейтенантом Барбашиным, прищурено уставился на Осколко-ва, потом покосился на плечистого шатена, спросил:
– Ты как думаешь, сержант Седов, пора нам исповедать новичка?
– Пора! – безапелляционно сказал Седов и сунул руки в карманы замусо-ленных военных брюк. – Нехай начинает, мы его натощак послушаем, чтобы злее принимать решение.
– Да-да, нехай! – зарокотали голоса со всех этажей нар. – Послушаем и решим до баланды.
Штрафники слушали Осколкова молча, внимательно. По глазам и нахму-ренным лицам было видно, что люди вспоминают что-то, готовятся к пере-крестному допросу. И когда Осколков упомянул лагерь Шпиндельмюле, его прервали вопросами:
– Богатырева знаешь?
– Расскажи о нем!
– Знаю! – уверено ответил Осколков. – Только мы его звали Сашкой Большим. Служил у немцев переводчиком. А когда мы ему в лесу отрубили пальцы на ноге, лагерное начальство упрятало его куда-то, иначе бы ему и головы не сносить.
– Как он себя вел?
– Ясно, как, если топором ляпнули…
– Промахнулись! Надо бы сушить его на проволоке…
– За что же меня, а? – упавшим голосом спросил Осколков.
– Не о тебе речь, – возразил Барбашин, начав кого-то выискивать глазами. – Ну ладно, уточним после. Продолжай рассказ.
– Нехай расскажет о Куколовко, – вставил Седов. – Знаешь его?
– Знаю. Мы его звали Сашкой Маленьким. Был он фельдшером в Шпин-дельмюле, потом – в Арнау.
Увидев вошедшего в барак тоненького русого человека в статной шинели, Барбашин покричал ему:
– Фельдшер Юзвинкевич, прошу на круг! Личность одну нужно выяснить.
Осколков обрадовался. Ведь в довоенные годы пришлось ему однажды познакомиться с Юзвинкевичем в больнице районного центра Щущено Во-ронежской области. «Неужели не узнает? Неужели откажется? – с тревогой подумал Осколков. – Ведь и в лагерях вместе страдали».
– Знаете его? – кивнул Барбашин на Осколкова.
– Знаю, – сказал Юзвинкевич. – Сидел вместе со мною за колючей прово-локой в Барановичах и в Минске. Пытался бежать, но… сами знаете, нелегко бежать.
Настроение штрафников менялось в пользу Осколкова. И когда он закон-чил рассказ о причине ссылки его в Герлицкий ШТАЛАГ VIII-А, Барбашин объявил:
– Исповедь Осколкова совпадает с имеющимися у нас фактами. Полагаю расследование законченным. Если же обнаружится ложь, мы в любое время повесим лжеца сушиться на проволоке. Кстати, Осколков, имейте в виду, Сашка Маленький тоже прислан в наш лагерь. И Богатырев здесь, переводчи-ком на кухне.
– Пора его на проволоку! – зашумели люди. – А Осколкова приговорить к допуску на нары и к баланде.

XXII
От товарищей Осколков узнал, что в ШТАЛАГЕ VIII-А пять бараков вы-делены под ревир, то есть под лазарет. В бараках № 1 и № 3 производили хи-рургические операции. В бараке № 2 работали пленные терапевты. Бараки № 4 и № 5 назывались туберкулезными. Сюда направляли заподозренных в коммунизме. Из этих бараков смерти живыми не выходили. Отсюда направ-ляли только в крематорий.
Через несколько дней приехал в лагерь на должность главного врача ле-чебного корпуса Корнилович, переведенный почему-то из Арнау. Увидев Ос-колкова, он без промедления вызвал его на медосмотр и отправил в туберку-лезный барак.
Об этом факте Сашка Маленький тотчас же сообщил врачу хирургическо-го отделения Рудневу. Об этом честном человеке Сашка Маленький знал многое, надеялся на его помощь. Руднев был взят в плен егерями фашистской первой альпийской дивизии «Эдельвейс» в конце августа 1942 года во время боев одного из сводных отрядов советской 394-й дивизии за уже захваченный немцами Клухорский перевал на Кавказе, и с того времени пропущен через терку многих фашистских лагерей. Сашке Маленькому он рассказал однаж-ды, что состоит в комсомоле, учился в Ставропольском медицинском инсти-туте. А в начале войны добровольно пошел на фронт. До августа 1942 года находился вместе с дивизией в районе Сухуми. Свою настоящую фамилию Рукман заменил вымышленной «Руднев», чтобы избежать расправы гитле-ровцев над ним, как над евреем. И ему поверили, так как по-русски он гово-рил без еврейского акцента, внешностью не походил на еврея: высокий блондин с голубыми глазами и мужиковатым грубым голосом, он походил на русского парня из средней полосы страны.
– Я приму меры для спасения Осколкова, – сказал Руднев, и отправился в барак № 2, где старшим врачом был влиятельный в лагере Николай Иванович Селюнин, работавший в довоенное время врачом НКВД в городе Сарапуле Удмуртской АССР. В плен попал весной 1944 года в боях под Яссами. Тяже-лое ранение, перенесенное им, на всю жизнь сделало его заикой.
– И-и-и ссо-о-огласен! – сказал он, выслушав Руднева и пощипав свои черные пышные усы. Сутулясь, походил по кабинету, покашлял и добавил: – И-и-истре-е-ебую Осколкова к сссе-е-бе.
Руднев знал, что Селюнин часто скрывал в своем бараке под видом боль-ных совершенно здоровых людей, которым лагерное начальство угрожало «лечением» в туберкулезном бараке.
– Нет, нет, – заявлял тогда Селюнин. – Эти люди нуждаются лишь в тера-певте, нет у них никакого туберкулеза. И нечего тратить время. Ко мне их, ко мне…
Так и Осколков был истребован терапевтом Селюниным, спасен от ис-требления. Здесь же, в амбулатории, Селюнин познакомил Осколкова с Руд-невым. Убедившись, что все они – единомышленники и антифашисты, Ос-колков согласился на откровенную беседу.
Состоялась беседа в маленьком общежитии медицинских работников ба-рака № 2. У стен здесь возвышались трехэтажные нары. Посредине комнаты – стол с двумя скамейками. На вбитом в потолок и загнутом в виде крючка большом гвозде висел котелок. Вот и все убранство.
Старший врач Селюнин был освобожден от рассказов, так как его и так уже знали. Кроме того, он сильно заикался. О нем рассказал Руднев. Особен-но запомнилась деталь: Николай Иванович, рожденный в 1898 году, попал в опалу и был сослан в штрафной батальон из Сарапула за отказ подписать вра-чебный документ о заключении в психиатрическую больницу двух руководя-щих работников за критику ими ошибочной позиции Сталина по отношению к Германии, что и было одной из причин внезапного нападения гитлеровских дивизий на ослабленную границу СССР.
«Святая правда, – внутренне соглашался Осколков. – Ведь я на своей спи-не испытал и неподготовленность границы к обороне и преследование за по-пытку говорить правду. Товарищей, которые осмеливались высказать трево-гу, арестовывали и расстреливали за паникерство, обзывали иностранными агентами. Но какие же мы «иностранные агенты», если даже здесь, глядя еже-секундно в глаза смерти, не склоняем головы, боремся за честь Родины».
Потом Руднев рассказал, как он попал в плен:
– Нашему сводному отряду было приказано наступать на немецкие пози-ции, чтобы потом с Клухорского перевала развивать наступление на Марух-ский перевал. Западнее нас были горы Кара-Кая. Со взводом автоматчиков 155-й стрелковой бригады мы попали в минометную огневую засаду фаши-стов. Помню лишь нарастающий вой и гулкий всплеск минного взрыва. По-том все провалилось в темноту.
Очнувшись, я увидел стоявших надо мною дюжих парней в белых колпа-ках с черными перьями и в толстых ботинках с шипами.
– Намэ? Форнамэ? Фолькс-цугэхерихькайт? – начали они спрашивать. Так как они уже обшарили мои карманы и в их руках были выданные мне в по-литотделе дивизии документы на другое имя, я уверенно отвечал: «Руднев я Иван, русский».
– Динст-штэлунг? – продолжал один белокепочник в суконных штанах и куртке с шевроном обер-ефрейтора на рукаве.
– По должности я рядовой, по образованию врач, – ответил ему.
Когда меня везли в тыл, я увидел возле штаба знамя с изображением эдельвейса – горного цветка. Теперь уже не было сомнения, что попал в плен к егерям фашистской альпийской дивизии «Эдельвейс» под командованием, как еще ранее сообщали разведчики, генерала Губерта Ланца.
Помолчав немного, Руднев заговорил уже о делах лагерных:
– Вчера видел я майора Колосова, стихотворца лагерного, беседующим с редактором власовской стенной газеты. Колосов передал редактору те самые стихи, которые читали сегодня по всем баракам за подписью «ПАТРИОТ».
– Да-а-а! – возмутился Осколков, – «патриотические» стихи. Чего только стоят строки: «Лучше с вермахтом в союзе завоевать свободу, чем без оного погубить себя».
– Колосов не только стихи пишет, но и …, – Сашка Маленький запнулся, посмотрел на Юзвинкевича. – Расскажи, как он?
Юзвинкевич дернул узкими плечами.
– Вчера это было, – сказал он. – Заспорили мы с власовским агитатором и сказали, что он напрасно в холуи залез: Красная Армия наступает, второй фронт открыт. Слепому видно, что – немцам каюк. Власовец промолчал. А вот Колосов потом набросился на нас: «Что вы, серые фельдшеришки, пони-маете в делах военных? Ведь фортуна может в последнюю минуту все пере-вернуть иначе. Да еще посмели вы в моем присутствии нагрубить власовцу. Вас если потянут в карцер, так это по делу. А меня за что, а?»
Селюнин, сутулясь, протопал взад и вперед по комнате. Он силился вы-сказать возникшие у него мысли. От напряжения жилы на его шее натянулись плоскими шнурами, рот перекосился и глаза вытаращились. И все же он одо-лел приступ заичности, сказал:
– Ккколосо-о-ов, Ккарнило-о-вич – оппасные люди. Ннно онни-и ттрус-сыы, не посс-ме-е-ют ддоносить прротив нас ттеперь, ккогда ннаступа-а-ает Кррасная Армия. Нннадо ззаста-авить эттих трусов рработать на нас. Введь ммы не сслучайно собрались ссегодня: ннаша оррганизация ддолжна активи-зировать свою деятельность.
– Правильно, будем активизировать! – и люди стали подходить к Селюни-ну, крепко пожимать ему руку. Смуглое лицо его порозовело от волнения, глаза заискрились, будто у юноши при ожидании встречи со своей любимой. – Мы – советские бойцы, нас не устрашит любая борьба, любая опасность.

XXIII
В ШТАЛАГ VIII-А непрерывно гнали людей, так как наступление Совет-ской Армии всполошило фашистов, и они эвакуировали прифронтовые лаге-ри в глубь страны.
Пригнанных из Арнау, Шпиндельмюле, Ланцдорф и других лагерей раз-мещали за проволочной изгородью в специальном шестнадцатом бараке, вскоре прозванном «копилкой резервов». Такое прозвище оправдывалось тем, что из шестнадцатого барака посылали людей на пополнение рабочих команд других бараков.
Это особое положение шестнадцатого барака заметили и антифашисты-подпольщики и власовцы. Ведь обработанные политически обитатели шест-надцатого барака разносили потом свои настроения по всему лагерю. Это был своеобразный аккумулятор более высокого потенциала. От него ручьями и реками растекались силы и мысли, настроения по всем баракам. И тот оказы-вался в выигрыше, за кем пойдет барак шестнадцатый.
– Наши ребята там уже имеются, – доложил Осколков на одном из заседа-нии подпольной группы. – Все они проверены нами еще в лагере Арнау – Ли-ходедов и Комиссарук, Маслов и Кружлевкин, Гришка Аксенов и Володя Молявка, Шота и Пономаренко с Костровым. Мы с ними свяжемся, дадим за-дание. И тогда они турнут власовцев из барака.
Руководство всеми связями с бараком шестнадцатым возложили на Бар-башина, смелого умельца найтись в любой обстановке. В помощники ему да-ли Гаврилу Коротенко, смекалистого и пронырливого, хотя внешне похожего на толстую тумбу.
– Меня немцы схватили на партизанской свадьбе, – улыбался Коротенко. – На Украине было это происшествие. Ну, ничего, я им теперь здесь устрою свадьбу.
Вскоре произошло шумное событие: власовцев не только выгнали из ше-стнадцатого барака, но и нескольких бросили «сушиться» на проволоку, по которой шел ток высокого напряжения.
– Вот це свадьба! – торжествовал Коротенко. – Як оно гарно сробилось.
В другое время лагерное начальство начало бы репрессии, а на этот раз промолчало. Это произошло потому, что в разбросанных над лагерем совет-ских листовках говорилось о дополнительной ответственности лагерной ох-раны и комендатуры в случае содействия генералу Власову при его незакон-ном действии по созданию антинародной армии.
«Необходимо смягчить режим, – подумывали фашисты. – Глядишь, нас пощадят советские войска…»
Для оформления боевого штаба подпольщиков люди собрались в хирур-гическом отделении первого барака.
Осколкова принесли сюда на носилках «срочной хирургической опера-ции». Другие подпольщики прошли под видом медицинского персонала для присутствии при очень сложной «операции».
Главный врач Корнилович где-то отсутствовал, так что не мог помешать работе подпольщиков.
– Мне пришлось беседовать с Орловым, – сообщил Юзвинкевич о недавно присланном в лагерь из Вальденберга человеке, работавшем там в шахтах. – У него есть листовка с призывом: «Товарищи, объединяйтесь против крова-вого фашизма!»
– С каким призывом? – переспросил Осколков, привстал на носилках. – Да ведь такую листовку отпечатал Молявка в Арнау. Мы их пачками отправили ночью, заложив в вагоны с грузами.
– Да и Орлов рассказывал мне, что листовки обнаружены при разгрузке вагонов с рулонами бумаги, – подтвердил Юзвинкевич. – Они там их размно-жили, насовали в товарные вагоны и отправили вглубь страны. Это же пре-красно…
– Мы будем и в дальнейшем писать и распространять листовки, но на се-годняшнем заседании должны решить основной вопрос – о персональном со-ставе боевого штаба и его условном названии. Этот боевой штаб разработает систему издания листовок и их распространения, разведку сил противника и создания наших боевых дружин, добычу оружия, то есть вплотную займемся организацией восстания.
В ходе обмена мнений договорились назвать боевой штаб «ШЕСТЕРКОЙ» – по количеству его членов. Селюнин Николай, за которым утвердили кличку «Черный», и Осколков получили задание оформить и воо-ружить подпольные группы в штрафном бараке и в бараках №№ 2 и 16. Ли-ходедову, получившему кличку «Серый», и Коротенко с кличкой «Волк» над-лежало проделать такую же работу в бараках №№ 17, 18, 19, 20. Работу в ба-раках №№ 1, 3, 4 возложили на Руднева с кличкой «Днепр» и на Юзвинкевича с птичьей кличкой «Ворона».
Заседание уже подходило к концу, когда вбежал со стремени Сашка Ма-ленький.
– Корнилович на территории! – предупредил он и вышел, чтобы наблю-дать.
– Операция закончена, расходитесь! – приказал Селюнин.
Осколкова проворно укрыли мешковиной и вынесли на носилках сперва в амбулаторию второго барака, потом и переправили на нары в барак. Вне вся-кого подозрения разошлись по своим местам и другие участники совещания.
Двое или трое суток Осколков, как и положено перенесшему тяжелую операцию, лежал без разговоров, почти без движения. Его даже не поили, лишь смачивали губы. Приходилось терпеть и такое, чтобы обмануть врага, выдавая одни явления за другие.
«Все вытерплю, все! – думал Осколков. – Вытерплю, лишь бы завоевать свободу!»

XXIV
Лиходедов, вернувшись из разведки (его посылали мыть полы в комен-дантской), сообщил Осколкову:
– Намечено завтра принять в лагерь еще одну группу военнопленных, а потом начнется через несколько дней эвакуация нашего лагеря в глубь Гер-мании. Я слышал приказ коменданта врачу Корниловичу «Подготовить сани-тарную чистку, собрать всех подозрительных в туберкулезный барак, чтобы самим без них пробираться к англичанам и американцам. Все в туберкулез-ном будут расстреляны, а лагерь сожгут дотла».
Чрезвычайное заседание «Шестерки» проходило бурно.
Предложение Осколкова уничтожить врача Корниловича было отклонено. Решили блокировать его и принудить к выполнению тех или других требова-ний «Шестерки». Решено также немедленно издать листовку и предупредить людей о нависшей опасности, мобилизовать их к сопротивлению.
Ночью была написана и распространена листовка № 1434. Она звала к сплочению сил, к готовности пойти на любые жертвы и на восстание, чтобы помешать уничтожению или угону вглубь Германии тысяч и тысяч советских людей и военнопленных многих национальностей.
Листовка ускорила подготовку людей к выступлению. Большую роль в подготовке выступления сыграл пригнанный из Ченстохово и назначенный на должность лечащего врача пятого барака москвич Чуловский. Это обшир-ный темно-русый бородач в шинели с засаленными зелеными петлицами и четырьмя шпалами. Он отказался снять эти устаревшие знаки различия. И немцы согласились.
«Гут, гут! – кивали они. – Гут, руссише обэрст, полковник».
Чуловский превратил пятый «барак смерти» в клуб пропаганды и в укры-тие подпольщиков от арестов. Ведь попавших в этот барак людей лагерные власти уже не искали, так как не хотели сами себя подвергать опасности за-ражения. Да и они были уверены, что попавшие в пятый барак лагерники на-ходятся в зубах самой смерти.
– Товарищи, – вместо какого-либо лечения, говорил Чуловский людям, – гитлеровский корабль гибнет, разбегаются с него коричневые крысы. И мы скоро увидим свободу. Однажды ночью, когда я был еще в Ченстохово, от грома советской артиллерии затряслась земля. Надзиратели, перепуганные и трясущиеся, стаскивали нас за ноги с нар и кричали:
– Ауфштее! Шнэлер! – Вставай, быстрее! Большевик наступает.
Многие не хотели вставать. Тогда их били прикладами, кололи штыками. Здесь, в ШТАЛАГЕ VIII-А мы не позволим бить нас прикладами и колоть штыками. Мы имеем оружие, мы захватим еще склады и казармы…
– А что будет нам, когда мы вернемся на Родину? – спрашивали некото-рые. – Ведь существует приказ, объявляющий каждого военнопленного из-менником Родине. Даже летчиков, бежавших их плена на «Хенкеле», как нам сообщил власовец, отправили по приказу Сталина в концлагерь на Печоре…
– Факт, сообщенный власовцем, к сожалению, соответствует действитель-ности, – со всей прямотой сказал Чуловский. – Но ведь не Сталин теперь ре-шает судьбу страны и каждого из нас. Это будет решать народ и коммунисти-ческая партия. Они будут судить о каждом из нас по нашему поведению, а не по ошибочному приказу. И мы должны петь гимн нашей Матери-Родине, а не личности. «Шестерка» поручила товарищу Антропову разучить в бараке «ГИМН СОВЕТСКОГО СОЮЗА», и мы должны это сделать. Гимн должен звучать и звать нас на борьбу.
Пели под руководством Антропова вполголоса, часто не произнося слов, лишь одну мелодию. Потом зазвучали и слова:
«Союз нерушимый республик свободных
       Сплотила навеки Великая Русь.
       Да здравствует созданный волей народов,
       Единый, могучий Советский Союз!…»
Между тем возвратились из разведки Сидор Лиходедов и Владимир Кружлевкин. Этого связиста немцы в последнее время часто вызывали на по-чинку линии связи и на прокладку подземного кабеля. Разведчики сообщили важные сведения: отдан приказ врачу Корниловичу срочно подготовить ла-герь к эвакуации. Приведены в лагерь и брошены в карцер советские офице-ры из числа захваченных в плен недавно.
Осколков предложил Лиходедову и Кружлевкину продолжать разведку, дал им в помощь Маслова и Аксенова.
– Все вы понимаете по-немецки, наблюдайте, слушайте. Если потребуется, предложите комендатуре свое сотрудничество. Скажите, что вы сынки ре-прессированных советской властью гроссбауэров, добровольно сдались в плен и до смерти боитесь наступающей Красной Армии. Но к этому приему обратитесь лишь в крайнем случае, когда не останется другого выхода. Обо всем замеченном и важном немедленно ставьте нас в известность.
Проводив товарищей на задание, Осколков заспешил на прием к врачу Селюнину.
Вместе они разработали план воздействия на главного врача Корниловича, тесно связанного с комендатурой и знающего о всех планах фашистской ад-министрации лагеря и получаемых ею приказов.
Решено было, что Осколков отправится к Корниловичу, а Селюнин поза-ботится об охране, чтобы Корнилович не имел возможности поднять шум.
– Если Кккорнило-о-ович ввоспротивится или пповведет себя опасно для ннас, унничтожьте ееего! – Селюнин открыл дверцу аптечки, повернул ног-тем стальную планочку на створе и достал оттуда небольшую иглу с шарико-вой голубой головкой. – Вввозьмите. Укколите Корниловича в щеку и ннаж-мите нна головку. Ссмерть мгновенная. Ннемецкое иззобретение… Ккорни-лович уччаствовал. Нна нем и оппробовать. И ффутлярчик ввозьмите, ччтобы не надавить на головку рраньше времени.

XXV
Корнилович проживал в комнате при первом бараке. Единственное окно заделано плотной густой решеткой неопределенного назначения: или чтобы сам Корнилович не сбежал, или чтобы к нему никто не залез с этой глухой стороны барака и не задушил бы его в постели.
В комнате две койки. Одна для Корниловича, другая – для слуги. И слугой в последнее время был Лиходедов, подосланный туда решением «Шестерки» и с помощью врача Чуловского, к которому Корнилович питал почему-то большое доверие.
– Войдите! – отозвался Корнилович, роясь в бумагах за своим столом. Он полагал, что возвратился слуга Лиходедов, так как стучали именно так, как всегда стучал слуга, не имея права входить без стука. Когда же вошел Оскол-ков, у Корниловича парализовало язык. Выпученными глазами уставился врач на гостя. «Живой ведь! – страх кошачьими когтями царапнул сердце. – И в Минском лагере выжил и здесь выжил, в туберкулезном бараке. Неужели оплошал этот трапка, Селюнин? Надо бы его выдать гестаповцам давно. Он же и есть аккумулятор партизанского образа жизни. Напрасно я его не выдал. Без него не выжил бы этот, не пришел бы ко мне».
Осколков твердо взглянул в лицо Корниловича. Глаза врача заморожено смотрели сквозь стекла очков, испуганные зрачки походили в преломлении через стекла на черные квадратные оконца.
– Читайте! – подавая Корниловичу листовку, потребовал Осколков. И это как бы ударило в лицо врача струей воды. Он встрепенулся, обрел дар речи.
–Зачем мне читать? – бледнея, возразил он. – Я старенький, слаб для по-литики.
– Листовка адресована всем гражданам России, значит, и вам! – категори-ческим тоном сказал Осколков. – Вы должны прочитать, чтобы не говорить потом, что вас не поставили в известность и что ваши действия совершены по недоразумению. Надеюсь, вы понимаете меня. И читайте вслух, чтобы я был уверен, что вы читаете. Руки от ящика стола уберите. И этот пистолет я у вас конфискую! – Осколков выхватил из ящика «парабеллум», сунул в карман. У Корниловича при этом лицо покрылось градинами пота. Заикаясь и стоная, что он болен и что может сойти с ума в страхе быть разоблаченным за свер-шенные преступления, Корнилович все же прочитал до конца листовку № 1434. Вздохнул, снял очки с носа и спросил:
– Зачем вы тянете меня живым в петлю?
– А вы не лезьте в нее сами, – возразил Осколков. – Теперь, когда речь идет о жизни и судьбе десятков тысяч военнопленных, мы требуем от вас принять меры по отсрочке эвакуации лагеря вглубь Германии. За отказ мо-жем… казнить вас на проволоке за измену Родине!
Зубы Корниловича застучали. Он невольно оглянулся на окно, потом на дверь, зашептал:
– Тише, бога ради! Нас могут услышать…
– Нас охраняют надежные люди, – возразил Осколков. – При выполнении нашего приказа вы ничем не рискуете. При отказе же сотрудничать с нами, даю вам слово военного, вы уже сегодня окажетесь в крематории.
– Но что я должен? – еле слышно спросил Корнилович. – Но только такое, чтобы меня не повесили немцы…
– И чтобы мы не повесили, – невольно усмехнулся Осколков. – Прежде всего, распишитесь на листовке, что вы ее читали. Вот и хорошо. Дату по-ставьте. Спасибо! – Осколков спрятал подписанную Корниловичем листовку в карман и продолжил: – А теперь немедленно внушите немецкому командо-ванию, что лагерники поражены дизентерией и что поэтому их нельзя опасно для Германии, эвакуировать…
– Да, да, сделаю, – посиневшими губами забормотал Корнилович. – Это ловко придумано. Дизентерийных нельзя эвакуировать. Но мой пистолет?
– Он конфискован. И не проболтайтесь об этом. До свиданья! – уже с по-рога Осколков обернулся и добавил: – Из комнаты не выходите с полчаса, пока успокоитесь, лицо примет нормальное выражение. А то наша охрана может вас не узнать, да и бросит на проволоку, чтобы не было лишнего сви-детеля. Понимаете? Да, чуть было не забыл. В карцере сидят два советских офицера. Немедленно узнайте, кто они? Переведите их в пятый барак под ви-дом туберкулезных. И нам доложите. Я зайду.
 Корнилович облегченно вздохнул. Новое задание куда легче первого.
– Да-да, сделаю. Но только прошу вас дать мне потом хороший отзыв, ес-ли придется мне отвечать перед советскими властями.
– Это мы сделаем, – обещал Осколков. – Когда будут освобождены офи-церы из карцера?
– Постараюсь не позже завтра, – деловито ответил Корнилович, обретая некоторое спокойствие. – Сегодня устрою им осмотр и порекомендую расче-сать ногтями между пальцев до крови. Тогда можно признать у них чесотку, а таких запрещено держать в карцере. А направить в пятый барак – это цели-ком в моей власти.

XXVI
Один из освобожденных из карцера оказался капитаном Кутыревым, офи-цером связи 52-й Армии. Второй – капитан Степан Бяков, тоже штабной офицер. В плен они оба попали в феврале 1945 года во время боев под Брес-лау. Третий – старший лейтенант Яшин, родом из Орла, содержался раньше в Ченстохово, откуда бежал, но снова попал в плен.
Все трое они сумели сберечь ордена и партийные билеты.
Через фельдшера Юзвинкевича «Шестерка» убедилась, что имеет дело не с провокаторами, каких нередко подсовывали власовцы или гестапо для вы-лавливания антифашистов, а с настоящими советскими офицерами из насту-пающей 52-й Армии, и назначила Степана Бякова командиром Боевых сил лагерников. Он окончил Военно-политическую академию, служил некоторое время заместителем командира отдельного артиллерийского дивизиона 52-й Армии. С Осколковым, которого назначили комиссаром боевых сил, Бяков был знаком еще по довоенным годам: встречались они по делам службы на родине Бякова, в Кировской области. Орловца Яшина, высокого круглолице-го шатена с мягким женским голосом, назначили начальником штаба боевых сил.
Николаю Ивановичу Селюнину поручили заведовать отделом хранения всех документов и материальных знаков, в том числе и орденов.
При штабе сформировались три оперативных группы для руководства восстанием по секторам лагеря. Первую группу возглавили Коротенко с младшим лейтенантом Костровым и политруком Теслеевым. Антропов, Бар-башин и Руднев возглавили вторую группу. Третья группа была поручена майору Садовскому, фельдшеру Юзвинкевичу и лейтенанту Ситникову (пра-вильная его фамилия – Ситник, но в лагере он значился Ситниковым).
Разведывательный взвод подчинили капитан-инженеру Носкову и стар-шему сержанту Седову. Сюда же вошли агенты при подозрительных врачах и при заигрывающих с власовцами офицерах – Лиходедов при Корниловиче, Шота – при майоре Колосове, Пономаренко – при надзирателях и коменданте лагеря.
Взвод связи взял под свое командование капитан Кутырев, а санитарную службу возглавил военврач Маляревский, приняв к этому времени все усло-вия подпольщиков и поклявшись не щадить своей жизни в борьбе за свободу.
По плану было предусмотрено, что вооруженное выступление начнут шесть уже сформированных взводов, на вооружении которых были пистоле-ты, несколько винтовок, два пулемета, похищенные из склада, различное хо-лодное оружие – штыки, палаши, сабли, кинжалы.
Сигнал для начала восстания – взрыв самодельной бомбы в помещении караульной команды, где лагерники дежурили и мыли полы раз в неделю.
По расчетам разведки, мытье полов намечалось на полдень седьмого мая. К этому времени Боевой штаб завершал все детали разработки плана восста-ния и завершал пропагандистскую работу, противопоставляя ее распростра-нившейся в лагере власовской листовке о том, что «Сталин на днях подтвер-дил свой приказ о немедленном аресте и отдаче суду военного трибунала всех захваченных частями наступающей Красной Армии бывших военнослужа-щих, которые попали в плен и тем изменили Родине».
Завершалась листовка призывом немедленно вступать в армию генерала Власова, чтобы с оружием в руках возвратиться на Родину и обеспечить себе жизнь и свободу.
В некоторых бараках заволновались люди. Ведь листовка была написана искусно, снабжена фотокопией приказа Сталина с ясной и всем известной его росписью, даже с печатью. Создавалось сильное впечатление. Особенно сильно поверили этой листовке те, кому приходилось знать или слышать о больших опустошительных репрессиях Сталина по отношению к тысячам и тысячам людей, обвиненных в измене Родине.
Более трехсот человек записалось во власовскую армию. С часу на час ожидали вооружения и обмундирования. Но разведка установила, что подав-ляющее большинство записавшихся в армию Власова готово ударить против фашистов, если Советская власть гарантирует свободу и жизнь всем военно-пленным.
На экстренном заседании «Шестерки» было принято решение связаться по радио со штабом 52-й Советской Армии и попросить, чтобы авиация разбро-сала листовки с разъяснением вопроса о судьбе военнопленных.
Но где взять радиоприемник, радиопередатчик?
Единственным человеком в лагере, которому разрешили иметь маленький радиоприемник, был врач Корнилович. Но он, переполненный страхом и одинаково боявшийся фашистской виселицы и советского военного трибуна-ла, разрыдался и упал, когда Осколков потребовал передать приемник под-польщикам.
– Ладно. Мы конфискуем аппарат без вашего разрешения, – сказал Оскол-ков. С помощью Лиходедова они упаковали приемник и вынесли в форме ки-пы бинтов для пятого барака.
Инженер Пономаренко и связист Кружлевкин, еще в школьные годы «изобретавший» на детской технической станции различные радиопередатчи-ки, за одну ночь превратили радиоприемник в радиопередатчик. Капитан Ку-тырев, зная волны и позывные номера работников Политотдела одной из ди-визий 52-й Армии, передал им обращение подпольной группы.
«Будет ли ответ? – тревожились в подпольном штабе. – Слышали ли нас?»
Бои гремели совсем недалеко. Наверное, поэтому немцы не засекли ра-диопередатчик, не искали его на территории лагеря: не до этого им было.
Утром, когда взошло солнце, послышались громы разрывов авиационных бомб, над районами Бауцена и Ляубани поднялись дымы.
В лагере наблюдались комичные картины: тотальные немцы, видя пики-рующие советские самолеты, мгновенно сбегали со сторожевых вышек и ны-ряли в щели, хотя пикировщики были далеко.
Когда три самолета с красными звездами заревели над лагерем, совершая круги, все здесь замерло. Зенитная оборона молчала. Гитлеровцы спрятались в щели и убежища, высунув из амбразур стволы винтовок и пулеметов в сто-рону бараков с пленными. И пленные замерли, устремив в небо взоры, пол-ные какой-то особой надежды. «Пусть лучше смерть от своих бомб, чем угон вглубь Германии! – думали одни. Других волновали мысли: – Может быть, за линией фронта услышали нашу радиопросьбу, разбросают нужные нам лис-товки?»
Вдруг все увидели, что один из самолетов на полукруге начал стрелять ка-кими-то белыми облачками. Снижаясь и расширяясь, облака распадались на маленькие куски, а эти в свою очередь рассыпались какими-то перьями, по-хожими на листы бумаги.
– Листо-о-овки! – закричали дальнозоркие. – Листо-о-овки!
Кружась и планируя, листовки оседали на крыши бараков, на дорожки, на проволоку. Люди, выбегая из бараков, хватали листовки налету, впивались глазами в текст. Другие подбирали их на земле, третьи срывали с колючей проволоки.
 Когда советские самолеты начали удаляться, фашисты осмелели, открыли пулеметный огонь по лагерю. Пули высекали огонь из проволоки, низали стены бараков, звенели о котелки, щелкали о стойки нар. Но люди лежали на земле. Забыв об угрозе смерти, все читали листовки:
«Товарищи военнопленные, бывшие солдаты, сержанты и офицеры Со-ветской Армии!
Отступая под ударами нашего наступления, фашисты стараются истребить советских людей, угоняют их на Запад, расстреливают по дороге.
Боритесь всеми средствами против вашего угона на Запад. Скоро вы встретитесь со своими боевыми товарищами, обнимете матерей и жен, детей и отцов, сестер и братьев.
Не верьте, товарищи, лживой фашистской пропаганде о вашей ответст-венности перед судебными органами за плен. Родина-Мать не забыла вас, встретит, как родных детей. Объединяйтесь, товарищи, воедино.
За Родину, товарищи! Смелее выступайте на борьбу против кровавого фашизма!»
В лагере объявили приказ: «Немедленно сдать листовки, иначе расстрел!»
Люди сдавали листовки и даже ругали при этом советские самолеты за то, что они тревожат этими бумагами и без того растревоженных людей. Но в глазах каждого сиял при этом особый огонь обретенной уверенности, что скоро будет конец фашистскому игу.

XXVII
Важные вести принесла разведка в боевой штаб: «Все триста человек из числа записавшихся во власовцы разбрелись по баракам, повесили на прово-локу «сушиться» вербовщиков»
Нельзя было упускать это важный момент массового перелома в психоло-гии и настроениях людей. Собрался на свое последнее заседание боевой под-польный штаб.
– Только что получен приказ о необходимости в полночь уничтожить весь ШТАЛАГ VIII-А, – доложил Лиходедов. – Что прикажете мне?
– Вернетесь в комнату Корниловича вместе с Володей Молявкой. Он бу-дет мыть полы и сообщит нам о всем, что ты посчитаешь нужным, – ответили в штабе Лиходедову. – А восстание начнется, как и было условленно, после взрыва бомбы в караульном помещении. Туда уже вышла наша группа мыть полы… И за Корниловичем следите неотступно. Если попытается бежать с немцами – уничтожьте его.
Молявка прибежал в штаб не более как через полчаса после ухода Лихо-дедова отсюда и доложил:
– Гестаповцы ворвались в барак, – задыхаясь от быстрого бега, сообщил он. – Меня они не заметили, так как я успел спрятаться под кровать. Но Ли-ходедова арестовали вместе с Корниловичем, посадили в машину и вывезли через ворота дрезденского направления…
В момент доклада Молявки стены дрогнули от долетевшего сюда тяжкого грохота взорвавшейся в караульном помещении бомбы. Немедленно прока-тилось по лагерю многотысячное «ура», загрохали выстрелы, ухнули взрывы ручных гранат. Вооруженные лагерники бросились на штурм складов с ору-жием и боеприпасами.
Было удивительно, что молчали пулеметы на сторожевых вышках. Но вскоре разведчик Седов доложил штабу, что немецкая охрана оставила выш-ки и панически бежала по дороге на Дрезден. Причина бегства фашистов – сообщение связных, что советские войска уже подходят к Нейсе.
Внутренняя охрана лагеря была тоже дезорганизована, не оказала сильно-го сопротивления и была разрезана восставшими на части по секторам.
Оценив обстановку и заслушав донесения из штурмующих групп, коман-дир боевого штаба Степан Бяков звонким голосом, полным радости и власти, отдал приказ:
– Давай сигнал «турий рог»! – при этом сам он весь преобразился. Длин-ное лицо его порозовело, глаза заискрились. – Давай сигнал «турий рог»!
Это на языке восставших, обусловленном заранее, означало: начинай про-рыв и выходи на сборный пункт в район кювета на северо-восточной окраине лагеря.
Натиск оказался настолько неожиданным и дерзким, что немцы пришли в полную растерянность. А тут еще взвод Кутырева сумел перерезать все линии связи лагеря с командованием ближайшей немецкой дивизии и порвал про-водку от источников питания к прожекторам.
Лагерь был покинут людьми очень быстро, так что немецкие артиллери-сты, приняв здесь стрельбу за бой ворвавшихся в лагерь советских войск, от-крыли огонь с высот по немецкой же охране, загнанной восставшими в блин-дажи и укрытия.
Фашистская охрана гибла от фашистского же огня, но не имела возмож-ности ни сообщить о происходящем, ни преследовать бежавших лагерников.
– Двигаться ползком! – приказал Бяков. – Если немецкие артиллеристы заметят движение многотысячной колонны лагерников, сожгут все своим ог-нем.
О-о-о, трудно было ползти семь километров до берега Нейсе. Казалось, от усталости и ломоты в суставах душа расстается с телом. Но силы сразу вос-становились и кровь заиграла по-боевому, как только разведка сообщила, что на Нейсе начинается переправа полков 52-й Армии Первого Украинского фронта, а немецкие подразделения «вервольфов» и «фаустпатронники» со-средоточились в лощине для нанесения удара по переправе.
От одного к другому пролетел приказ Бякова подготовиться к нападению на фашистов с тыла. Сигнал – длинная автоматная очередь трассирующих пуль в небо.
Бой был коротким, но жестоким. Сотни людей пали в схватке с фашиста-ми. Но теперь уже ни один «вервольф» или «фаустпатронник» в этом месте не мог бы помешать переправе советских войск.
Светало. Розовые лучи солнца уже гуляли за горизонтом и золотым нака-лом светились иззубренные края длинных облачков. Шел свет с Востока.
А когда раскаленный красный солнечный шар выкатился из-за леса и за-лил светом росистую траву и кустарники, засверкавшие миллиардами много-цветных огоньков, лагерники соединились с советскими войсками.
Исстрадавшиеся в плену тысячи советских граждан обняли своих товари-щей, боевых друзей, соратников, коллег и начальников. По-детски невоздер-жанно бывшие военнопленные хватали с голов воинов пилотки и целовали алые звездочки, плакали, не считаясь ни с возрастом своим, ни с тем, что фа-шистское иго иссушило их, выдавило соки. Но ведь осталось живое горячее сердце в груди, непреклонный гордый мозг, в котором кипели мысли о Роди-не. И к ней люди свершили шаг, наступив ногой на горло смерти.
Было утро седьмого мая 1945 года.
– Товарищи, товарищи! – подбегая к начальнику штаба подполья Оскол-кову, кричал бледный и растерянный Сашка Маленький. – Я нашел Сидора Ивановича Лиходедова. Видимо, фашисты пытались увезти его вместе с Кор-ниловичем в Дрезден. Но он сопротивлялся. Его избили и выбросили из ма-шины на шоссе. У него странные раны и кровь на ладони. Умирая, Лиходедов нацарапал что-то своей булавкой на ладони…
Выехавшие к трупу Лиходедова врачи и шифровальщики увидели на ла-дони выцарапанные стенографические знаки и прочли: «Ищите в тумбочке Корниловича…»
В тумбочке, под обрывками газеты «Фолькишер беобахтер», оказались за-писки и документы, позволившие потом автору повести «Кровь на ладони» войти в контакт с ее живыми персонажами и со всеми людьми, которые знали изложенные здесь страницы особой войны в тылу врага и выразили свое глу-бокое пожелание рассказать об этом поколениям советских людей. Особенно об этом нужно рассказать теперь, когда враждебные миру и социализму силы снова поднимают голову, пытаются возродить холодную войну, а потом и го-рячую, ядерную. Нужно рассказать народам планеты, чтобы уберечь мир от катастрофы, развивая чувство бдительности!

1945 – 1980 годы.
Герлице – Горький – Ставрополь – Батуми










ДНЕВНИК ПАШКОВА
ПОВЕСТЬ

1. ДЕСАНТНИКИ

ПИСЬМА ИЗ ГОСПИТАЛЯ
В. П. Шабуров – жене:
«Соня, хорошая моя! Изменение адреса было связано не с переводом меня в другую часть действующей армии, а с госпитализацией: я скрыл от тебя ра-нения, которые получил в бою с немецко-фашистскими захватчиками.
Теперь все это позади. Двигательные функции руки и шеи полностью вос-становлены, и скоро опять – в строй защитников Родины.
В палате нас трое. Все мы воздушные десантники, у всех нас на гимна-стерках, рядом с наградами сине-белые значки спортсменов парашютистов и красные с позолотой – «КИМ», на петлицах и рукавах – «бабочки», эмблема ВВС РККА.
Будто сговорившись, наша троица – некурящие. В довершение всего, ви-дим друг друга впервые.
Мои сопалатники совершенно молодые люди. По возрасту гожи мне в сы-новья. Остап Масленко – железнодорожник из Херсона, Вася Пашков – моск-вич-автозаводец. Оба почти ровесники: Остап уже второй год в РККА, Вася пока не дотянул до года, но в действующей армии оба с 22 июня 1941 года и оба – достойные кандидаты в обладатели красных кубиков на голубых петли-цах.
При ближайшем знакомстве обнаружилось: юный мой тезка – родом «кур-ский соловей». И, представь, у нас нашелся ряд общих знакомых, а Масленко переписывается с военным отпускником из села Сабурово, что по шляху на Тим между Старым Осколом и КМА.
Как у тебя жизнь и работа, а мальчики наши – Женя и Юрик, как себя чув-ствуют? Понимаю: Андижан – не город нашей юности и супружества и Узбе-кистан – не Курская область. Но небо над нами всюду родное, земля не маче-ха и там. А беда общая – всем трудно, у всех горе.
Денежный аттестат будет действовать в прежней сумме до назначения ме-ня на должность.
В свободное от процедур и общегоспитальных мероприятий время мы не расстаемся с блокнотами и тетрадями. Остап немного даже поэт. Вот его строки, только что сочиненные.
Враг никому нам не страшен,
Знает давно он о том…
Юность орлиная наша –
Северо-Западный фронт.
Нередко пишу старооскольцам: «Курская правда» – Г. Г. Вельшу и «За по-беду» – А. М. Чичкину. Поставляю им материал с передовой нашего фронта.
От Александра Михайловича получил № 131 его газеты за 18 мая. Еже-дневная красноармейская двухполоска формата «Путь Октября». Над заго-ловком клич: «Смерть немецким оккупантам!» и просьба: «Прочитай и пере-дай товарищу!»
 На второй полосе – «шапка»: «Мужественно выполняют свой долг совет-ские медики на передовой линии». Ниже – «Победители газовой инфекции». Репортаж из Н-ского госпиталя (по улице Комсомольской). Главная заслуга в борьбе с газовой инфекцией принадлежит начальнику госпиталя военврачу третьего ранга тов. Снежину: он изобрел специальный аппарат.
 Снежин? Фамилия знакомая. Вероятно, это Миша Диманштейн. Снежин – его давнишний литературный псевдоним. Стихи Диманштейна (Снежина) я читал еще в 1927 году. Они печатались в журнале «Забой» Союза пролетар-ских писателей и поэтов Донбасса в городе Артемовске. Редактор журнала Борис Горбатов.
На всякий случай сообщаю тебе адрес газеты «За победу»: Действующая Красная Армия, полевая почта 1402. По улице Интернациональной. Там и «Курская правда», и Труфанов без газетного портфеля: «Путь Октября» пере-стала существовать, как только из Курска в Старый Оскол эвакуировался Г. Г. Вельш.
Армейская и областная газеты живут дружно, печатников возглавляет П. П. Дерябин. Типография на том же месте.
По-прежнему пишет газете Сеня Аскинадзе. В действующую армию его не взяли. Учительствует ли он – вряд ли: не то время. В 55 – 60 километрах за-паднее линии Старый Оскол – Касторное притаился, готовясь к прыжку, ко-варный враг. Но Сеня успевает побыть и на посту МПВО у Иванова и в ис-требительном батальоне у Ковалева.
Ну, будьте все здоровы и благополучны. Крепко обнимаю тебя и наших сыновей. Ждите новый адрес. Вася». 25 мая 1942 года. Едрово на Валдае.
В. Пашков – П. Т. Волковой. 15 мая 1942 г.
Дорогая Пелагея Тимофеевна!
Давно я не писал Вам. Извините, пожалуйста, за такое невнимание. Толь-ко без скидки на войну: после боя всегда есть время для письма. Я помню Вас и не перестаю благодарить за науку и материнское отношение ко мне. Низкий поклон Вам. Примите самые светлые пожелания.
Будете у Нечепаевых, передавайте то же самое и моей тете. Узнайте и на-пишите мне, что ей слышно о моих родных. Вот уже месяца три, как я ничего не имею от них. Изюм пока еще на линии почтовой связи, а оттуда – ни строчки. Может, мама пишет тете? У родителя, наверное, на станции дел не-впроворот. Как в Лачиново, он и в Изюме – дежурный.
Теперь о себе. Я в госпитале. Залечиваю раны. Палату, в которой лежу, называют парашютной: все ее население – воздушные десантники. Нас трое. Старший палаты – капитан. Родом он из Лесок Ястребовского района. До ре-волюции жил в Касторной: отец его работал там паровозным машинистом. Мобилизован из Старого Оскола, где жил и учительствовал. Фамилия его – шарада для Вас: в названии вашего родного села отбросьте крайние буквы, затем впереди поставьте первую литеру из слова «шар».
Представьте себе, он помнит Вас. По уездным педкурсам в Старом Оско-ле. Там Василий Петрович (это так величают товарища капитана) руководил секцией краеведения. А Вы, как он говорит, отличались прекраснейшим зна-нием Поосколья в среднем течении Оскольца.
Летом 1934 года, когда Союзтрансстрой производил земляные работы от Старого Оскола до Коробково, в связи с прокладкой железнодорожной колеи, наш старшой, вместе с экспедицией Академии истории материальной культу-ры участвовал в раскопках Пьяного Кургана в Сабурово. Черепки и останки наших далеких предков этот земляк с учеными Болтенко, Андриановым и Митрофановой обрабатывал в избе Андрея Евлампиевича Пугачева.
Тут с нами – Остап Масленко. Он переписывается с Петром Пугачевым из Сабурово. Мать его – Ксения Карповна. Спросили у Василия Петровича, он сказал, что Пугачевы, насколько помнит, не фамилия, а родовая кличка, по которой в селах различают однофамильцев. Сейчас Петро Пугач, как он под-писывается в Воронежской области, по-прежнему Пугачев. От товарища ка-питана вам большой привет.
Да, Василий Петрович, когда узнал, что я касторенец (ничего, что родился и жил в Лачиново!), посоветовал употребить для чтения весь госпитальный досуг. Причем, рекомендовал книги «Люди конные» Дмитрия Крутикова и «Конармию» Исаака Бабеля, о которых я услышал впервые.
С автором «Людей конных» он учился и жил в Старом Осколе в конце двадцатых – начале 30-х годов. Василий Петрович не раз бывал в Сабурово у Купцовых. Это, как он говорит, тоже родовая кличка, так они Кривошеевы. Вы ведь по-уличному – Пирожкова, а фамилия вон какая! «Конечно, – гово-рил мой старший товарищ (Василий Петрович родился несколько раньше моего отца!), – Крутиков воспел не буденовцев, а сабельное воинство стрел-ковых частей, зато Бабель – настоящий конармеец. Но у первого перед вто-рым одно преимущество: писатель Крутиков освобождал Касторное, присут-ствовал при акте рождения Первой Конной».
Разговорились как-то про Бунино, маленькое сельцо по дороге из Кастор-ной, через Олымь в сторону сахзавода, и Василий Петрович тут как тут: да-вай, говорит, читай Бунина. Опять слышу только-только: «Какая прелесть его повести и рассказы. А перевод «Песни о Гайавате» Лонгфелло! Бессмертие – вот возраст гения!» – восторгался мой однопалатник.
Здесь, в Едрово, все же нашлось кое-что крутиковское, а Бунина и Бабеля – ни строчки.
Какие новости в Лачиново и Раевке? Наташа Лемберг из Касторной пи-шет, что занятия в старших классах школы с самой осени идут с перебоями: учителей мало, и неуютно. Что ж, так и должно быть: враг от вас-то рукой подать! Читали в газетах? Одесса была отрезана с суши, а занятия не прекра-щались. Только вместо классов – подвалы и катакомбы, а за учителей – пре-старелые профессора и доценты.
Посылаю Вам стихотворение, сочиненное коллективным усилием всей палаты. Что и говорить, мы не поэты, но не Вы ли наставляли меня, цитируя одного из античных авторов: «Коль дарованья нет, порождается стих возму-щением?!» А тут радость, нежное движение сердца!
ПЕРВОЙ УЧИТЕЛЬНИЦЕ
Я вспоминал Тебя
не раз
в забое шахты
и на море –
вдали от берегов
и баз,
храня покой Твой
в боевом дозоре.
Я всюду помнил
о Тебе.
Твой образ
матери – прекрасный
дорогу освещал
во тьме
и согревал в военный
день ненастный.
Нет, никогда мне
не забыть
тот первый день
и всей учебы годы!
Ты научила меня
жить,
трудиться
и терпеть невзгоды.
Так знайте:
Для меня
всех радостней
дороже
учительница
первая моя.
С тобою, что
сравниться может?
Ты вечной молодости
кровь
всех ближе
и дороже.
И только
к Родине любовь
с твоей
сравниться может.
Еще раз примите низкий поклон, моя незабываемая учительница.
Ваш ученик Василек Пашков.

ИЗ БЛОКНОТА ОСТАПА МАСЛЕНКО
1942 год. День Парижской Коммуны. За окнами холодные сумерки. Пора быть ужину. А мы еще и не обедали: не попали к столу, и только-только из приемного покоя госпиталя.
Мы: два помкомвзвода и начальник штаба части вселены старшей сестрой в палату для бескостыльных. В ней не разгуляешься, хотя и мешаться, кроме коек, нечему.
Знакомство состоялось еще в приемной: все, что записывалось в паспорт-ную часть истории болезни, каждый из нас произносил довольно отчетливо, так что запомнить, кто есть кто, не составляло особой трудности.
Обладатель «шпалы» на петлицах – В. П. Шабуров – немного выше сред-него роста, несколько сутуловат (это готовность к прыжку у парашютистов!), мощная, с проседью шевелюра, или чуприна по-украински, серые глаза, тон-кий, в общем-то, нос, подбородок решительного человека. Речь – интелли-гентная, чуть-чуть с прононсом, знания энциклопедичны, как говорится, ума палата. Ранен – в запястье и шею.
У меня и у тезки капитана – Васи и характер ранений, и локализация их одинаковы: осколочные, в области ягодиц. И сесть нельзя, и лечь – только лицом в подушку. У Васи спортивная фигура. Ростом – что твой телеграфный столб. Белокур. Голубоглаз. Стрижка «полубокс». Со лба завитушки от рож-дения. Выглядит со всех сторон женихом. Говорит с немецким акцентом: со-вершенствуется, хотя он отличнейший «берлинец». Уже изъяснялись на языке врага. Батько произнес несколько диалектных фраз, и мы разинули рты: не знаем, что к чему! Надо учесть этот пробел.
Василий Петрович (капитан, это я его назвал батькой) захватил империа-листическую, воевал в гражданской. Юношей тогда был. На гимнастерке у него, кроме всего прочего, значок КИМ в золотом лавровом веночке. Почет-ный комсомолец еще с 10-летия ВЛКСМ.
Тезки-земляки, «курские соловьи». Но и я не «белая ворона». Они роди-лись в семьях железнодорожников, а меня призвали в РККА из оборотного депо. Так что почти свои. Далее. Я переписываюсь с «соловьем». Его село – родина учительницы Пашкова, а батько говорит, что оно в 12 километрах за-паднее Старого Оскола и что он не раз бывал в этом селе. «Вот, пожалуйста», – и я протянул боевому старику два заветных треугольничка из клетчатой ученической бумаги.
первый треугольник
Дорогой товарищ Остап!
Прими от меня письмо твоей жены. Подобрал я его на улице вашего род-ного города. Почему оно оказалось тут, суди сам. Четыре дня назад мы стоя-ли насмерть, защищая Херсон. Когда армейцам стало невмоготу, в самое пек-ло боя были брошены краснофлотцы отряда берегового сопровождения и 7-й отдельной роты морской пехоты. Это последний резерв Днепровского отряда кораблей Пинской военной флотилии. Его стволы и калибры Черноморского флота, как и люди, выполнили свой долг до конца.
Ночью мы добрались до Кинбурнской косы. Потом Тендра. Оттуда на рейсовом судне в Одессу. Здесь, среди оставшихся в живых, пока не вижу ни херсонцев, ни днепровцев.
Мой адрес: г. Одесса, МБ, ЭМ «Фрунзе». Родом я из Старооскольского района Курской области. И мобилизован там же. Приехал из Донбасса в от-пуск после окончания техникума, только на порог – война! А я военфельдшер первого ранга и уже приписан к Балтфлоту.
Петр Пугач.
 23 августа 1941 года.
второй треугольник
28.12.1941 г.
Остап, друг милый!
Пишу тебе из своего родного Сабурово. После шести месяцев фронтовых передряг я получил отдых и теперь пользуюсь им в тылу генерал-майора Подласа К. П., полугодовую отсрочку мобилизации армейская ВВК сильно тут урезала, оставив мне для поправки в отчей избе всего тридцать суток. Де-лать нечего, долг повелит, и из могилы выскочишь. Благо после отпуска ни ехать, ни идти далеко не придется.
Дома, как дома. Но война – есть война. Школа не работает: учителей нет. Есть только директор А. Г. Хомякова. В классах – водители лейтенанта Капа-надзе. В просторном коридоре для автомобилистов и населения нередко де-монстрируются военной кинопередвижкой звуковые фильмы. В свободном классе часто устраиваются вечера отдыха. Просто танцы под гармонь. Это скрашивает грустные будни подростков-допризывников, юных невест и неза-мужних женщин. Для них стараются и командир, и политрук Шаповалов, и старшина Таракин.
Ну, а тут я появился из Гжатска.
Дело такое. На второй день после отправления тебе первого треугольника, я был переведен с «Фрунзе» в часть морской пехоты полковника Осипова Я. И. В половине октября на Крым. До 18 ноября защищал Севастополь с крас-нофлотцами полковника Жидилова. Тут мне опять не повезло. Трудно прихо-дится с самого Гангута! На эвакосудне – в Новороссийск. А далее – через хребты по воздуху, из Сталинграда – по железной дороге. В Камышине я уже совсем собрался домой, но вместо санвагона оказался в воинском эшелоне, который мчался на Москву.
«Будь здоров! – напутствовал меня начальник медслужбы. – Молод болеть и лечиться. Да и вообще, сейчас не время прохлаждаться в тылу: на носу зи-ма! Воевать надо!»
И считай, двадцать дней лупили фрицев, на сто с лишнем километров от-бросили их от столицы! Понравились мне тихоокеанцы – полундры! Коман-дир наш, полковник Чистяков И. М., смеялся с них, когда обнаружил, что братишки, за редким исключением, не могут ходить на лыжах. А деревня Бе-лый Раст и подступы к ней – снег по уши. Враг мощно вмерз. Бескозырками издалека не выбьешь, атаковать можно только на лыжах. Немного трениров-ки и – полундра! Волоколамск, Ржев – там вместе с балтийцами. Гжатск – стоп, отдых. Меня – к маме: отец на защите столицы. И вот я дома. С боевы-ми поражениями (что на языке медиков – различные ранения и контузии) и наградами (медалями «За боевые заслуги», «За отвагу» и орден Красной Звез-ды) в виде временных удостоверений. Это итог с 22 июня. Щедро. Спасибо Родине. И тебе – за покой.
Крепко жму руку. Петро Пугач.
* * *
После ужина (с ним мы расправились в два счета!) о прочитанных пись-мах Петра батько вот что сказал: «Нам есть кем гордиться. А ты, мой юный друг (батько знает, что я женат и уже отец), можешь считать себя «курским соловьем». Да и фамилия у нашего земляка явно украинского происхождения: пугач – филин по-русски, птица из отряда хищных, собрат ушастой совы, из-дающей ночью звуки, которые страшат суеверных».
* * *
1942-й год. 11 апреля. Едрово. Госпиталь. Чувствуется весна, хоть и утро не чудесное. Только с перевязки.
Сегодня день моего ангела, как говорила бабушка. Евстафий (Остап) – греческое имя. По-русски: твердостоящий.
Вчера получил конверт. От «курского филина». Петро пишет, что… Нет, я вклею его листочек сюда. Военная цензура и на этот раз смилостивилась. Почти все зачеркнутое я сумел «дешифровать». «Остап! Теперь я основатель-но застрял в тылу. 25 марта признан негодным для несения воинской службы, и тут же получил предписание эвакуироваться в направлении Воронежа. Од-нако комиссар отряда народного ополчения – первый секретарь райкома пар-тии т. Никулин уговорил меня остаться дней на двадцать: батальон обеспече-ния и сопровождения без медиков. Отказаться не смог: с ним в дружбе муж моей двоюродной сестры, председатель колхоза имени Революции 1905 года, ведающий на месте военно-патриотическим формированием…
А до того числа вот что со мной было. 18 января меня вызвали в Старый Оскол, одели в полевое по сезону, вручили аттестаты и пакет с личным де-лом, сообщили, что я направляюсь к спешенным парашютистам Героя Совет-ского Союза полковника Родимцева (из резерва флота в пехоту!), что моим начальством будут военврачи Охлобыстин, Пустовойтов и Малышев – по старшинству, конечно, и что до Касторной попутчика для меня не имеется. С невестой твоего товарища из палаты не смог увидеться: приехал ночью, и сразу же на Черемисиново. (Вот когда отчалю в Воронеж, тогда я зайду по адресу: вольный казак, хочу женюсь, хочу нет!)
С рассвета был уже на месте. Родимцы возобновили бой за деревню Крю-ково, удерживаемую оккупантами. Вечером жители ее радостно встречали освободителей. Тогда же телеграф принес известие: воины Родимцева удо-стоены гвардейского звания! А через два месяца я расстался с ними: родимцы покатили на другой участок фронта, оставив меня, раненых и больных това-рищей на мое попечение. В ППГ-40 нас госпитализировали и подвергли ос-видетельствованию. Начальник госпиталя тов. Снежин дал заключение, что я нуждаюсь, по меньшей мере, в досрочном отпуске. Комиссия же вовсе ис-ключила с учета (хотя для моей ВУС это решение условно).
Школа наша освобождена: подразделение Капанадзе А. В. передислоци-ровалось. Директор ее собирает по дворам учебную мебель, которая таким образом и уцелела. Колхозы, несмотря на убытки, понесенные в результате прошлогодней мобилизации тягла и гужтранспорта, а также эвакуации скота, готовятся к весеннему севу. «Костыли» и «Рамы» бороздят наше небо. Когда эти авиауроды нагло снижаются в пределы досягаемости снарядов, зенитки ПВО открывают беглый огонь.
У нас весна. Днем солнечно и тепло. Ночью – туман, тянет с Оскольца.
Твои ответы я получаю регулярно.
Крепко жму руку тебе и моим землякам. Петро Пугач».

ПИСЬМА В КАСТОРНОЕ
В. Пашков – Наташе Лемберг.
Любимая моя!
Раны зажили, и о госпитале уже забыл. Пишу тебе из Бельковой Горки. Это рабочий поселок и станция железной дороги. Тут мануфактурная фабри-ка, где до войны вырабатывалась ткань франсе-маркизет – тонкая, прозрач-ная, из лучшей пряжи с кручеными нитями. Теперь же развернуто галеновое производство, удовлетворяющее нужды фронта.
Рядом Шерна, левый приток Клязьми, в которую она впадает где-то между Ногинском и Павлово-Посадом. С крутого берега реки перед взором откры-вается величественная картина природы северо-восточного Замосковья. Урез Шерны в затонах, наплавная флора в цвету, по стремнине важно следуют ка-раваны стволов хвойных, мастерски обработанных лесорубами.
Улицы здесь песчаные, почва зыбкая, в дожди ни проехать, ни пройти. Дренажом заниматься населению, как видно, недосуг, и осушительные ком-муникации мы взяли на себя. Пока только инициативу: мы ведь тут недавно.
Твои письма я получаю исправно. В Едрово полевая почта доставила мне три конверта. Мои же отправления ты, наверное, читаешь через одно. Не до-ходят что ли? Это бывает. А может, невнимательна при чтении? Вот ты в тре-тий раз спрашиваешь, кто мои товарищи, с кем я делю свое свободное время, чем я занимаюсь на досуге.
Наточка, в какой уже раз я сообщаю тебе, что в госпитале, а теперь здесь все свободное время я делил с моим ровесником из Херсона Остапом Мас-ленко и учителем из Старого Оскола В. П. Шабуровым, который гож нам в отцы. Василий Петрович хорошо знает Касторную и очень знаком, как ты до-гадываешься, с вашей семьей: «Натусю? – переспросил он, когда я назвал те-бя. – Как же не помнить! Начитанна. А знание немецкого языка? Блеск! Но ведь это Гете, Шиллер. А мы с кем имеем дело? С проклятыми швабами, ко-торые друг друга-то не понимают, когда сойдутся берлинец, саксонец, силе-зец и баварец».
Оказывается, в предвоенный год летом Василий Петрович гостил у вас по дороге в Курск и обратно. Там состоялось недельное совещание учителей об-ласти – мастеров педагогического труда. Вот кого он запомнил: из Касторной – кроме Исаака Яковлевича, Николая Михайловича Вориводина, из Лачиново – Пелагею Тимофеевну Волкову, из Ястребовского района – Сверчкова Мит-рофана Илларионовича и Валентина Валериановича Заржецкого, из Старо-Оскольского района – Шевцову Таисию Ивановну, Богомолову Зою Петровну и Иванова Ивана Петровича. Эта группа, – говорит он, – без П. Т. Волковой (поэтому он сразу ее вспомнил, когда мы познакомились в госпитали, только по двадцатым годам, до коллективизации) сфотографировалась в Курске, и карточка должна быть цела у Исаака Яковлевича.
Василий Петрович еще раз передает горячий привет всем Лембергам. Александру Васильевну до сих пор благодарит за вкусные, духовитые кресть-янские пироги, которыми она угощала гостя. Тебе советует заняться немец-кими диалектами. Мы с Остапом штудируем их со дня поступления в госпи-таль. Беда: у нас нет пособий. Знаем только то, что объяснил нам Василий Петрович. «Немец» он – не то, что мы, а методист прекрасный: несколько лет преподавал… историю и физмат!
 Значит, в апреле проездом гостил у вас Петя Пугачев. Добро. Все вы про-извели на него впечатление. Из Воронежа он подался в глубь области. Сейчас работает в Борисоглебске. Заведует медпунктом в школе ФЗО № 14 при ваго-норемонтном заводе. Пока временно, так как имеющееся количество учащих-ся не позволяет держать единицу.
Видишь ли ты Колю Жогова, трубу из духового оркестра? Из Замостья, Ивана Филипповича сын? Передай ему привет и расскажи, что подаренный им мундштук я бережно храню. Эта никелированная штучка всегда у меня на тумбочке.
И еще одна просьба: поговори, пожалуйста, с Шурой Шмыковой, что с тобой на снимке, пусть она возьмет на себя дружескую заботу о моем това-рище. Он женат, он отец, но кругом одинок: с 20 августа его Аня с дочуркой-крошкой в оккупации. Живы или нет – ничего не знает. Остап кудряв, черно-волос, в лице немножко цыганист, отважный десантник, парашютист высше-го класса, вообще спортсмен. Пусть не смущает ее его имя: Остап – украинец. Он всякий раз любуется Шурой, глядя на фотографию. И ждет хотя бы пись-ма от нее.
Что нового в Касторной, а из Лачиново что-нибудь слыхать? Какие виды на урожай? С хлебом будете? Растите его. Пугачев писал, что воины Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Парсегова М. А. крепко стоят на пере-довой.
Привет всему касторенскому: земле и небу, людям и избам.
Исааку Яковлевичу и Гришухе крепко жму руки, Александре Васильевне низкий поклон, а тебя целую и обнимаю. Твой Василек. 10 июня 1942 года.
* * *
5.6.42 г. 20.00. У готового вспыхнуть сигнального костра.
К чему нам азы парашютизма, что нового для нас в учебных прыжках? Повторение недавно пройденного – скучное и бесполезное в военную пору занятие!
Познакомившись с центром подготовки будущих воздушных десантников, который располагается в клубе фабрики, и юго-западной окраиной деревни Перегудово, где находится учебный полигон части, мы: Василий Петрович, Остап и я, попросили командование включить нас в сводную группу, разы-гравшую тему «Обеспечение ротой парашютистов высадки главных сил воз-душно-десантной бригады во вражеском тылу».
Сегодня ночью состоялось показное десантирование, а с рассвета – обес-печение высадки главных сил.
В Бельковой Горке нет аэродрома, отсутствует поэтому и авиаматчасть. До Москвы поездом, оттуда – на самолетах в район Перегудово, Василий Петрович оставался на полигоне в группе инспектирования, я и Остап выбро-сились командирами взводов. Парашюты обычные: ПД-6 (круглые) и ПД-41 (квадратные). Ночное десантирование – дело не новое, и наши взводы при-землились в общем-то молодцом. Погода выпала нелетной, было облачно, моросил нудный, как осенний, дождик. И все же это нисколько не повлияло на точность приземления: штурман самолета и военная метеослужба оказа-лись достойными своего назначения. Главное – направление ветра. За секунду до выброски нам дали поправку, поэтому на сбор взвода потребовалось не-много времени. К рассвету, когда начался штабной разбор операции, обнару-жилась наша готовность не только к обороне, но и грамотно наступать. Весь день потом рота тренировалась с наступлением ночи принять в заданном рай-оне главные силы бригады. Их представляли шесть взводов.
6.6.42 г. Перед отбоем.
В ноль часов тридцать две минуты в район высадки, обозначенный сиг-нальными кострами, десантировались главные силы бригады. С личным ору-жием и матчастью огневой поддержки. На рассвете уже находились в точках сосредоточения. При движении к ним по лесистой и пересеченной местности ликвидировали личный состав дивизионной артиллерии врага. У орудий по-ставили свои расчеты, знакомые с вооружением иностранного производства. Рубеж накапливания – в непосредственной близости ко второму эшелону вражеской позиции, а там до своих – рукой подать. Фашисты и не догадыва-ются, что смерть крадется к ним с ихнего же тыла.
Артналет, и оборона врага вверх тормашками! В неурочный для педан-тичных гитлеровцев час! Ура-а! Мощный прорыв. Соединились со своими. Фронтом на север, фронтом на юг вдоль обороны врага – и какой коридор!
7.6.42 г. Девять утра.
«Капитан Шабуров, старшина Масленко, старший сержант Пашков – к ге-нералу!» Возвратились опечаленные: пришел час расставания. Пока он не на-значен, но Василий Петрович направляется в распоряжение командарма-68, я и Остап – в предписании черным по белому коротко и ясно: г. Воронеж. Управление разведки Юго-Западного фронта.
Каждый из трех во главе своей группы десантников. Приказано проверить знание программы краткосрочной спецподготовки для работы в тылу врага. Главное: радиосвязь, навыки разговорной речи, умение естественно выгля-деть и чувствовать себя в обмундировании фашистской армии.
10.6.42 г. После завтрака.
Отправил письма Наташе, Пелагее Тимофеевне и тете – в родные края.
Своим отправил два конверта. У них, если живы, неизбывное горе: в бою геройски погиб мой старший неженатый брат, кадровый воин. О его подвиге я прочитал в газете. Брат сражался с врагами нашей Родины под Харьковом в армии генерала Подласа. Кроме меня у родителей никого больше нет. Кто их утешит? И получат ли они эти конверты? Изюм всего в полста километрах южнее Балаклеи.
11.00 Нам объявили отправку. На подготовку два часа. Спешу сообщить о предстоящем изменении адреса – вслед за только что посланными письмами.
11.6.42 г. Воронеж. У памятника Петру Первому.
На башне управления Юго-Восточной железной дороги часы показывают без пяти двенадцать. Погода летняя и летная.
В город прибыли ночью. Спали в казарме военного коменданта станции. Подъем, завтрак, и вот мы шагаем по улицам областного центра в направле-нии к штабу фронта. Строем конечно. Иначе патрули замучают проверками. Тишина военная. Где нет трамвайного движения, улицы перекрыты баррика-дами из мешков с песком, противотанковыми ежами и просто бетонными на-долбами, колючей проволокой. У обладателя красной нарукавной повязки с белой надписью «КП» спросили самый кротчайший путь к штабу. По-ефрейторски расправив тугие рыжие усы, сей молодец с золотистым тре-угольником на петлице ответил: «Да ось», – и указал протянутой рукой. Мы были у цели. Внешняя охрана – тому свидетельство.
Оставив группу на старшего, я и Остап, пройдя проверку, зашли в здание и, предварительно постучавшись, открыли дверь, куда, как нам показалось в спешке, направил нас дежурный. «Старшина Масленко, старший сержант Пашков. Просим представиться, чтобы доложить» – обратились мы к двум начальствующим лицам, находившимся в кабинете. «Полковой комиссар Тро-скунов, старший батальонный комиссар Безыменский», – встав у стола, отве-тили они.
Мы тотчас отчеканили: «Две группы воздушных десантников в количестве двадцати двух человек прибыли в распоряжение управления разведки Юго-Западного фронта!»
Комиссары засмеялись, чем немало смутили нас. «Лев, – обратился к стар-шему младший по званию, отличавшийся высоким ростом, тучностью и пуч-ком смолистых волос под носом. – Ну что мы будем делать с такой армией?» «Саша, парашютистам не до шуток… Товарищи, вы ошиблись дверью: здесь редакция фронтовой газеты «Красная Армия». Яша, проводи десантников в разведуправление: тебе как раз надо туда».
«Интендант второго ранга Шведов, – представился Яша, – за мной!» Мы последовали. Я поделился с двумя шпалами в петлицах своими впечатления-ми: «Лицо старшего батальонного комиссара мне поразительно знакомо. Ка-жется, оно смотрит на меня с портрета учебника по литературе». «Вы не ошиблись, – не оборачиваясь назад, ответили шпалы. – Это хрестоматийный поэт. Автор «Партбилета». Помните?»
«Ну, как же!» И я на ходу продекламировал вполголоса: «Пройдут лишь месяцы, сто тысяч партбилетов заменят ленинский утерянный билет!»
У заветного входа интендант-два отдал нам честь. Опустив руку, спросил меня: «Товарищ старший сержант, а вы любите песню «Орленок»? – Меня опередил Остап: «Очень! Только после автора романа «Как закалялась сталь», оценившего песню, признаваться в любви к «Орленку» просто неудобно».
«Ах, вот как! Благодарю! Стихи песни мои». – Смугловатое лицо создате-ля шедевра озарилось скромной улыбкой, глаза поэта излучали признатель-ность.
Он немолод. Лет около сорока ему. А я и Остап едва шагнули в третий де-сяток. Мы сняли пилотки и вытянулись по команде «Смирно». Торжественная минута молчания памяти героя песни. Затем представитель орлиного племени советской литературы пожал наши руки и удалился, пожелав нам военного счастья и боевых удач.
Снилась ли мне и Остапу встреча с живыми поэтами?
В управлении разведки разговор был еще короче, чем в редакции. «Ста-рый Оскол и Касторная – это Брянский фронт. Подождите в коридоре, Зака-жем разговор. Через полчаса-час объявим вам результаты».
В безделье мы томились недолго. Ровно тридцать минут. Нас позвали: «Вы в Борисоглебск, остальные – в Тамбов. Документы готовы. Немедленно следуйте к месту службы». – «Есть!» – ответили мы, и к памятнику: до бли-жайшей железнодорожной оказии полтора часа, другими же средствами со-общения военный комендант не располагает. По крайней мере, для нас.
12 июня 1942 года. Борисоглебск Воронежской области, улица Совет-ская… Номер дома? Надо завтра узнать. Впрочем, по соседству – режимное заведение НКВД. А оно единственное на весь город и его окрестности.
22.15. Остап в постели. Читает «Белеет парус одинокий» Валентина Ка-таева. Передо мной же – «Подводные мастера» Константина Золотовского и «Неделя» Юрия Либединского. Все три книги – подарок Пети Пугачева, с ко-торым мы сегодня виделись.
Воронеж – Грязи – 116 километров, Грязи – Борисоглебск – 209. Расстоя-ние не ахти какое. В грязях купили карманную карту Воронежской области. Черно-белая. Дешевенькая. А нам что? Главное – маршрут как на ладони!
Грязи-Сталинградские. Военный комендант оформил нас пассажирами вне очереди в классный вагон-медпункт эшелона товарных вагонов с ленин-градцами, эвакуируемыми в глубь страны.
Поезд задержался: сдали умерших и близких к этому, пополнили запас продовольствия. Ну, и смена бригады движенцев. В эвакопункте Грязей-Воронежских мы видели на полу неподвижно лежавшую навзничь неопреде-ленного возраста женщину с печатью дистрофии на лице. Рядом с нею не бо-лее как годовалый ребенок. Он непонимающе смотрел в закрытые глаза мате-ри, потом с немым взором обращался к нам и, получив молчаливое сочувст-вие, клал головку на грудь родительницы, в которой еще теплилась жизнь. В его ручонках – свежая булочка и порция швейцарского сыра. Выглядит не болезненным. Медслужащая пункта по телефону звала скорую помощь…
Эшелон тотчас покатил на юго-восток. До Поворино. С остановками в пунктах административного значения. Могучий «ИС» мчал с предельной пас-сажирской скоростью более десятка крытых пульманов.
Около полуночи мы высадились в Борисоглебске. Это в 27 километрах не доезжая до Поворино. А через полчаса комендатура доставила нас в казарму разведкурсов – обычный дом городского типа с отдельными квартирами для малосемейных.
Полнолуние, и мы сумели рассмотреть ночной, с черными глазницами окон, не освещенный и пустынный город. У водителя «эмки» полюбопытст-вовали, как чувствуется в таком удалении от линии фронта.
–Да ничего, – ответил красноармеец в лихо наброшенной на голову пи-лотке. – Воздушные тревоги не досаждают. Наше небо посещает пока только «костыль». А он не страшен. Даже ночью, когда над городом развесит «све-чи». В Поворино же – там неспокойно: как-никак узловая станция, элеватор. А тут ПВО себе на уме. Борисоглебцы, услышав сигналы воздушной тревоги, не спешат в укрытие.
Мы обратили внимание на незнакомый гул, к которому не вот-то привык-нешь. По амплитуде и тембру догадались, что он такое. Словоохотливый шо-фер и здесь обнаружил свою осведомленность:
– От зари и до зари это. На стендах опробывают вышедшие из ремонта авиамоторы. Борисоглебск – кузница кадров для ВВС. Конечно, здесь и соот-ветствующая учебная база. Правда, теперь не время для мирных виражей, и цели не в классе, а в небе. Так что практика наглядная – противник не услов-ный. Отсюда взмывают наши краснозвездные ястребки, когда получают опо-вещение о приближении к Поворино фашистских воздушных разбойников. Тотчас устремляются в небо истребителями с аэродрома Новохоперска – го-рода в полста с лишним километрах к западу от Поворино. На Таловую-Лиски. Общими усилиями отпугивают гитлеровцев, изрядно щиплют их, так, что аж перья летят. Воздушные бои пока только этим и ограничивались.
Водитель заканчивал свой маленький экскурс у дома, куда мы подъехали давным-давно: так близок вокзал от нашего жилья.
Остап накануне делал какие-то записи в своем кляйн-бухе. Я прочитал ему эти вот строки и попросил добавить что-нибудь из его впечатлений.
Отложив книжку в сторону, Масленко сказал: «Вася, ты упустил сле-дующее». И начал диктовать:
– «Трудовые поезда Воронеж – Грязи – Воронеж прибывают и убывают соответственно графику их движения. Пассажирские дальнего следования – в вокзалах полно безуспешно ожидающих места. В Грязях Воронежских на-блюдали, как действует на пассажиров и служащих станции сигнал воздуш-ной тревоги: железнодорожники с некоторой спешкой, но спокойно и делови-то обрабатывают поезда, рассредоточивая вагоны, чемоданное и мешочное население вокзала и привокзальной площади с не меньшим спокойствием, приложив ко лбу ладонь козырьком и запрокинув голову, наблюдало за вра-жеским самолетом, парившим в голубой выси.
– Не трусь, ребята, – говорит один из них, – держи хвост трубой! В возду-хе «Фокке-Вульф»! Разведчик чертовски неуклюж. У него в виде костыля торчит фотообъектив.
– Неуклюж, а, поди, летит себе спокойно: у-у-у! А с земли ни гу-гу!
– Дурень! Что ж себя обнаруживать понапрасну? Потолок-то какой: зе-нитка не достанет, истребитель выше снаряда не поднимется! Пусть его ле-тит… А вообще-то стоило бы эту птицу в ощип!
День был солнечный, погожий, даже жаркий. На коротких остановках знакомились с ленинградцами, вырвавшимися на Большую землю из блока-ды. По «Дороге жизни» – Осиновец – Кобона, через Ладогу.
Сражаясь с врагом на Северо-Западном фронте, мы попытались разорвать кольцо окружения, выйти на соединение с войсками внутреннего Ленинград-ского фронта. Что там сейчас? К концу апреля линия позиций северо-западников схематично проходила от Любани до Старой Руссы через Иль-мень.
В вагонах семейные и одинокие. Выглядят наши знакомцы неважно. Есть ходячие скелеты и тени – тяжелые дистрофики, есть ожившие и улыбающие-ся. Первые с трудом усваивают пайковую пищу, вторым она идет на пользу.
На станции за левобережьем Битюга разговорились с одной старушкой. Тут в Эртиль направлялось несколько семей, поэтому поезд отдыхал от спринта, хотя пробег составил 77 километров, и было время ближе познако-миться с несчастными, столько пережившими и победившими смерть.
Старушка (а она, оказывается, ровесница века) предложила нам в обмен на продукты не виденный еще нами прибор для бритья. В сделку с мужчиной мы бы не вступили: это набор дорогих вещиц и ему нужен, – но на что больной женщине лишний груз? Разве только как память о погибшем супруге?
– Что вам за него?
– Что у военных может быть? Сахарку немножко и что-нибудь из белой муки.
Во рту у нее мы не обнаружили зубов, и наша собеседница безнадежно пыталась правильно произносить звуки:
– Страдаю. Эвакопоек не по моему желудку.
Весь наш продзапас находился в вещмешке Остапа, и эту ношу мы делили поровну как в походе, так и за обедом. Я предложил несчастной буханку во-ронежского белого хлеба, две плитки фирменного шоколада.
Ленинградку хватил удар, и мы вовремя поддержали ее. Иначе бы она упала. Шоколад был в изящной обертке. Роскошное довоенное оформление его поразило бедную вдову. Она поцеловала плитку и беззвучно заплакала. Мы догадались, в чем дело: на фоне Ленинграда изображен был величайший памятник Петру Первому: под ним – надпись: «Медный всадник» – марка шоколада.
Когда наша собеседница пришла в себя, мы задали ей несколько вопросов:
– Как жилось?
– Лихо! – отвечала она. – Я с Фонтанки…
Мы вспомнили, что Василий Петрович с 1907 года до начала империали-стической войны жил в доме 84 по Фонтанке, и решили уточнить.
– Сейчас нумерация иная, но кажется мне, что этот дом по соседству с нашим, – тепло говорила ленинградка, с особой нежностью держа в руках обменный товар. – Пожалуйста, назовите владельца дома.
– Туркин, Дмитрий Васильевич.
Она улыбнулась. Глазами. Привести в движение свое лицо в данном слу-чае у нее, видимо, недоставало сил.
– Это не хозяин, а управляющий домом. Я знаю его семью. Сам Дмитрий Васильевич давно покойный. Его вдова Евдокия Константиновна в дни пер-вых вражеских бомбардировок Ленинграда уехала к сестре в Курск, а Боря, сын ее, с женой съехали из дому, но продолжали оставаться в городе. Я его с тех пор не видела…»
– Остап, ну, что еще? – закончив эту запись, спросил я.
– Да вот: «Всю дорогу до Борисоглебска небо было кристально чистым. С наступлением темноты – светомаскировка. Везде».
Заглянув в кляйн-бух, Остап продолжал:
«Женщина с Фонтанки спросила, кто нас особенно интересует в доме 84. Я не раз бывала у Туркиных. Кроме сыновей их, Сережки и Бори, знала пле-мянниц Евдокии Константиновны из Курска – Лиду и Леночку Псаревых. Я очень молода против них. Старшая – курсистка-бестужевка, младшая училась в музыкальном институте у профессора Романовского из Воронежа. У Турки-ных на хлебах жил Вася. Тоже из тех же краев, откуда девочки. Работал, а ве-черами посещал какие-то курсы. Потом его взяли в солдатчину. Тут случи-лась война, и я увидела Васю только в начале восемнадцатого года. У Турки-ных, конечно. Весь в ремнях, кожаная куртка комиссара, на офицерской па-пахе с угла на угол – ленточка из красного шелка, справа, на поясе – маузер.
– С Васей мы расстались не далее, как вчера, – сообщили мы нашей зна-комой. – Он постарше наших отцов. С Василием Петровичем Шабуровым лежали в госпитале. Немножко служили вместе.
Такое известие приятно ошеломило нашу собеседницу.
– Вы хорошо помните его портрет? – спросили мы.
– Да как сказать. После пережитого в блокаде притупилась память вообще и на лица в частности.
Мы предложили ей для опознания несколько карточек. И среди них сни-мок Василия Петровича. Она без колебаний взяла последний и, с трудом со-общив своему лицу подобие сладостной улыбки, произнесла:
– Вот он какой! Неожиданная встреча через четверть века!»
* * *
Остап торопит: «Скоро рассвет. Спать, спать, спать! Сегодня первый день занятий».
– А дневник? 12-е число пропускать, что ли?
– Зачем? Перепишешь из моего блокнота – вот и все тут.
Что ж, спать так спать! Пора. Спасибо хоть свет подается. Откуда-то слышно разноголосье петухов. Через зашторенное маскировкой окно…

ЗАПИСКИ О. МАСЛЕНКО
12.6.1942 г. 18.30. Только что из кинотеатра «Модерн». Смотрели воен-ную кинокомедию «Антоша Рыбкин». В главной роли Борис Чирков.
Встреча с ним на экране – большое счастье для моего поколения! Кто ви-дел кинотрилогию: «Юность Максима», «Возвращение Максима» и «Выборг-ская сторона», тот на всю жизнь подружился с этим замечательным актером.
В «Александре Пархоменко» он играет батьку Махно. Что говорить, - от-рицательный персонаж, но роль сыграна блестяще.
С легкой руки Бориса Чиркова с тех пор гуляют песни: «Где эта улица, где этот дом…» и «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить…»
* * *
Вася в спортнеглиже. Разбирая постель, вдохновенно, вполголоса поет:
«Когда вернусь, не ведаю,
       Но возвращусь с победою:
Страна зовет на правый бой меня!
Страна непобедимая –
Страна моя любимая,
Родина великая моя».
Это конец песни Антоши Рыбкина – Чиркова.
Сегодняшний день был отпущен нам для устройства служебно-личных дел и знакомства с городом. О чем нас уведомил посыльный перед завтраком.
В военной поликлинике гарнизона подверглись медосвидетельствованию. Тут имели случай познакомиться с комиссаром эвакогоспиталя в Рамони. Ва-силий Васильевич Гирин. Он из Касторенского района Курской области. «Там мой корень, там мой род», – говорит политработник, читая нам газет-ную публикацию о положении на фронтах. Вася не признался своему тезке в землячестве. Коротко познакомились. На большее не оказалось времени. Нас вызвали.
После комиссии – в склад вещевого снабжения. Получили по одному ком-плекту нового обмундирования командного и рядового состава, знаки разли-чия до капитана включительно, эмблемы всех родов войск РККА, форму не-мецкого офицера и цивильный костюм европейского покроя.
Чужое и чуждое остается у нас. Свое сдадим в день отправки в тыл врага. А до тех пор ежедневная смена экипировки и ее украшений.
Потом представились начальству. Его резиденция рядом с кузницей кад-ров для ВВС. Тугие усы с легкой проседью, карие глаза, умный лоб с залыси-нами в густую шевелюру, отцовская улыбка и по ромбу на петлицах.
О времени и месте занятий – оповещение в час сбора ежедневно. Никаких знакомств. О вынужденных докладывать. Немедленно. Для проверки лично-сти. «А теперь – полюбуйтесь городом». Начальство встало. Мы откозыряли, и… кругом!
Борисоглебский вагоноремонтный завод НКПС рядом – через пути от перрона. Его показал нам в час приезда благообразный старик с Георгиев-ским полубантом на груди, похожий на картинного Ивана Сусанина. Он же просветил нас относительно города.
По пути к городу зашли на привокзальный базарчик. За прилавком увиде-ли парня в летней форме учащегося ремесленного училища.
– Чем торгуешь, молодец? – спросили мы.
– Та цэ пыво, – ответил он, улыбаясь. – Хотите? – и протянул нам вмести-тельную емкость, полную коричневатой жидкости. Мы отказались.
– Завод готовится к эвакуации, вот и распродаем свои запасы. Я купил ведро и несу его в общежитие ребятам, – объяснил молодец свое присутствие на базаре.
Выяснилось: учится в группе путейцев железнодорожной школы ФЗО № 14, всего тут около месяца, добрался до Борисоглебска аж из Харьковской области, зовут его Ленькой, фамилия – Житник и лет ему от роду уже восем-надцать.
Ленька знает Петю Пугачева, охотно проводил нас до медпункта, но тут меня и Васю ожидало разочарование: дверь была на замке. Что делать? Не ждать же. Мы втолкнули под дверь записку: «В 15.30 ждем у «Модерна». Ос-тап, Вася» и продолжили знакомство с городом Бориса и Глеба.
В условленное время Петя был, как штык. Мы его узнали еще издали. По одесскому флотскому фото. Портрет хоть и прошлогодний, но оригинал с тех пор нисколько не изменился. Роста он полтора метра с четвертью. Не более. Походка быстрая, стройная, шагает прямо, ступает твердо, как видно, палуба корабля ему мало знакома.
На нем светло-синяя сатиновая пара, уже бывшая в стирке. Костюм с на-кладными карманами. Один ряд ведомственных металлических пуговиц с изображением паровоза. Их пять, покрытых черным лаком. На отложном во-ротнике – петлицы с бронзовой эмблемой железнодорожника.
Голова не покрыта. По цвету волос заметно, что летом она не знает, как выглядит фуражка. На ногах сезонная обувь «святого», особо чтимая в Китае и Японии: фигурные колодочки из дерева.

Встретившись у кинотеатра «Модерн», Петя Пугачев и Остап Масленко обнялись. Позу не изменили до самого первого звонка кинотеатра. Петя по-дарил нам три книги, ему же мы – прибор для бритья который, к стыду наше-му, выменяли на хлеб и шоколад у ленинградки.
Перед «Антошей Рыбкиным» был показан «киносборник». Тут и хроника с фронта, и сценарный показ военных будней. В хронике Петя увидел знакомые лица, кинорепортаж велся из-под Харькова, где сражались, как он пояснил, гвардейцы Родимцева.
* * *
13 июня 1942 года. Сегодня первый день занятий. Надо доложить началь-ству о Пете и попросить разрешение взаимного посещения. У нашего друга имеется пропуск круглосуточного хождения по гарнизону – привилегия ме-диков.
22.00. С 7.30 до половины сего часа – занятия. Класс и пленэр. Завтрак, обед, ужин – в столовой. Курсантов не так уж много. Среди них представи-тельницы прекрасного пола. От 18-ти до 25-ти лет. Очень приятное соседст-во. Слабая часть человечества отлично угадывается по прическам, ямочкам на румяных щеках и улыбкам. В остальном же – это сжатые до предела стальные пружины. В класс они явились в пилотках, гимнастерках, подпоя-санных кожаными ремнями, в юбках и легких яловых сапожках. Все изящно подогнано. Занятия вне класса – они уже в защитного цвета комбинезонах и ботиночках.
Петя Пугачев у нас. В обеденный перерыв мы постарались уведомить его о возможности встреч в любое время, согласно расписанию наших занятий. Караул предупрежден и заказанный для Пети пропуск в казарму лежит под стеклом на столе у дежурного. Он постоянный и не подлежит выдаче на руки.
23.50. Проводили Петю. До этих пор чаевничали. Перед гостем – не одна тысяча калорий. Он ел, обнаруживая и характер и голод. Петя питается в за-водской закрытой столовой наравне с учащимися школы ФЗО: 800 граммов хлеба, суп из манной крупы, манная каша и чай. Вместо каши, бывает, пода-ют две порции супа. Это случается обычно в завтрак и ужин. Тут и рассуж-дать ни к чему: не густо в желудке у друга.
За чаем разговаривали. Петя знает Шабурова. Не лично, конечно. Даже ни разу не видел его. Зато не однажды встречался с Василием Петровичем на страницах районной газеты «Путь Октября» и литературных сборников изда-тельства «Курской правды»: там печатались его повести и рассказы. Ясное дело, все это до войны. А вот родного брата товарища капитана помнит пре-восходно. Когда Петя закончил 3-й класс, в Сабуровскую НСШ приехал заве-дующий Старо-Оскольским райотделом народного образования Илья Петро-вич Шабуров. Он привез с собою Похвальные грамоты для отличившихся выпускников и Почетные грамоты успешно перешедшим в следующий класс. Эти напечатаны в типографии райгазеты. На клетчатой бумаге из учениче-ской тетради. Должность и подпись Ильи Петровича. Все венчал фиолетовый оттиск круглой гербовой печати районо.
Для своего класса, в том числе и для себя грамоты заполнил Петя. Разуме-ется, под наблюдением учителя Кривошеева Петра Емельяновича.
Судьба «лауреатов», получивших грамоты, такова: Петя – налицо, Иван Якунин – на фронте, Шура Кривошеева училась в Коробковской средней школе и сейчас должна закончить ее. Что же касается учителя, то ему страш-но не повезло: с 23-х лет с укороченными до колен нижними конечностями – ампутация после тяжелого ранения, полученного в боях на озере Хасан.
Проездом из Старого Оскола в Воронеж наш приятель был в Касторной. Мы просили его об этом. Гостил у Лембергов. Все ему понравилось. Наташа, говорит, закончила десятилетку, невеста первый сорт, Шура Шлыкова рабо-тает в воинской части Касторенского аэродрома.
Вчера мы отправили им письма. Ждем ответы. Вот номер будет, если вме-сто треугольников с отметкой военной цензуры явятся сами авторы! А что тут удивительного? Милости просим! Угощение есть, а Петя постарается устро-ить Наташу и Шуру в общежитие девочек школы ФЗО. Без всяких хлопот. А то сейчас въезд и выезд, пребывание – столько формальностей.
15.6.1942 г. После занятий в Теллермановском лесу в город возвращаться попросту не охота. Сейчас вечереет. С Вороны потянуло живительной про-хладой. Да и Хопер, куда впадает наша «птица», тоже очень способствует са-мочувствию. Он отсюда недалече, и после заката солнца мы дышим его све-жестью. В жару город Бориса и Глеба что раскаленная печь. Чуть ветерок – и двуокись кремния столбом и тучей. В реке, кажется, основательно пованни-лись, а пришли в казарму – силициум-о-два по всему телу и даже в жеватель-ном аппарате. С обмундирования его легко удалить стряхиванием и щеткой, а с анатомии – опять в воду или мокрым рушником.
Обтираясь, Остап прочитал мне целую лекцию о Борисоглебске. Со дня основания. Дружище достал объемистую машинопись «Родной край люби и знай!» – и вот уже плоды его осведомленности. Слушал и удивлялся полноте сведений, которые обнаружил краевед, в сем довольно зачитанном опусе.
Боюсь заболеть мистикой: на титульном листе автор – В. П. Шабуров. Да не наш ли это товарищ капитан? Не иначе он! Только вот год «издания» не в руку: Василий Петрович в то время служил в ОКДВА. Край восходящего солнца и срединной России городок, Ворошиловск (Никольск-Уссурийск) – Гродеково и Борисоглебск – дистанция даже для мысли огромная.
Брошюра – копировочный экземпляр, и под дарственной надписью нет ав-тографа. А свой труд В. П. Шабуров посвятил «дорогому земляку товарищу Федорову-Орлову»… В словнике нашли этого «двойного» товарища: при-ставка «Орлов» к родовой фамилии – почетная, заслуженная в боях граждан-кой войны. Обладатель не короткой фамилии уже в годах, живет тут поблизо-сти. Позавчера Петя Пугачев, рассказывая о своих пациентах, назвал одного из них с точно такой фамилией, и происхождение ее – слово в слово по тек-сту. «Орелик», как к нему обращаются его товарищи, учится в школе ФЗО № 14. Значит, юный носитель двойной фамилии – из гнезда орла гражданской войны.
18.6.1942 г. Пишу при свече. После трудов праведных на благо Отчизны (тыл – фронту). Сегодня нам зачитали приказ о делении слушателей на бое-вые группы. Мы в 25-й. И, конечно, не в последней. Старший – Остап. Я и красавица Олечка – Ольга Сергеевна Афанасьева, – недавно перешагнувшая совершеннолетие, подчинены ему. Клички и контрольные радиофразы – на ухо в час вылета. Дублеры в отдельной группе, не имеющей ни внешней, ни внутренней нумерации. Для них главное – готовность заменить выбывшего из строя товарища перед отправкой в тыл врага. Кто кого – никому не известно.
С Олей мы сразу же познакомились. Она из пригорода Старого Оскола и оттуда совсем недавно. По отношению к ней стараемся свои чувства и язык держать в крепкой узде. Оля уже посетила нас в казарме и показала себя на-стоящей сестрой-хозяйкой. Мы, кроме того, заметили в ней первое достоин-ство женщины – стыдливость. Для наших дневников и немудреной личной собственности назвала место хранения – семью Тарасовых. Наши записи и пожитки должны быть переданы в надежные руки перед отправкой в тыл вра-га.
19.6.1942 г. Ровно полдень. До обеда мы свободны. Писем пока ни от кого и ниоткуда. Остап занялся последним изданием «Цусимы» А. С. Новикова-Прибоя. Я из любопытства взял у него вторую книгу романа выдающегося писателя-мариниста. Начал читать про участие в цусимском бою броненосца «Адмирал Ушаков» из балтийской армады Рождественского и обнаружил не-простительную ошибку автора. Алексей Силыч именует командира корабля не иначе как Миклухо-Маклай. Но ведь такую фамилию носил не Владимир Николаевич Миклуха, а Николай Николаевич, его родной брат, этнограф-путешественник, и приставка «Маклай» (так обращались к нему туземцы Микронезии вместо Николай) появилась на свет позже гибели командира «Ушакова». Дальше – больше. Если верить романисту, «цусимский герой» адмирал Рождественский имел обыкновение давать клички своим подчинен-ным. И вот Владимир Николаевич в его устах вдруг «двойной дурак». С какой стати?
Остап рассказал, что отец братьев Николай Ильич Миклуха, родом из го-рода Стародуба за Брянском, в свое время окончил Нежинский лицей князя Безбородко, из которого незадолго перед тем выпущен был Н. В. Гоголь. Я добавил, что вместе с Миклухой в лицее учился наш курский, из Белой, Дмитрий Петрович Журавский. Оба потом лауреатами были выпущены из Петербургского корпуса инженеров транспорта: Николай Ильич – путейцем, земляк – мостостроителем. И далее: оба они строили железную дорогу Пе-тербург – Москва, а затем Миклуха был назначен первым начальником стан-ции Петербург…
О рассказах Пети Пугачева во время предшествующих встреч – после.
20.6.1942 г. Перед завтраком. На рассвете приснилось, будто мне вручена телеграмма. Характерно: «Вне всякой очереди. Военная». А текст совсем гражданский: «Ждите двадцать второго. Поздравляем с годовщиной героиче-ской борьбы. Враг будет разбит. Шура, Наташа».
Встав с постели, я рассказал о виденном во сне Остапу. Он улыбнулся: «Надо парадные подворотнички пришить», – и ни слова больше.
20.00 Пополудни получил письмо от Пелагеи Тимофеевны. Столько мира в нем, столько тишины! Уж не перед грозой ли? В конце занятий нескольким группам, в том числе и нашей, объявлено: 24-го вылетаем в Воронеж. Встре-ча с командованием разведок Брянского и Юго-Западного фронтов. Малень-кий инструктаж и большой экзамен.
Есть время – надо записать рассказы Пети Пугачева. Он посещает нас ежедневно в условленный час. Минут пятнадцать назад проводили его…
Мы книголюбы и, естественно, нас интересуют авторы. Те из них особен-но, которых читаем вслепую. Разговорились про творчество Крутикова – Пе-тя нам адрес старооскольцев Рождественских и Кривошеевых, с которыми писатель был дружен: Герман Рождественский – его ровесник, реалист-однокашник, вместе служили в 55-ом запасном батальоне Москвы, выпущены потом прапорщиками армейской пехоты из Чугуевского военного училища и направлены на фронт империалистической войны. Кривошеев Константин Федорович. Между прочим, сабур, старше Крутикова, но они рядом работали в уездном Совете депутатов в первые годы Советской власти и навсегда под-ружились.
А. И. Безыменского и Я. З. Шведова Петя знает и так и этак. Первый был в 40-й Армии, второй служит в ней. Место постоянного пребывания – Старый Оскол. А к передовой и обратно на попутном транспорте: они ведь сотрудни-ки газет. Три встречи с автором «Партбилета».
Первая. Под новый, 1942-й год. Сабурово. У нулевой отметки развилка дорог на Старый Оскол – Скородное – Тим. Местные истреббатовцы, предво-дительствуемые Петей, задержали одиноко катившуюся полуторку. Причина: фары без светомаскировочного щитка. Как снег ни белый, а ночь темна, по-этому прямо и рефлекторно демаскируется дорога. Водителя с чистыми пет-лицами и его седока с тремя шпалами – в хату сирот Никишина Филиппа Григорьевича: было адски морозно. Проверили документы. Старший баталь-онный комиссар Безыменский вторые сутки в дороге из Тима в Старый Ос-кол. А расстояние всего на час езды. Летом, конечно.
«Чем распекать нас, товарищ военфельдшер за нарушение порядка, лучше бы проявили милость – устроили бы нам ужин с ночлегом», – и просил и при-казывал сорокасемилетний богатырь.
Это тоже наша обязанность, и утром, отдохнувшими, запоздавшие путни-ки на колесах поехали вперед. Теперь уже с надежным буксиром: командир автороты Капанадзе для сопровождения дал трехтонку ЗИС-5.
Вторая. Из Черемисиново на попутных я доехал только до Лачиново, - рассказывал Петя. – А надо хотя бы до Касторной. Спешу за консервирован-ной кровью для медсанбата. Днем о поездах говорить нечего. До ночи ждать долго даже в феврале. Я стал следить за дорогой. Вот мчится в мою сторону танкер-вездеход на траках, мехтяга дивизионной артиллерии. Просторная ка-бина, кузов для расчета. Позади вихрится снежная пыль. Пожалуй, такую ока-зию и гранатой не остановишь. Я вытащил из медицинской сумки бутылку с забинтованным горлышком и поднял вверх. Поравнявшись со мной, танкер остановился, как вкопанный, и, рванувшись с места, запылил вперед, когда я оседлал его. В открытом морозному небу и зимним ветрам кузове находился только один полушубок. Что за страдалец? Знаков различия – никаких. При-смотрелся: Яков Захарович Шведов.
– Товарищ интендант второго ранга, почему не в кабине? – с сочувствием спросил я: как-никак он ровесник моей родительницы.
– Там Грушецкий и Безыменский. Первый, как тебе известно, член воен-ного Совета армии и бригадный комиссар, а второй хоть и коллега мой по ли-тературному цеху, но на десять лет старше. Спасибо тебе. Вдвоем теплее мерзнуть. В Касторной отогреемся. Сейчас там будем.
В Касторной Ивана Самойловича Грушецкого охрана увела в покои воен-ного коменданта станции, а мы зашли в пищеблок его управления и заняли столик. Меню – красноармейское, трехблюдное. Обед бесплатный. Однако не купишь его и так не возьмешь. Порядок. Кое-что пайковое было с нами, не-достающее принесли официантки. По кругу пошел стаканчик. Я заметил А. И. Безыменскому:
– А ведь этил-то из нашего медсанбата.
– Пейте, – и он улыбнулся. – Накануне Грушецкий вручил дивизии Ро-димцева гвардейское знамя. По сему случаю устроен был скромный фронто-вой прием с возлиянием и закуской для представителей частей, подразделе-ний и гостей. Пресса оказалась предприимчивой и запаслась на дорогу
– А вы разве родимец? – спросил хмельно и весело поэт.
– Да.
– Ну, тогда… что там у вас есть? – и Александр Ильич поднял руку, как я бутылку с забинтованным горлышком.
Делать нечего, и я поставил на стол названную емкость.
– Рыбий жир!
– Как? – искренне возмутилось застолье. – Это обман, это не по-нашему, не по-фронтовому!
– Везу тяжелобольному гражданскому лицу, а вы…
– Да нет, мы так… До комплекта еще бы по капле. Пуржит вроде за ок-ном, – мечтательно проговорил водитель танкера. Яков Захарович молчал. Мы с ним отогревались.
В сумке моей имелся десяток пробирок с противохимзащитой. Я выгрузил их на стол. – Настоящий спиритус вини!
Для трех это была отличная прибавка. Тепла хватит до самого Старого Оскола.
Третья встреча состоялась в начале второй половины апреля. В Вороне-же. А. И. Безыменский рассказал редактору «Красной Армии» Льву Израиль-евичу Троскунову о двух прежних встречах. Размахивая руками, возмущался поведением юноши Пугачева. Но все это театральность. Сам же помог Пете «укомплектовать» его вещмешок продзапасами сотрудников газеты.
– А рыбий жир для человека, что бензин для автомашины, – сказал Алек-сандр Ильич, провожая Пугачева на вокзал.
21.6.1942 г. Только что от ужина… Внимательно листая дневник. Про-сматривая другие записи и вообще отложившуюся письменную продукцию, я всякий раз приходил к выводу: секретность соблюдена в полной мере.
Подушке, на которой сплю, и дневнику я доверяю все. «Девичья подруж-ка» еще ни разу не подвела меня. На «хронику» не менее надеюсь: иносказа-ния, сокращения и условные знаки в ней – непроходимые дебри. Они не су-ществуют только для Василия Петровича и Остапа.
Останусь жив – сам дешифрую все, и покров неизвестности будет снят с текстов.
Я пытался заговорить с Олечкой по-немецки. Она положила свои руки на мои плечи и засмеялась:
– С адольфами объясняться не собираюсь, а в переводчике не нуждаюсь.
Я понял. Сказано было чистейше по-московски. Подчеркиваю это. Ибо, несмотря на русскость первых трех пунктов ее анкеты, мне кажется, что Олечка – цыганка.
Остап смеется с меня. Не этнограф я и в разведку только готовлюсь. Но видя такую красоту, ошибиться немудрено, с внешностью Оли что угодно примешь за балерину.
В. П. Шабурова знает прекрасно: она его ученица. Вообще, в Старом Ос-коле все ей родное и близкое. Знакомясь, я спросил нашу ундину, есть ли у нее кто-нибудь в Касторной.
– Мельникова Александра Федоровна – родная тетя, Оля Бонина – какая-то сестра, Лена Демидова – совсем нашенская, – ответила она. Тут же уточ-нила: – тетя и Оля работали в столовой военной комендатуры станции, а Лена, бывшая паровозница, выполняла спецзадания.
Тарасовы, где мы намереваемся оставить свою эпистолярию и пожитки, оказывается, не борисоглебцы: они живут в селе Верхний Карачан. Семья красноармейская, фронтовика, то есть, Мавра Ивановна с тремя детьми: Александра, Анатолий, Валентина.
Петя Пугачев на днях встретил в Борисоглебске своих сабуров-однокашников: Кольку «Кутуза» – Зиновьева Николая Дмитриевича и Ваньку «Касьяна» – Алдошенкова Ивана. С первым увиделся на пристанционном ба-зарчике, со вторым – в «Модерне». Вместе учились в Сабуровской НСШ, Ку-туз на класс раньше. Его же сестра Нина, Петя и Касьян – однокашники. Ку-туз – кадровый воин. На его петлицах по три треугольника. Обмундирование новое, полевое: часть их, как видно, движется на фронт. Дома у него мать, Надежда Николаевна и сестра. Касьян – ФЗУшник. Одет во все черное, про-стенькое – в «рубчик». Он работает в цеху деревообделочного производства, поставляющего военному ведомству ложи для трехлинеек и приклады для ав-томатов ППШ. В Борисоглебске, как мы заметили, почти все предприятия пе-рестроились на военный лад. Например, мясоконсервный комбинат, выпус-кавший до того блестящие круглые баночки с наклеенной надписью «Языки бараньи в желе», теперь отправляет на фронт продукцию, начиненную взрыв-чаткой: гранаты, мины и толовые шашки.
У Касьяна дома одна мать, «Тетя Лиза», как назвал Петя, бывшая уборщи-ца и повар школы.
Во второй встрече в «Модерне» «Ванька Лизкин» принес Пете деревянный портсигар – местное изделие, которое продается решительно во всех магази-нах (кроме книжного): иначе бы торговые точки совсем пустовали бы (в ко-миссионном в ожидании покупателя лежит один-одином английский замок).
Остап уже поверяет подушке свои сокровенные мысли. Надо и себе ло-житься: свечи хватит всего на два вздоха пламени.
22.6.1942 года 4.30. Полчаса назад Остап разбудил меня: «Война!» – «Ка-кая, что ты?!» – и я – боевая готовность номер один. Мы обнялись по-братски: сегодня годовщина великого сражения с коварным и лютым врагом за честь, свободу и независимость нашей Родины. В этом сражении Остап и я – бойцы с первого дня его.
Теперь уже не до сна. Слева от дневника – «Подводные мастера». Автора их, Константина Дмитриевича Золотовского, Петя Пугачев увидел через год с лишним после знакомства с книгой – утром 30 июня 1941 года на суомском полуострове Ханко. Под ожесточенным артобстрелом шюцкоровцев с остро-вов Або-Аландского архипелага они высадились на берегу городка Ганге-Удд, центре советской аренды 1940 года: бывший водолаз – эпроновец, из-вестный детский писатель прибыл на сторожевике из Таллина, главной базы Краснознаменного Балтфлота, в распоряжение командира Первой бригады торпедных катеров, капитана первого ранга Черокова В. С.; Петя – на тор-педном катере лейтенанта Ущева из боевого похода на эстонские острова Эзель и Даго (сопровождали конвой с грузом для сражающихся там гарнизо-нов). До начала августа вместе служили в БТК (на Ханко базировались только первый и второй дивизионы).
Петя показывал нам стихи поэта Михаила Дудина (не знаю такого!) и ри-сунки художника Бориса Пророкова (знаком с газетно-журнальными публи-кациями его творчества). Оба ханковцы. Листовка – послание защитников полуострова (и таким образом – ворот в Финский залив) правителю Суоми барону Маннергейму в духе письма запорожцев турецкому султану очень по-забавила нас. Конечно, через сто шестьдесят четыре дня обороны все же пришлось оставить полуостров (более ста квадратных километров с погра-ничным перешейком около двух линейных километров), но до того бригада стрелков полковника Симоняка и морские пехотинцы капитана Гранина от-лично лупили маннергеймовцев и гитлеровцев, не допуская их вторжения на Ханко.
22.10. В половине седьмого вечера дневальный бросил в класс: «Пашков и Масленко, на выход!» За дверью он сообщил нам: «К вам приехали родствен-ники. Ждут у казармы». Мы переглянулись.
– Документы проверили?
– Все в порядке. Только о родственных отношениях там ни слова.
Пришлось просить Олю побыть до конца комсомольского собрания, а са-ми, получив разрешения, заспешили к пожаловавшим к нам «родственни-кам». У Остапа их нет по сю сторону фронта, я же никого не звал к себе. «Может быть, тетя или Пелагея Тимофеевна? – думал я».
Осторожность – мать порядка (а он сокращает время и увеличивает про-странство!) и безопасности начало. Мы рассосредоточились. И уже через не-сколько минут, сойдясь, Остап сообщил мне: «В некотором удалении от ка-зармы прогуливаются трое. Мужчина – это Петя. А что за юные особы справа и слева от него с узелками или вещмешками в руках – на таком расстоянии визуально не определишь».
Шаг за шагом, и я стал обнаруживать, что виденный мною сон оказался «в руку»: с Пугачевым, беспечно разговаривая, медленно шла Наташа Лемберг и Шура Шмыкова. Мы произвели маневр, зашли к троице с тыла и, опередив, сделали «кругом».
– Старшина Масленко! Старший сержант Пашков! – отдав честь, радостно доложили невестам и взяли их под руку.
Петя заявил, что в сей сердечной ситуации он лишний.
– Ну нет, ваше эскулапие. А на кого мы Олю оставим? – упредил я друга. – Цурюк, ком шнель нах хаускриг!
– Свидание разрешаю до половины десятого, – строго сказал дежурный. – Ночной отдых для ваших родственниц – в медизоляторе женской казармы.
Дело складывалось как нельзя лучше. Мы чувствовали себя именинника-ми. Однако, не менее как в плену: кажется, хозяева здесь мы, а совершенно растерялись в присутствии «родственниц». Но и они, видим, не в «своей та-релке». Погода на славу. Что о ней говорить в этом случае? Тут надо «быка за рога», и мы стыдливо-нежно спросили, как и на чем добрались сюда наши гостьи.
– На биплане, аэрорейсом, – манерно улыбаясь, ответила Шура.
– То есть? – переспросил Остап.
– Пожалуйста, – и она подала ему бумагу, содержание которой удивило нас больше даже, чем появление ее обладательниц: «Начальнику 516-го строительства ГУАС НКВД СССР тов. Чернявскому, политическому руково-дителю строительства тов. Аносову».
Дальше в предписании говорилось:
«Управление 26-го района авиабазирования направляет к вам со спецзада-нием товарищей Шмыкову Александру и Лемберг Наталью Исааковну. Пол-номочия и характер задания – устно. О прибытии их просим телеграфировать или радировать, согласно установленному порядку.
Начальник 26 РАБ
Полковник Кириллов».
Отпечатано на машинке. Все фиолетово: угловой штамп, круглая печать и строки. Завидная аккуратность. Любовь к теплым цветам.
– Что такое ГУАС? – не допуская фамильярности, обратился Остап к по-давшей бумагу.
Но Шура этак кокетливо ему:
– Главное управление аэродромного строительства.
– А где дислоцируется объект, куда вы командированы?
– Военная тайна, – ответила молчавшая до сих пор Наташа.
– Слева по дороге из Грибановки на Верхний Карачан, районный, – «рас-секретил» Петя. – Знаю в лицо их начальника строительства и политрука: как-то присутствовал на медосвидетельствовании их курсантов-шоферов. – И до-бавил:
– Стройматериалы берут из карьера у райцентра.
– Я бы ноль внимания к вашему объекту, если бы Вы пожаловали к нам с задания, – серьезно и почти сердясь, говорил Остап, глядя на подружек. – Судьба ваша нам не безразлична, и в данном случае мы обязаны обеспечить вам безопасность.
И мне:
– Приглашу сюда Александра Ивановича Жукова.
Остап вышел к телефону. Петя, между тем, справился у девчат, знают ли они в лицо полковника Кириллова. Ведь район авиабазирования – это более десяти аэродромов и начальника его застать на одном месте трудно. Алексея Степановича (так величают полковника) Петя видел всего однажды на аэро-дроме в совхозе «Казацкая степь» (это через поле от Сабурово), но располага-ет о нем довольно полной антропометрией. Наши гостьи точно описали внешность Кириллова.
Младший сотрудник ОКР СМЕРШ Жуков не заставил ждать себя. Сред-него роста, смуглый, он также юн, как и все население комнаты. Ознакомив-шись с командировочным удостоверением, Александр Иванович сказал ее владелицам:
– Наша машина и охрана в вашем распоряжении.
Девочки были невозмутимы, но благодарили горячо.
– Рад служить вам! – улыбнулась контрразведка и удалился…
Касторенки покинут нас завтра утром. Возвратятся 24-го, чтобы вместе лететь на Воронеж, где мы и расстанемся. Шура предложила завтра же сфо-тографироваться. Парами и группой. Ну что ж. Так и быть, попозируем. Но снимки подруги наши не скоро увидят. Попридержим их. А негативы взять у фотографа сразу же, как только он сделает отпечатки…
Пришла Оля – Петя к ней: пока с нами гостьи, он должен ухаживать за нашей общей любимицей, – боевое задание ему. Я представил ей наших «род-ственниц»: «Из Касторной. Невесты». На шести щечках вспыхнул румянец. Сильный пол, уверенный в своих, только легко улыбнулся. Олечка, кажется, обрадована встречей. Она заговорила с гостьями о Касторной. Шура неплохо знает Старый Оскол. Была в нем по делу. Как-то в Касторную возвращалась на автомашине. В кузове – девчата-регулировщицы и зенитчицы. С ними один мужчина. Все разных частей. Одна из регулировщиц громко назвала свою сослуживицу, обратившись к ней: – Аня, Бердник. – Капитан Бердник слушает, – откликнулся мужчина на голос. Конечно, девчата в смех. А зря: капитан и Аня оказались родственниками, правда, не близкими. И все же.
Олечка попросила у Шуры словесный портрет капитана. Та охотно и живо нарисовала его.
– Очень милый человек этот капитан, – рассказала Оля. – Командир 126-го отдельного автотранспортного батальона. Штаб в Казацкой. Возле урочи-ща «Горняшка» – аэродром. Капитан немного квартировал у нас. И место службы – вот оно и Старый Оскол в двух шагах. Что там сейчас? – мечта-тельно спросила Оля.
– Третья рота лейтенанта Капанадзе еще в ростепель перебралась из Сабу-рово в Холки. Это между Чернянкой и Новым Осколом, – вступил в разговор Петя. – Она обслуживала аэродром на поле колхоза «Казацкая степь». Теперь там ничто не базируется…
Усилиями наших невест был сооружен ужин. За столом сидели парами. Ели, не изменяя привычкам, – кто во что горазд. Шура и Наташа посматрива-ли на Олечку: опасная соперница! Я чувствовал, как у моей невесты билось сердце: «Мой – твой, мой – твой, мой – твой».
Потом пошли к женской казарме. Чтобы растянуть удовольствие, мы из-менили маршрут движения. Очень хотелось заблудиться в трех соснах. Шли под ручку.
– Василек, как я тебя люблю, а ты такой невнимательный! – ворковала моя дама.
– Что это значит? – удивился я, обнаруживая неопытность. – Наточка, моя ненаглядная, я боюсь подойти к тебе километра!
Она высвободила руку и нежно обняла меня. Расстояние между нами со-кратилось сразу до микрона. Ах, любовь! Кто тебя изобрел!…
24.00 Возвратившись, я предложил Остапу укладываться без вздохов (он уже спит). Они и службе и дружбе помеха. У нас есть что любить, у нас есть что защищать. Главное – надежный парашют и надежное оружие.
А Петя, наверное, влюблен в Олечку. Еще бы! Камень расцветет, глядя на нее, и железо заговорит при виде такой красоты.
23 июня 1942 года. 19.20. Наташу и Шуру проводили утром после фото-графирования. Были Петя и Оля. Девочек повез сам Александр Иванович. Как бы они не обиделись на нас: ничего себе, скажут, любовь под наблюдением Особого отдела! Конечно, он вернется сразу же, как только доставит своих пассажирок на место. Он же привезет их назад завтра.
Оля попросила подружек съездить в Кирсановку и Верхний Карачан. К Тарасовым. На автомашине строительства это недалеко. Девочки должны пе-редать конверт и получить устный ответ.
Я, кажется, заболел «Перекрестком дорог» В. П. Шабурова: в строку так и просятся рассказы Пети Пугачева о встречах на нехоженых тропах. Вот один из них:
«28 мая. Амбулаторный прием в медпункте школы ФЗО. Прибывшае на учебу группа ребят заявила о себе. Я прочитал их направление и удивился:
– Вы из Верхне-Карачанского района, можно сказать, живете под боком у Борисоглебска, а мешки – будто на Сахалин собрались.
Они разом заулыбались:
– Та мы с самой Харькивской области.
– Велико-Бурлуцкий район.
– Станция Приколотная.
– Прошу извинения, – поправился я. – Сейчас заполню на каждого из вас амбулаторную карточку, – и начал вызывать: Бараник Михаил, Бондаренко Николай, Житник Алексей, Рыков Иван, Старокожих Виктор, Ефименко Дмитрий. Последний 1925 года рождения, остальные годом старше его.
Внося в карточку краткие анамнестические и объективные данные, я заго-ворил с Николаем Бондаренко:
– Значит, все вы из Приколотной. Это, наверное, не деревенька с горсть величиной, ну, и не город, в какой вы прибыли, например. Думаю, как-нибудь да знаете друг друга, если даже не соседи. Так?
– Такочки.
– Знаком ли вам Константин Ольшанский? – вопрос был обращен именно к Николаю Бондаренко: в его портрете было что-то Ольшанское. – Он не Вам ровесник: родился, как говорится, как говорится, еще до революции.
– Вин во флоте. На Черном море. А допреж робыв на зализнице. Виткиля Вы его знаете?
На этот короткий вопрос пришлось длинно ответить.
Свел нас украинско-курский говор. Первая встреча с Константином Оль-шанским состоялась в самом начале второй половине октября прошлого года, когда Отдельная Приморская армия генерал-майора Петрова, оставив Одес-ский плацдарм высадилась в Севастополе. На Максимовой даче, у казарм подразделений разведки флота, где оказался я доктором Хруленко, начальни-ком медсанслужбы 421-й стрелковой дивизии, комдивом Коченовым и Оси-повым Я. И., командиром 1330 (бывшего 1-го Одесского морского) стрелко-вого полка, я и познакомился со старшиной первой статьи Ольшанским. Он был слушателем общефлотских курсов младших лейтенантов морской пехо-ты. В Севастополе с ним жена Катя. Три месяца назад был рядом сын Вале-рий. Недавно из пеленок. Началась война, бомбежки Севастополя. И Костя проводил в неблизкий Курск с тещей своего первенца в коротких штанишках.
Дней через десять после того я встретился с ним за станцией Инкерман, у Мартыновского туннеля. На лице тревога: никаких вестей. Теща и Валерка как пропали. Видно, война не ласково обошлась с ними. Курск занят. Может, переехали в Россошь.
Третья встреча – и последняя на Мекензи. 8 ноября. 7-я Отдельная брига-да морской пехоты полковника Жидилова половину состава потеряла в окру-жении на севере Крыма, заняла свой боевой участок с командным пунктом в хуторе Мекензи № 1. Левый сосед – 8-я Отдельная бригада Морской пехоты полковника Вильшанского. 5-ый ее батальон – учебный отряд Черноморского флота. В электромеханической роте комвзвода младший лейтенант Ольшан-ский. Мы крепко пожали друг другу руки. Оба счастливы: он в ожидании боевого крещения, я с боями и горными трудностями вышел из окружения. Больше видеться не довелось. Сейчас он Махарадзе, недалеко от Сухуми. Вместе с женой».
«Спросил я у приколотнян, – продолжал Петя, – какие там дела на их фронте? Они мне: уходили – надвигалась гроза, сейчас не знаем: шли и ехали без радио и газет. В конце марта по грязуци в Великом Бурлуке спешилась из вагонов какая-то часть. Ще не выйшив последний красноармеец, як над нами туча немецких листовок: фрицы стращают разгромом 13-ю гвардейскую стрелковую дивизию Героя Советского Союза Родимцева. То есть обещают ей участь, какая постигла других на этом фронте. Но через два дня гвардейцы вышли в район Старого Салтова и, наступая в направлении Харькова, так шу-ганули фашистов, что вынуждены были сами остановиться: в грязи далеко за-стряли их тылы, а пунктами снабжения по-прежнему оставались неблизкие от передовой станции Великий Бурлук и Приколотное.
Ребята назвали мне ряд знакомых фамилий из числа комсостава и меди-ков, которые каким-то образом задерживались в Приколотном и квартирова-ли в их семьях.
Так я узнал нынешнее место дислокации своей дивизии. А тогда, в марте, когда она грузилась в вагоны в Расховце м Мармыжах, был только «слух»: родимцы перебрасываются в 38-ю армию генерал-майора Москаленко – на левый фланг Юго-Западного фронта».
23.20. Воздушная тревога. За нею – боевая. Для нас. Я разбудил Остапа, и он уже как штык. Попросил его сообщить обстановку: не хочу бросать стро-ку, пока свеча теплится, светомаскировка для нее сооружена. Остап осторож-но припал ко второму окну. Оно, как и первое, наглухо зашторено. Через ще-лочку увидел: над Поворино воздушный бой. Трассы пулеметных очередей сражающихся. На перекрестке лучей прожекторов вражеский бомбардиров-щик, огрызающийся мессерами. Еле слышно зенитное прикрытие. Оно то вступает в бой, то смолкает. Разрывы бомб не только слышим, но и чувству-ем. В дверях громкий стук: «В ружье!» 23.40.
24.6.42 г. 13.00. Час как из Поворино.
До рассвета, после «в ружье» бодрствовали в классах: ждали новую ко-манду. А над станцией не ослабевало воздушное сражение, рвались бомбы. Борисоглебский аэродром что твой пчелиный улей: снижались на посадку од-ни и взмывали ввысь, не делая прощальных кругов, другие истребители. Ночь дрожала от гула моторов.
Нас вооружили: сильный пол – карабинами, вторую половину человечест-ва – наганами и санитарными сумками. У двух из них за плечами были рации. Тотчас в кузовы автомашин, оборудованных для перевозки пехоты, и мы помчались в Поворино. Два десятка с лишним километров – минутная езда. Выгрузились и врассыпную: ребята в боевое охранение, девчата – с первой доврачебной помощью.
Красноармейцы запасных подразделений Действующей армии давно уже здесь. Мокрые, пропахшие взрывчаткой и обычным дымом, с закопченными лицами, они гасили очаги пожара: было сброшено много зажигалок.
Разрушения незначительные. Как видно, бомбометание было неприцель-ным: страшные «капли» более ранили все, что находилось за границей стан-ции и ближайших к ней строений. Сказалась готовность воинов местной про-тивовоздушной обороны к отражению вражеских налетов. Однако, сердце обливается кровью, когда видишь страдания родной земли. Гитлеровские асы почти безнаказанно пересекают линию фронта, вторгаются, сообразуясь всего лишь с запасом горючего, и, не безуспешно сбросив смертоносный груз, воз-вращаются на свои аэродромы иногда только слегка ощипанными.
На занятиях нам сообщили, что у нас уже налажено производство брони для фюзеляжей, самолетов с «потолком», превышающем высоту подъема не-мецких и зенитных орудий, которые способны поразить фашистского стер-вятника на предельной его альтиме…
Гражданское население пыталось помогать и ликвидировать пожары и спасать горящую соцсобственность, но подразделение милиции пресекало эти попытки и держало его на известном расстоянии от очагов огня и пострадав-ших объектов. Железнодорожники же занимались своим делом в необходи-мом темпе. С ними бойцы.
За входным семафором со стороны Новохоперска, где мое отделение на-ходилось в охранении, я задержал двух военных в несвежих бинтах. Лейте-нант Афанасьев, Иван Филиппович, бывший командир пулеметного взвода отдельной мотострелковой бригады. И его подчиненный рядовой Ерин Васи-лий Алексеевич идут «куда глаза глядят». Они совсем недавно из боев в рай-оне Купянска. А всего три дня назад оба были ранены у поселка Конопляны. Как они оказались в госпитале города Острогожска, не помнят: видимо, шок тому виною. Не успели пулеметчики оглядеться и сменить фронтовые повяз-ки, как загрохотали взрывы и беспокойно повело себя здание. «Немцы!» Ужасная весть потрясла население лазарета.
После вести о прорыве фашистов кто-то подал команду: «Ходячие – спа-сайся, кто как может!» Успели разобрать документацию, и вот идут прямо с «историями болезни». Куда идут? Все советуют им двигаться на Саратов…
Острогожск! Это в сорока километрах от Лисок и в двадцати от Дона. До Поворино протянутой руки не хватит, и Дон не Оскол – водный рубеж на-дежный. Острогожск! А мы в неведении относительно обстановки на фронте. Я предложил отделению поделиться продзапасами и куревом с ранеными.
Оба благодарили. «Не за что», – сочувственно улыбнулся и я спросил у то-варища лейтенанта, нет ли у него восемнадцатилетней родственницы по име-ни Оля. Он ответил отрицательно. Оказалось, Иван Филиппович не курянин.
Расставаясь, раненый комвзвода попросил меня об одном одолжении:
– Опустите, пожалуйста, товарищ старший сержант в надежный почтовый ящик. Я подобрал его на выходе из ворот госпиталя.
Я обещал. Мы откозыряли друг другу, а когда раненые скрылись за еще дымившимся элеватором, я взглянул на предмет, который заставляет трепе-тать сердца влюбленных, вызывает радость у близких родственников и слезы умиления у родителей. И, о боже! На адресной стороне конверта – координа-ты места рождения Пети Пугачева!…
Сейчас он был у нас, и мы исследовали строки, возможно, с того света. Отправитель Журавлев Петр Андреевич – двоюродный брат Пети с материн-ской стороны и муж его родной тети, в девичестве Пугачевой.
Письмо без даты. Оно адресовано матери, Фекле Ивановне. Петя объяс-нил, что его двоюродный незадолго до войны пришел с действительной службы в РККА и мобилизован сразу же, как только стало известно военко-мату о нападении фашистской Германии на СССР; что Петр Андреевич лежал тяжело раненый в госпитале Острогожска, дома знали, более того, мать, за-мужняя сестра и жена проведали его, получив весточку.
– Если уж враг приближается к Дону, то посылать конверт в никуда нет никакого смысла, – горестно заметил Петя. – Впрочем, смотри сам: ты обе-щал лейтенанту опустить эти строки в надежный ящик.
Последние два слова Петя произнес «вразрядку». Неужели он догадывает-ся о нашей «миссии»? Может, Оля как намекнула? Скорее всего, наш друг не дурак: я давно заметил, что он умеет слушать, владеет анализом и синтезом – методами научного исследования. И то надо сказать: Оля позволяет ему про-изводить над нею кое-какие манипуляции, будто она его пациент. Уж не пах-нет ли тут любовью? Если так, в добрый путь!
14.30. Остап пришел с известием: в Воронеж отправляемся через три часа. Вместо самолета два автобуса. Едем на Анну.
18.00. Делаю запись в автобусе, карандаш прыгает. Получаются не буквы, а каракули. И строчка туда-сюда. Наташа и Шура смеются. Шура заглядывает сзади. Остап удерживает ее за руку и стыдит:
– Некрасиво читать чужой дневник. Особенно при жизни автора.
Оля без пары. Оставив соседа, смотрит в окно. С Петей простилась. Аван-сом. Мало ли что может случиться: война!
Приедем в Воронеж, сразу же на вокзал, чтобы надежно отправить наших девочек в Касторное.
* * *
26.6.1942 г. 14.00. Оля, Остап и я – в распоряжении разведки Брянского фронта. Ее представители проводят с нами усиленные занятия. Диверсионно-подрывное дело, двусторонняя радиотелеграфная связь, шифрование и не-мецкий язык – это в порядке вещей. Самое интересное и интригующее – эти-ка разведчика в стане врага, обычаи противника на его родине. Уроки дает нам немецкий политэмигрант-антифашист. Из театра приглашен артист. Нам смешно смотреть, как он с завидным мастерством представляет в лицах прус-саков от солдата до генерала. Предполагается посещение ближайших изоля-торов для немецких военнопленных, где я и Остап будем выступать в роли «друзей по несчастью», а Оля – обыкновенной русской медсестры.
Вчера любовались, как наша красавица прыгала с парашютом. Неплохо для нее. На точность приземления пробовали втроем. Заслужили приличную оценку. Сегодня ночной групповой прыжок. За Анной…
* * *
Наташу Лемберг и Шуру Шмыкову проводили домой тогда же в поздние сумерки. Поезд Воронеж – Касторное будет иметь часовую стоянку в Нижне-девицке. Так что на родительский порог они ступят в глубокую полночь.
Расстались, может надолго, случится – и навсегда. Долгое, нежное проща-ние. Взгрустнули аж в казарме – было не до сердечных излияний: по дороге от вокзала все время натыкались на патрули, окрики «стой, кто идет!» и пре-пятствия уличной обороны.
И Наташа, и Шура – обе как на фото, которое путешествует с нами от са-мого Едрово.
У Шуры пышные косы, заметные ямочки на щеках, ласковый взгляд голу-бых глаз. Природа почти ничем не обидела ее: есть на кого любоваться и есть кого чувствовать. Движения, личная культура, наконец, ум отличают в ней девушку городского склада. Однако ухмыляется она, смеется по-деревенски. Эти ее качества я предположил еще тогда, когда впервые увидел снимок. Ко-нечно, замеченные недостатки выглядят милыми, больше того – музыкаль-ными. И все же. Но тут ничего не поделаешь: красивый почерк вне воли че-ловека, научиться можно только чисто писать.
Женатый Остап был исключительно внимателен к Шуре, но ухаживал за нею, как родственник. Боялся, что ли, оскорбить ее мужским прикосновени-ем, которое он темпераментно бы позволил себе, встретившись вот так со своей Аней?
И Шура, заметим, чувствовала себя в его обществе как-то неловко. Ду-маю, вследствие нерешительности и подчеркнутой деликатности Остапа на-званная невеста считала себя лишней в нашей компании. А ведь она видела, что Остап всего на чуть старше ее и по всем статьям жених высшего класса.
Наташа! Что про нее говорит? Она моя! Эта встреча через три года после нашего личного знакомства. Я и тогда ее любил. Но то была безмятежная юность, только-только покинувшая отрочество. Тогда мы – Павка Корчагин и Тоня Туманова. Сейчас же…
Вглядываясь в васильковоглазое лицо ее, гладя головку, источающую аромат дорогих японских духов «Микадо» (может быть, мне, влюбленному по уши, так кажется?), я все больше убеждался, что Наташа не семитского про-исхождения. Она более Александра Васильевна, чем Исаак Яковлевич.
Русская белозубая улыбка, чистейшая московская артикуляция, кристаль-ный тембр голоса, достойного звучать с эстрады, милые завитушки темно-русых волос, венчиком обрамлявшие ту часть головки, где мы отсчитываем семь пядей, когда хотим подчеркнуть достоинство человека с дарованием, - нет, Наташа – русская и скорее ржаная, чем пшеничная.
Она подстрижена – что-то среднее между мужскими «по-московски» и «под польку». Я подарил ей сине-фиолетовую, с голубым кантом и красной звездочкой тонкого сукна пилотку, в которой так шикарно выглядят военные авиаторы. Понимал, что этот убор украсит Наташу. И не ошибся: она так ра-довалась, глядя на себя в зеркальце!
И Наташа и Шура были одеты просто, по-летнему, но как невесты, что не совсем вязалось с их заданием. Обе в немыслимой нежности цвета носочках (их в Касторной и вокруг называют карпетками) и полуспортивных, легких, на мягкой и тонкой синей резиновой подошве девичьих сандалиях с верхом из белой парусины, которые уже знали, что такое мел и зубной порошок.
Шура в беретке. Наташа рукой отводила в сторону прикосновение губ на-хального ветра, шевелившего ее маленькие кудри…
Встретимся ли еще? Если да, в трудные дни оккупации, до объяснения, в шкуре врага мы будем видеть наших любимых, наводить на них животный страх и вызывать к себе лютую ненависть загнанного зверя…
Сегодня групповой прыжок в ночь. За Анной. Остап, Оля и я. Под чер-нильной теменью квадрат, на который мы должны приземлиться с относи-тельной точностью и быстро сойтись. Успех в большей мере будет зависеть от летчика.
* * *
28.6.1942 г. 12.00. Я уже привык к тишине, которая характерна только для управления разведки. Не то, что в оперативном отделе штаба. Там сутки – понятие относительное. Никакого тебе осевого вращения земли. Она, матуш-ка, будто застыла в полдень, и свет в Воронеже все 24 часа. Озабоченные ли-ца, беготня, стук дверей, доклады. Вообще несмолкаемый шум и гомон. Де-ловые, конечно. Что и говорить: мозг армии!
А сегодня и войсковая разведка на ногах с самого рассвета. Неужели про-моргали что-то! Не может этого быть! Конечно, сведения о противнике дос-таются нелегко. И все же. Когда на передовой знойная, звенящая тишина, штаб фронта более чем за сто километров от нее чувствует дыхание глубоко-го вражеского тыла, и если оно грозовое, старается несколько умерить его, ослабить что ли всеми имеющимися средствами ведения войны далеко от ли-нии непосредственного соприкосновения с противником. Наш штаб, таким образом, знает, с кем будет иметь дело, если зашевелится вот уже не один ме-сяц дремлющий враг.
А он вдруг разом встал, зверино прыгнул на наши боевые порядки и вот уже смерчем движется на Воронеж по дальним к нему подступам.
В девять утра руководитель спецподготовки подполковник «меченосец» (в юности служил у Дзержинского) сказал нам деловито-серьезно: «Пора!» – «Что пора?» – «Закругляться!» – «Так рано?» – «Прорыв!» – «Какой, что?» (Это рабочее явление войны). И совсем тихо сообщил его слушавшим, мало сказать, тревожную, просто страшную весть (тоже будни войны): из района Щигров и Волочанска сходящимися направлениями к Воронежу прет гитле-рища. На левом фланге Брянского фронта удар нанесен в стык 13-й и 40-й армий. На Юго-Западном под угрозой окружения соседи 40-й слева. Части Действующей Красной Армии, удерживая позиции, на целом ряде участков фронта остаются в тылу вырвавшегося на оперативный простор врага. Лобо-вой удар бронированными клиньями и мобильность немецкой пехоты, недос-таточно прочная и мало эшелонированная наша оборона (ничего не подела-ешь пока, туго приходится нам), и, – пожалуйста, печальный результат. Вы-равнивание линии фронта приходится делать отступлением по уже оккупиро-ванной местности: так развили успех гитлеровцы.
Теория военного искусства учит: победу над врагом обеспечивает только трехкратное превосходство в живой силе и средствах поддержки. При этом самым бесцеремонным образом опрокидывается известное изречение А. В. Суворова: врага бьют не числом, а уменьем. Этого качества нам не занимать) хотя у захватчиков есть чему поучиться), но что оно без «числа»? Генерал без армии, незаряженная винтовка, холостой патрон!
* * *
30.6.1942 г. 22.00. Около полудня Оле была объявлена аттестация. Полу-чила кличку, шифр и контрольную радиофразу: «В июле тридцать один день». Конспиративная легенда ей не нужна: в районе выброски она будет действо-вать полулегально, под собственным именем, не исключая проживания в от-чем доме. По явление свое в Старом Осколе, а точнее, в слободке Казацкой, она объяснит, как естественное возвращение домой из поезда, оказавшегося вследствие изменения обстановки на оккупированной территории.
О том, что Оля вернется к больной матери, соседи давно знают: родитель-ница, показывая письма ее, убедила их в намерении дочери, хотя сама дога-дывалась, что к чему (между ними был уговор, когда она провожала своего последнего ребенка из Казацкой за Дон).
Оля немножко рассмешила нас рассказом, как она встретила предложение клички. Ну, Вала, – это понятно: в Борисоглебске у Оли с таким именем есть боевая подружка из старооскольских цыган. Чуточку колеру и самую малость реквизита, и Оля – оригинал Валы. (Все мы именовали ее в глаза и за глаза Земфирой, как в поэме А. С. Пушкина).
Руководство подготовкой, зная желание Оли дебютировать цыганкой в роли разведчицы-диверсантки, добавило к избранному имени приставку «РОМ».
– А что это такое? – удивленно спросила я товарища майора, когда он объ-явил мне мою кличку. Милые шпалы по-отечески засмеялись: – Это человек по-цыгански. Радиодонесения так и будешь подписывать: «Ром–Вала».
В 14.00 мы проводили Олю в Борисоглебск. На попутном госпитальном автобусе. Удобно пристроили ее медсестрой к транспортабельным раненым. Маршрут Воронеж – Борисоглебск – по той же дороге, которая привела нас сюда. Еще раз посмотреть на квадрат нашего приземления в ночь под 27-е. Прыжок получился более чем удачным. Это выяснилось и на местности и при разборе операции десантирования. Инструктор парашютного спорта тогда же вручил Олечке заветный значок, который так солидно и роскошно выглядит на наших гимнастерках, предмет ее зависти.
Шура и Наташа выполнили поручение Оли, прибыв на объект Черняев-ского и Аносова, и Тарасовы ждут от нее или вызов или личную явку. Теперь она отправит в Кирсановку все, что мы не можем захватить с собой и что на-до до лучших времен (носильные вещи – семье Мавры Ивановны).


Записка Ольги Афанасьевой для дневника Пашкова.
1.7.1942 г. Ездила к Тарасовым. Отвезла решительно все. Дневники, письма, фотографии, газеты и книги в плотной целлофановой упаковке в рас-чете на сверхдлительное даже в самых неподходящих условиях. Вместе с на-шим и Петино «наследие». Его передал мне дежурный начальник караула. В свертке обнаружила конверт, намертво замурованный в бинт, проклеенный с коллодием. Не без помощи ножниц вскрыла его и прочитала следующее:
«Дорогие друзья мои – Олечка, Остап и Василек! Когда немецкие окку-панты вот-вот ступят своими грязными кованными сапожищами на поле моих предков, мне ничего не остается делать, как оставить город короткой нашей дружбы и спешить навстречу врагу.
Военному комиссару я заявил о готовности выполнять нестроевые обя-занности, предусмотренные моей военно-учетной специальностью, и сегодня в конце рабочего дня получил мобилизационное предписание. Завтра утром расчет, и на Лиски в распоряжение военно-морского коменданта порта. Там, как видно, после обмундировки – в ОДОзаг (Отдельный Донской отряд ко-раблей заграждения и обеспечения, который сформирован на армейском вод-ном рубеже Юго-Западного фронта из судов речного каботажа, обычных плавсредств и боевых кораблей мелкой осадки).
В военкомате встретился мне краснофлотец из 14-го отряда водных загра-дителей (что-то вроде мобильной военной части, назначение которой – вы-полнение спецзаданий на речных рубежах Действующей армии). Отряд сформирован из московских ОСВОДовцев бывшим редактором столичной газеты «Машиностроение» 32-летним инженером-технологом Цезарем Льво-вичем Куниковым. На Дон часть прибыла из Химок. Широченные клеши пригласили меня: «Давайте в Ростов в морпехоту. Майор Куников сейчас там».
Ну, нет. Надо как-то дать по зубам фрицу на рубеже ЦЧО.
Оставляю вам все, что мне практически не нужно и если взять с собой, бу-дет в тягость. Тут и подаренный вами бритвенный прибор: он вам теперь бо-лее надобен, чем мне.
Будьте здоровы, будьте благополучны и не поминайте лихом: я так был дружен и так нежен с вами. 28.6.42 г. П. Пугачев».
Записка: О. С. Афанасьевой – Пугачев П.
«Олечка, я люблю тебя. Прощай, мой аленький цветок. Будешь в родных местах, навести мою маму. Если сможешь, сделай для нее что-нибудь хоро-шее, прошу.
Самые светлые пожелания тебе. 28.6.42 г. 18.30. г. Борисоглебск. Петя».
1.7.1942 г. 20.00 Рабочее бомбоубежище штаба. Полчаса назад здесь со-стоялся «выпуск». Теперь мы – разведчики, то, что надо. Место спецдесанти-рования отмечено на нашей карте. Оно сообщено войсковой разведкой отсту-пающей 40-й армии. Там нас уже ждут содержатель конспиративной землян-ки и связные, находящиеся на легальном положении. Пароль: «Когда основан Старый Оскол?» Отзыв: «В мае 1593 года». Легенды под прическами, немец-кие документы в карманах, радиоклички – наши имена, контрольные радио-фразы, как у «Ром-Валы», астрономического содержания: Остапа – «В сутках 24 часа», моя – «В часу 60 минут».
2.7.1942 г. 9.00. То же место занятий. Здесь мы с восьми. Подполковник – «меченосец» предложил нам стопку треугольничков и обычных конвертов – письма бойцов, не отправленные полевой почтой: адресаты в оккупации. За-дание для «контактов» с населением: отобранные конверты, соблюдая вели-чайшую осторожность, мы должны как-то вручить тому, кому они адресова-ны. Касторенцам и старооскольцам нашлось всего несколько конвертов. Один – в Ястребовский район.
Несколько минут назад мы выслушали приказ комфронта о присвоении нам званий комсостава. Оля тоже удостоена петлиц с золотой окантовкой.
За приказом напутственное слово, воинское прощание и – «Служим Со-ветскому Союзу!»
Как только «отбой», мы выберемся из подземелья на божий свет, и в путь до Борисоглебска. 4 июля отправка в тыл врага. Перед вылетом надо быть со-бранным и во всеоружии: А пока – с 28 июня Воронеж оглашается сигналами воздушной тревоги, пальбой зенитных батарей, сражением в небе и разрыва-ми бомб. Город в огне. Смерть и разрушения. Клаксоны пожарных и санитар-ных машин. Спасательная паника. Тревога – налет – отбой; тревога – налет – отбой. В сутки смена дня и ночи не три и не четыре раза. Учреждения штаба эвакуируются в самом спешном порядке: немецко-фашистские полчища с ка-ждым часом приближают нашу передовую к Дону. Растерянность и что-то похожее на панический страх.
Остается на месте самое главное с узлом связи и батальоном охраны. И это «самое главное», несмотря ни на что, спокойно и деловито отдает прика-зы и распоряжения. Холодная голова и горячее сердце.
2.7.1942 г. 11.00. На виду у Графской. Сидим в окружении раскидистых кустов терновника. А рядом высятся лиственные с падежной кроной. Они как бы несут вахту дозорных. Маскировка – куда тебе камуфляж! – а мы и разго-вариваем тихо, и не допускаем лишних движений. И все, чтобы не обнару-жить себя и не навлечь лишних страданий на уже истерзанную станцию: в нашем родном небе дежурит проклятущий «костыль», на плоскостях которо-го даже с большой высоты видятся ненавистные кресты – опознавательные знаки военной техники фашистского рейха.

2. НА ПЕРЕГОНЕ
2.7.1942 г. 14.00. За входным семафором станции Графская рядом с разва-линами блокпоста.
Из Воронежа мы выбрались на полуторатонке управления. Снарядили ее нам, чтобы обеспечить скорый и относительно безопасный выезд за пределы терпящего бедствие города. С нами два «карабинера» с подсумками, полными обойм, – безусые добровольцы 1924 года рождения.
За Отрожкой наш, несколько чихающий, транспорт поравнялся с эвакопо-ездом, голова которого, набирая скорость, усердно дымила антрацитов и яро-стно шипела паром. Как сказал бы моряк, мы легли на параллельный курс. Но газик наш оказался резвее, а дорога свободнее, и скоро мы стали опережать один за другим медленно двигавшиеся по линии грузопассажирские составы, которые, казалось, растянулись в сплошную, бесконечную ленту (как видно, война внесла серьезную поправку в ПТЭ, а за безопасность движения по по-лотну железной дороги уже не беспокоились: самое страшное грозилось с не-ба!)
Эти составы мы видели в Воронеже осиротевшими и беззащитными. Од-нако накануне вечером сюда из Грязей прорвался резерв службы тяги. Он разгрузил станцию, и уцелевшие оси, недружно и тихо громыхая на стыках, теперь удалялись в сторону относительной безопасности.
Вот и Графская. На подходе паровоз кукукнул сигнал опасности с воздуха, и оба двигателя – стоп: над станцией уже зависли в карусели семь юнкерсов с барражом, и бомбы одна за другой отдаляясь от плоскостей и, вываливаясь из люков, стремительно неслись к земле. Рядом перелесок, и все мы ринулись в его глубину под грохот страшнейшей силы разрывов.
После бомбежек Воронежа такое не ново. Непривычно, как и прежде, на-ше бессилие обуздать крылатого могильщика и разрушителя. Я бы задушил его здесь этими вот безоружными руками, а в небе – коротки они. Одно уте-шение: наши зенитные 76-миллиметровки прямой наводкой прошивают на-сквозь хваленую крупповскую броню на земле – неоценимая помощь единич-ным Т-34-кам в лобовых атаках на ползучих гадин врага…
Когда установилась тишина и мы пришли в себя (звон в ушах – чепуха!), лейтенант Масленко послал в разведку автомашину с водителем и юным красноармейцем из нашей охраны, чтобы узнать обстановку на станции.
Два карабина и столько же пистолетов – вооружение не ахти какое, однако пассажиры с эвакопоезда (их было не густо) чувствовали себя с нами, как в собственных четырех стенах.
Среди подростков мой наметанный глаз отличил девочку лет 15, порази-тельно похожую лицом на Колю Жогова. Прищуром правого глаза и указа-тельным пальцем я поманил ее к себе. А когда она, оглядываясь на взрослых, несмело подошла, спросил конопястенькую беглянку с короткой стрижкой, не родня ли она трубе из духового оркестра Касторенского райцентра?
«Поразительно похожая» исподлобья метнула в меня недоверчивый взгляд и, ничего не сказав, круто повернулась. Я удержал ее.
– Ну?
Позади кто-то громко произнес:
– Иван Андреевич, смотри! Катя-то жениха нашла! Быть тебе дедом.
– Смотрю, Дмитрий Васильевич, – отозвался тот, к кому адресованы были слова.
– Только и на тебя смотрю. Шутить начал? Оживел, стало быть. А ведь только что в кювет пикировал, ни жив, ни мертв.
– Это ты про меня-то, про начальника электростанции?! – рисовался его собеседник.
– Начальник! Скажи, моторист… Только и всего, товарищ Пупков.
– А ты, небось, себя механиком величаешь? А всего-навсего тракторист. Вот доберемся до своего поезда, выведешь трактор из вагона и – к путям, растаскивать завалы. Тоже душа в пятки уйдет.
Оба умолкли. После вынужденной паузы Катя, припомнив заданный мною вопрос, ответила:
– Я не родня трубе. А Коля – мой дядя. Откуда вы его знаете?
Мы познакомились. К Лачиново я добавил невесту в Касторном и мамину родственницу в Телегиной – Дарью Гавриловну Медведеву.
При упоминании последней Катя на минуту задумалась:
– Может, Дарья Васильевна Исаевская? Она у нас председателем колхоза имени Крупской. Нет. Медведева значит? – Наконец вспомнив, она восклик-нула: – Женькина мама. Дашка Лопоухова. А то называете Медведева. Мед-ведевых у нас в деревне много. А эта в одном звене с моей мамой работала на колхозной свекле.
Катя обрадовано махнула рукой.
– Вера, Обухова, иди сюда.
Та, когда узнала, что случайно встретившийся в несчастье молодой ко-мандир с двумя кубиками – в общем-то свой человек, стеснительно улыбну-лась:
– Такое и во сне не вот-то увидишь.
Мы еще чуть дальше отошли от взрослых. Но разговаривали, глядя в их сторону. Были у всех на виду. По обветренным губам и усталым глазам под-руг я безошибочно определил: они уже забыли часы сна и отдыха, из графика вышли завтрак, обед и ужин.
Остап принял рапорт от возвратившихся из разведки и подошел к нам.
– В пляске смерти вчерашний день вашего бегства из Воронежа показался небось прошлым годом и с тех пор чувствуете голод? – спросил Остап ново-касторенских школьниц.
– Почти, – призналась Вера, глядя на носок левой туфельки, по которой безжалостно сегодня или накануне прошелся конец острого металла. Я посо-ветовался с Остапом, и мы предложили нашим собеседницам походное уго-щение. Они покраснели и мило отказались.
– Мы будем есть, а Илюшка Могилатов, Ванюшка Затонских, Васек, бра-тишка Веры – смотреть на нас? Нет уж, спасибо! Вместе жить, вместе и есть, – решительно заявила Катя.
Действительно, нет уз святее товарищества, и я глянул на Остапа: совсем недавно между делом мы прочитали «Тараса Бульбу» Н. В. Гоголя.
– Ну, раз так, забирайте содержимое наших вещмешков и распоряжайтесь им, согласно законам вашего дружества.
Вера и Катя в простоте сердечной сняли с плеч головные платки, запач-канные мазутом и глиной. В тканевые емкости мы вытряхнули консервы, га-леты, масло, хлеб, сахар – одним словом все, что было у нас и без чего мы прекрасно обойдемся: в Борисоглебске будем около полуночи или не позже рассвета. Девочки весело, «двойной тягой», поблагодарили нас. А Остапу да-же посочувствовали, глядя на его забинтованную правую ладонь:
– Вы ранены? Какая жалость!
– Нет, маленькая ссадина, – его лицо засветилось особенным для него ру-мянцем. Ему было стыдно признаться, что ссадину он получил при запуске двигателя «с рукоятки». Остап не знал, что наш бортовой газик заводится с полуоборота и, размахнувшись на триста шестьдесят градусов, ранил о бу-ферный конец рамы шасси кожный покров пальцевых суставов.
Катя и Вера оставили нас, но не надолго: передав наше угощение своим «рыцарям», они возвратились к нам. Я вооружился блокнотом и попросил Ка-тю поведать мне об услышанном, увиденном и пережитом ею с 28 июня и по нынешний день.
Вот почти дословный рассказ внучки Ивана Филипповича Жогова из За-мостья.
Об эвакуации в Касторенском районе не думали до последнего дня, и все крепко держалось за землю. Когда же на Касторной Новой ночами стали раз-гружать с прибывающих платформ танки, подлежащий отправке в тыл кон-тингент населения воспрянул духом: «Теперь нас ничем не вышибить из сед-ла!» А броневой щит, урча моторами и лязгая гусеницами рассветами, пылил по дорогам на Тим и Щигры. И вдруг 28 июня стальная опора наша поверну-ла вспять. Те же танки без единой царапины (но и без боекомплекта!) на пре-дельной скорости проследовали через Касторную в направлении Тербунов и Нижнедевицка. В чем дело? Командир краснозвездной машины, свежевы-крашенной в защитный цвет, на башне которой белилами выведено число шестнадцать, бравый лейтенант в шлемофоне с гарнитурой сообщил собрав-шимся у колодца вечером, что его рота оставила позиции вследствие обыч-ных причин:
– На исходе моторесурсы. Двигатель нуждается в ремонте.
Катя усомнилась в правде сказанного и, подавая кружку с водой недав-нишнему выпускнику Ульяновского бронетанкового училища, шепнула ему упрек:
– Только вчера утром отсюда покатили на передовую, и вот тебе на – дви-гатель нуждается в ремонте. А я слышала от танкиста постарше вас, что мо-тор такой машины рассчитан на пятьсот часов безукоризненной службы.
Лейтенант возвратил кружку и приложил палец к мокрым губам – знак, который неизвестен разве только дуракам.
Справившись о дороге на Нижнедевицк – станцию (ему надо было знать танкопроходимый брод и танкоподъемные мосты, а это как раз неизвестно жителям Касторной Новой), командир поблагодарил за питье и, отдав честь, побежал к машине…
Райком ВКП(б) и райисполком, которые искренне вселяли уверенность в несокрушимости нашей обороны и более того: «Вот-вот попрем немца на за-пад!» тоже подались, правда, последними, в противоположную фронту сторо-ну на не мобилизованном автотранспорте и конной тяге. За ними – кто как и кто на чем – рядовые члены партии и совработники. Железнодорожный узел успел подать только один эвакоэшелон. Сборы и отправка были спешные. Многие пошли пешком, направляясь по кратчайшему пути к поезду, долго стоявшему на разъезде Благодать.
Многие не смогли эвакуироваться их Касторной. Например, Новоуспен-ская больница во главе с Людвигом Станиславовичем Понятовским так и ос-талась на привычном месте. Да и то правда, что удел медиков – уходить по-следними, когда и эвакуировать некого и эвакуировать не на чем. Но касто-ренцы продолжают жить, и помощь больницы им в период оккупации трудно недооценить.
Эвакуация проводилась лихорадочно. Но без команды никто не бросал свою службу и должность.
Телефонистка ДН-4 ж. д. Мос. – Дон Александра Мазалова, жена бухгал-тера ремонтно-восстановительного поезда НКПС, приписанного к Касторной Новой, дежурила у коммутатора до тех пор, пока станцию и хозяйство всех служб не принял военный комендант. И только расписавшись в акте переда-чи, она побежала домой, чтобы собрать в нелегкую и неизвестно как далекую дорогу своих троих детей. Ей казалось, что оккупанты уже за огородом: она слышит их лающий говор на чужом и ненавистном языке, хотя врага на де-сятки километров опережал только его воздушный флот. А наземным фрицам наша Родина доставалась всего пядями, и не за так, разумеется.
В Воронеже Катя оказалась вместе с отцом, трактористом-механиком вос-становительного поезда. Поезд – оперативно-действующая единица системы железнодорожного транспорта. Он должен быть пока в строю, готовым очи-стить путь от завалов и вложить в него целые пролеты рельс. Боевое обеспе-чение нормального движения грузо-пассажирских эшелонов в самой аварий-ной обстановке – вот его задача. ВП был на ходу, полностью оснащен преду-смотренными двигательно-подъемными и ремонтно-сварочными механизма-ми. Запас шпал и рельс соответствующего типа – полный комплект.
Перед сигналом к эвакуации поезд только что вернулся с разъезда Проку-ророво, где устранял последствия вражеской бомбардировки. Работникам ВП было дано всего полчаса, чтобы сбегать домой и объявить о своем отъезде. Некоторые все же успели взять свои семьи или подростков – детей. Катина мама не решилась оставить дом и хозяйство, проводила с мужем старшую дочку.
Утром следующего дня ВП на станции Избище догнал эшелон эвакуиро-ванных из райцентра («Догнал!» Смешно: расстояние Касторная Новая – Из-бище всего двадцать с чуточку километров! Но не до смеха: в войну дорога только пешком близкая!) Около полудня касторенцы покатили в Воронеж и там, как девочкам стало известно немного позже, эвакопоезд попал под ужас-ную бомбежку.
При этом известии я перекинул несколько предшествующих листов блок-нота и, найдя нужную дневниковую запись, спросил юных собеседниц:
– Вы Майю Лысенко знаете? Нет? А Нину Синяевскую, молодую замуж-нюю женщину?
– Гальчиху? Да! Это ее от матери так, - ответили они.
– Нина, ух, красавица, аж страшно!
– Почему же страшно?
Новокасторенцы замялись и стыдливо потупились. Я подумал: «женщины больше всего на свете боятся соперниц, особенно умных и красивых», – и ух-мыльнулся.
– А вы разве знаете ее? – и, осмелев, подружки из восстановительного по-езда вытянули свои шеи в сторону исписанных страниц. Я хлопнул перед их носами блокнотом, закрыв его. Вера и Катя засмеялись…
– Поделом любопытной Варваре…
Я сказал им, что Нину не знал и не знаю. А с ее мужем Николаем Калинка – диспетчером службы движения (ДН-4) и школьницей Майей Лысенко во время этой «самой страшной бомбежки» познакомился.
Нас по тревоге бросили на помощь терпящим бедствие. Я и Остап (на не-го кивнул, а эти дурехи засмеялись, услышав «неудобоваримое» имя (оказа-лись как раз у названного поезда. Три вагона начисто разбиты бомбой. Голо-ва и хвост его взрывной волной отброшены в стороны по ходу движения и врезались в стрелки. По междупутье, сторонясь вздыбившихся рельс, споты-каясь и падая, метались эвакуированные. Они оглашали станцию плачем, во-плями и зовущими криками. Паровозы уже просигналили отбой. Было дымно, пахло гарью и тротилом. Воронежское небо опять чистое. Но надолго ли? И мы спешили вывести людей в безопасную зону, оказать первую доврачебную помощь нуждающимся, тащили на себе скарб пострадавших.
Вот Майя (С Лысенками я познакомился чуть позже). Она зовет родитель-ницу: «Мама, где ты? Мама!» Расслабленную от страха и беды я прижал ее к себе левой рукой и таким образом шел за ее зовом.
– Горе-то какое, – говорила она всхлипывая. – Брата Леню оставили в Кас-торной: опоздал к поезду, а тут мамы нет, Аллочки и Нины.
Вдруг она резко остановила меня и ахнула. Глаза ее округлились в испуге. Майя заплакала навзрыд. Что такое?
– Нина! – болезненно произнесла Майя и совершенно размякшей стала опускаться на землю. Я поддержал ее и глянул на то, что было причиной со-стояния моей несчастной. Но кроме оранжевого клочка верхнего нательного белья, выглядывающего из свеженасыпанной земли и обломков древесины, ничего не обнаружил. Придя в себя, Майя решительным движением увлекла меня и побежала, по-прежнему зовя мать. Я придержал ее и вовремя: напере-рез нам спешили двое – мать на руках с девочкой лет четырех.
– Мама, Нину-то убило, – выплакано сказала Майя, когда сошлась семья. – Вон там она лежит. Землей присыпана. Я узнала ее по оранжевой кофточке.
Но хоронить сестру и дочь не пришлось: Нина, воскресшая, шатаясь и безучастно глядя на мир, тихо шла навстречу нам.
А Нину Сияевскую – Гальчиху муж так и не нашел.
Между тем, даже самые страшные бомбежки не для восстановительного поезда. Новокасторенцы, разбросав своих не рабочих спутников по ближай-шим подвалам, деятельно маневрировали на станции и чувствовали себя в родной стихии, несмотря на сигналы «воздух» и падающую на голову смерть.
Ни на одну минуту не оставляли ВП его начальник Иван Михеевич По-подько и мастер пневматики Митрофан Клементьевич Шепелев. Без кого можно было обойтись, все находились на известном расстоянии от опасности.
Но начальник ВП не покинул его и тогда даже, когда состав потерял голо-ву и не было никакой надежды быть вывезенным из пекла.
Поподько распорядился – всем оставить поезд, и поздним вечером восста-новители с детьми, небольшими группами, бегом через охраняемый мост, по-тянулись в Отрожку. Тут встретились со своими движенцами. В их поезде, который стоял сейчас на линии, население ВП не доехало до Графской и под защитой крон решило дождаться своего.
* * *
18.00. Грязи. После полудня.
Мы выбрались из перелеска и разошлись: новокасторенцы зашагали на Тресвятское, наша команда покатила в Графскую.
Прощаясь, Дмитрий Пупков и сварщик Саша Гончаров попросили у нас закурить. Мы пошутили:
– Вера и Катя съели наши папиросы.
Восстановители недоумевающе посмотрели на нас и как-то неловко за-смеялись.
– Мы не курящие, и вместо табачного довольствия получаем сладкую за-мену, – объяснил Остап Масленко это невинный розыгрыш.
Наши друзья по несчастью еще раз пожали нам руки и удалились.
Графскую нашли мы всю в развалинах и еще дымившихся воронках. Мертвецкая тишина. Ни мяуканья, ни лая, ни говора. Нельзя сказать сто она обезлюдила. Нам встретилась хоть одна, но все же живая душа. Жаль только, поговорить не с кем было: Эта «живая душа» с выбившимися из-под поно-шенного платка серебристыми прядями страдала устойчивой глухотой.
Скоро со стороны Грязей прикатили ремонтники, и дело пошло. Выброси-ли из пути закудрявленные рельсы, заменили шпалы, и через какое-то время главный путь был годен для эксплуатации. Связист взобрался на телефонный столб и, найдя нужный провод селекторно сообщил по линии, что Графская готова к приему безостановочно следующих поездов. На первом из них, шедшему по станционному пути со скоростью пять километров в час, мы бы-стро оказались в Грязях.
Автомашину с водителем отпустили сразу же, как только появилась воз-можность выехать из Графской по железной дороге.
Грязи тоже пострадали. Однако грузовые поезда на Поворино следовали с пассажирской скоростью.
23.55. Мы в Борисоглебске. Ехали с ветерком. Аж дух захватывало! Тяга-то какая: в голове ФД был!

3. К ЛИНИИ ФРОНТА
3 июля 1942 г. 9.00. После комплекса спортивных упражнений, который следует за побудкой, мы парадно оделись и направили свои скрипучие «джи-мы» с «гармошкой» к расположению девчат, чтобы по всей форме доложить-ся Оле о прибытии и поздравить ее с присвоением воинского звания.
Она выслушала нас, как предписывает устав, и, не подав команду «Воль-но», жаром своих восемнадцати лет горячо и страстно обняла и поцеловала каждого.
Ну, а мы – «смирно!» Руки по швам! Не шевелись! Что твоя статуя… Оль-га схитрила. И хорошо сделала. Иначе трудно удержаться от соблазна быть взаимным в таком случае. Тем более что наше сокровище впервые показала себя потенциальной невестой.
Завтракали втроем. Как всегда. Есть молча – требование медиков и регла-мент строевого устава. Мы позволили себе не подчиниться первому и нару-шить второй. Оля тихонька уведомила нас:
– В двенадцать на рапорт, затем «посвящение в рыцари», далее – проверка готовности вообще и в частности. Снаряжение уже разложено комплектами. От нас требуется проверить наличие, исправность и практическую годность каждой вещи, а потом расписаться в акте инструктора. Будем стрелять, не-много посидим за передатчиком, в присутствии комиссии поговорим по-немецки.
Между прочим, Натуся Лемберг – наша гостья из Касторного, экзамено-вала нас. Конечно, не как будущих разведчиков (о чем она не должна была даже догадываться), а как увлекающихся иностранным языком. И что же? го-ворит нам: мне и Остапу, чтобы в речи быть настоящими немцами, надо вы-ражаться заносчиво, высокомерно, показывая свое интеллектуального пре-восходство или обнаруживать себя чуть подвыпившим маленьким гулякой. Золотой середины для изучающих немецкий язык быть не может: даже та-лантливому полиглоту надо какое-то время пожить в окружении немецкого населения, чтобы хоть немного адаптироваться.
А мы уже были «пленными». Баварский бауэр принял меня за берлинца, а сын столичного бакалейщика угадал во мне гессенца. С Остапом еще комич-нее получилось. Молодой отпрыск гамбургского промышленника, этакая бе-локурая бестия из гитлерюгенда, знакомясь, спросил:
– Зи ист судетендойч?
Остап на миг растерялся. Он смешал Судетскую область с гуситским дви-жением под руководством Яна Гуса, и чтобы не оказаться чехом, готов уже был сказать «никс», но вовремя сообразил, в чем дело, и, прикинувшись глу-ховатым, вошел в контакт:
– Вас, вас? Я, я!
«Судетский немец» уморил меня таким диалогом.
– Смотри, Остап, – смеясь, предупредил я друга. – Будешь с нацистами выпивать, не нюхай хлеб на закуску и береги рукав! Иначе…
И уже серьезно:
– Среди врагов наших самые опасные – шуцдинсты, гестаповцы и «рыца-ри» абвера. Кальтенбруннер – «пфердешнауз» – хоть с палочкой, но все равно для нас ноль…
– За проверкой готовности – доклад о приеме снаряжения и – «завеща-тельное распоряжение», – продолжала Оля. – Церемониал официального про-щания завтра. Со знаменем и оркестром. Торжественные проводы – выход на старт – с почетным эскортом: мы ведь не одни.
20.00. В десять часов к нам пришла Оля. Посидеть перед дорогой, как она объяснила свое появление, закрыв дверь. Для святыни нашей мы приберегли пакетик «Рачьих шеек» в довоенных обертках и тотчас угостили ее.
Посидели, помолчали. От силы одну минуту. Оля взяла клочок синей фла-нели и, увлажнив его, занялась уборкой. Протирая подоконник, она запела. Тихо, но с чувством. У нее колоратурное сопрано нижнего регистра.
Пока она выбирала тональность, мы догадались: в сольном исполнении нашей боевой подруги будем слушать «Прощание» Тихона Хренникова на слова Федора Кравченко. Песня эта, прозвучавшая с экрана в самом начале войны, продолжает потрясать сердца и волновать души соотечественников своею искренностью, правильной оценкой сложившейся обстановки. Народ-ностью отпора врагу. «Землянка» Листова-Суркова не то, что «Прощание». И я, и Остап храним ее в своем репертуаре в основном из-за мужской партии исполнения.
В зависимости от темпа звучания «Прощание» – это и марш (мы ходили строем под него), и вальс (танцевали в редкие часы отдыха вдали от передо-вой) и джазовый «Лиский шаг», танец, который своим размером и на зло ос-корбляет содержание песни.
Чтобы слышала Оля, я просветил Остапа относительно автора музыки:
– Хренников – наш, центрально-черноземный, из Ельца. – Но вот Оля за-пела:
Там, где кипит
Жестокий бой,
Где разыгралась
Смерти вьюга,
Всем сердцем буду я,
Мой друг, с тобой.
Твой путь я разделю,
Как верная подруга,
Иди, любимый мой,
Иди, родной!
Уже с первых слов на нас повеяло неподдельной грустью. Конечно, дога-дались: пело страдающее сердце исполнительницы. И вдруг на последнем – «родной» голос певицы дрогнул, и она заплакала. Мы к ней.
– Олечка, неразделенная любовь наша, ну что ты? – уговаривал ее Остап. – Петя? Но ведь это наш долг. Пока ты рядом – мы твои ангелы-хранители. Никто не похитит тебя у нас.
«Неразделенная любовь наша» успокоилась и, вытерев платочком слезы, предложила совершить последнюю прогулку по городу, с которым сродни-лись и который эшелон за эшелоном провожает на фронт.
4 июля 1942 г. 7.00. До завтрака. Сегодня мы на довольствии еще здесь. А 5-го – сухой паек десантника, советские червонцы и оккупационные марки фашистского рейха.
За час до вылета из Борисоглебска – медосвидетельствование.
Вчера вечером Олю навестила ее старооскольская знакомая девушка Вала. Она настоящая цыганка. Наша Земфира – потомок старооскольских Эрденок. Если смотреть на нее через соответствующую линзу, то можно заметить в чертах ее что-то русское и украинское. Сама Вала как-то говорила, что она вовсе не цыганка. Конечно, безбожно врет. Гортанные звуки, манера типич-ной гадалки и танцовщицы (я зову ее «Баядера»), акцент, цвет кожи, волос (в этом разве с ней порядочно соперничает Остап) – цыганка и никаких гвоздей!
Когда, знакомясь, она сказала, что родом из Гусевки (это забазарная часть Старого Оскола – некогда ряды торговали домашней водоплавающей птицей, которые мне даже не снились), я нашел у нее поразительное сходство с моло-дой гусыней: крикливая, шумная, женственная, любвеобильная. Только у Ва-лы спортивная фигура, смолистые кудри, резко очерченные пышные губы цвета краснеющей вишни, под густыми черными ресницами спелые черешни. А брови! А улыбка! Нет, мое перо совершенно беспомощно изобразить Валу на строке. Если ко всем ее прелестям добавить еще, что она умница, то Вала, действительно, достойна внимания великого мастера.
Вала и Оля ровесницы. Вала приехала вместе с Маврой Ивановной из Кирсановки. У нее в руках – вместительная корзиночка. Чего в ней только не было! В основном же овощная юриспруденция, как сказал бы один из героев рассказа А. П. Чехова «Сирень». Посидели за столом, поговорили. А в семь часов вечера мы уже проводили их.
Пока были в Воронеже, полевая почта доставила нам весточку от Пугаче-ва (он там, куда направлен был военкоматом). Тетя из Успено-Раевки пишет, что с Петрова дня, наверное, а то и раньше, начнут убирать зерновые и есть картошку нового урожая. Пелагея Тимофеевна собирается побывать этим ле-том у своих в Сабурово (до Приазовья, где отец, не добраться, а родина – вот она: за неделю и доползти можно).
Письма из Успено-Раевки отправлены в начале третьей декады прошлого месяца. А что там делается сейчас?
Остап достал из кармана гимнастерки девичий носовой платочек, похоже батистовый, с затейливой отделкой, развернул его и положил передо мною.
– Полюбуйся, – и сел рядом.
Я разгладил листок бумаги, который лежал на платочке. Радиосводка по-годы на 15.00 20 июня и прогноз Касторенской метеослужбы на ближайшие 2 дня для района авиабазирования. На обороте, по девичьи, мягким простым карандашом было написано:
«Остап! Если бы я знала тебя столько и любила бы тебя столько, сколько знают и любят друг друга Натуся и Василек, я не была бы так далека от тебя, хотя все время мы находились рядом и я чувствовала биение твоего сердца. Быть ближе – меня удерживала девичья гордость, тебя же – скорбь любящего мужа.
Я очень сожалею, что мы расстались почти чужими. В своем положении мне стыдно назвать тебя любимым, но знай: в непоправимом горе твоем я за-меню тебе Аню!
А пока буду преданно и верно ждать твоего возвращения с победой, мой ненаглядный. Шура. 24.6.42 г.».
Эти строки вместе с платочком, на котором красным мулине вышита мо-нограмма А. Ш. Остап «обнаружил» в левом кармане гимнастерки, когда мы, устроив Наташу и Шуру в поезд на Касторную, возвратились в казарму.
О находке в собственном обмундировании он мне ни слова до сего часа. Почему? Говорит: «Вздохи и службе и дружбе помеха».
– Так это же мои слова! – сказал я, и мы сообщили своим лицам выраже-ние самого родственного расположения.
Надо было текст письма Шуры приложить к моим дневниковым строчкам за 16 июня или хотя бы ко вчерашним записям, но все это уже в Кирсановке.
4 июля 1942 г. 20.00. Левая Россошь Воронежской области, 42 кило-метр южнее областного центра, в 6 километрах западнее ж. д. Воронеж – Лиски.
Аэродром, на котором базируется 861-й полк бомбардировочной авиации, принял нас полтора часа назад. Оля чувствует себя прекрасно. Про нас же разговор в сторону: Остап и я – стреляные воробьи!
В небе мы находились немного, так как летели с максимальной крейсер-ской скоростью. Маршрут полета Борисоглебск – Левая Россошь пролегал значительно правее ж. д. Поворино – Лиски. Альтиметр удерживал неболь-шой потолок, так что наш транспортный «иноходец» в случае опасности, мог оперативно прижаться к земле. Дыхание сражений ощущается очень сильно.
Из Борисоглебска нас провожали Поликарповы И-16 и «Чайка» (И-153). На полпути, опередив наш аэроплан, истребители прощально помахали плос-костями, развернулись и полетели на базу. Тотчас нас приветствовали две «Кобры» из полка истребителей прикрытия майора Миронова. Они-то и «по-садили» нас в Левой Россоши. Бомбардиры помогли выгрузиться. Очень усердствовали вокруг Оли. Каждому хотелось заглянуть под шлем, а она, не-дотрога, даже очки не сняла. Летуны каким-то чутьем угадывали свое пора-жение. Действительно, когда наша подруга разоблачилась до замочка «мол-нии» и очаровательно улыбнулась, будто она впервые ступила на землю и увидела хороших инопланетян, бомбардиры ахнули: «Вот это жемчужина» Сердца наши шевельнулись ревностью. Еще бы! На Олю завистливо смотрел десяток красавцев, таких же статных, «желтеньких» и «пушистеньких», как мы!
Спектаклю пришел конец. Занавес опустился, зрители каждый по своим служебным местам: на «опель-капитане» (трофейный легковик) к нам подру-лил подполковник авиации.
– Командир 861-го полка Никифоров, – представился он и крепко пожал наши мужские руки. Оле комполка поклонился. Она протянула ему тыльной стороной левую ладонь (мы еще были в комбинезонах). Летчик снял фураж-ку, с нежностью взял Олины пальчики и коснулся губами у запястья. Дама обвила его шею правой рукой и поцеловала в гладко выбритую щеку.
Все военные – феминисты, а Оля уже знала этикет: преподанные ей пра-вила на курсах она усвоила отлично.
Мы хотели доложиться, но подполковник упредил нас.
– Знаю. Ваше снаряжение на месте. Садитесь. Поедемте ко мне.
По ходу машины заметно было: летное поле уже знакомо с вражескими бомбами.
В штабном помещении нас угостили ужином. Потом познакомили с двумя экипажами из авиазвена старшего лейтенанта Харченко второй эскадрильи майора Еркина. К месту выброски пилотировать нас будет младший лейте-нант Мальцев Андрюша. Его экипаж: штурман – тезка, сержант Пушкин, воз-душный стрелок – Паша Кабанов.
Экипаж отвлекающего бомбардировщика: пилот Володя Сердюков, штурман Евгений Кононенко, воздушный стрелок – Вася Леонов. Все стар-шие сержанты и все «кимовцы».
Истребительное сопровождение из полка майора Миронова.
Командир бомбардировщиков подполковник Никифоров и его комиссар майор Поликарпов выслушали воздушных разведчиков полка.
Капитан Черниевский, лейтенант Ильинский и старший сержант Подлес-няк доложили обстановку: коридор до Старого Оскола свободен от ПВО вра-га. Мощный заслон обнаружен в непосредственной близости к линии фронта, которая соответствует конфигурации Дона от Семилук до Коротояка. Высад-ка возможна и относительно безопасна.
Около полуночи старт.
23.30. В небе неспокойно. Где-то за доном сполохи грозы, пунктирные кривые трассирующих очередей, иллюминация сигнальных ракет, зарево. За-хватчики подбираются к правому берегу.
Чудная июльская ночь! Аэродрому не спится. Без устали бодрствует и природа. Для нее не существует война. Какое счастье не знать ее.
Дежурному передали коллективное письмо. Для Пети Пугачева. Всего не-сколько слов: «Через час-два будем в Котово. На день твоего рождения – у Ксении Карповны. Горячо и сердечно поздравляем с 19-летием. Будь здоров и благополучен, наш дорогой друг. Целуем и обнимаем. Младший лейтенант Афанасьева, лейтенанты Пашков, Масленко.
Левая Россошь Воронежской области 4 июля 1942 года, 23.30».
 Капитан обещал отправить этот конверт конфиденциальным путем. Письмо Мавре Ивановне – обычной почтой.

4. В БЛИЖНЕМ ТЫЛУ
ЗАПИСКИ О. МАСЛЕНКО
5 июля 1942 года. 22.30. Слобода Ламская – станционный пригород Ста-рого Оскола. Дом колхозницы Веры Федоровны Кривошеевой.
Пашков спит, а я, одетый по форме, с парабеллумом на столе, дежурю у свечи, соединяя неприятное (каково беречь себя на родной печи?! С полез-ным – строчу карандашом в блокноте. Вот он заворочался. Я наготове. Сей-час во сне заговорит по-русски. Случилось именно так. Закрыл ему ладонью рот. Василек очнулся, и, понимающе посмотрел на меня, опять сомкнул веки, и аппетитно засопел.
Пламя колышется. Скоро уже полночь, а на бумаге только начало «увер-тюры»…
В 0.15 стартовал бомбардировщик, управляемый младшим лейтенантом Мальцевым. На его борту, кроме экипажа, Оля, я Василек, наше «хозяйство» и гостинцы фрицам. Наготове автономное снабжение кислородом. Мы во всем летном, меховом. Шлемы подключены к общей телефонной сети. Через ларингофоны переговариваемся с пилотом, штурманом и стрелком-радистом.
 Думали подняться в небо ровно в 24.00, но авиаразведка донесла перед тем: по всей ширине коридора Левая Россошь – Старый Оскол у линии фрон-та воздушные бои. Подполковник Никифоров распорядился предупредить рокадные посты ВНОС и подразделения ПВО Брянского фронта о маршруте в меридианном направлении зюйд-норд.
Стартовали в свой тыл, и уже набрав максимальный потолок, легли на курс. Несмотря на предупреждение, нас щупали свои прожекторы, а когда на-кренились левым бортом, делая поворот на Тербуны, были обстреляны род-ными зенитками. Конечно, безуспешно: калибр 7,6 и для отечественной мо-дели ТБ оказался «терпимым». А вот от вражеского 8,8 нам бы не поздорови-лось.
В наушниках слышим: Касторное – Суковкино – Роговое. Это штурман Женька Кононенко, следя за курсом полета, называет пункты. Значит, летим строго вдоль железной дороги.
Элероны приведены в действие. Крен налево. Облет Старого Оскола. Чув-ствуем снижение. Из штурманской по телефону: «В 9 – 10 километрах юго-западнее города наземный бой». Оля уточнила: «Верхнее Атаманское, на реке Чуфичке» – «Правильно», – ответил Женька.
Но что за бой? Откуда ему быть: захватчики в 100 с лишним километрах, у Дона, здесь их глубокий тыл? Неужели партизаны? Отлично, если так! Но тут бой по всем правилам военного искусства…
Моторы выключены. Бомбардировщик планирует. Последние распоряже-ния: «Приготовиться!» – Парашюты грузы «на взводе». – «Пошел!» Мы отсо-единись от телефона, сбросили в неглубокую ночь пакеты и сами последова-ли за ними…
Легким ветерком нас отнесло за Ублю (Удая Гнилая) – мы приземлились на мокрый луг, в километре западнее села. Переправившись через реку, по правобережью собрали пакеты с чемоданами личных вещей, боезапасом, продовольствием. Передатчиками, легким оружием и энергопитанием. Все европейско-немецкое. Только Олино отечественного производства. Даже в узелке с харчами – житный хлеб-суррогат, несколько испеченных картофе-лин, два корня сахарной свеклы и три свежих огурчика.
В пятистах метрах опушка Котовского леса. Ночью он страшный, пугаю-щий. И все же мы шли к нему смело: именно здесь нас ждут с нетерпением. Действительно, через несколько минут хода мы услышали соловьиные трели. Конечно, это не лес проснулся. Василек ответил более художественней. Рула-ды повторились. В тихую непроглядную темень зеленого царства был брошен пароль. Отзыв, и вот мы уже в объятиях Никанора Петровича Рыжих (пока только чувствовали его).

5. ВОЕННЫЙ СОВЕТ
ЗАПИСКИ О, МАСЛЕНКО
В искусно замаскированной землянке, куда привел нас старик, было до-вольно светло: содержатель ее пользовался карбидной горелкой от школьного «волшебного» фонаря. Мы заняли место на лавочке вдоль стены и сверили часы. Точность хода завидная. Было 2.19. Выбросились же из бомбардиров-щика по штурманскому хронометру – в 1.35.
Никанор Петрович, которого мы успели рассмотреть, предложил выпить за встречу и победу. Все равно, сказал он, нам придется здесь ночевать, что-бы разглядеться и подготовиться к выходу «на люди».
Я поблагодарил за внимание и попросил открыть оперативное заседание. «Будь по-вашему, – и веснущатая физиономия с рыжей бороденкой расплы-лась в хитроватой улыбке. – Только в такой кают-компании достойно быть военному совету, а не какому-то совещанию».
Перечить милому старику с синей татуировкой морского якоря на мяси-стом треугольнике у большого пальца левой руки – значить его обидеть. Я согласился. Но как быть? По праву старшего группы, на совещании мне при-надлежит главная роль от начала до конца, тогда как военный совет выслу-шивает первым самого младшего по званию и положению. Однако порядок есть порядок (он предложен нам Никанором Петровичем, бывшим матросом Черноморского Флота), и мы предоставили слово Оле. Вот ее выступление:
– Парашюты и наше десантное обмундирование не уничтожать, а, зрело размыслив, реализовать или подарить нуждающимся семьям. Конечно, в де-монтированном виде.
– Продукты питания немецкого происхождения, два передатчика из трех, запас энергопитания и боезапас оставить здесь.
– Один передатчик возьмет с собою «обер-лейтенант Петерсхаген». Ру-дольф, ты согласен? (Василек засмеялся: «Что за вопрос. Конечно!»)
– Чемоданы с личными вещами будут при нас.
– Сейчас немедленно переодеться. «Господа офицеры» должны не забыть вооружиться – кроме парабеллумов, автоматами и касками.
До Старого Оскола отсюда не менее часа пешего хода. Да и то налегке. Мы справились у Никанора Петровича, располагает ли он транспортом для доставки нас в город.
– У Ильиных дворов стоит моя лошадка, впряженная в добротный таран-тас. Вмиг докачу.
Когда мы обмундировались по-немецки и соответственно вооружились, Оля объявила нам порядок легализации.
– В доме Никанора Петровича я пробуду до позднего утра. Затем хозяин поможет мне добраться в Казацкую. Вы же, господа военные корреспонден-ты, из Старого Оскола поспешите к месту боя у Верхней Атаманской, чтобы порадовать фюрера зажигательным репортажем. Как добраться? На попут-ном: лошадка наша, наверное, не потянет вас…
Но и тут нас выручила бородка.
– Дома у меня припрятан мощный «Цундап» с коляской. Забыли собаки, а нам это на руку. Мотоцикл имеет номер, крепления для установки ручного пулемета и сам пулемет.
Автозаводец Пашков, как видно, не имел дело с такой маркой.
– Справимся! – и махнул рукой. – Только бы запастись номерными знака-ми, – мечтательно продолжил он.
Оля еще не закончила выступление, и военный совет весь внимание.
– Возвратившись из Верхней Атаманской, Остап и Василек должны пред-ставиться местному начальству и, как говорится, стать на довольствие.
– Если организована биржа труда, заявите о своей нуждаемости в перево-дчице, которая согласна сопровождать господ военных корреспондентов вез-де и всюду в любое время суток.
Завтра же я посещу место найма и предложу свои услуги. О встрече мы условимся в конце дня у Никанора Петровича.
Оля сообщила военному совету все. Ни мне, ни Пашкову говорить было не о чем, мы поставили точку на мыслимом протоколе.
О жилье для нас содержатель землянки вот что сказал:
– Уже подыскано. Но хозяйка не знает о моей рекомендации. Прошу это учесть…
От Ильиных дворов по дороге на Старый Оскол наш экипаж тронулся в 2.52. Через час восход солнца, и мы спешили въехать в город затемно.
* * *
Мягкий рессорный тарантас, резвая иноходь Чародея, понимающего с по-луслова своего хозяина, запахи летнего поля, влюбленное в урожайную зем-лю ночное небо – дорога показалась нам бархатной и недлинной. Оля успела познакомить нас с маршрутом Старый Оскол – Атаманское: «От Пролетар-ской улицы вверх на Интернациональную, там поворот – Осколецкий спуск, мост через правый приток Оскола, церковь слободы Гумны, за нею проселок, пыльная лента которого выведет вас к Котеневке, левой окраины Атаман-ской».
Говорила она тихо, жестикулируя. Никанор Петрович, переложив в руку с вожжами кучерский «овес» - небольшую тонкую палочку с прибитым к ней узким и коротким ремешком, повернулся к нам:
– Моя квартира неподалеку от дома, где в ночь с 5 на 6 декабря 1919 года состоялось первое заседание Реввоенсовета Первой Конной армии. Тут был подписан приказ № 1…
За маленькой паузой – предупреждение: в городе действует комендант-ский час, служба патрулирования поставлена как следует, переезды и мосты охраняются, проверка документов выматывающе педантична.
Конечно, эти страхи не для оберов и все же приготовьтесь, подъезжаем к слободе Пушкарской. Пушкарка, Пушкарная – одно и то же, – прошептал наш возница.
Нас остановили окриком. Какой-то чин взял Чародея под уздцы, двое, как видно, постарше, манипулируя фонарями, потребовали предъявить докумен-ты. На Оле задержались. И причина не в ее жиденькой справке с липовыми дорожными отметками. Причина в ней самой: ди юнгфрау ист зергут! Ее шварцауге – красивые (герлих!). Проверяющий чин, завидуя нам, счастлив-цам, рассказал, что командование гарнизона уже наметило открыть в городе нечто вроде берлинского отеля «Адлон» с ночным клубом «Фемина». Но по-жалел: не придется ему насладиться «удовольствием нижесреднего», потому что их команду через несколько дней отправят в 6-ую армию генерал-лейтенанта Паулюса. Василек поинтересовался:
– А почему не к барону фон Вейхсу? Ведь Воронеж еще не взят.
– Армия Паулюса развивает успех в направлении Сталинграда. Достигнув Воронежа, армии генерал-полковника Вейхса произведут маневр. Частью сил барон будет атаковать город и удерживать занятые позиции. Остальное вой-ско устремится вдоль Дона, по его правобережью, на Калач в излучине реки.
У въезда на деревянный мост через Оскол мы еще раз подверглись про-верке. Эротическая тема никого не интересовала тут, и наш возок, миновав мельзавод № 14 (или Компанскую мельницу), через несколько минут остано-вился у жилища Никанора Петровича на Пролетаркой улице.

6. НА РАССВЕТЕ
«Цундап» понравился нам. Мы выкатили его на улицу и, дав газ, рвану-лись в городской рассвет. Взлобок с засохшими меловыми водостоками по улице Урицкого (вдоль рыночной площади к водонапорной башне) он взял свободно.
Нрав и силу мотоцикла Пашков оценил, не долго думая. «Это тяжеловоз Александровского конного завода с темпераментом рысаков породы Орлова-Чесменского», – горделиво произнес Василек, выруливая на Интернацио-нальную около Старооскольского Дома обороны, (чем свидетельствовала большая настенная эмблема Осовиахима СССР и красочная надпись).
Горожане еще видели тревожные сны, но гарнизон с запрещающим ко-мендантским часом уже шевелился. Однако мертвящая тишина стойко сопро-тивлялась вторжению извне диссонирующих звуков. Даже «Цундап», обору-дованный отличными глушителями, будто поджав хвост, как дворняжка, мол-ча бежал к Осколецкому спуску.
Необходимое расстояние мы преодолели в считанные минуты. На цифер-блате было 4.00.
Оставив своего битюга у поста заграждения, кланяясь настильному свин-цовому дождику из трехлинеек Мосина и автоматов Шпагина, я и Василек побежали вперед и скоро заметили в ближайшей к нам цепи дойч ландсманн-лойте. Из-за бруствера мы направили свои цейсы в сторону сражающихся и в бинокуляры увидели трагическую картину: на поле боя по всей, не менее чем километровой, длине северной опушки Атаманского леса лежали тела убитых и тяжело раненых. Порывы атакующих в форме РККА то ослабевали, то сно-ва обретали силу в крике «Ура!».
Оккупанты трусливо двигались на сближение. Пистолетно-винтовочному огню и разрывам гранат защитников Родины они отвечали тем же, поддержи-ваемые скорострельными легкими пушками 3,7 калибра.
Видя свою беспомощность и отсутствие боеприпасов, легкораненые от-ступали в лес (который, надо думать, был окружен подразделениями заграж-дения). И только маленькая группа продолжала отчаянно драться. Она держа-ла врага на расстоянии от себя. Когда же она потеряла, как видно, того, кого охраняла в бою, группа, отстреливаясь, отошла под защиту крон.
А мы чем могли помочь своим соотечественникам? Не отрываясь от блокнотов и биноклей, дырявили ненавистные живые мишени пулеметными прицельными выстрелами и короткими очередями, с болью в сердце ранили родное небо.
* * *
К 5.00 и бой стих, и над местом сражения развеялись запахи войны. Фа-шисты с победным воем «бросились» в последнюю «атаку» на убитых и уми-рающих кранозвездцев.
Кованые лапы гитлеровских чудовищ явно не слушались их хозяев: гроз-ным и величественым, как на картине Шишкина, стоял Атаманский лес!
Смело, как подобает фронтовым корреспондентам нашей славной армии, мы первыми обошли и обозрели позицию бесстрашных. У распростертого навзничь тела полковника выбросили в фашистском приветствии руки и громко крикнули: «Зиг хайль!» Это была последняя почесть погибшим за свободу и независимость нашей Родины. Лаем и кваканьем последовали нам эрзацы бесноватого фюрера, которые и не подозревали смысл нашей позы.

7. КОМАНДИР 62-й
Мы занялись полковником. Волевое лицо его было в крови; на лбу, чуть прикрытом чубчиком юношеской стрижки, зияла рана. Ему сорок с неболь-шим. Легкая проседь на висках слишком свежа. Рядом лежала пробитая пулей фуражка. Предплечье левой руки изуродовано. У правой – маузер. Я поднял боевое оружие. Оно на взводе. В казеннике и магазине два патрона. На сереб-ряной пластинке выгравирована каллиграфическая надпись: «Моему славно-му воину – П. А. Навроцкому – в связи с награждением его вторым орденом Боевого Красного Знамени. Лично комбриг Котовский, ноябрь 1921 года».
Я положил памятную вещь в свою полевую сумку, и пока Василек осмат-ривал содержимое планшетки ратоборца гражданской войны, в нескольких метрах от убитого подобрал два блестящих предмета: орден Боевого Красно-го Знамени первого образца и гайку крепления его. Над левым накладным карманом летней гимнастерки защитного цвета я обнаружил следы еще трех наградных знаков. Несколько ниже, на клапане кармана был, по-моему, зна-чок депутата Верховного Совета.
Как «трофей», на виду у шакалившей немецкой братии, я снял с покойного портупею. Комсоставский ремень ее украшен был блестящей пряжкой с пя-тиконечной звездой. Она ярко золотилась в лучах утреннего солнца.
Между тем Василий достал из планшетки «трехверстку». В ее правый об-рез упиралась восточная окраина Мантуровского района Курской области. Таким образом, от Засеймья через северную оконечность Боброво-Дворского района на Старо-Оскольский, по течению реки Осколец, как говорилось в ка-рандашной надписи, воинская часть отступала вслепую. На заветном тре-угольнике, адресованном Павлу Акимовичу Навроцкому, прочитали обрат-ный адрес: Навроцкая М. Г., гор. Куйбышев, улица Водников. Номер дома и квартиры несколько стерты. Оттиски календарных штемпелей места подачи письма и полевой почты отчетливы: 15 – 25 июня 1942 года.
Пашков развернул сложенную вчетверо двухполосную газету. Такого формата и с таким названием мы видели у В. П. Шабурова в Едрово на Вал-дае, когда лежали в госпитале. Это – ежедневная красноармейская газета «За победу». Номер, конечно, не тот – 134 за 21 мая. Вторая полоса бросалась в глаза «Песней о Тиме» – нотами и текстом. Слова А. Безыменского, музыка В. Белого.
Насколько позволяла нам спешка в данной обстановке, мы прочитали:
И пошли на приступ Тима
Наши славные бойцы…
По крутым отвесным склонам
Поднимались напрямки
И Савельева колонны,
И Навроцкого полки…
Взял с налету город Тим
Нашей армии порыв!
Надо было заканчивать осмотр. Мы сняли наручные часы. Большие, мас-сивные. Первый выпуск 1-го часового завода. В обиходе их называли Киров-скими. Они, несмотря ни на что, несмотря на гибель их владельца, точно по-казывали время. Под никелированным корпусом еще билось «сердце» пол-ковника: маятник отсчитывал удары «Жив-жив, жив-жив, жив-жив»…
Из брючного кармана под поясом достал пенал – серную пластмассовую завинчивающуюся трубочку. В ней «смертный паспорт». Познакомились с ним на ходу. С развернутой полоски бумаги нас приветствовал и благослов-лял на подвиг Павел Акимович Навроцкий, командир 62-й стрелковой диви-зии, 40-й армии Брянского фронта, 42-летний полковник, уроженец села Иль-ковцы Теофипольского района нынешней Хмельницкой области, УССР, де-путат Верховного Совета СССР первого созыва. И тут же просьба: «О моей судьбе сообщите моей жене». Ее адрес тот, что на треугольнике. Мы обеща-ли. Минутой молчания простились с героем гражданской и Отечественной войн.
Со стороны села Сорокино, о чем мы чуть позже узнали, захватчики гнали колонну пленных. На опушке появилась живая душа – девочка-подросток.

8. ДВА МОРЯКА – ВЗВОД
Василий поворотился назад, и двумя-тремя минутами спустя шел уже в ногу.
На горизонте появилось начальство – провинциальные заправилы СД, гес-тапо, «рыцари» Абвера и СС. Сюда пожаловал даже «золотой фазан» – крес-лейтер нацистской партии.
С начальством охрана. Все смотрели поле недавнего побоища. Глубина обороны русских не более ста метров: к опушке леса прилегало колосистое ржаное поле. Масса трупов оккупантов разбросана была именно здесь. У леса – незначительное количество.
Сраженные, но не побежденные защитники узкой полоски родной земли, ждали последних почестей. Одни бездыханно обнимали траву, другие уже не-зрячими глазами любовались синевою неба.
Сойдясь со сворой, мы представились:
– Обер-лейтенант Петерсхаген, корреспондент зольдатен цайтунг, издаю-щейся в Киеве.
– Обер-лейтенант Кутченбах, военный корреспондент столичной «Фоль-кишер беобахтер», – и предъявил удостоверения, подписанные самим Фриче, фюрером пропаганды из ведомства доктора философии Иозефа Геббельса, министра пропаганды и просвещения. Вместе с ними подали солдатские книжки и расовые паспорта арийцев, которые издавала гитлеровская НСДАП в Мюнхене.
Нас приветствовали, но сдержанно: и молодцы мы, и званья соответствен-ные, да положение наше в вермахте незавидное. Мундиры с нарукавной сва-стикой пристально на нас, сверяя оригиналы с портретами на документах. Чин гестапо с колючими глазами неарийского цвета, расслаблено-пренебрежительно спросил меня:
– Ганс, ты не родственник зятя генерала Паулюса?
– Нет. Я земляк фюрера, – ответил я и выбросил вперед руку. В приветст-вии вытянулась вся звериная стая. Волкоподобный абверовец с усиками Гит-лера «пошутил»:
– Эк угораздило тебя: словно цыган.
Меня прощупывали на полноценность. Но я не пылинка, сдуть губами трудно. Кроме того, у меня на шее автомат, а в кобуре – парабеллум. Притом я не один. Петя Пугачев, рассказывая об одесской с Леонидом Соболевым ( его «Капитальный ремонт» и «байки» капитана второго ранга Кирдяги мы чи-тали), осенью прошлого года, восторгался «Батальоном четверых», написан-ном им по горячим следам. «Один моряк – моряк, два моряка – взвод, – не раз повторял Петя. – Нас мало, но мы в тельняшках!» Точно так, Василек и я – целое подразделение, способное сбить спесь с самонадеянных швабов. Пусть мы не моряки, но на сухопутном фронте – наша двоица тоже не лыком шита.
Сообразив, что Адольф – рейхсканцлер по цвету кожи лица и волос не много соответствует арийскому стандарту, я ответил намеком серому зверю в форме военной разведки:
– У адмирала Канариса и профиль семита и анфас грека. Попробуйте на-править вашу насмешку по его адресу. Советую…
Это было слишком. Но так вести себя мог только ариец!
С Пашковым обошлись проще: он «чистокровный немец». Спросили, ко-гда и откуда мы появились в гарнизоне. Ответил по по-строевому. Но нашел-ся давний сослуживец его тезки:
– Герр обер-лейтенант, я знаю Рудди Петерсхагена, капитана, командира одной из рот 92-го Грейсфельдского пехотного полка. Сейчас он оберст. Ко-мандует тем же, только моторизованным полком 60-й моторизованной пе-хотной дивизии генерала Коллермана. Это 6-я армия, которая не без задержек прет к Сталинграду. Скажите, вы только однофамилец герра оберста?
– Откуда родом командир 92-го мотострелкового? – спросил Василек.
– Он гамбуржец.
– А я из Кемнитцерхагена, недалеко от Грейсфельда.
– Зер гут! – радостно воскликнул сослуживец «однофамильца» Пашкова. – До компании 1939 года я изучал там азы военной стратегии и тактики под на-чалом капитана Петерсхагена. Вы, юноша, бывали в Грейсфельде?
– Как же! – разматывая легенду, входил в свою роль Василек. – Универси-тет – моя альма-матер. Профессор Катш – директор клиники медицинского института – мой предок.
– Совсем прекрасно! Где же вы квартировали?
– В доме рядом с «толстой Марией».
Бывший сослуживец нынешнего полковника, сверкнув пенсне, засмеялся.
Ведь вот как! Город – родина великого его сына, художника Каспара Да-вида Фридриха, и вдруг эта древняя готическая церковь святой Марии, гро-моздкая и мрачная, как крепость!
За диалогом чутко следили соответствующие службы. Не обращая на них внимания, молодцеватый зондерфюрер пригласил Пашкова и меня в Старый Оскол на кружку пива и брудершафт.
Чин из ведомства Гиммлера презрительно кивнул в сторону нашего бла-годетеля.

9. НАША ЭСМЕРАЛЬДА
На дороге стояла группа связных мотоциклистов, а поодаль – переводчи-ки: стареющая женщина с обликом благородной дамы и наш. Примерно, ро-весник, румянощекий парень в очках.
Наш первый разговор с фашистской сворой офицеров, кажется, убедил их, что мы – журналисты немецких газет.
Мы попросили у начальства своего одногодка, (которого чин из ведомства Гиммлера презрительно назвал: «фомак» – фольксофицер мит арбайтер копф – народный офицер с головой рабочего), чтобы поговорить с девочкой, бес-страшно любовавшейся следами сражения, а через нее – организовать захо-ронение погибшего комдива П. А. Навроцкого и его подчиненных.
С переводчиком тотчас познакомились: Женька Жилин, староосколец, В РККА не призван: «белобилетник». Эвакуироваться? И поздно было и мать больна. Знание вражеского языка – от немцев Поволжья, где прожил несколь-ко лет. Перед войной преподавал дойч в Сабуровской НСШ Старо-Оскольского района, сменив Отилию Эдуардовну Вурстер, которая переехала в город к брату, художнику Мюленбергу.
Жилин произвел на нас приятное впечатление. С переводчиком мы и за-шагали к девочке.
В молчании она тихо шла между убитыми красноармейцами, как бы оты-скивая своих односельчан, близких. Когда мы приблизились, девочка вздрог-нула, но не изменила позы. Я дал ей плиточку ириса. Василек был более вни-мательным: он провел левой ладонью по белокурым косичкам, а правой под-нял подбородок и с участием, но весело заглянул в нежно-голубые огоньки прослезившихся глаз нашей смельчанки. Ей не было тринадцати. Однако внешность – невеста, обещающая быть украшением счастливца.
– Эжен, переведите, – попросил я Жилина.
– Отвечайте на вопросы господ офицеров, – обратился он к босоногой прелестнице, и мы разговорились. Диалог самый мирный, самый сердечный.
Она Дуся, фамилия – Дягилева (на нас пахнуло ароматом: ведь дягиль – вместилище эфирного масла; молодые побеги и черешни листьев этого пред-ставителя семейства зонтичных используются в ликерном и кондитерском производстве).
Отец ее – Иван Николаевич, и прозвище его – Акулиныч. Дуся из Коте-невки. «Это вот там, и она протянула руку в сторону, где за лесом должны быть дворы. А тут и вон туда – рука ее повисла в воздухе вдоль опушки – Атаманское».
За Атаманским лесом – Сазыкин, далее, на северо-запад, – урочище Дон-ское. К последнему примыкает Крамская деревня, где живет Дусина тетя, а через Осколец по большому деревянному мосту – село Сабурово. Название пункта нам знакомо. Мы удовлетворительно кивнули головой.
Женька Жилин разыскал еще одного очень странного человека. Перед на-ми будто ожили страницы «Собора Парижской богоматери» Виктора Гюго: рядом с изящной Эсмеральдой стоял несчастный Квазимодо!
– Счетовод нашего колхоза, – представила нам этого спутника дочь Аку-линыча.
Он хотел протянуть нам руку, но вовремя спохватился.
Говорят, в семье не без урода, а ведь и они не родом, а годом. Я и Пашков прониклись неподдельной жалостью к атаманскому герою французского ро-мана. Мы угостили его сигарой и по сему случаю презентовали ему бензино-вую зажигалку. То и другое ошеломило несчастного неожиданностью даре-ния и неумения пользоваться им. Пришлось помочь местному Квазимодо ра-зобраться, что к чему.
Женька перевел счетоводу наш приказ захоронить тела убитых. Докумен-ты и предметы личного обихода, письма и пенальчики с адресом взять и со-хранить. Командира сражавшихся положить в средине.
10. ИЮЛЬСКИМ ДНЕМ
Записки военного разведчика, лейтенанта О. С. Масленко. 1942 год.
5 июля, 10.00. День только что занял свою должность, а уже было жарко. С самого раннего утра небо опрокинулось над землей прозрачной полусферой из нежной светло-василькового цвета ткани, и солнце безжалостно наращива-ло свою ярость.
Я, Василек Пашков и Женька-переводчик, распорядившись о погребении погибшего в бою командира 62-й дивизии П. А. Навроцкого и его воинов, решили дождать этап советских военнопленных, который следовал на Ата-манскую. Мы заняли выгодную для наблюдения за юго-востоком позицию. Около трех часов исследовали в бинокли вероятный маршрут движения этапа и само зрелище, когда колонна приближалась к нам.
Их было не одна тысяча. Шли группами по шестьдесят человек в каждой. Четырехшеренговый строй. Проезжая часть грунтовой дороги была свободна для движения гужевого и механического транспорта: обезоруженное воинст-во и кто в чем одет штатские, устало передвигая ноги, плелись по обочинам.
Колонна втянулась в село, остановилась и приземлилась. Из хат выбежали женщины и дети, неся в руках посуду с водой, варевом, молоком и хлебом крестьянской выпечки.
Старший конвоя разрешил общение населения с пленными. Жадно, голод-ными ртами они пили и ели принесенное. В небе, тонко свистя, летели на вос-ток немецкие «стрекозы» – звено «Мессершмидтов-109». Голодным реши-тельно не до них. Даже танк с крестами по бокам и надписью «Эльза Зингер» не вывел их из состояния безразличия. А он с открытым верхним люком, из которого вытянув в фашистском приветствии руку, торчал весь в черном не-навистный захватчик, медленно, урча мотором и гремя траками гусениц, полз по дороге между шеренгами завтракавших.
Перед группой женщин бронированное чудовище замерло. В проеме пе-реднего люка показалась девичья головка. Легко покинув танк, ее облада-тельница бабочкой спорхнула на землю. Это была «образцовая немка». Ей не более девятнадцати. Изящно одетая по форме, арийская красавица молча обошла шеренги невольниц. Правую руку она держала в положении отдания воинской чести.
Из танка ей принесли вместительный рюкзак. Его содержимое она тотчас разделила поровну между полугруппами, высыпав предметы дележа прямо на землю. Никто не прикоснулся к подаяниям из утробы «Эльзы Зингер». Танк развернулся и скрылся из виду.
– Ну, уж если дошло до того, что на восточный фронт захватчики посы-лают именные танки, долго им не продержаться, – сказала одна из пленниц, в которой угадывалась медицинская сестра. А боец, подошедший к женщинам, добавил, оценивая запах выхлопных газов танка: «Смердит. Как от трупа фа-шиста!»
13.00. Четверть часа назад на грузовом «Мерседесе» привезли в располо-жение военнопленных около пятисот килограммов продовольствия (хлеб рус-ский, старооскольской выпечки, остальное – иноземное), медикаментов (оте-чественного производства) и носильных вещей, бывших в употреблении (почти со всей Европы – гражданская одежда и военное обмундирование). Все это со склада оккупантов за Верхней площадью Старого Оскола. И все это, к сожалению, только для женщин и отдельной группы воинов 62-й стрел-ковой дивизии.
Пока сидящая на родной земле колонна наполняла чем довелось пустой желудок, мы познакомились со старшим конвоя. Круглый, как шар, он нелов-ко оставил седло и, привязав каурую кобылку к изгороди палисадника, подо-шел к нам. Унтерштурмфюрер Роланд Вильгельм Брейтгаупт родом из Тю-рингии. Он давно бюргер. Находясь в запасе вермахта, работал мастером цеха электрической компании «Сименс – Шуккерт». Его одно-фамильный родст-венник в чине подполковника служит начальником оперативного отдела шта-ба 76-й Бранденбургской пехотной дивизии. В составе 51-го армейского кор-пуса фронтового объединения генерала танковых войск Паулюса она сража-ется (за что?) здесь. Седеющий Роланд вытянутой рукой показал на восток. В гитлеровской партии «шар» со дня ее основания, о чем свидетельствует золо-той знак члена НСДАП. Значит, он бывший путчист.
На вопрос, почему колонна движется по обочинам дороги, унтерштурм-фюрер ответил:
– Вчера между Репьевкой и Городищем на полном ходу в колонну врезал-ся бронетранспортер. Это ведь жизни, наконец, пленные – арбайтпотенциал (потом уточнил, производительная сила). Так поступают дикие кровожадные звери, а не арийцы. Допустим, большевики не подписали конвенцию, заявив: у нас пленных не будет, советские солдаты верны присяге. Повод ли это для такого безжалостного обращения?
– Позволить пленить себя, – продолжал он, – позор. Но ведь руки подни-мают тогда, когда решительно нечем убить пленителя, когда сопротивление бессмысленно. Это, видимо, было учтено, и родственники немцев и русских, оказавшихся по ту сторону фронта, получают вместо кар государственное по-собие, как за безвестно пропавших.
Такая позиция уроженца Тюрингии совершенно облегчила нам решение последующих задач. Штурмовик он скорее пивной, чем прямого назначения. Недоумевали только, как он попал в число «сукиных сынов» (СС) и без от-вращения носит на фуражке и рукаве мундира серебристый тотенкопф (знак мертвой головы – череп).
Мы попросили пивного эсесовца разрешить нам пройти вдоль колонны и вызвать для беседы одного-двух бойцов или командиров из 62-й стрелковой дивизии. Согласие было получено. И как только над колонной установилась тишина, предводительствуемые Женькой Жилиным, я и Василек зашагали по дороге между отдыхающими пленными. Наш хиви (хильфиллиге – «добро-вольный помощник» из гражданского населения), обращаясь к оказавшимся в несчастье соотечественникам, громко спрашивал:
– Товарищи, кто из вас служил в 62 стрелковой дивизии полковника На-вроцкого? Просим выйти для беседы. Три-четыре часа назад дивизия, дав по-следний бой за этим вот лесом, перестала существовать. – Женька показал на мощный заслон холодам Арктики, зимою спасавший село от жгучих порывов борея.
Рядом достаточно слышно проворчали: «Пока знамя цело, часть жива и боеспособна».

11. НА ОПУШКЕ ЛЕСА
МАЙОР ВЕРЕТЕННИКОВ
На зов переводчика из одной группы пленных встало сразу пять человек. Старший из них по возрасту (ему не менее тридцати лет) и званию (на поли-нялых петлицах обесцвеченной защитной гимнастерки следы шпал) приказал остальным сесть:
– Будет достаточно одного меня.
Среди женщин нашлась только одна воительница, дравшаяся с наследни-ками Тевтонского ордена псов-рыцарей под знаменем 62-й стрелковой диви-зии. Обладатель комсоставских знаков различия предупредил и ее:
– Соня, зачем испытывать неизвестность? Жди свою участь здесь. Вернусь – расскажу, нет – прощайте…
Пленный, скрестив руки на спине, шел впереди нас. Женька за ним. Он переводил. Мы предложили опустить руки в карманы. Пленный сделал это охотно. Поинтересовались: чем угощали колхозницы этап? Не оборачиваясь, он удовлетворил наше любопытство:
– Молоком, картошкой из печи, горячими галушками. Ну, и хлебом: ржа-ным, гречаниками и просяниками. Из урожая прошлого года. С примесью трав.
Женька добросовестным переводом объяснил нам, что такое гречаники и просяники. Я впервые слышу о существовании этих печений. Василек, каза-лось, догадывался. Галушками не стали затруднять переводчика. Мы сообщи-ли ему: на Украине, откуда только что, вареники ели в Миргороде, клецки – в Диканьке, а галушки – в Полтаве.
С пленным прибыли на опушку Атаманского леса. Тела погибших воинов Навроцкого, прикрытые зеленью веток, лежали неубранными. Собравшимися колхозниками распоряжался немецкий офицер в пенсне. Он подошел к нам. Полковой врач Ганс Миллер. Кадровый представитель медицинской службы вермахта. Наотрез отказался консультировать зондербегандлунг – «особую обработку» – удушение в газовых камерах и был направлен в действующую армию. Семья в Мюнцберге – маленьком гессенском городке неподалеку от курорта Наугейма. Старый Оскол – случайная задержка: временно прикоман-дирован к подполковнику Вагнеру, начальнику отдела главного штаба вер-махта (Берлин); его сестра Ангелина Адам живет по соседству с семьей Мил-лера. В Атаманской выполняет поручение начальника гарнизона – наводит санитарный порядок. Трупы русских будут погребены на сельском кладбище или в отведенном для того месте.
В траве опушки никакого оружия. Даже винтовочные гильзы подобраны. Заметили только зеленую, с косыми насечками, «рубашку» с РГД. И ничего больше. Как видно, поработали фрицы. А может атаманцы? Это было бы хо-рошо! Василек убрал дубовую ветку с тела погибшего. – Узнаете? – обратил-ся он к пленному. Тот поправил гимнастерку, знавшую поясной ремень, стук-нул каблуками яловых сапог и приложил правую руку к пилотке без звездоч-ки. Потом снял головной убор, опустился на колени и заплакал.
– Павел Акимович, какая судьба…
Мы заняли соответствующую позу. Женька скрестил на животе опущен-ные руки. По его лицу катились слезинки. Он тихо всхлипнул.
Пленный встал. Не сводя глаз с тела убитого, довольно четко и чисто на языке врага произнес отличнейшую фразу проклятия войне и злодейству Гит-лера, закончив ее уже по-русски словами известного предупреждения Алек-сандра Невского захватчикам.
Сказав: «Прощайте, товарищ полковник», – пленный повернулся к нам. На его мокром от слез лице мы прочитали столько ненависти и готовности от-платить за поруганную землю, гибель комдива Навроцкого и его боевых дру-зей, что нам вчуже стало страшно. Его глаза пылали гневом. На скулах пучи-лись желваки мышц.
– Для меня не нов фашистский приговор: тотвюрдиг (достойный смерти) – скрипнув зубами, заявил он. – Но я игнорирую геникшусс (выстрел в заты-лок) и готов разделить судьбу моего любимого командира – цельтесь в лицо!
Василек предложил Женьке временно оставить нас и указал место ожида-ния.
– Пленный хорошо изъясняется на немецком, поэтому нет нужды в пере-водчике. Побудь пока вон там.
Я вытащил из полевой сумки маузер Навроцкого и отсалютовал прощание с погибшими двумя выстрелами вверх: всего столько было патронов. Потом вместе с пленным покинули опушку. Устроились неподалеку от Женьки. Ря-дом – серпантина полного профиля. Бруствер еще свеж. Мы предложили на-шему спутнику занять позицию на краю окопа. Он сел и опустил ноги в про-хладу. Далее снял с себя гимнастерку и сапоги. На ногах кровоточащие по-тертости. Василек подал ему тампон, пропитанный спиртом.
– К чему это? – глухо, по-русски проговорил он. – А сапоги и гимнастерку возьмите себе. – Тут он нелестно выразился по адресу наших матерей и, бро-сив в сторону тампон, со всей решительностью сказал:
– Кончайте!
Мы уставились на пленного не понимающимися глазами. Точнее сделали вид, будто в русском языке не смыслим ровным счетом ничего.
– Пу, пу! – уточнил он сказанное и ткнул пальцем в лоб.
Отправив Василька за «Цундапом», я перешел на русский:
– Товарищ майор, вы действительно собрались умереть? – и подарил ему дружескую улыбку.
… Было похоже на обморок. Расстелив гимнастерку, я уложил его на дно окопа и оказал первую помощь. Когда майор пришел в себя, я подал ему ла-донь. Он сжал мою ладонь. Держась за нее, встал. Все еще расслабленному я помог ему занять прежнюю позу. Тут он потряс вихрастой головой. Сомкнув веки, сладко засмеялся. Минут через пять шоковое состояние у майора со-вершенно прошло. Мы познакомились.
– Веретенников Сергей Николаевич, начальник связи 62-й стрелковой ди-визии. Теперь уже бывшей, конечно.
– Лейтенант Масленко, Остап Семенович, военный разведчик РККА, на-хожусь на исполнении служебных обязанностей.
Василек подрулил на мотоцикле.
– Знакомство состоялось? – спросил он меня по-немецки. Я ответил на-клоном головы.
– Товарищ майор, зафронтовой военный разведчик РККА лейтенант Паш-ков представляется вам при исполнении служебных обязанностей.
– Вольно! – тихо подал команду Сергей Николаевич и, радостно улыб-нувшись, указал Васильку место возле себя.
Женька следит за нами со своего отдаления. Но он не все видит: двух офицеров и их пленного надежно прячут от его любопытства складки пред-лежащей местности: полоса не так уж широкая, но мало пригодная для на-блюдения.
Мы раскрыли блокноты, приготовились слушать майора Веретенникова – рассказ о себе, сослуживцах и последних днях дивизии.
Зрело размыслив, я приказал Васильку убрать блокнот и вести наблюде-ние за происходящим вокруг.
Сергей Николаевич закурил. Мы отказались составить ему компанию.
– Я тоже не охотник до этого зелья, но чуточку подымлю, – мечтательно произнес майор. – Сигареты, что надо. Внешне – на разгляденье. Француз-ские. Подарок певчей Эльзочки. Куда ее понесло? Где она надеется похоро-нить себя? Пачечку удружила мне Соня. Видели, как распорядились женщи-ны подаянием юной немки? Курево – мужчинам, сладости – больным, коньяк – раненым, себе же галеты и хлеб. Вот так!… Радистка штаба Навроцкого Софья Михайловна Солохина. Невеста.
Он неумело стряхнул пепел.
– Ну, с чего начнем? Сперва о себе, да? Я из Константиновки нынешней Сталинской области. Постарше вас, лет эдак на одиннадцать-двенадцать.
– Теперь о дивизии. Вместе с Павлом Акимовичем и старшим батальон-ным комиссаром Савельевым Иваном Александровичем я формировал ее осенью прошлого года. В Старом Осколе. Конечно, не в самом городе. Тут дислоцировались военно-полевое управление и тылы 40-й армии. Сюда мы прибыли на полуторке из Харькова. Уже в третьей декаде ноября часть пол-ковника Московцева в соседстве с 87-ой стрелковой дивизией отбивала атаки врага, наседавшего на Тим, а в начале первого зимнего месяца наша 62-я в полном составе выдвинута была на позиции 87-й, которая перебрасывалась к Мармыжам, чтобы преградить наступление захватчиков в направлении Кас-торной. Всю зиму шли сражения за Тим. В январе погиб комиссар дивизии Савельев. Его место занял полковой комиссар Йоффе Иван Григорьевич. Весной соединение Навроцкого обживало Засеймье. По фронту это значи-тельно ниже и левее Тима. До 28 июня на передовой было относительно спо-койно. Не жаловались на попытки оккупантов и наши соседи – 8-ая мото-стрелковая бригада 21-й армии Юго-Западного фронта слева и 45-ая стрелко-вая дивизия нашей 40-й армии Брянского фронта – справа.
Последние дни июня – гнетущая тишина, сквозь которую все же чувство-валось какое-то шевеление в стане гитлеровцев. Разведка донесла: перед фронтом 62-й противника нет. С правым соседом у нас не было локтевой свя-зи. Направленцы принесли нерадостную весть: 45-ю точно ветром сдуло. Ле-вый сосед, оставив батальон прикрытия, отступил планомерно.
Мы оказались с оголенными флангами. Обнаружилось отсутствие провод-ной и радиосвязи с управлением 40-й армии. Посланная разведка в собствен-ный тыл нашла разбитым полевой армейский штаб. Везде отпечатки лап не-мецких «тигров». Никого не застали и на месте военно-полевого управления.
Комдив Навроцкий распорядился немедленно, вслед за армией отправить на автомашинах знамя дивизии и штабные документы.

12. У ПЕРЕПРАВЫ
В ночь на 1 июля 1942 года радистка Соня Солохина приняла радиограм-му из управления Брянского фронта: нашей дивизии предлагалось оставить занятые позиции и следовать на соединение с основными силами армии. На-правление движения: Засеймье – поселок Губкина – Старый Оскол – Нижне-девицк – Воронеж. Тогда же, в соответствии с планом отступления, мы сня-лись с передовой. До Старого Оскола нас никто не преследовал и никто с на-ми не встречался: дивизия шла по оккупированным путям сообщения – через населенные пункты, где еще не было налажено даже патрулирование.
На марше комдива посетил бывший начальник штаба 62-й полковник Петров. Он прилетел в «кукурузнике» с распоряжением командования армии – вывезти депутата Верховного Совета СССР полковника Навроцкого в тыл 40-й. Последний не согласился, решив до конца разделить участь дивизии вместе со своими подчиненными.
 3 июля занятый немцами Старый Оскол встретил 62-ю артогнем. Попыт-ка прорваться через вражеский заслон не увенчалась успехом. Кроме легкого стрелкового оружия дивизия ничем не располагала. Ранее прибывшие сюда подразделения и части уже подверглись разгромному обстрелу с трех сторон и почти в упор. У переправы через Осколец, которая находилась под при-цельным огнем гитлеровцев, сгрудились тылы дивизии. Форсировать реку не удалось никак.
От Песчанки до Казацкой по течению ни удобного брода, ни моста нуж-ных параметров и грузоподъемности. Правое побережье Оскольца круто взмывает в небо. Стойло и Соковое, через которые мы должны пробиться в поле на Верхнюю Атаманскую, с низин левого берега кажутся неприступны-ми. Павел Акимович и его штаб мучительно раздумывали над тем, что делать в сложившейся обстановке.
Боевой приказ был готов только к ночи. На счастье, задождило. В 1.30 вчерашних суток на прорыв пошел 306-й стрелковый полк. Наступая вдоль железнодорожной линии КМА – Старый Оскол, на участке Казацкая – Гумны он развил успех и наличными штыками опрокинул вражеское охранение Гу-менского моста. В то же самое время 123-й стрелковый полк в злополучном месте под Казацкой на подручных средствах форсировал несчастную речуш-ку, узкую и заболоченную, где глубины-то всего воробью по колено
Оба полка вышли на оперативный простор, но там же и залегли. Расстоя-ние слобода Казацкая, слобода Гумны – подслободка Соковое – левая окраи-на села Стойло – в бинокль шагом можно измерить, но мы находились в сег-менте, что выявилось с рассветом: дугою сковывал нас заслон противника, хорде угрожала вражеская воинская часть, двигавшаяся в пешем строю на Старый Оскол по Курскому шляху.
Связные, – которые из них отмечены печатью счастья, – донесли о гибели полковника Московцева и Васильева, о ранении Басаргина. Последнему мы не могли оказать помощь: у нас не было тыла, эвакуация терпящих бедствия исключалась. Один путь – только вперед, через трупы захватчиков.
Утром – каким погожим утром! – над сегментом сделал три круга немец-кий связной самолет (Хейнкель-111). Скоро его сменил с такими же крестами на фюзеляже и плоскостях штурмовик. Бой смолк, 62-я прижалась к родной земле. Несколько бреющих заходов, и воздух огласился криками раненых, ржанием покалеченных лошадей. Скрылся крылатый фашист, и снова пере-стрелка, взрывы гранат и волнующее «ура»…
Сергей Николаевич бросил окурок. Устало зевнул. Потянувшись, он за-думчиво продолжал:
– Павел Акимович освободил меня от должности начальника связи и, на-делив своими правами, приказал возглавить группу из моих подчиненных. Комдив поставил ей задачу стратегического характера (без данных карты и разведки): преодолев заслон, минуя дороги и пункты возможной встречи с гитлеровцами, добраться до села Сорокино, захватить переправу через реку Оскол и удерживать ее до подхода основных сил дивизии.
Дистанция Казацкая – Сорокино – это 2–3 часа неравномерного хода: то скорым шагом, то перебежками.
Переправу мы нашли отлично сохранившейся: мост даже танкопроходи-мый. Более того, здесь виделось подобие узла обороны: на левом берегу, в сторону вероятного движения дивизии вперед, выдвинуто подразделение усиленного охранения. Переправа наша! Но что это? С обеих сторон пред-мостье в свежих воронках? Подбежавший ко мне младший лейтенант Лебе-динский, один из моих подчиненных, который здесь выполнял задачу связи еще со вчера, доложил:
– Товарищ майор, мост в вилке. Он и мы держимся на волоске: немцы пристрелялись и методично поливают нас огнем.
В этом я убедился не более как через пять минут.
Ночью мы пытались разведать пути прорыва, но в каждом направлении, где расстилалось колосившееся поле, натыкались на заслон. Когда рассвело, фашисты прочесывающим строем пошли на нас.
Пришлось показать врагу, что мы безоружны. Это дело не свободного вы-бора, а продиктовано суровой необходимостью. Мы ведь поставлены были перед фактом бесполезной смерти.
Ну, а дальше – нас присоединили к колонне пленных. На полпути до Ата-манской колонну ждала еще группа. Со мной, прикрывая лицо ладонью здо-ровой левой руки, зашагал комиссар дивизии Иван Григорьевич Йоффе.

13. НА ЗЕМЛЕ, КРОВЬЮ ПОЛИТОЙ
Впереди и позади нас шли свои – шестьдесятвторовцы, – и все же я при-бегнул к шепоту.
– Товарищ полковой комиссар, пожалуйста, расскажите, что в Казацкой было без меня и почему вы оказались здесь.
Как могли, мы угнулись. Держа в том же положении раненую руку, Иван Григорьевич тихо заговорил под нос:
– На войне, как на войне, – начал он, – действовали сообразно обстоятель-ствам.
Немецкая часть, угрожавшая нам со стороны Курского шляха, напротив Песчанки сделала левый поворот и через поле подалась к урочищу Горняшка. Это, как вы знаете, за нашей спиной. Не рядом, ясно, и все же. Мы пригото-вились к испытанию, но судьбе было угодно смилостивиться: часть, видать, резервная, без матобеспечения; она скрылась за лесом, не навязав нам боя. Над дивизией парила «рама», снижалась и строчила смертью. Потери – самые минимальные: на нашей стороне заречья все было умно рассредоточено, а на передовой полки вели бой с оккупантами под прикрытием населенных пунк-тов.
Днем просто не могли вырваться из лап гитлеровцев, и до самой ночи диспозиция оставалась прежней, без значительного изменения. Однако в 23.00 мы были уже на полдороги к Верхней Атаманской. Бежали налегке, но с возможно полной выкладкой. В подсумках и патроны и гранаты. Да и вещ-мешки не были обижены этим добром. Впереди – герои погибшего Москов-цева. Прикрытие – из 123-го полка. Как вы догадываетесь, это остатки 62-й, которые можно было бы свести не более как в штатный полубатальон. А мо-жет и того менее. Бежали по хлебному полю. Это наше спасенье. Гитлеровцы, заметили мы, и сами берегли урожай: когда наша передовая вышла за Соко-вое и Стойло, не применяли против нас боеприпасы, которые могли бы вы-звать пожар зерновых.
У Атаманского леса вынуждены были залечь: тут нас ждали. К рассвету мы выбили фашистов с опушки и прочно заняли ее. Но надолго ли? Несмотря ни на что, комдив надеялся счастливо оторваться от противника и благопо-лучно уйти на соединение с 40-й армией. Он не догадывался, что мы углубля-емся в полосу 21-й армии. Разницы, конечно, тут никакой нет. Главное же, нас подстерегала беда с другой стороны: в передрягах Павел Акимович не со-риентировался относительно глубины тыла врага, и, судя по аэрокурсирова-нию фашистских стервятников, отчетливо слышимым бомбовым атакам и разрывам гаубичных снарядов, предполагал близость линии фронта – ну, где-то за рекой Оскол.
Я руководил боем на левом фланге, как вдруг подползает ко мне времен-ный адъютант Навроцкого с устной просьбой: в сопровождении личной охра-ны немедленно бежать в Сорокино, занять там подходы к переправе и проч-ной обороной удержать ее; разведать левое Заосколье и подготовить маршрут форсированного движения дивизии к линии фронта. Передав фланг раненому Басаргину, я побежал к комдиву, чтобы доложить о готовности выполнить просьбу. Увидел его убитым. Делать нечего, снял с него два ордена Боевого Красного Знамени (один, к сожалению, потерял), монгольский орден, медаль «ХХ лет РККА» и Значок депутата Верховного Совета СССР, документы его, из планшетки его взял только радиограмму. Бой продолжался. Я слышал его, когда Верхнее Атаманское осталось далеко позади. С нами девочка-подросток. Проводница. Она первой заметила опасность: тропинку перекры-вал наряд мадьяров, у которых за старшего был финн, что легко угадывалось по обмундированию и положению.
Я отдал проводнице свою полевую сумку со всем ее содержимом, опус-тошил туда же карманы, сделал маленькое ей наставление и попросил неза-метно отсюда улизнуть, чтобы остаться живой, добраться до дому и потом вручить сумку названному лицу.
Нас трое. Пистолет ТТ, две заряженные обоймы, две трехлинейки, бое-припасы к ним и шесть «лимонок». Наряд – трехкратное превосходство и пу-лемет системы Кольт.
«Оружие с плеча не снимать, – распорядился я. – Гранаты к бою!». На рас-стоянии броска, когда мы были обнажены низкорослым обкосом, над нами просвистела предупредительная очередь из шмайсера. Мы бросили по «ли-монке», и в траву. Дуэль продолжалась считанные минуты.
Был открыт минометный огнь. Стреляли немцы, целясь на звук. Их огне-вая позиция была замаскирована. Старший сержант не встал с земли. Мне ра-нило правую руку. У красноармейца из-под пояса на боку расплылось крова-вое пятно. Но он еще подавал признаки жизни и я потащил его в ложбинку. Здесь раненый скончался. Перевязать себя – дело оказалось нелегким: левша – явление редкое. Еще труднее – куда ползти и как. По-пластунски, на коле-нях, а где короткими перебежками, я далеко ушел из опасной зоны, но мино-вать плена не удалось.

14. СМЕЛОЕ РЕШЕНИЕ
Комиссара Йоффе в колонне нет, – пояснил Сергей Николаевич Веретен-ников. – У него мало было шансов остаться живым, один из конвойных рыс-кал вдоль групп по колонне, вынюхивая евреев, – и я посоветовал ему побег. Между прочим, его проводница на Сорокино – Дягилева Евдокия. Искать ее в Верхне-Атаманской: «Где живет Акулиныч?» Сумка должна быть переправ-лена ею в Старый Оскол врачу Френкелю: у него по рекомендации военкора Безыменского (известный поэт написал стихи песни о Тиме: «…и Савельева колонны и Навроцкого полки»), – квартировала то ли родственница, то ли близкая знакомая Ивана Григорьевича – из города Нежина Черниговской об-ласти, эвакуировавшаяся сюда в самом начале войны…
… Ну, пожалуй, хватит исповедоваться: я не грешник, а вы не попы, – ух-мыльнулся рассказчик и тихо хлопнул меня по спине. Василька легко дернул за ухо.
Мы приступили к обсуждению плана освобождения майора Веретеннико-ва из плена. Никакой тут сложности. Но он заупрямился.
– Так ребята, дело не пойдет. Если невозможно освободить всех из 62-й. Я разделю с ними плен до последнего дыхания. Что же касается боевого доне-сения о действиях дивизии с 28 июня по сей день и судьбе ее личного состава, я его напишу. Вы говорите, этап будет задержан на отдых до рассвета после-завтра и тогда на Корочу? Вот и славно: времени для сочинения документа больше чем достаточно! Только, чур: условия нужны. И еще: может быть, вы облегчили бы нам нашу участь хотя бы до Корочи? Ну, скажем, добыли бы для нас немножко продовольствия, немножко медикаментов, немножко се-зонной одежды, грубой и надежной обуви. И поговорили бы со старшим кон-воя о выделении нас и женщин вообще из колонны в отдельно охраняемую группу. Иначе моя совесть взропчет, если среди несчастных мы будем выде-ляться, как оазис в пустыне.
Мы договорились обо всем. Прощаясь, показали бывшему начсвязи-62 первый орден Боевого Красного Знамени Павла Акимовича, его: портупею, наручные часы, маузер, петлицы с красными эмалевыми шпалами и знаком различия рода войск, звездочку с фуражки и покрытые никелем звонкие кава-лерийские шпоры. Нарукавные шевроны спороть не удалось.
– Видимо, об этом ордене сожалел комиссар дивизии, – Сергей Николае-вич подержал награду комдива на ладони, поцеловал и возвратил нам.
Василек связал мягкой бечевой вытянутые руки майора, помог ему занять коляску и, повесив на шею автомат, оседлал цундап. Мотор взревел, и конво-ир с пленным покатил к Акулинычу.
Я подозвал переводчика Женьку. В одиночестве он не долго томился. Ус-талость не чувствовалась. На подвернувшемся легковом вездеходе марки «Кюбель» помчались в Старый Оскол, чтобы разведать облегчение участи группы майора Веретенникова.
У въезда в Гумны увидели шедшую навстречу Эсмеральду. Конечно, ос-тановились.
– Дуся, ты уже успела побывать в городе? – переводил Женька.
– Была на приеме у доктора…, – фамилию проглотила и заметно поблед-нела.
– Что-нибудь серьезное? Зная истинную причину ее состояния, я старался быть веселым.
– Алгос хронос, сказал он, филопатрия, – ответила более смелее наша ут-ренняя знакомочка.
Мне пришли на ум слова декабриста Пущина из воспоминаний о Пушки-не: «Говорить правду и быть искренним – болезнь неизлечимая». И я, как мог, посочувствовал Дусе:
– Это до свадьбы не заживет.
Она, чертовка, улыбнулась и запылила босыми ногами по дороге.
В городе встретили «фомака» – развеселого зондерфюрера, который ут-ром приглашал нас на кружку пива. Я рассказал ему о цели визита. Он со всем участием отнесся к моим хлопотам: «заарендовал» бортовой «мерседес» и устроил все в складе на выезде из города: здесь на Горняшке, в помещениях бывшего производства силикатного кирпича, огороженных колючей прово-локой, усиленно готовятся к приему военнопленных. Уже толпятся женщины и дети в ожидании увидеть своих. Я попросил Женьку направить их в Ата-манское.
Возвратились к майору Веретенникову, обогнав длинную цепочку пешей процессии.

15. КОМСОМОЛЬСКОЕ ПОДПОЛЬЕ
5 июля 1942 г. 16.00. Мы в Старом Осколе. Пока это мертвый город. Ред-кие прохожие. Вид деловой. Или осмысление происшедшего? Что оно сулит обывателю – скромному труженику, гражданину и патриоту?
У зондерфюрера Вилли Опитца погостили минут десять. На брудершафт отведали немецкого розового вина «Либфраумильх». Вкус и цвет – роскош-ная жидкость. Название немного смутило нас, но мы не подали виду. Хозяин берег бутылочку аж со Штраусберга. В Старый Оскол прибыл с миссией культуры (?) и просвещения (??). Войной разочарован. Слабо сказано: убит – вот верное слово.
Квартиру подыскал на Мелентьевской. Хозяева – Александра Григорьевна Кривошеева, недавнишняя учительница, и ее дочь, Аля, вчерашняя школьни-ца, девушка с деформированным позвоночником. Зондерфюрер прилично знает польский и уже читает на нем «Целину» Д. И. Крутикова, друга покой-ного мужа хозяйки. Польский несколько устраняет языковый барьер между жильцами квартиры. Опитц показал нам улицу Интернациональную, сооб-щив, в каких домах разместились военные и гражданские учреждения окку-пантов. Мы посетили первые. Что-то на немецкий орднунг (порядок) уже чувствуется. Биржа труда – пока только вывеска да настенный щиток для объявлений. На последний прикрепили булавками нашу нуждаемость в моло-дой, респектабельной переводчице, которая сможет сопровождать двух гос-под военных корреспондентов везде и всюду в любое время суток. (С Жень-кой мы – алэс гуте! Отблагодарили его за службу четырьмя синенькими ку-пюрами с изображением летчика и десятью оккупационными марками).
В помещении будущего бургокомиссариата готовятся к заселению апар-таментов. Тут стараются ремонтом трое: два папаши и немолодой мужчина. Этот приветствовал нас подобострастно, на языке врага. Как мог, представил себя и своих компаньонов.
– Костенко Василий. Готов покорно служить вам. А эти – бывшие свя-щенники: Беленовский и Мазалов. Кадили в церкви и при царе и при совет-ской власти. Но уже забыли, когда надевали рясу.
На лицах папаш мы не обнаружили ни поста, ни благостного выражения. Суслико-подобный, с бородкой клинышком Мазалов – скорее отъявленный проныра и приспособленец, чем божий пастырь на земле. А Беленовский – на мордатом гиперемическом лице картофелеподобный нос оседлан очками, из-за стекол которых зырит хитрый и коварный святоша.
18.00. Около часа в сборе. За столом у Никанора Петровича. Оля ждала нас. Но она уже успела прочитать наше объявление и помочь хозяевам сгото-вить обед. Мы рады прохладе. И не менее – кушанью. Обменялись впечатле-ниями дня. Оля сообщила: рация опробована, установлена связь с развед-управлением Брянского фронта, послано в эфир первое донесение – о благо-получной высадке группы, о планах германского командования относительно изменения направления удара и движения войск фон Вейхса от Воронежа вдоль Дона на Сталинград и усиления в связи с этим 6-й армии Паулюса, о лихорадочной подготовке аэродрома «Горняшка» к базированию фашистской авиации: из рудничного двора шахты КМА имени Губкина мехтягой вывозит-ся кварцит и доставляется на летное поле, другой местный строительный ма-териал энергично используется для той же цели; укомплектовываются обслу-живающий персонал и штатные средства наземной и противовоздушной обо-роны – прием люфтваффе в 6.30 7 июля.
Нам передано: поздравление, в направлении Воронежа враг приближается к Семилукам, реорганизуется Юго-Западный фронт и образуется Воронеж-ский.
Оля рассказала о себе.
Ее появление в Казацкой вне подозрений: в глазах ближайшего и соседст-вующего окружения она не оказалась исключением – застигнутые на желез-ной дороге вражеским охватом пассажиры продолжают добираться домой на «своих двоих». В слободе это не один пример.
28 июня в помещении РК ВКП(б) – теперь оно «зафрахтовано» под биржу труда (нижний этаж) и ночное офицерское казино (верхний) – до революции здесь была гимназия Бирюлевой – состоялось закрытое совещание партактива города. Выступал первый секретарь Юдин. Создавалось старооскольское подполье. Оно поручалось второму секретарю Никулину Андрею Исаевичу, который должен будет вернуться из «эвакуации». Обеспечение подполья про-довольствием возлагалось на директора горторга Михаила Крымова.
 Организация системы звеньев – Волочков Ф. А. и Сергей Афанасьев. Не-давние комсомольские вожаки: Виктор Бабанин, первый секретарь Старо-Оскольского РК и секретарь Курского обкома ВЛКСМ (в Ст. Осколе), а так-же член бюро Дмитрий Клюбин, сын участника восстания на Черноморском флоте в 1905 году Александра Ивановича Клюбина – взялись за разведку и диверсии.
Родитель Оли отказался от возложенных на него обязанностей, заявив, что он не только не представляет себе своего будущего положения, но и не знает нынешнее оружие отечественного и европейского производства.
Юдин объявил ему исключение из партии. Апеллировать не к кому: Кур-ский обком был уже далеко от Старого Оскола.
Вслед за первым секретарем 30 июня в эвакуацию отправилось и взрослое «подполье». Нам предстояло теперь найти второе поколение и установить с ним конспиративную связь. Никанора Петровича попросили помочь: Клюби-ны – его давнишние друзья
Завтра едем в Котовский лес. Сегодня Оля должна передать в эфир шиф-ровку о судьбе 62-й стрелковой дивизии, ее знамени и командира.

16. В ДОМЕ КРИВОШЕЕВЫХ
5 июля 1942 года. 19.00. Через Стрелецкий мост шагаем обживать квар-тиру в Ламской. От Пролетарской слобода значительно ближе по кладям ле-вее Компанской мельницы, но мы предпочли «семь верст – не околица», (для дела), чтобы познакомиться с пригородом и станцией. Отсюда Старый Оскол на горе. Крутые спуски заселенных улиц утопают в зелени садов и вековых деревьев.
Справа, в тупике не восстановленных путей Южного парка, видим по-вергнутого богатыря – два блиндированных полувагона с паровозом в рыцар-ских доспехах посредине. Это сражавшийся до последнего бронепоезд «Большевик».
21.00. Дом Веры Федоровны Кривошеевой мы нашли без особого труда. От крайнего пути Северного парка станции Старый Оскол – к реке по дороге на железнодорожную водокачку. Полпути, и левый поворот. От углового до-ма жилище нашей хозяйки совсем рядом.
Никанор Петрович – друг этой семьи. С нею он познакомил нас, когда ехали от Ильиных дворов до Пушкарки. Вера Федоровна, до замужества Жу-равлева, ровесница века. Несколько лет как вдова составителя поездов Ивана Феоктистовича Кривошеева («Баранчиковы» – родовое прозвище). Оба из Сабурово. С нею двое детей – подростки девочка и мальчик. Старший ребе-нок – сын Тимка – окончил Сумское артиллерийское училище, и лейтенан-том, командуя пушечной батареей, воевал на фронте в составе 156-й стрелко-вой дивизии 51-й армии генерала Батова. До оккупации Вера Федоровна ра-ботала в колхозе, а дети посещали классы железнодорожной школы.
Мы уже знаем, что в доме нет постоя гитлеровцев. Поэтому вошли смело и как оккупанты и как соотечественники. Конечно, нам не были рады. О вос-торженной встрече и говорить не приходится. Мы объяснили свое вторжение и повели себя как подобает истинным наследникам Бетховена и Эйнштейна, Баха и Генриха Гейне, Гете и Фридриха Шиллера. Чем немало расположили к себе захваченную врасплох семью. И даже поужинали вместе. Вера Федоров-на присматривалась к нам. И думала, надеемся: «Сынки, сынки, какая вас мать родила!»
В ход пошли «разговорник», мимика, жесты, и скоро хозяева и постояль-цы нашли общий язык. Сероглазая, с легкими морщинами на лице, миловид-ная Вера Федоровна, беленькая, вся в кудрях (а косы позади) Катя; смешливо-слезный Вовка. Мы дома, и баста. Катя улыбнулась нам большими голубыми глазами, взяла гитару и довольно сносно пробренчала, что-то вроде деревен-ского «Страданья», затем «Хаз-Булата молодого» и «Выйду ль я на реченьку». Как и следовало ожидать, мы не жалели «зэр гут».
В «зале» на столе красовалась отделкою гармошка 25 на 12. Я попросил подать. Вовка это сделал. Мне не приходилось играть на таком инструменте: я любил «хромку», а тут немецкий ладовый строй. Я взял аккорд и растянул мех. Инструмент ахоский. Но что делать при сжиме? Василек увидел мое за-мешательство и объявил, что громкая игра не ко времени и не к месту. Пора на покой.
В видах безопасности мы оставили за семьей только «зал». Вторая поло-вина дома и прихожая первой, где мы ужинали – запретная зона. Хозяек пре-дупредили о ночных «визитах» во двор. Они выслушали нас со злобной по-корностью. Но иначе мы не могли: каково погибнуть от рук своих людей?!
Вай, вай! Восемь утра! Василек давно делает вид, будто спит. Вера Федо-ровна хлопочет в прихожей и сенях. Ночью она кричала во сне, когда мимо окон проходил патруль. Он не задержался: на калитке нами сделана надпись «Здесь офицеры вермахта».



17. НАШЕГО ПОЛКУ ПРИБЫЛО
КОМСОМОЛЬСКОЕ ПОДПОЛЬЕ ДЕЙСТВУЕТ
6 июля 1942 года. 22.10. Нашего полку прибыло: у Веры Федоровны с вечера гости несчастья – сестра мужа Ольга Феоктистовна Пугачева и ее со-седка Евдокия Сергеевна Лобачева. Они из Сабурово. Здесь оказались, уже побывав в Атаманской. Двадцать пять километров пешком – накладно.
Гостям мы предоставили «зал» нашей половины. Кубатура помещения не для такой плотности населения, и я распорядился открыть форточки всех окон, выходящих во двор.
Уставшие женщины храпят. Василек читает «Феноменологию духа» Геге-ля немецкого издания, одолженную у Опитца, а я, как видите, пишу. Оба склонились над столом, экономя свечи в зашторенном доме.
Но – по порядку.
9.30. Согласно объявлению, мы явились в точно назначенное время для отбора переводчицы. Город нашли «повеселевшим». Интернациональная «расцвечена» флагами рейха на древках, под углом семьдесят пять градусов к стене. У входа в то или иное здание свисают небольшие квадратной формы белые полотнища из эрзацшелка с черной свастикой посредине. Тиснение двухстороннее. В чем мы убедились, обозрев это чудовище над дверью бир-жи.
У объявления желающих не густо: если не считать Олю, то только одна – «Фанни Кликун, однофамилица часовых дел мастера», – представилась таким образом юная наследница библейского Давида, полагая, что мы, наверняка, знаем ее соплеменника. (Чуть позже нам стало известно: на рассвете аресто-ваны были врач Френкель и часовщик Кликун). Фанни без винкеля. Значит, регистрация евреев Старого Оскола еще не производилась. Она смотрела на нас умоляющими глазами, как страдающая газель. Черноволосокудрявая, бесподобно красивое лица, жгучая стройность фигурки – семнадцатилетняя Фанни надеялась обратить внимание на ее особу.
Но мы выбрали Олю. Объявление сняли. Юдифь дрожала. В очарователь-ных глазах ее страх.
– Ты будешь помощницей фрейлен Афанасьевой, – успокоил я Фанни. Оля взяла ее за руку. Все вместе оставили биржу.
12.00. Сегодня, как вчера, июль – «расплавленное лето».
Фотографии потребовались пока только для кеннкарте (удостоверение личности). Они нашлись у наших юнгес медхен. Что касается арбайтаусвайса (удостоверения работающего) и мельдекарте (регистрационное удостовере-ние биржи) – обошлось без снимков. С помощью Опитца «перекрестили» Фанни, обратив ее в христианскую веру. Теперь она Аня Волкова.
В связи с этим Оля побывала у местного священнослужителя, выпускника дореволюционной духовной академии, кандидата богословия Карпинского. Выслушав молодую просительницу, пастырь записал в книгу крещений ново-обращенную и задним числом выдал свидетельство. Вместе с ним – наперс-ный крестик.
Наша посланница непритворно расчувствовалась при этом и позаботилась о себе. Отец протоиерей и ее наградил микрораспятием. – На всякий случай, – резонно говорила Оля. – Вроде амулета на шее. – И улыбнулась нам.
О темпора, о морес! (О времена, о нравы!)
Василек нанес визит Афанасьевым. Оля должна была сообщить матери об устройстве на работу и предупредить, что ее любимая дочь сегодня не будет ночевать дома.
Пока старшая и младшая Афанасьевы оценивали обстановку, водитель «Цундапа» прогулялся вдоль улиц. Экскурсия оказалась не бесполезной: у домика с камышовым верхом, заметил Василек издали, хлопотала служба ге-хайм статс полицай. Думается, облюбовывала место для своей штаб-квартиры. Более удобное разве только в мрачном подземелье? Здесь же: за двором высятся Казацкие меловые бугры – они отделяют город от слободы, перед окнами, по ту сторону железнодорожной насыпи – болотистая низина в зарослях ольхи, ивняка и осокорей. По соседству – тут окраина. Кто услышит в такой глухомани крики и вопли истязаемых? Солнце и луна? Как и небо, они равнодушны ко всему на свете.
13.00 – 19.00. Старый Оскол – Котовский лес.
Мы вернулись в землянку, которую оставили вчера на рассвете.

18. ДОКУМЕНТЫ РАССКАЗЫВАЮТ
В ПЕРВЫЕ ДНИ ВОЙНЫ
6 июля 1942 г. 13.00. Землянка показалась нам прекрасным убежищем. Хозяйский Олин глаз нашел ненарушенным порядок, оставленный нами вче-ра.
Никанор Петрович предложил нам для ознакомления и возможного ис-пользования связку деловых бумаг, частью обгоревших, частью замаранных, которые, которые он подобрал в помещениях спешно эвакуировавшихся гра-жданских и военных учреждений Старого Оскола.
Сам вышел: милый старик ведет визуальное наблюдение за подходами к землянке и «Цундапом» (он замаскирован в пределах видимости, не ближе четверти километров от условленной тропинки).
Читаем:
– 29.6.1941 г. 7-й день войны. Директива ЦК ВКП(б) и СНК СССР: «В за-нятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные груп-пы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны, всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и теле-графной связи, поджог складов и т. д. В захваченных районах создавать не-выносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничто-жать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».
– 30.6.1941 г. Бюро Старооскольского РК ВКП(б) утвердило командиром истребительного батальона тов. Ковалева Трофима Ивановича, члена партии с 1939 года, начальника паспортного стола РОМ НКВД. Его заместитель по политчасти – зав. военным отделом РК ВКП(б) тов. Воронов Иван Андриано-вич, член партии с 1921 года.
– 7 июля 1941 года. Бюро РК ВКП(б) приняло решение о создании при райисполкоме Совета штаба народного ополчения. Его состав: секретарь РК ВКП(б) Юдин, зам.пред. исполкома Попов, секретарь РК ВЛКСМ Бабанин, начальник РОМ НКВД Скрыпник, пред. Горсовета Иванов, райвоенком Кра-сильников, предрайсовета Осовиахима Помельников.
– 4 августа 1941 г. Командиром отряда народного ополчения утвержден Красильников Василий Иванович. Его помощник по строевой части – По-мельников Михаил Иванович.
– 18 сентября 1941 г. 1) Политруками истреббата утверждены Шатохин Степан Иванович и Шиянов Петр Васильевич. 2) На зам. пред. Райисполкома тов. Волочкова Ф. Л. возложена ответственность за мобилизацию трудовых ресурсов для выполнения оборонительных работ, согласно указаниям военно-го командования.
– Декабрь 1941 г. Справка: старший лейтенант Красильников В. И. пере-веден в Касторное на должность военного комиссара района. Заметка: при-ступил к исполнению служебных обязанностей. Присвоено звание капитана.
– Условный номер 62-й стрелковой дивизии – полевая почта 771.
– Карандашный набросок «Об осведомительной агентуре на территории временно оккупированного района».
– 22 июня 1942 г. Проект предложен Пирговым (Госбезопасность) на со-вещании в РОМ НКВД. Целесообразно использовать не мобилизуемый кон-тингент (предельный возраст, непригодность к несению службы вообще) из числа беспартийных свидетелей обвинения (ст. 58, п. 10, части 1 и 2-ая УК РСФСР) и бригадмильцев.
1. Сабуровский сельсовет: Якунин Иван Павлович (дела Кривошеева А. Ф. и Шельдяева П. Е.), Зубков Семен Федорович (дело Калюкина Ф. И.), член добровольной бригады содействия милиции Егор Иванович (фамилию спро-сить у Полякова, участковый инспектор).
2. Лебедянский сельсовет: Семыкин Г. М. (дело Шельдяева П. Е.).
3. Рождественский сель…
Наградной лист на гвардии воен… 1923 года рождения… член ВЛКСМ с 1939 года… стаж службы с 22 июня 1941 года. В боях за Родину получил… ранения… контужен… награжден: 1… 2… 3., представление бригад… комис-сара… Шецкого.
II. Краткое конкретное изложение боевого подвига или заслуги представ-ляемого к награждению.
8 февраля 1942 года, около 19.00, в 300 метрах северо-западнее населен-ного пункта Расховец Советского района Курской области взвод мотострел-ков, сопровождавший… знамя из ВПУ 40-а в расположение… дивизии, не-ожиданно подвергся интенсивному обстрелу. Старший экспорта. Обнаружив в напавших немецких автоматчиков, просочившихся в наш тыл. Подал ко-манду «К бою!» Тем временем… фель… …чев с зачехленным знаменем оста-вил транспорт и вместе с двумя охраняющими вынес его в безопасное место, где замаскировал снегом. В бою был убит командир взвода эскорта. Как старший по знакам различия комсостава военф… первого р… принял на себя команду. В бою показал… Достоин награждения… знамени…
– Записка заседанию бюро РК ВЛКСМ: «Рекомендую оставить для под-польной работы Сережку Покутнева (д. Букреевка). Дм. Клюбин. 27.6.42 г.»
На обороте нарисована девичья головка. Рядом – скрипичный ключ и – Строка: «Ах, эти черные глаза!»
Кроме, в бумагах не нашлось ничего интересного. Однако все будет со-хранено.
Посоветовавшись, решили:
1. Освободить землянку от наших вещей, переправить их в город.
2. Приступить к организации патриотически-настроенного окружения из близких знакомых Никанору Петровичу горожан и колхозников.

19. АТАКА С ВОЗДУХА
6 июля 1942 года.
Я и Оля остаемся в Старом Осколе. Василек завтра отправится в Кастор-ное – «к месту постоянного жительства». До проводов «Рудди Петерсхагена» Оля задержится у нас в Ламской…
У Веры Федоровны гости. Наша переводчица познакомилась с хозяйкой. Вдова холодно приняла Олю. Только разговорившись, потеплели отношения, к взаимному удовольствию обеих. Жена покойного железнодорожника знает и помнит дедушку нашей подруги: он имел участок земли на Казацкой степи, что за Большим логом от Сабурово и был приятелем многих односельчан. Афанасьевы пользовались своим распашным клином до самой коллективиза-ции. Сейчас Казацкая степь – угодья совхоза того же названия. На участке от-деления «Восточное» с прошлой осени был прифронтовым аэродромом.
Для вящей убедительности, что она действительно состоит при нас в каче-стве переводчицы, Оля рассказала нам суть разговора по-немецки.
К беседующим присоединились гости. В Атаманскую они не зря ноги би-ли: среди пленных золовка хозяйки нашла своего мужа, Николая Ивановича, передала ему на всякий случай захваченные с собой продукты и кое-что из белья. Выручить она его не смогла, сам же пленный уйти с нею побоялся, хо-тя было можно. Ольга Феоктистовна, вздыхая, рассказала, что отец ее двух мальчиков прошедшей зимой воевал под Кшенью, лежал на госпитальной койке в Касторной, где она тогда же навестила его.
В колонне пленных встретила своих односельчан: Купрюху Шевченко и мужа Гаврилихи Чикиной. Но из их семей никого не было, и пленным не пришлось свидеться.
Слух о том, что в Атаманской пленные, появился в Сабурово вчера вече-ром. В Ламскую гости заглянули не случайно: может завтра тут, в городе, удастся выхлопотать несчастного домой. Соседка Феоктистовны обратилась к Оле, указывая глазами в нашу сторону:
– Поговори с ними, не помогли бы они Ольгиному горю.
Мы обменялись фразами. Оля перевела:
– Поздно: комендантский час. На рассвете пленных погонят на Корочу.
Красноармейка заплакала. Переводчица утешила ее, как могла.
– Мы будем к вам в Петров день. Ждите, – сказала Оля по-немецки, гля-нув на нас…
Вера Федоровна показала две фотографии девять на двенадцать. На од-ной: ее брат Иван Федорович, и сын Тимофей Иванович. Оба будто одногод-ки. В белых военных полушубках и серых шапках-ушанках со звездочками. Вполроста. Родственная схожесть. Тимофей сшибается и на мать и на тетю Олю. Только она с оспенными следами на лице.
Другой снимок: на оседланной лошади вороной масти в летнем обмунди-ровании артиллерийский лейтенант Кривошеев Тимофей Иванович. Значит, в его батарее конная тяга. Где сейчас находятся позировавшие перед объекти-вом, сестра и мать – ни слова. Она только умилялась, глядя на них. Про сына сказала: «Гармонист!»
Оля улеглась с Катей. Ей она думает подарить летный шлем с очками и гарнитурой.
7 июля 1942 г. 22.10.
В 6.45 мы были разбужены сигналами воздушной тревоги.
Женщины давно на ногах. Василек и я, лежа в постели, читали. Надо было срываться в бомбоубежище, но никто не спешил оставить уют. Более того, все комнаты радовались истошному вою врага: заслабило, знать, раз надры-ваешься! Минут через десять затявкали зенитки. Так послышалось нам в по-гребе. Потом одна за другой ухнули пять бомб. Не полутонки, но что-то око-ло того. Это мы почувствовали. Правда, взрывались они где-то совсем рядом. Оля мысленно взяла пеленг.
– С воздуха атакован аэродром «Горняшка», – вычислила она.
Я приподнял творило. Часы показывали семь. Прислушались: в небе отча-янное сражение. Асы Геринга проспали, и вот теперь наверстывают упущен-ное. Далекий взрыв. Тишина. Отбой.
За супом из зелени Оля предупредила родственницу хозяйки и ее попут-чицу:
– До двенадцати из дома никуда. Загородные дороги перекрыты. Проверка документов. И нам: – возможны облавы. Отъезд Василька задерживается. На несколько часов. Надо побеспокоиться о Фанни: пострадавшие гитлеровццы сорвут зло на евреях. Предлагаю устроить ее на квартиру рядом с «крестным отцом». Вилли, может, и не юдофил, но, как видно, порядочный человек и немец. Через стенку от него пол-этажа занимает семья Пашутиной Нины Гри-горьевны, сестры квартирохозяйки. Лучшего убежища для Фанни и искать нечего.

20. В КВАДРАТЕ – АЭРОДРОМ
7 июля 1942 года. 22.10.
Фронт вон где, а тут звериный переполох. Пока мы добрались до центра города, трижды были подвергнуты процедуре выяснения личности. Фрицев настораживает наша переводчица. Особенно ее цивильный вид. При офице-рах рейха. Придется обмундировать Олю, как Эльзу Зингер.
Фанни перебросили на Мелентьевскую. Она родственница Кликуна. Сиро-та. Воспитывалась в нескольких семьях. В Старом Осколе всего второй год. Около месяца назад окончила десятый класс и получила аттестат. Предвоен-ные каникулы проводила здесь. В Доме пионеров училась рисовать у худож-ника Мюленберга, уроки немецкого давала его сестра О. Э. Вурстер. Практи-кой устной и письменной речи, а также чтением источников германской фи-лологии руководил сын Отилии Эдуардовны – Реник, Рейнгард Дмитриевич Вурстер – ровестник, одноклассник и любимый.
Спросили, знает ли она Женьку Жилина?
– Нет, – ответила Фанни.
– Небось, гуменский, – сказала Оля…
Визит двух наших бомбардировщиков дорого обошелся гансам: аэродром «Горняшка» выведен из строя. Ненадолго, и все же четыре транспортных флугцойга не завтра поднимутся в воздух. Разрушены служебные помещения. Вдребезги – начатое сооружение пеленгирующего устройства. Солдаты, чер-тыхаясь, восстанавливали радиостанцию.
Налет не совсем удачный. Второй ТБ не отбомбился, с прикрытием ушел от разъяренных мессершмидтов. Сбросивший груз был подожжен. Он упал и взорвался. Недалеко, за городом – там, где на солнце искрятся серебром вы-сокие и объемистые нефтеналивные баки цилиндрической формы.
Летчик спустился на парашюте. Из экипажа только один. Мы уже узнали от наблюдателя и ждали, когда доставят сюда пленного, останки самолета и других членов экипажа.
Пилот был мертв. Из планшета достали удостоверение личности. Тут ад-реса родных и близких, которых надо известить в случае его гибели.
Удалось прочитать немногое. Токарев. Донбасец. Несомненно, из шахтер-ской семьи. Мысленно простились с ним. Живому горняку сказали бы: «Мяг-кого угля и твердой кровли тебе!»
Рассматривая карту, фашисты возмущались: «В квадрате аэродром, как на ладони. Откуда все это? Данные воздушной разведки противника? Служба наблюдения не зарегистрировала полета советского флугцойга…»
Проводили Василька. Пополудни в час. На попутном «оппель-кадете». За рулем гауптштурмфюрер. Легковичек новый. Хозяин и солдат-денщик едут в Касторную. Впервые, ни пуха, ни пера, наш боевой друг. Двенадцатого дол-жен быть здесь, как штык!
Петя Пугачев рассказывал, что врач Френкель по совместительству вы-полнял обязанности начальника медслужбы военно-патриотического форми-рования Старого Оскола – отряда народного ополчения.
Надо познакомиться с Кривошеевой А. Г. и Рождественскими. Их адреса Петя нам дал еще в Борисоглебске. Александру Григорьевну видели, когда гостили у зондерфюрера Вилли. Но это знакомство внешнее.
Сабуровские женщины вышли за Казацкой на Курский шлях благополуч-но. Оля проследила. Это ведь в четвертом часу дня, когда были подняты го-родские шлагбаумы и сняли дорожные посты.

21. ЗНАКОМЫЙ ПОРОГ
7 июля 1942 г. 21.45.
Район станции Касторная Восточная Московско-Донбасской ж. д. Около-вокзальная улица. Дом, вернее, хата Мельниковых. Семья железнодорожника. Я квартировал здесь в 1936-39 годах, когда посещал классы средней школы НКПС № 12 (она за окном, через дорогу). Отсюда укатил в Москву работать слесарем на автозаводе имени Сталина (родители тогда же подались в изюм: папа оставил Лачиново ввиду перевода его на ту же должность ДСП), а воз-вратился военным разведчиком. Провожали меня юношей спортивного вида, а встретили молодцом в шкуре оккупанта.
Тогда квартхозяева, прощаясь, плакали и нежно обнимали меня. Сейчас – сухое колючее «пожалуйста» и взгляд исподлобья.
Прошло три года. Я не забывал их, одаривал письмами. Даже проведал однажды. Вот те на!
Комендантский час. Появление в это время захватчиков: немецкого офи-цера с гауптманом-квартирмейстером – что может быть страшнее? Но испы-тание судьбы счастливо миновало семью; герру обер-лейтенанту требовался всего только ночлег. И не далее, как до утра.
Гауптман ушел, отобрав у хозяев подписку об ответственности за жизнь расквартированного. Я остался один на один с близкими для меня людьми.
Два часа назад, когда моя нога переступила так знакомый мне порог, я был угощен сладким кипятком, заваренным мятой и молоком к нему. В «мо-ем» углу на «моей» кровати с никелированными шишечками мне приготовили постель. Благодарил по-немецки. Свое восхищение ароматом растворенного в стакане ментолового масла я выражал одними междометиями. Семья улыба-лась, а милая тетя Саша, Александра Федоровна – хозяйка моего пристанища, даже спросила, растет ли у нас там, в Германии, эта штука, показав мне ве-точку перечной мяты.
– Мента пиперита лабиатэ, – назвал я по-латински травянистый многолет-ник и утвердительно показал головой. Хотелось сообщить ей, что эту культу-ру, выведенную в Англии в XVII веке, Германия освоила раньше, чем Россия, куда мята ввезена только в следующем столетии, но: по-русски – я немец, по-немецки – ферштэен зи дойч?
Через полтора часа после выезда за шлагбаум Старого Оскола я был у це-ли. Гауптштурмфюрер Шмидт притормозил «опель-кадета» в Суковкино и любезно высадили меня. Я огляделся. Ни тлеющих углей, ни щебенки под но-гами. Солнечно. Жарко. Зелено. Шепчутся листья, а то бы и впрямь нулевая тишина.
Судя по инструменту, лежащему на междупутье, станция готовится к пе-ревозкам по железной дороге. А вон и ремонтные рабочие. С ними гитлеро-вец. Идут ко мне. Я пошел своей стежкой – в село Олымь. Меня окликнули. Шагаю не оборачиваясь. Слышу сердитый немецкий «стой!». Послушался. Хотя на мене «европа», а в руках фибровый чемодан с вызолоченными зам-ками, но внешне-то я лицо сугубо гражданское, и неповиновение захватчикам преследуется смертью. Солдат (как видно, из обозных) закостылял ко мне. Одутловатое лицо, тонкие кривые ножки, вместо сапог ботинки с короткими брезентовыми крагами уницвета. Он вооружен карабином французского об-разца. Положение – к «бою». Я достал из левой подмышки парабеллум и на-правил его на строптивого уродца. Опустив ваффе, германец застыл в изум-лении. В нескольких шагах от меня. Подав ему соответствующие команды, заставил вернуться к месту работы…
Чернятины – мать и дочь живут в Олыми за церковью. Хата в конце усадьбы. Слева от «проулочной» дороги. До войны я был тут дважды. И оба раза к ним приводила меня мама. Старушка своим знахарством была из-вестна далеко за пределами села, а мы приплелись аж из Октябрьского рай-она! Видеть «бабку» не пришлось. Ни тогда, когда с ее помощью мама хотела избавить меня от экзематозных изменений меж пальцев левой руки, ни тогда, когда мучил меня ростковый сухой мозоль на кончике большого пальца пра-вой ноги (хоть кричи «караул», особенно если в ботинках стукнешься носком о какое-нибудь препятствие!)
Несмотря на неудачные визиты (у старушки были неприемные дни по случаю вызовов на дом к больным, живущим далеко от Олыми), я все-таки счастливо расстался с «недугами». Помог мне не кто-нибудь, а отец. И не чем-нибудь, а «словом». Глядя на причину моих страданий, он так переина-чивал «заговорную» молитву, что и шепотом заставил бы краснеть самые бесстыжие лица.
У меня к Чернятиным дело, я должен незаметно, но на видном месте по-ложить треугольничек красноармейского письма.



22. В СЕЛЕ ОЛЫМЬ
7 июля 1942 г. село Олымь.
У меня к Чернятиным дело. Я должен незаметно положить треугольничек красноармейского письма и после «према» удалиться. Может, навсегда. Письмо от Якова, сына и брата. Адресовано оно матери, но ниже приписано: «Фрося, поспеши с ответом». Треугольничек не был доставлен в связи с из-менением обстановки на фронте 28 июня и последовавшей затем оккупации. Возле хаты – «пациенты». Очередь. Я третий. Впереди две невесты. Познако-мились. Валя Гончарова и Катя Студеникина. Обе тутошние. Откуда я, не спросили. На подходе была еще особа цветущего возраста.
– Анька Митрошки Алехина, – предварила меня Валя. Подруга или жена – я так и не понял. Почему не движется очередь, Катя объяснила занятостью старушки: у нее на приеме родная сестра, бабка Наталья.
– На вас посмотреть – будто в мире ничего не случилось: розовые, воз-душные, нежные, – не жалея эпитетов, заговорил я, действуя на самолюбие девчат. – Оккупация, а они себе бай дюже.
– Немцы, фашисты, гитлеровцы – пока видели только одного, да и тот рас-коряшный, – ответила мне Анька. – Мы с прополки пшенной каши. Понима-ешь? Все кругом – мое, твое, наше. Больно, жалко, и все же, с какой стати слезу пускать…
– Ишь, как «оккупировался»: все с иголочки, все заграничное! – серогла-зая с чувственными губами Анька сердито улыбалась мне, стыдливо пряча за-грубелые кисти рук.
Открылась дверь. Вышла сестра знахарки. И вслед за ней приглашение: «Давайте все сюда».
«Бабка» произвела впечатление. Крестьянской, женской общительностью. Разбитным характером. Добротой и отзывчивостью.
На меня обратила внимание: «Издалека? И почему такая праздничность во всем? Культурный? Скажи-ка, милуня, что такое «двое щей?» Я пожал пле-чами. На лице изобразил удивление. Может, подвох какой? От хозяйки не слишком разительно, но все же несет водочным перегаром.
Она раскатисто засмеялась:
– Как-то перед войной были в Касторной дед Серьга и я. Он живет рядом. Зашли в столовую. Сели. Заказали обед. Ждем. Дед нетерпеливый. Кричит официантке: «Сюда двое щей!» Раза три так. Вскакивал и к себе махал рукой. Что ж, она поставила перед нами две тарелки щей. «Двое идут» – мне понят-но. Но «двое щей несут» – это ни в какие ворота не лезет!
За «двумя щами» я сумел устроить сыновий привет под чистый настоль-ник. Перед едой хозяева уберут его и обнаружат письмо.
На стене в рамочке под стеклом рассмотрел фото. На ней Яков в красно-армейской летней форме. Он похож на мать курносостью, несколько вывер-нутыми пухлыми губами. Фроська, незамужняя женщина лет тридцати, была дома. Я заметил: она ходит, как бабка Наталья – с наклоном вперед. Нос пря-мее, чем у брата.
У Аньки на правой руке панариций. Старушка, рассматривая пшенинки, вздыхала:
– Да, тебе придется долго походить. Говори спасибо, что Митрошка нам родня. Вылечу скоро.
– Примерно за какое время вы избавите ее от штуки? – спросил я знахар-ку.
– От силы месяц.
– Ну, а я ее сию секунду «поставлю на ноги».
Хозяйка посмотрела мне в глаза:
– Милуня, не шути: у нее серьезное что-то. Без божьего слова не обойтись.
Я глянул на лики святых в красном углу, достал из чемодана несессер, усадил Аньку на свое место и одеколоном подготовил на руке операционное поле, а затем булавкой вскрыл желтенькие возвышения. Ранки, освобожден-ные от скопления стафилококков, продезинфицировал тем же одеколоном. Операцию производил по всем правилам асептики и антисептики. Пусть «бабка» смотрит, как и чем достигается терапевтический эффект.
До Касторной Новой – пешком. Какой-то офросимовский старик пригла-шал меня на телегу, скрипевшую следом, но я отказался: и костюм жалко, и удовольствия мало.
На Восточную приехал в «адлере». Он подобрал меня на выходе из Новой. Место только и было для меня. Рядом военный следователь. В чине Шмидта. Персоненкрафт мчался в Касторную. На станции я поблагодарил и вышел. В помещении охраны переоделся в офицерскую форму.

23. ЭТО ПО СЕЛЯНКЕ
8 июля 1942 г. Касторная – райцентр. Я у Заулиных (Ульяновых). Это по Селянке. Не доходя до переулка, который выходит на дорогу на дорогу между средней школой и кладбищем. Далее – поле, за ним станция.
Тут моя персона с позднего утра. После встречи с Наташей. Сейчас 19.35. Только-только с Олыми. Ходил на Бродок насладиться речной ванной. В иле нащупал ногами что-то похожее на снаряд. Не менее как дивизионного ка-либра. Головка детонатора! Вода – парное молоко, а меня в дрожь. Выскочил на берег, словно чумной. До комендатуры драпал летьмя. Рассказал. Отряди-ли двух пиротехников-минеров. Я проводил их за угол Госбанка. Указал опасное место.
Они посмотрели вдаль. На бугре за правым берегом – здание скотобойни. Из красного кирпича. Пугающие глазницы амбразур. Гансы поежились. И попросили у меня разрешения вернуться: они унтера, кроме спецприборов ничего, а надо бы вооружиться хотя бы карабинами: ведь чужая земля под ногами горит!…
В качестве денщика на сегодня приставили ко мне немолодого солдата. Фриц Шульц. Из восточной Пруссии. У города Растенбурга его «хутор», ко-торого теперь основательно лишен: Герлицкий лес – вольфшанце («волчье логово») Адольфа Гитлера.
Чутьем советского русского я угадал в моем помощнике интернационали-ста. Между нами пока воинская субординация. Шульц уже приготовил мне постель. Отправил его за вещами: они еще у Александры Федоровны.
9.00. Полутораэтажное здание РИКа. Комендатура. Военная. Представил-ся. Переводчица приемной Эльфрида Швелле из Гюстрова проводила меня к помощнику «хозяина». Состоялось знакомство. Я выложил документы. Май-ор Штаубингер высокомерно оглядел меня со своих около сорока лет и молча занялся моими бумагами. Он голубоглаз, соломенно-желт, не тучен, не мор-щинист, самодоволен – настоящий немецкий стандарт, идеальный представи-тель арийской расы. Но: правое ухо со следами отморожения, а из левого ру-кава мундира торчит черная перчатка протеза. Нах дранг Остен вышел ему боком. За «офицерский крест».
Битый майор поднял голову. Возвратил мои «виды». Улыбнулся:
– Зэцэн зи зихь, – и протянул мне лист машинописи, покоившийся до того в ящике стола. Я сел. В прежнее исполкомовское кресло.
– Читайте ваш репортаж, – совсем уже тепло проговорил майор.
Действительно, в «Сводке последних известий Берлинского радио» поме-щено мое сообщение о судьбе соединения П. А. Навроцкого. Заголовок: «Ди-визия разбита, Старый Оскол освобожден» – придуман редакцией вещания.
Если Фриче на месте, то ему влетит по шее от доктора Геббельса: обезья-ноподобный Иозеф крут на расправу. На самом деле линия Восточного фрон-та группы армий «Юг» у Дона, а доблестные войска фюрера занимают про-странства давно ими оккупированные. Между тем, Советское информбюро известило миру: город Старый Оскол оставлен нашими пятого июля, хотя немецкая речь слышалась в нем уже третье утро.
Волновая шифровка Ром – Валы «точка-тире-точка» разведуправления Брянского и Воронежского фронтов частью продублирована открытым тек-стом из гитлеровского микрофона. Теперь по ту сторону славной и тихой ре-ки определенно уверены: мы легализовались и действуем успешно.
– Хайль Гитлер! – вскочил я, прочитав «репортаж».
– Зиг хайль! – Карнаухий встал и выбросил не протезированную руку на-встречу моей…
Временную койку мне предложили в офицерском «отеле». Фрида проэкс-курсировала меня: жилье приличное, в деревянном домике Бунина – это ря-дом с каменным зданием миттельшуле, где организуется дневная столовая и ночной ресторан. Я откланялся. Ровесница подарила мне очаровательную улыбку. У нее знойный, не арийский цвет глаз, источающих западную лю-бовь. За мной потянулся шлейф пьянящего запаха нежных французских ду-хов.
В комендатуре на видном месте портрет фюрера. Над входом белый флаг с черной свастикой. Вывеска с названием советского выборного органа снята совсем недавно. На магазинах прежние надписи и эмблемы.
Прошелся туда-сюда: в доме Ефремовых – биржа труда, напротив – поли-ция (русшуцманкомиссариат), за церковью, идя на Замостье, – Окружная сельскохозяйственная комендатура, слева – пекарня (тут были начальные классы школы им. Горького).
Жизнь не совсем замерла. Чужеземная речь назойлива пока только в че-тырех стенах учреждений врага. Касторенцы и стар и млад не потеряли сво-его достоинства и чувствуют себя хозяевами. Осторожная, но уверенная по-ходка. Смелое любование своим: и небом, и землей, и вообще привычным вокруг.

24. К ДОМИКУ БУНИНА
8 июля 1942 г. Касторное. 10.45.
Ноги понесли меня к домику Бунина. Бунин? Вера Петровна Германович как-то на уроке литературы упомянула эту фамилию. Ею обладали местный землевладелец и его родственная известность – писатель. Однако учительни-ца на полуслове махнула рукой («дальше в лес – больше дров») и переменила тему. Недосказанное я впервые услышал в госпитале от В. П. Шабурова.
Домик Бунина. Одноэтажное строение. При национализации поместья Бу-нина (неподалеку от Бунинского леса, по Заречью от Касторной) это был бар-ский дом с мезонином и антресолями. Его перевезли в райцентр. С тех пор тут размещались дополнительные классы средней школы. Сейчас – гастхауз (гостиница) оккупантов. Слева, по ходу на привокзалье – двухквартирное жи-лище. В нем – семья Ивана Дмитриевича Жданова, завуча и учителя-филолога, через стенку – сестры Ефремовы – Федосья Тимофеевна Дмитрие-ва и Мария Тимофеевна Антименко. Мне надо сюда: Федосью Тимофеевну я знал как учительницу (она физмат) и редкой души человека. Было известно также, что знает – «для себя» – французский и немецкий.
Солнце уже любуется Успенкой. Над Лачиново будто застыли перистые облака. В Касторной дышится легко и свободно. Лопухи, крапива, мята и прочее разнотравье – как хорошо в краю родном, где пахнет медом под ок-ном. Почти как у поэта. Кругом, на пересеченной местности хлебные поля. Веет спелостью злаков. Мирные соломенные крыши, над ними печные трубы, немного подслеповатые окошки… «И дым Отечества нам сладок и приятен».
Разрушений не вижу. Чем не может похвалиться станция: она пострадала.
Я в солнцезащитных очках. Сестры встретили меня, как персона нон гра-та. Одним словом, незваный гость.
Постучавшись, я деликатно вошел. Они встали. На мой поклон и гутен таг – железное спокойствие и гробовое молчание. Только неутомимые «ходики» с висящей гирей, казалось, рады были пришельцу: сияющий золотом балан-сир маятника и звонкое «тик-так» располагали к дружескому вниманию в этом вонунге.
С горечью в душе я проглотил очередную порцию законного негодования. Тимофеевны – у стола. Как изваяния. За мною – дверь свежей работы. Проч-ная. Уходя, лбом не откроешь. Если будет заперта изнутри, без тарана порог не переступишь.
– Разрешите сесть?
Мне указали на стул с бархатной обивкой чуть ли не вековой давности. Опустились одновременно. Фуражку с высоко поднятой тульей – на соседний табурет. В нее – форменные перчатки.
Я спросил, знают ли почтенные дамы семью Лембергов. Сестры перегля-нулись и сделали движение плечами.
– Мне нужно видеть юнгес медхен Лемберг. Биттэ, пригласите ее сюда.
– Натали? – Заговорила Федосья Тимофеевна.
– Я, я!…
Меня заставили ждать – родная для меня семья отсюда не в двух шагах. Мария Тимофеевна у «подъезда». Я предоставлен был самому себе в квартире сельской учительницы. Война, а затем и оккупация резко изменили интерьер жилья и внешний облик хозяек: что-то снято со стен, что-то удалено с пола на вынос, цветочные вазы – ни одной былинки, этажерка без книг, гостевой стол без праздничной скатерти; на сестрах все будничное, стиранное и штопанное; лица, знавшие радость, – осунувшиеся, постаревшие, голоса тихие и глухие, в глазах – «что день грядущий мне готовит?»
Но вот и… Какой ужас! За Федосьей Тимофеевной – словно в трауре На-таша, Александра Васильевна и Исаак Яковлевич. Это скорбное шествие ви-жу через окно. Я надел очки и привел себя в порядок.
Вошла только Наташа. Бесцеремонно, но тихо и робко. Оставив стул, ди-намично шагнул ей навстречу и отдал честь.
– Я перед вами, герр офицер, – дрожа всем телом, сбивчиво произнесла вошедшая. Она хотела быть взаимной, но книксен не получился. Виновато и безнадежно посмотрела в темные стекла моих окуляров.
Я приблизился к ней:
– Наташа!
Моя тихая любовь опередила порыв ее громкой ненависти.
– Василек!… – вскрикнула она и залилась слезами.
Родительницу приводила в чувство сама.
– Все хорошо, мама, через несколько минут пойдем домой вместе.
Хозяек попросила:
– Никому ни слова! И – будьте добры, оставьте пока нас вдвоем.




25. Я ДОЛЮ СВОЮ ПО-СОЛДАТСКИ ПРИЕМЛЮ
8 июля 1942 года. 10.45.
В квартире Ф. Т. Дмитриевой. Я поправил домотканую ковровую дорож-ку, сбросил с себя все, во что был закован, парабеллум опустил в карман брюк и заключил в объятия Наташу… Она первой нарушила наше молчание:
– Ты здесь?
– Здесь…
– Я тебя, родной мой, ожидала, столько слов хороших сберегла, – заявила о себе невеста, пропев последние строчки куплета.
Вдруг стук. Я – за оружие. Но тревога была напрасной: это о пол удари-лись упавшие маскировочные брилле…
– Танго Бориса Терентьева «Пусть дни проходят…». Слова Финка, - на-помнил я певице. Она прижалась ко мне.
– Что может быть роднее рук любимой, охвативших шею. И – поцелуй, жгучий, как удар тока!
– Николай Островский. «Как закалялась сталь». Часть первая, глава шес-тая! – засмеялась Наташа.
– Когда закончится заваруха, я обязательно буду монтером. Если ты от меня не откажешься, если ты действительно серьезно, а не для игрушки, то-гда я буду для тебя хорошим мужем. Никогда бить не буду, душа из меня вон, если я тебя чем обижу.
– Павел Корчагин – Тоне Тумановой. Оттуда же! – Наташа сладко зажму-рилась, и улыбка разлилась по ее лицу.
Делу – время, потехе – час. О том, что Лемберги прошлой осенью разду-мали покидать усадьбу, все близкое и привычное, уже находясь в эвакопоезде на станции Касторная Курская, я слышал от Наташи в Борисоглебске. А с чем же связана задержка на этот раз?
– Кто думал, что так неожиданно и с силой упадет на голову кирпич? Жда-ли урожай. Готовились убирать его. Когда же беда стряслась, какая тут эва-куация: и поздно было, и не на чем, – грустно ответила Наташа.
– А операция «йот»?
– Трепещем. Но начало пока успокаивающее: бывший землеустроитель райзо товарищ Яцута, рекомендованный в шефы землеуправы, пригласил ме-ня на платную должность переводчицы Окружной сельскохозяйственной ко-мендатуры, папу посещает со вчера офицер Рольф Брингман – не безвозмезд-но, берет уроки русского языка. Вообще же… я не хочу расстраивать тебя, мой ненаглядный… Предлагала папе… Оставили бы маму, а сами подались бы куда-нибудь, на совесть порядочных людей, по одному, где переждали бы грозу. Но он – никуда. С ним – и мы.
– Надо об этом сообща подумать, – утешил я любимую. – Пока же передай Шуре Шмыковой, что Остап в Старом Осколе, что все мы: он, я и Оля – при-ветствуем ее. Далее – мне нужны переводчица и квартира.
– Уже нашла. И то, и другое. – Наташа преданно посмотрела мне в глаза. – Но маленькое условие: переводчицу ты наймешь через биржу труда, а в квар-тиру пусть тебя вселит военная комендатура. Договорились? Даю тебе коор-динаты объектов твоей нуждаемости. Хутор Замостье, Иван Филиппович Жо-гов. У него «беженцы из Воронежа» – семья Николая Михайловича Трубици-на. Кстати, он племянник Федосьи Тимофеевны. Одна из его дочерей – Ира. Окончила первый курс мединститута. Только что. Я видела ее мельком. Но вчера к нам заходил сам Иван Филиппович. Он понимает неторопливую не-мецкую речь и неплохо изъясняется сам. Это у него с империалистической войны. Так вот, Жогов-старший аттестовал нам Иру, как способную «немку». Ты знаком с Жоговым? Нет? А мундштук Коли? Иван Филиппович – отец трубача.
– Квартировать будешь у Заулиных, – спешила рассказать Наташа. – Клав-дия Антоновна добрая, приветливая и миловидная женщина. Семья неболь-шая. Маше – шестнадцать лет, Ленька года на два моложе, а Пашка с пяти лет нем. Хозяин Ульян Федорович был агентом райконторы «Заготживсырье». В Касторной Заулины недавно, с 1940 года. Сама Клавдия Антоновка из села Банища Льговского района. Супруги друг друга стоят. Подчеркиваю для тебя: Лемберги и Заулины – немного приятели. У них на фронте Андрей, у нас Костя воюет. Хозяева полюбят тебя: не все же немцы с голубой кровью, не все они родились в коричневой рубашке.
– Доволен рекомендациями? – спросила она. – Ну и отлично. А на десерт – позволишь сделать мне замечание? – Наташа поцеловала меня. – Перейдем на немецкий. Чувствуешь ли ты, что разговариваешь не как наследник Гитле-ра? Ай-яй! Надо прислушиваться к речи «соотечественников». Для них обра-зец – бесноватый Адольф: он издает то лающие, то квакающие звуки, что достигается резким раздвижением и захлопыванием челюстей. Я уже слыша-ла публичные выступления фюрера по радио, какого-то чина – здесь, через открытые окна комендатуры.
– Что тебе сказать о встречах? – Наташа пошевелила мои кудряшки. – Мы будем видеться всегда, когда это можно, и везде, где не грозит нам опасность разоблачения.
Я долю свою
По-солдатски приемлю.
Ведь если бы смерть
Выбирать нам, друзья,
То лучше, чем смерть
За родимую землю,
И выбрать нельзя.
– Опять турнир, Наташа? Заранее сдаюсь!
– Александр Твардовский. 1941 год.
– Теперь послушай меня:
Пусть помнят те,
которых мы не знаем:
нам страх и подлость
были не к лицу.
Мы пили жизнь
до дна и умирали
за эту жизнь,
не кланяясь свинцу.
– Николай Майоров. Тот же год, – отчеканила Наташа.

26. БУДНИ НАЧАЛИСЬ
8 июля 1942 г. 19.30. Касторная, райцентр. Ранним утром я оставил квар-тиру на станции Касторная Восточная, тепло распрощавшись с Александрой Федоровной Мельниковой и теперь остановился у Заулиных.
Чемодан мой водружен под койку. Признательность свою Шульцу я выра-зил рукопожатием. Он вытаращил синеватые с поволокой глаза. Отпущенный мною, Фриц уходил весьма удивленным.
21.00. На улице встретился с обер-лейтенантом Петер Вилли-амбодик (амбодик – скажи дважды). Это он, устраивая меня к Заулиным, отрядил в помощь Шульца.
– Что за пролетария вы препоручили мне? – весело спросил я Вилли.
– Вы не ошиблись, Петерсхаген, – с тем же настроением ответил он. – Шульц – рядовой 999-го полка.
– Не понимаю: я военная пресса.
– Простительно! Этот полк вермахта – штрафной, где отбывают наказание политически неблагонадежные.
– И вы избрали меня ментором, чтобы повернуть Фрица вспять – от Тель-мана к Гитлеру?
– Простая случайность, Петерсхаген. Подобных типов приказано не бало-вать парадом, использовать на черновой службе. Они числятся за своим 999-м, а разбросаны везде, но не в соседстве с передовой.
– Значит, мой денщик не достоин умереть за фюрера?
– Выходит, что так…
21.30. Унтер с нагловатой рожей, вразвалку шагая по дороге, умышленно не заметил меня. Я приказал ему доложиться, и открыл кобуру. Это был фельдфебель Шварцкоглер.
– В какой части и где служишь?
Ссылаясь на гехаймнис, он упорно не отвечал на вопрос. Парабеллум – уговорам конец: рожа достала солдатскую книжку. Выродок еще тот: он из бригады Дирлевангера! Это соединение в группе армий Восточного фронта пользуется чудовищной известностью. Своею жестокостью дирлевангеровцы затмили даже эсэсовцев, которые называли их не иначе, как кровавыми бес-тиями. Бригада состоит из преступников, осужденных за грабеж и убийства. Они лишены всего, кроме права разбоя на оккупированной территории и пра-ва оставить свои кости, где придется.
– Чем обязана Касторная чести быть знакомой с вами? – уточнил я.
– Маршрутная остановка, – Шварцкоглер вытянулся. – Всего взвод. Я ко-мандир. Следуем на Семилуки. Своим ходом. Топаю в комендатуру: задержка из-за горючего для ласткрафтвагенов.
– А где бригаденфюрер и его штаб? – продолжал я, допытываясь относи-тельно расквартирования особы Дирлевангера?
– В Курске. Но он теперь на колесах
– Направление его движения?
– Не знаю. Мой взвод – авангард второй роты третьего батальона.
– Конечный пункт маршрута?
– Воронеж.
– Поспешите. Касторная не для ваших прогулок. Сложить голову или про-лить кровь за великую Германию – Воронежбург самое подходящее место. Хайль Гитлер!
– Зиг хайль!
Семья Заулиных произвела на меня впечатление. И наоборот. Все будто по сценарию. Как было у Мельниковых. Суточное продовольствие, получен-ное для меня Шульцем, частью съедено им, частью хозяйскими подростками. Клавдии Антоновне тоже пришлось отведать немецких консервов. Павел в восторге от сухокопченой колбасы. Губа не дура! Семья уже перебивается… с картошки на свеклу, не то, что вурст (колбаса), но и кусок черствого хлеба покажется изюминкой. Печально. Очень!
Маша разобрала мою постель. Ленька бычится на нее. Матушка смотрит на всех. Пригорюнившись, вздыхает. Я нем, как рыба. Только улыбаюсь, гля-дя на окружение. Завтра надо сообразить занавес.
Наташа мало изменилась. Ко мне – ни на гран. Исаак Яковлевич слишком стар и ветх. Вижу: духом пал. В Касторной он с войны, которая началась из-за «принципа», – появился тут преподавателем Везембергской семинарии, эвакуировавшейся из Прибалтики. Учительствовал в Касторенской средней школе до конца, пока она функционировала.
Александра Васильевна не по возрасту молода. Однако и она сдала. Встреча Наташи со мной – тяжелое испытание для матери: она не знает и не должна знать, что к чему. Впереди забот полон рот. Будни разведчика только начались.

27. ВЕЧЕРНИЙ ИТОГ
8 июля 1942 года. Вечерний итог прошедшего дня.
1. Вобрав когти, звери ступают мягко. Прицельное бомбометание на аэродром и его службы в конкретное время суток, когда взлетно-посадочное поле только что приняло на себя первые подразделения воздушного флота рейхсмаршала Геринга, зародило подозрение. Агенты СД и гестапо, сопро-вождаемые эсэсовцами, рыщут по Казацкой и Ездоцкой (флугплац урочищем «Горняшка» примыкает к этой слободе), но усыпить поруганную землю не удается.
2. Фомак и тут нам помог: для Оли добыли суконно-шерстяные отрезы на форменные унипары черного, сине-фиолетового и мышиного серого цвета. Соответственно – заготовки из кож для сапожек.
Немало издержались: гонорар за дополнительное выманивание, как назы-вал взятку в подобных случаях А. С. Макаренко, опустошил часть нашего кармана. Что же, это естественно в таких условиях.
3. С Никанором Петровичем Рыжих, бывшим очаковцем, участником двух революций, установили сугубо конспиративные отношения: в городе на-чалась фильтрация населения.
На жилище старика прибили небольшую вандтафель с готической надпи-сью: «Здесь офицер вермахта».
 Хозяин немедленно устроился на работу в ведомстве имперских желез-ных дорог (перешивка пути с колеи 1,51 м НКПС на нормальную немецкую 1,43 м ведется фронтально!). Соединяя неприятное с полезным, он начал со-ставлять «лицевик» нашего ближайшего осваг – окружения. В список первы-ми занесены: Константин Михайлович Анпилов (рождения 1880 г.), Клюбины и Павел Иванович Черешнев (р.1886 г)…
4. При повторном просмотре бумаг, подобранных Никанором Петрови-чем, обнаружили пропущенным:
Июнь 1941 года. Начальниками штабов МПВО и ПВХО назначены соот-ветственно т.т. Ляпин И. Г. и Сумцов. Комиссар отряда народного ополчения секретарь РК ВКП(б) тов. Никулин А. И.
Декабрь 1941 года. Командовать отрядом народного ополчения приказа-но тов. Неляпину. Адрес жены П. А. Навроцкого: г. Куйбышев, ул. Водников, д.54, кв. 3 Навроцкой Марии Григорьевне. Полковник Петров Евгений Тимо-феевич родился в 1897 году. Первый орден Боевого Красного Знамени П. А. Навроцкого – № 20037 (он у нас).
5. Устный дневник домохозяек-активисток Натальи Петровны Анпи-ловой (слобода Ламская, у ж, д. водокачки на реке Оскол) и Федосьи Ильи-ничны Черешневой (Завокзалье, у паровозного депо).
28.6.42 года. На совещании райгорактива зам. пред. РИКа Волочков Ф. А. огласил предварительный план эвакуации.
30.6.42 г. От вражеских бомбежек горят Компанская мельница (мельзавод № 14), вокзал и оборотное депо службы тяги НКПС, механический завод, НСШ им. К. Д. Ушинского, детсад, часть крупзавода. Подразделения пожар-ников гасили очаги поражения. Железнодорожники управлялись сами, не до-пуская нарушения графика работы транспорта.
По радио выступил первый секретарь Курского обкома ВКП(б) Доронин П. И. Он призвал население к спокойствию, выдержке и объявил планомерное оставление города за его черту.
Члены партии – рабочие и служащие системы НКПС СССР, непосредст-венно связанные с безопасностью движения и движением поездов, предупре-ждены об ответственности, согласно законам военного времени, за самоволь-ный уход со своего поста.
2.7.42 г. Вражеская бомба взорвалась в здании госбанка. Поздним вечером город был оккупирован. В первом эшелоне захватчиков – венгры. Станция и слобода – левобережье Оскола – не заняты.
3.7.42 года. Дежурный диспетчер паровозного депо Старый Оскол П. И. Черешнев, член ВКП(б) с 1930 года, покинул свое рабочее место, когда за стенами послышалась чужая, иноземная речь.
Павел Иванович включил механизмы разрушения и побежал домой. На-скоро попрощавшись с супругой, он подался на восток. Это было на рассвете.
За час бега дежурный диспетчер депо достиг Котово, преодолев расстоя-ние около двенадцати километров.
Но тут уже распоряжались мадьяры. Что делать? В приметном месте он закопал в землю билеты: партийный, профсоюзный и члена МОПРа. С пас-портом и удостоверением железнодорожника вернулся к «старту». В пол-дневный час. На радость Федосье Ильиничне и на горе обоим: жди выдачи и ареста.
6. В Доме пионеров захватчики устроили сходку интеллигенции. Гла-венствовал на ней комендант Старого Оскола капитан Гуха. Играя стеком, он заливался соловьем о «новом порядке». Когда же выдохся, предложил залу сказать свое слово. Было похоже, что ему желается ночью дня, оваций, когда попросту надо плакать. Охотники до публичности и тут нашлись: недавниш-ний служащий райисполкома Красников и бывший владелец жестяной мас-терской Николай Коротких, гладко выбритый. Как потрафили они «новому порядку», не трудно догадаться: первый стянут был с трибуны и потом рас-стрелян, второй удостоился поощрительной улыбки коменданта и места в «президиуме».

28. ЗА ОКНОМ ГРОЗА
Восьмой день, как по заданию разведгруппы комсомолка Лена Демидова ушла из Касторного в Старый Оскол, где уже хозяйничали фашисты. Сего-дня, отметила она в своей памяти, 8 июля 1942 года. Тогда она еще не знала, что рядом с нею действует и помогает ей разведчик О. С. Масленко. В тот день он записал в своем дневнике:
* * *
«6. Междугородняя телефонная связь вермахта действует: Касторная уже на проводе!
7. Продолжаем дневное наблюдение за квартирой арестованного врача Френкеля. Цель: спасти личные документы и наградные знаки комдива-62 Навроцкого и его комиссара Йоффе. Пока ничего не удается сделать: подхо-ды к дому визуально охраняются нижними чинами из зондеркоманды, зани-мающейся уничтожением «расово-неполноценных» людей на занятой терри-тории.
8. В столовой Дома крестьянина (Верхняя площадь) открыто круглосу-точное казино для офицеров до капитана включительно (22.00 – 6.00), мар-шевых унтер-офицеров и солдат (в течение дня до комендантского часа), служащих и «добровольных помощников» (хильфвиллиге) из местного насе-ления (все – в течение дня до комендантского часа, женский пол – до 6.00).
Никанор Петрович разведал: именно здесь мы можем выйти на связь с Ба-баниным и Клюбиным. Пароль: музыкантом необходимо заказать:
« – Маэстро, танго «Черные глаза».
– Оскара Строка?
– Да!»
Играют братья Киселевы: Иван Петрович (баян) и Прокофий Петрович (гитара). С ними – цыганята: Митя Эрденко (скрипка), Ваня Ярченко (кларнет и саксафон) и Сережа Данченко (ударные и шумовые инструменты).
«Отзыв» – Киселев-баянист: пенсне, синий в горошках галстук-бабочка, на своем месте венчальное золотое кольцо вдового. Не понимаю: у связного здравствует жена, и вдруг? – Вообще же дуб я в части колец: венчание и его атрибут – дорогостоящий ныне пережиток прошлого, с которым надо бороть-ся, - о чем мне поведала школа в первом классе.
Но я и олух царя небесного, не спросил у Никанора Петровича: на какой руке и каком пальце овдовевшие носят трауринг.
Впрочем, на связь будет выходить Оля. К назначенному времени она по-лучит соответствующий инструктаж.
9. В городе создается «общественное самоуправление»: штадтстаро-стат, квартальные, полицейский «корпус» и прочие «органы», без учреждения которых не может обойтись любое государство. В связи с этим горожане на-сторожились.
Интеллигенция вообще и наробразцовцы в частности подняли голову на уровень горизонта. Бывшие (недавние) рекомендуются на «те же должности» «нового порядка» и некоторые спешат занять вакансии. Надеясь получить оп-ределенность положения, твердое снабжение! На первый раз это – самое главное, – рассуждали они, – что делать живому человеку. Один выход: слу-жить самому себе.
Ничтожное утешение! Заключенный остается им, если даже он и станет держателем облигации Госзайма.
За окном гроза, дождь барабанит по стеклам. Петуху нипочем комендант-ский час. Уже за полночь. И хозяйская птица напоминает мне голосистым ку-кареканьем: «По-ра-а спа-ать».
Завтра (нет, уже сегодня) Оля отправится в Ястребовский район. К матери В. П. Шабурова. С его письмом.
Надо проверить слух: в районе Ясенков вот уже неделю партизаны чувст-вительно дубасят пришельцев с мечом.
Василек, Наташа и Шура в Касторном. Хватит: клюю носом».

29. УТРОМ, ПОСЛЕ ДОЖДЯ
Касторное. 9 июля 1942 г. 6.30. Проснулся в пять. Думал, раньше всех, но куда там: хозяева уже шушукались в передней. Тогда же ко мне заглянул мужчина с симпатичным кустиком пушистых усов на верхней губе. Это Уль-ян Федорович. Вижу его впервые. На мое приветствие он только улыбнулся. Лицо его несколько крупнее, чем у супруги, но такое же доброе и благожела-тельное, как у нее. Со вчера уже знаю, что хозяин старше Клавдии Антонов-ны. Однако, всего на два года. (А ей, как объяснила мне Маша, – фюнфцихь яре)
У моего изголовья крашеный табурет. На нем два учебника немецкого языка.
Книги я обнаружил в сарайчике Заулиных. Вчера днем, когда знакомился с их хозяйством. Кроме этих учебников, в корзине ждали своей участи «Про-лог» Н. Г. Чернышевского, «Аэлита» Толстого А. Н. и «Роман без вранья» А. Мариенгофа – о Сергее Есенине – тоненькая книжечка почти карманного формата с фотопортретным дуэтом (автор и его герой) в правом нижнем углу первой страницы обложки.
7.00. Утренняя зарядка. Перед окнами. У дороги. Зеленая травка сверкает хрусталем, подколесная пыль прибита: как видно, ночью дождик не обошел стороною несчастную Касторную.
Вместо комплекса гимнастических упражнений, рекомендуемых у нас, я усердно демонстрировал антраша и пируэты, которые должны были в глазах хозяев и соседей характеризовать меня как иностранца. После обтирания мокрым рушником зашел в дом.
7.10. Спешу в комендатуру. Не доходя до левого поворота на Журавлевку, неожиданно для себя сделал открытие – по Селянке я не один ревнитель физ-культуры: на крыльце частного домовладения немолодой «спортсмен» в под-тяжках методически правильно, под раз-два-три четыре выполнял упражне-ния, предусмотренные комплексом. Слышу: «Хвэдер, побачь, якы у мэнэ би-цепсы», - говорит он стоявшему у калитки подворья рыжеватому мужчине, занятому своими мыслями. Показавшуюся из сеней черняво-симпатичную се-ляночку без акцента и ласково попросил: «Клава, подготовь мне туалетный столик с горячей водой».
Это – Горобец, идейный последователь Степана Бандеры, командир отря-да националистов, верой-правдой прислуживающих Гитлеру за «самостийную Украину». Знакомый мне офицер называет Горобца «куренным атаманом», а его подчиненных – «сечевиками». Они одеты в форму вермахта и здесь, в районе, несут гарнизонную службу, а смешением слов родного, польского и немецкого языков достигают в общении со швабами и их «сателлитами» вза-имного понимания.
«Горобцов» легко отличить: на правой стороне мундира, ниже фашист-ской эмблемы, они носят «жовто-блакитную» ленточку с красным трезубцем посредине и называют себя «бульбовцами». Уже разговаривал с одним из та-ких. Тэрэщенко Васыль. Черниговец. Началась война – он «выехав». Отсту-пала Червона Армия – «вин приихав» и на поклон к оккупантам. Работал в колгоспе честно и добросовестно, но состоял членом ОУН («Организация ук-раинских националистов»). Сейчас – не гитлеровец, а боец УПА (Украинская повстанческая армия). Кошмар!
По диагонали – к комендатуре. Тут я придержал шаг: слева, прижавшись правым бортом к уличному ограждению «паровой мельницы», на солнце дремали три «тигра». Набалдашники пушечных пламегасителей зверино уста-вились на Замостье. Зрелище экстракласс! Средний танк отличался от край-них своими габаритами, утолщенной броней и мощным вооружением. Цвет у всех одинаков – светло-лиловый. «Старший тигр» - на бортовой броне, рядом с черными рублеными обводами креста белая немецкая буква «Г». Танк Гуде-риана! Зачем ему быть здесь? Это же полоса группы армии «Юг», а не «Центр»!
9.20. Часовой у входа в комендатуру пропустил меня без вызова начальни-ка караула. Я поднялся наверх.
– Эльфрида, ты уже здесь? – удивленно спросил я переводчицу Швелле.
Она белозубо улыбнулась и подала мне пальчики с некрашенными ногтя-ми. Я галантно поцеловал их, ощущая при этом запах дорогого какао. Взяв под локоть, Фрида повела меня в циммер-бокс. Я воспротивился:
–Мне предстоит встреча с комендантом.
– Герр комендант будет ровно в 9.30. У него высокий гость – командую-щий 4-й танковой армией генерал-полковник Гот. На улице ты, надеюсь, ви-дел его персональный панцеркампфваген с охранением?
– Опознавательный знак Гудериана, а машина Гота?!
– Значит, подарок. Они могут позволить себе такую роскошь.
От Фриды я узнал: на аэродроме в районе станции Касторная Курская за-маскирована штабная армада начальника тыла вооруженных сил империи ге-нерала артиллерии Вагнера, прибывшего сюда накануне с наступлением тем-ноты. Кроме Гота, он успел принять командующего 2-й немецкой армией ге-нерал-полковника барона Фон Вейхса, который сразу же улетел на передо-вую. У Вагнера сейчас будущий приемник барона генерал генерал-полковник фон Залмут.
Какая жалость – нет рации! Придется вызвать радиста телефонограммой…

30. ТРЕВОГА НАТАШИ
9 июля 1942 г. Касторное.
В половине восьмого, выйдя из комендатуры, я увидел Наташу. Выпорх-нув со двора амбулатории, она торопливо шла в направлении фельдучрежде-ния. Я поспешил ей навстречу. Но раннее свидание состоялось на ее рабочем месте: не рассчитал расстояние и скорость, чтобы задержать невесту под от-крытым небом.
– Видел тебя во сне, – с чувством похвалился я.
– Представь, знаю, – Наташа печально посмотрела на меня.
Я был сражен. Удивлению моему не было границ.
– Не предупрежденный Морфей дает волю твоей человеческой сути, и в постели, с закрытыми глазами, ты обнаруживаешь себя Пашковым. – Она уг-нулась над столом и стиснула ладонями голову.
– Не понимаю тебя.
– Сонный, ты разговариваешь по-русски.
Тревога Наташи мне стала понятна, когда я услышал от нее следующее. Сегодня на рассвете, когда касторенцы, считаясь с запрещениями оккупантов, потихоньку готовили скот к выгону на пастбище, к Лембергам наведались За-улины. Они принесли ошеломляющее известие: их немец спящий «бормотал» по-нашему, упоминая при этом имя «Наташа»!
Хозяева и ранние гости с недоумением воззрились друг на друга. Мужчи-ны побеспокоили затылки. Их супруги развели руками, и в этой позе застыли на несколько секунд. Младшие Лемберги – Наташа и Гришуха – чуткие ко всему на свете, наблюдали сцену рассветной встречи приятелей из-под одеял. Васютинский сад и река Олымь через открытые форточки дарили им золотую прохладу и серебряную свежесть.
Исаак Яковлевич спросил Заулиных, как изъясняется с ними квартирант. «Да никак, – ответила Клавдия Антоновка (это она подслушала русское бор-мотание спящего немца: Ульян Федорович отдыхал в сенях). – Лопочет язы-ком, как все они, дьяволы. Но больше молчит. Маша скажет ему два-три сло-ва по-ихнему – кивнет головой, а то засмеется. Видать, «моя твоя не понима-ет», или, как говорил у нас красноармеец якут, «толкуй сломался».
Словоохотливая Клавдия Антоновна пошла еще дальше: «Он молод, сим-патичен, Маша зовет его Рудди. Квартирант добр и почтителен: с Ульяном здравствуется по-мужски, мне кланяется, Маше целует руку, а она ее вырыва-ет. Не жаден…»
Казалось, восторгу моей квартирохозяйки не будет конца. Неожиданно голос ее упал, и она всхлипнула: «Где сейчас наш Андрюша?» Цепная реак-ция. И горючие слезы покатились по щекам Александры Васильевны, матери Наташи: ее старший сын Костя, как и 19-летний Андрей Заулин, там, где «до смерти четыре шага».
Когда женщины успокоились, Исаак Яковлевич предложил свое резюме:
– «Бормотание спящего по-русски» – между нами. Немец наш Рудди – язык за зубы, наш соотечественник он – пуговицу на рот, советский человек и патриот – могила. Что будет ему, если «разоблачите», только гадать, а вам – конец. За одну его жизнь пятеро отправитесь на тот свет. И «Наташу» казнят. Да! Да! Найдут и «в расход!» А они найдут. И не одну!
С тем и разошлись. На лицах своих родителей, погруженных, несомненно, в анализ, Наташа прочитала: «Что бы это значило, какая связь между вчераш-ними и нынешними событиями?…»
– Мама и папа переживают за меня, – продолжала Наташа. – Обоим лас-ково на ушко: «Не горюйте». Родитель, как убитый. Рольфа принял почти официально. Еле сдержался. Боялись, выплеснет на него душевная накипь. Когда за мной пришла Федосья Тимофеевна и рассказала нам о тебе, я поду-мала: ты сослуживец папиного лерлинга, хочешь договориться со мной об уроках русского языка. Что до «конспиративной встречи», то я рассудила так: явная опасность! Геббельс провозгласил: «Сила через радость!» – вольные нравы в оккупированных местах. За этим следует: если объект радости не по-глощается, то он уничтожается. Посуду из-под выпитого вина разбивают, ис-пользованную женщину стреляют. Я об этом уже наслышана.
Если просьба офицера, пожелавшего увидеться с юнгес медхен Лемберг, не хлеб для меня, я приготовлюсь ко всему. Смерть и бескровное насилие над личностью красны на миру. Со мною пошли родители.
– Встреча с тобой – май в четвертом квартале. Горячий дождь в феврале. Не верится, что она произошла, и произошла именно в Касторной. У меня го-лова кругом идет, когда задаю себе вопрос: как могло это случиться? Гора к Магомету пришла!
– Почему ты шла в фельдкомендатуру от дома не по Селянке, а за огоро-дами вашего «планта»? – спросил я Наташу.
– Не могу. Совесть моя чиста. Пусть лучше думают плохо обо мне, не ви-дя меня. В их несчастии меня же и обвинят, будто я не односельчанка. А ка-кая-нибудь Оттер, появившаяся тут из баварского Нюрнберга, столицы гитле-ровского партийного рейха.
– Не расстраивайся, моя хорошая: нам не до эмоций и аффектов, – успо-коил я невесту, не переставая любоваться ею (в то же время думал: разгова-ривать по-русски вслух, когда спишь, это гибельный провал).
Наташа в новенькой льняной кофточке с короткими манжетными рукав-чиками, накладной воротничок из синего сатина, черная милистиновая юбоч-ка-плиссе, на ногах те же носочки и та же обувь, которыми она поразила мое воображение в Борисоглебске. Голова не покрыта. Я заинтересовался, цела ли мною подаренная пилотка. «Заховала!» – ответила Наташа, улыбнувшись и прищурив правый глаз.

31. В НОВЫХ УСЛОВИЯХ
Сведения важные, нужные для Пашкова, разведчика Советской Армии, сообщает Наташа Лемберг – его боевой помощник и друг. Разговор состоялся 9 июля 1942 года в хозкомендатуре (здание аптеки райцентра).
* * *
Легкое шуршание в комнатах меня насторожило.
– Не бойся: помещение пока не обработано службой безопасности, – пре-дупредила Наташа, – новоиспеченная переводчица фельдкомендатуры. – Там производит уборку тетя Шура. Попросила ее. За плату. До найма постоянной «технички».
Из боковой комнаты выглянула женщина:
– Наташа, что еще сделать?
– Да уж вы смотрите сами. По-хозяйски.
Когда женщина ушла, Наташа пояснила:
– Это та самая тетя Шура. Кандыбина – ее фамилия. Живет на нашем кон-це против Земляковых, через дорогу. У нее трое детей. И чертова дюжина квартирантов: двенадцать оккупантов из украинцев и пленный грузин-парикмахер.
– Еще чем порадуешь?
– Мой шеф – Герхард Дирк. Видела. Представлялась. После встречи с то-бою. Вышел из-за стола и, как следовая собака, обнюхал мою голову. «Еврей-ка?» – спросил. «Мама русская», – ответила. Мужчин в таких случаях немцы заставляют спустить брюки. Антисемитское чутье зверино развито. Дирк но-сит полувоенную форму. На жакете много всяких «цацкив», говоря по-украински. Думала, награды рейха. Нет, это памятные знаки и знаки членства различных добровольных обществ и объединений. Подслушала телефонный разговор: фельдкомендант состоит в каких-то родственных отношениях с ге-нералом Рейнике (Лиса-Патрикеевна – по-нашему), начальником имперского управления по делам военнопленных.
– Далее, – сообщала Наташа, – за нашим садом, вниз к Олыми, точка про-тивовоздушной обороны: четыре зенитных орудия и спаренная установка ту-рельных крупнокалиберных пулеметов. Тут же наземные средства охраны объекта. Командир батареи лейтенант Отто Шретер и его денщик ефрейтор Эрнст Габленц расквартированы у Земляковых. Заметил: в небе три черно-желтых мессершмидта? Здесь нет действующего аэродрома, а барраж – по-жалуйста. Значит, кто-то из высокопоставленных гитлеровцев «гостит» у нас. И не иначе как со свитой.
– На Ершовке, – продолжала она, – улица, параллельная Журавлевке, пра-вый порядок домов занят немцами и австрийцами – жертвами аншлюса; ле-вый порядок – жители, по 3–4 семьи в хате.
Земляков Гитлера и наследников его обстирывать заставили мать и дочь Шмыковых, Марию Ильиничну и Шуру. Последней я передала ваш коллек-тивный привет и рассказала о встрече с тобою. Не менее полчаса она была в ударе. Лицо то бледнело, то краснело. В итоге же – она счастлива от одного только сознания, что ты здесь и Остап неподалеку.
Стираются они и дома и на постое. Тут мать и дочь нещадно эксплуати-руют захватчиков: воды принесите, воду вскипятите. Подайте то, сходите за тем, не мешайтесь. Шмыкова-старшая говорит: «Австрийцы культурнее – их носовички чистенькие, а у немцев – засморканные». Шмыкова-младшая тоже за первых: «Зайдешь к ним – как из хлева в горницу. Это еще что! Немцев не-навидят, войну и вовсе. «Сказки венского леса» – пожалуйста, «Голубой Ду-най» – битте. И сам Иоган Штраус-сын, король вальса и Венской оперетты в рамочке на видном месте!»
Шура вообще-то работает в колхозе. Сегодня ты ее можешь увидеть на скотобойне: там помещения готовятся к приему нового урожая.
Трудовой распорядок жесткий. С восьми утра до пяти вечера – хоть лоп-ни. Перерыв на обед, минуты отдыха, никакого уважения к астрономической долготе дня! Выходной – воскресенье. В авральных случаях выполнил зада-ние – проваливай отсюда, чтобы не мешался.
Недалеко от Заулиных в здании нарсуда – штаб гарнизона (только сотруд-ники отделов) и узел армейской проводной связи.
В церкви пока довоенный культпросвет. Около здания Госбанка молель-ный дом.
– Что делать? – Негодовала Наташа. – Ира Трубицина, студентка Воро-нежского мединститута, работает в столовой. Упросила ее в напарницы к себе молодая соседка. А эту (она старше меня на шесть лет) – «Комшнель!» Не пойдешь – плеткой, по чем ловчее, мало – прикладом в спину. Патриотизм – себе на уме, иначе капут. Если рассудить, чего упрямиться? Не на казнь же, а в столовую: прокорм себе, прокорм семье, и… – Наташа не договорила. Она скрипнула зубами, выпрямилась и посмотрела вдаль. Заняв прежнюю, дело-вую позу, невеста посоветовала мне увидеть официанток на месте и там же познакомиться с будущей служительницей Гиппократа. – По существу – мол-ви напрямки. Будь озабоченным. Чтоб собеседница поверила.
Юнгэс мэдхен Лемберг взяла мою руку и посмотрела на часы.
– На твоих – пора расставаться… Сегодня выборы «квартального» старос-ты. Для части Касторной, прилегающей к железной дороге. На сходку явись без опоздания. Посмотришь процедуру организации «общественного само-управления». Увидишь фельдкоменданта. И меня. Еще раз. В качестве пере-водчицы Дирка.
Наташа вышла из-за стола. В стеклянном кувшинчике с букетом ромашек и васильков шевельнулась вода.
– Ауф видэрзэен! – Оглядевшись по сторонам, она порывисто обняла меня и отстранилась, – Да, забыла. Чтобы обезопасить тебя, о гигиене сна я про-консультируюсь с папой. Родителю знакомы врачи Людвиг Станиславович Понятовский и Александра Яковлевна Шкурлатова. Они из Ново-Успенской больницы. Ты знаешь. Режим работы и отдыха – рекомендации для меня. Со-блюдать их будешь ты. Ну, ауф бальдигэс видэрзэен!
– Одну секунду. – Я остановил мгновение прощания. – У Заулиных имеет-ся роман Чернышевского «Пролог». Деликатно попроси. На время. Сделаешь для меня подстрочный перевод с русского на немецкий. Начиная с титульно-го листа. Вот тебе письменное указание, что и на какой странице перевести. Будь осторожна. Оберточная бумага, простой карандаш, измененный почерк и перчатки – это важно для выполнения задания.

32. НАТЯЖЕНИЕ
Из Окружной сельскохозяйственной комендатуры на Мостянке я подался в столовую. Только ступил на проезжую часть улицы, как навстречу мне ве-лосипедист, усердно работавший педалями. Заметил, ведомое колесо нужда-ется в регулировке натяжения спиц. Он в коротких, по колено, штанах из ко-ричневого хрома, синих трикотажных получулках, черных бутсах, плисовой курточке красного цвета и серой барашковой папахе. «Смешение новогород-ского с казанским». Недоставало только кинжала в оправе из кавказского се-ребра. Тогда бы – полный комплект для поднимающегося на Эльбрус. Порав-нявшись со мною, озорно выбросил руку в приветствии. Будто старому зна-комому. Это грузин-парикмахер. Я уже пользовался его услугами. Перед по-явлением у Мельниковых.
Он был вызван на Восточную, и я имел случай убедиться, как опасно бритва в руках военнопленного. Пейсы и подзатылочную часть закавказец обработал машинкой. Бритва понадобилась для первых; отец говорил: шею бреют только необразованные кучера. Виртуозно игра клинком «Фрам» заво-дской марки Золингена перед самым моим носом, потомок Георгия Саакадзе приводил меня в трепет: отхватит нюхательный аппарат, а то и по горлу. То-гда поминай, как звали. Обслуживал, балагуря.
– Ай, кацо, ай геноцвале! После войны приезжай ко мне, – цветисто гово-рил он по-грузински, по-русски, с акцентом: – Да что «приезжай»! Я за тобой сам в Берлин буду. Найду и привезу в Имеретию. Покажу Корбоули, где я ро-дился и где похоронены мои предки. Поживем в Сачхере. Там у меня дядя. Владимир Абиашвили. Не дядя, а ишак с золотом и георгиевским крестом. Оттуда – ко мне. «Сулико», лобия и шашлык, «Кахетинского» закажу специ-ально для тебя – метра два кубических и своего вина в «марани» будет не од-на тысяча литров – пой, ешь и пей сколько душе угодно! Всю жизнь будешь помнить Ладо Мегрелидзе!
Я уже хотел есть: пора. Но острое лезвие с устрашающим блеском, вправ-ленное в черную ручку, и намерение владельца бритвы разыскать меня в ло-гове, откуда сделал прыжок коварный враг, – не до еды.
Напротив «магазеи» офицерский патруль СД. В касках. Проверка доку-ментов. Не иначе, как по случаю пребывания здесь Вагнера. Я достал метал-лический жетон установленного образца с личным номером и показал его. «Хайль Гитлер». Патруль на земле, патруль в небе, рядом с мельницей – «тиг-ры», а у магазина справа бойкая торговля. На столе тарелочные весы. Рядом вместительная бочка с цветными наклейками транзита. Запах и вкус моря. Мужчина в белом халате, заглядывая в список, взвешивает аппетитные горки серебристой хамсы. На фарфоровом блюдце с золотой каемкой изнутри тор-гуемый продукт, как на витрине. Тут же ценник. Читаю: анчоус. По-русски и немецки (в транскрипции). Выдумки не вижу: слово-то английское, да и ры-бешка из тех краев. У нас такая добывается в Азовском и Черном морях. По-деревенски он тюлька, по-городскому – камса.
Поднял глаза и обомлел: за спиной продавца, на стене магазина временно укреплен предупреждающий текст – с куска обоев красными литерами (как на печатях «секретно» и в «шапках» газеты «Филькишер беобахтер») бросалось:
«Господа оккупанты не обслуживаются» – по-немецки и «Только для гра-жданского населения» – по-русски.
Я скрыл улыбку и продолжал наблюдать за распродажей редкого «делика-теса». Продвигаясь вперед, женщины просят:
– Николай Иванович, нельзя ли побольше?
– Не могу, бабы, – отвечает он. – Взрослым – килограмм каждому, детям – полкило на едока. Вот список, и я отмечаю выдачу. Притом, вы же не одни на свете – надо хоть по горсти тем, кто случайно окажется в Касторной – успен-ским там, ольховатским, да мало ли «страждущих и обремененных?!»
       Расчет советскими деньгами. Червонец – получай два с половиной фунта (так сказала одна покупательница в залатанном фартуке).
Из окон комендатуры выглядывали танкисты, облаченные во все черное, и смеялись, указывая на «торговую точку…»
В самом магазине – иное дело. Тут: «Для господ немецких офицеров». Та же продукция. Я попросил Заулиным. Продавец вышел из-за прилавка и, от-крыв дверь, навел справку.
– Брат, сколько там приходится Ульяну?
– Четыре килограмма.
«Значит, – подумал я, Маша считается взрослой».
Заняв свое место, продавец жестами уточнил, сколько анчоус хотел бы ку-пить господин офицер.
– Цвай килограмм, – ответил я и показал два пальца. Как мог, объяснил ему: для меня и моего денщика.
– Итого шесть килограмм, – вслух произнес он. Костяшки счетов ритмич-но застучали. – С вас шестьдесят рублей. – И опять в ход пошли пальцы и па-ра ладоней. Я достал три десятки и столько же (в купюрах) оккупационных марок. Продавец благодарно улыбнулся. Взвесив, оказалось, не во что было завернуть. Он извинительно смутился. Но тут же нашелся: из-под прилавка достал новенькую зеленую поливную кастрюльку, показал ее мне и поднял палец. Я понял и протянул ему одну марку. Хамса отлично вместилась в эту посуду. Мы договорились: мой денщик придет и заберет покупку
* * *
Пока я обозревал «промтоварный отдел», у магазина произошел инцидент.
– Мать твою в душу, пся крев. Москаль паршивый, – слышу за дверью. – Я тебе дам «для гражданского населения».
Голос знакомый. Украинский акцент. «Сичевик», конечно. Дверь откры-лась. В проеме показалась угреватая морда «Васыля Тэрэщенко» и озабочен-ное лицо Николая Ивановича.
– Вань, отпусти ему: он по-русски не понимает, – возмутился брат и за-хлопнул дверь.
«Жовтоблакитник» успел прочитать надпись, дублирующую немецкую, и наткнулся на ствол моего парабеллума.
– Виноват! – произнес он и поднял руки. Я заставил его попятиться назад. Сичевик, споткнувшись за порог, грохнулся навзничь. Створчатая дверь с треском распахнулась. Затылок у «бульбовца», видать, надежный. В очереди злорадно засмеялись.

33. ТАМ, ГДЕ ШКОЛА
С неважнецким настроением шел я в столовую, Шульц тоже молчал. За полхода до «министерской школы», где размещалась шпайзэхаллэ, я вытащил из портмоне карманный портрет Гитлера в легкой металлической оправе и показал моему денщику, сообщив при этом своему лицу уйму немецкого шо-винизма. Изобретение французского солдата, поклонника завоевательной по-литики Наполеона, нисколько не тронуло Фрица. И все же он пробурчал, как бы про себя: «Великое только потому кажется великим, что мы на коленях. Встанем же!» Это слова Шометта, прокурора Парижской Коммуны, ставшие потом эпиграфом первой ее газеты.
– Вы знакомы с историей Французской революции 1871 года? – спросил я рядового 999-го полка. – Стало быть, вы марксист?
– Не выдавайте меня, – взмолился Шульц, – четверо детей, больная жена, старушка-мать и сам я под надзором Третьего отдела «Н» группенабвера и гестапо.
Более жалкого в своем величии человека я не встречал. Как ничтожны мы перед произволом, несущим смерть!
– Что вы, Фридрих! Я честный немец. Идемте же!
В столовой офицерского корпуса – не густо. Денщики рядом с хозяевами их. В основном за спиной. Шульц у меня виз-а-ви. К нам подошла молодая сероглазая фрау (это не Елена Ивановна Жданова. Ту я вижу отсюда: она ку-харит). Мне показалось, что официантка года на четыре старше меня. Может так оно и есть. Характерная особенность ее хорошего лица: если бы моя со-отечественница укрылась так, чтобы видны были только глаза, нос и губы, я безошибочно бы сказал: у нее со лба волос кудряв или волнист.
Я попросил русландпани прислать нам келлерин помоложе. Она выслуша-ла и не ходко оставила нас.
Секунда-две, и у нашего стола появилось некое очарование – Лесная Фея, несущая благо. Но это не сказочное существо: девочку, которая мне не годит-ся в жены, согласно советскому законодательству о браке, а Шульцу годится разве только юной племянницей-гимназисткой, я видел вчера у половины до-ма Ивана Дмитриевича Жданова, когда шел к Федосье Тимофеевне.
Шульц посадил Фею и приголубил. Я покачал головой. Она поняла, что нам нужен кто-то другой. Но кто? Ира: она знает немецкий.
Внучатая родственница Федосьи Тимофеевны подошла к нам уничтожен-ной и люто рассерженной. «Угожу ли я этим проклятым пивохлебам? – легко читалось на лице Иры. – Колбасники вонючие!» Мы сделали вид, что рады ей, и попросили обслужить нас. Миг, и перед нами фрюштюк-картэ: завтрак и вдруг такое обилие блюд.
Ну, раз бесплатно, я поручил Шульцу сообразоваться со своим желудком. Он оказался сведущим в области ятрологии и доказал, что решительно чужд тонких потребностей немецкой жидкокостной натуры. И меню полностью украсило собою наш стол: первое – суп картофельный с набором зелени, вто-рое – фрикасе – французское блюдо из кусочков русской говядины, третье – на выбор – чай несладкий, черный кофе без молока, компот из сухофруктов с косточками или какао, почти как наш «Золотой ярлык».
Но это не все, Ира принесла две рюмочки шнапса и закуску – консервиро-ванный лангуст. Жестяную коробочку вскрыла при нас. Содержимое – филе большого рака, жителя южных морей, в обычном соусе – официантка разло-жила на две тарелочки. Можно было приступать к насыщению, но предложил ей разделить с нами компанию и попросил увеличить стол на одну персону.
Смущенно, но она сделала все, что от нее требовалось, и заняла место, среднее между мной и Шульцем. Немцы – педантичный народ. В этом легко было убедиться: от меня не укрылось, как фельдшер и дежурный офицер у раздачи сделали для себя отметку: «Петерсхаген – три завтрака». Ни я, ни Ира не прикоснулись к брантвайну. Шульц проявил расторопность и профессио-нально расправился с нашими дозами. В масштабе русских там и пить нечего: три рюмочки – всего 75 граммов.
«На здоровье, дорогой Ротфронт!» Занятый едой, я разговорился с Труби-циной-младшей. Она кое-что рассказала о себе. Мне пришлось быть взаим-ным и поддерживать в ней аппетит. Сообщил ей о своей нужде в переводчи-це. Обязанности платные. Наличные ежемесячно. Немецкими марками, неза-висимо от календарной занятости. – Чтобы договориться основательно, про-шу встретиться в другом месте. Ваше слово. Время, место?
– Наверное, после работы, – нерешительно проговорила Ира. Но тут же уточнила:
– Сегодня в семь вечера буду ждать вас у моста через Олымь. Представлю родителям. С ними и обсудим ваше деловое предложение.
Я не показал словесный портрет Иры. Еще успею, пока же скажу: от и до она краснела и бледнела, ни тени улыбки, ни одного вольного движения. Та-кой мы оставили ее за столом. Но я вернулся. – Ирэн, я провожу тебя до раз-даточной, – и вывел ее из-за стола.

34. ВРЕМЯ ЕЩЕ БЫЛО
Из столовой я и солдат возвращались повеселевшими. И чуть ли не «еди-номышленниками».
– Майн кампфгеносэ, получите для меня два комплекта постельных при-надлежностей, матрац, две пары нательного белья, смену полотенцев, сколько полагается – мыла и всего прочего в этом роде, – говорил я Шульцу на ходу. – И еще: раздобудьте у интендантов метров 10-12 чего-нибудь такого, годно-го для коечной ширмы; хочу прятаться за ней от грешного мира во время от-дыха. Потребуется роспись, черкните за меня… Вы квартируете на Журав-левке? Небось, уже шефствуете над русской дамой: ведь вы семьянин?
– Да! Видели: я голоден? – Денщик посмотрел мне в глаза. – Большую часть своего пайка я отношу фрау Коротаевой. У нее семь киндер. Живет у чужих людей: на виду опасно. Она супруга эвакуировавшегося судьи.
– Из каких побуждений вы опекаете эту семью?
– Из чисто человеческих: я виноват перед нею, мы принесли ей несчастье.
– Добро, Шульц. Обзаведитесь судками и котелками. А сейчас спешите в магазин – выкупите для подопечной фамилли сколько-то килограммов анчо-ус. Вот вам деньги… Забыл спросить, удобно ли вам исполнять обязанности денщика, живя в таком удалении от меня?
– Жалея, вы хотите отставить бедного Шульца?
– Вовсе нет. Мне стыдно за ваши ноги. Перебирайтесь-ка на Селянку.
– Данкэ, но пусть будет так, как есть.
До половины десятого время еще было, и я заглянул в Дом культуры, ко-торый находился в бывшем здании церкви. Пусто. Сцена. Задник – большие клочья грунтованного полотна, на котором с лицевой стороны написан некас-торенский пейзаж. Квадратные бойницы кинопроектора на фасаде демонст-рационной будки. Стены – никакой политической агитации. Только слова о кино, искусстве вообще и культуре, национальном по форме и социалистиче-ском по содержанию (у просцениума), сельскохозяйственные плакаты да пе-чатные красочные пособия Осоавиахима – мирные картины современного боя, согласно Уставу пехоты РККА: в чинных окопах – выглаженные стрелки, одетые в защитную форму, и разрывы вражеских снарядов в нейтральной по-лосе…
Отсюда я направился к молельному дому, (Это рядом с угловым строени-ем некого Сидоренко, который вскоре после возведения жилых покоев про-дал поместье и укатил в Ростов еще в начале века. Последнее время здание занимал Госбанк). Над входом ажурный крест из проолифленных деревянных брусочков. Я снял фуражку. Зашел и представился. Пристэр (священник) Константин осенил фашиста-огнепоклонника христианским знамением.
Слева от меня – звонница. Колокола оркестрового назначения. Серебро с медью. Полная дитоническая гамма. Попросил разрешения опробовать ее. Я немножко знаком с хоралами Иоганна Себастьяна Баха и церковной музыкой Дмитрия Степановича Бортнянского. Настоятель не отказал (служба только организовывалась). Вооружившись тут же обнаруженным гвоздем, 150-миллиметров, я «прозвонил» несколько фраз из известных партитур. Старик пребывал в умилительной позе. Когда же дело дошло до «Вечернего звона» Ивана Ивановича Козлова и Александра Александровича Алябьева:
Вечерний звон,
вечерний звон!
Как много дум наводит он!
О юных днях в краю родном,
Где я любил, где отчий дом…
И многих нет теперь
в живых,
Тогда веселых, молодых! – он прослезился.
Уходя, я подумал, неужели Константин не возьмет в толк – как могло слу-читься, что мелодии русского православия звучали в исполнении протестан-та-лютеранина.
9.30. Комендатура. Нет ни шефа, ни его помощника. Эльфрида разводит руками. Экипажи «тигров» вьются около нее, как трутни вокруг пчелиной матки на пасеке…
Зашел и заказал связистам отправить телефонограмму Остапу. Жду его и Олю на «цундапе». Сегодня. Глядя на ночь. Что нужна рация, должны дога-даться. Стоит пугнуть Вагнера. Да и Отто с его турельными установками пу-леметов в Васютином саду малость побеспокоить. Касторенцы обойдутся без них. Начальник узла связи обер-лейтенант Рудольф Нушке обещал пустить мой текст по проводам через 20 минут.

35. ПЕРЕД ТРУДНОЙ ДОРОГОЙ
 Время – невосполнимая жизненная ценность. Маркс говорил: мера богат-ства общества – не рабочее, а свободное время. Однако у меня нет лишнего часа для «полного развития индивида». Я должен действовать и действовать, не считаясь с «пределом жизни человеческой» Геродота Галикарнасского – 26250 дней! Повергнуть врага – это слишком долго. Более чем двухвековое татаро-монгольское иго нас, русских, позорит. И я спешил: мне дорога была каждая минута, несущая смерть немецким оккупантам…
У начала Бродка меня, шедшего в направлении скотобойни, вызвалась подвести разбитная бабенка в миткалевой кофточке цвета белой акации и бе-жевой юбке. Косяки дешевого летнего платочка завязаны назади. Она остано-вила лошадь, каурую родом, и произнесла немецкое «господин» так, что сама рассмеялась. Я сел на грядку телеги. Рядом с возницей. Немолодая кобыла «Манька» не сразу подчинилась понуканию моей соседки: как видно, она от-лично понимала, в чьих руках находятся вожжи.
Бабенка же, перемежая мужскую и женскую ругань, добилась-таки своего: повозка заскрипела, и дорога стала уходить назад.
– Правда, пан, ей нужно…, – не договорила она и засмеялась во все кур-носое лицо.
На понятном языке я попытался узнать у нее, что значат слова, ею адресо-ванные кобыле, при этом их произнес чистейше по-русски. Она «закатилась аж колес не видать» (местное выражение).
– Какого… ржешь, как…! – прорычал молодой мужчина, опередивший нас на вороном жеребчике без седла и погрозился «куцепкой». О поведении моего возницы он выразился вполне определенно. Бабенка показала и свои «зубы»:
– Не строй из себя черта, Вантура: он только на картинке страшен.
Верховой не слышал ее возмущения, он уже перемахнул мост, а мы еще еле плелись к этому деревянному сооружению через Олымь.
На току у скотобойни, куда доставлен был я гужевым транспортом, мой возница, называя матерщину в форме именительного падежа единственного числа, которой она будто бы научила немца, заразила смехом почти всех ра-ботающих. Не поддержали ее старушки и девочки-подростки. А тут были и невесты, и красноармейки средних лет, и не успевшие обзавестись детьми во-енные вдовы. Постыдились следовать ей Маша Заулина, Шура Шмыкова и Валечка Максимова, имя которой я узнал после. Мужчина, руководивший ра-ботой, сохранял свое достоинство и увещевал хохотавших «не дурить».
Когда на току воцарилась деловая обстановка, мне предложен выбор не-вест. И сразу советы:
– Пан, ищи подругу не в хороводе, а в огороде. Молодая в оглоблях хо-дить не может, старая кобыла борозды не испортит. Женитьба не напасть, как бы женившись не пропасть.
Присутствие Маши Заулиной сковывало инициативу рекомендаций: она тоже невеста, и тут знали, что я ее квартирант. И все же одна кандидатура была названа – Верка Синелева.
Мой вид непонимающего русскую речь действовал раздражающе на за-тейников. На самом деле кроме идиотского выражения лица, что я мог пред-ложить им в обмен на невесту?
Нетерпеливые «свахи», наконец, не выдержали моего молчания. Они по-просили Шуру Шмыкову «хоть как-нибудь объяснить» мне то, что от меня «требуется». Она положила метлу и подошла ко мне. Мы обменялись фраза-ми «любовного» содержания. После чего я подарил ей стальную пластинку, хромированная сторона которой использовалась немецкими солдатами как зеркало, а матовая – для зажигания спичек, и флакончик в виде еловой шиш-ки с надписью по поясочку: «О-де-Колон» (Кельнская вода).
Под нескромные восторги и некрасивые напутствия кое-каких колхозниц я положил руку на плечо Шуры и повел ее прочь от работавших. Мужчина ей вслед: «Шура, не позорь себя!». Она ответила ему пренебрежительным взма-хом руки. Мы открыли рты за пределом слышимости негромкого разговора.
– Что за женщина, с которой я ехал в телеге? – спросил я.
– Это тетя Клава Турчиха.
– А молодец, прогарцевавший на резвунке около нас и поскакавший в сто-рону хутора Баранова?
– Валька Мельников, наш киномеханик, сын завхоза сельхозартели «Путь к социализму». Живут по соседству с нами. Вон там. Сейчас Валька – что-то вроде помощника Дитриха Киттнера, начальника полиции. Его отец Иван Андреевич – «голова сельрады»: тут у нас сколько колхозных бригад, сколько улиц, столько «старост», почти на каждые десять-пятнадцать дворов – «поли-цейский». А он им всем башка, говоря по-татарски. Дает наряды на работу, полицаи оповещают население, кому куда и что делать, и сам «заглядывает», идя по улице. Мужчина, что на току, – Петр Ермолаевич Барченко, бывший и настоящий кладовщик. Раньше – в колхозе, теперь – тут. Добрый он к нам. Говорит: бабы, девки, хлеб на подработку поступит, берите, несите, домой зерно. Кто как сможет. Только чтобы супостаты эти – немцы – не видели.
– Спросил про семью Коротаевых. Шура рассказала, что у ее тети (по дя-де) Прасковьи Ивановны Шмыковой, на Журавлевке, ближе к железнодорож-ному мосту, слева отсюда прячется «от греха подальше» Ксения Дмитриевна с пятью дочками и двумя мальчиками. «Степан Никитович – отец семейства, бывший нарсудья, эвакуировался. Как наш райкомсомольский вожак Раиса Михайловна Барченко. Была в Орехово уполномоченным райкома партии по проверке готовности колхозов к уборке урожая. И не вернулась в Касторное. В тапочках – на восток. Что поделаешь, если это ближе, чем до дома! Записку и устную просьбу ее ореховцы доставили сюда на днях».
У тети – Люба и Витя. Старший сын на фронте. «Вот такие пироги, сено-солома», – заключила племянница Прасковьи Ивановны, подчеркнув этим самым печальность рассказанного, трагизм нашего положения.

36. СВОИМИ ГЛАЗАМИ
Перед «расставанием» я сообщил Шуре, что для нее есть маленькое зада-ние: отнести в Бухловку (2-ю Николаевку) и Слизневку два красноармейских письма, узнать, жив-здоров ли в колхозе «Путь к новой жизни» Александр Тихонович Мещанинов, и…
– Сегодня-завтра ожидаю сюда Остапа с Олей. Попрошу Вилли-амбодика разместить их у вас. Постельное белье для двух кроватей принесет мой ден-щик. О питании не беспокойся. Жду твое предложение – где нам будет удоб-нее провести один-два сеанса выходка в эфир и где надежнее спрятать аппа-ратуру. Двенадцатого утром мы уезжаем в Старый Оскол. Вернусь один. Не позже следующего дня.
Шура выслушала меня с таким видом, с каким выслушивает невеста пред-ложение жениха быть супругой, – серьезно, как перед трудной дорогой.
12.00. «Тигры» исчезли. Следы – на Успенку. В ту сторону переместилось аэроохранение. Я «обнюхал» «лежку» зверья. Бензин не трофейный. Под штакетиной – листовка – тетрадная страничка газетной бумаги, о которую вытерли руки. Подошвой сапога разгладил находку. Текст по-русски. Типо-графский. Печать небрежная и с орфографическими ошибками. Читаю, а во-лосы дыбом: в болотах под Ленинградом окружена 2-я Ударная армия Вол-ховского фронта! Пленен ее командующий генерал-майор Власов – бывший командующий 37 и 1-й Ударной армиями, замкомвойсками Волховского фронта!
Нет, такой пропаганде не место здесь. Я спрятал кошмарное известие в свою полевую сумку и, став спиной к изгороди, направил свой взор на лавку Гусева. Она вдоль улицы рядом с домом Попова, где в дореволюционных по-коях станового пристава сейчас расквартирована комендатура.
На стенке лавки – плакат черно-белого тиснения. Я заинтересовался им и пересек дорогу. Сюжет оригинальной силы! На левой половине листа: «Так было!». Вооруженный дробовиком колхозный сторож сидит у двери с огром-ным висячим замком, а с противоположной стороны амбара воры тащат меш-ки с зерном (струйка из худой тары показана густым пунктиром). На правой половине «Так будет!». Рядом с виселицей под открытым небом штабель ак-куратно сложенных таких же мешков. Из-под рамки плаката на веревочную петлю со страхом в глазах смотрят мыши.
У меня по коже пробежал мороз. Гегель говорил, что наказание должно быть соразмерно преступлению, и только умышленное убийство – смерть за смерть. Правда, эта «философия» подходяща для мирного времени. Сейчас же – кто кого!
Меня позвала Эльфрида: комендант принимает. В его кабинет она ввела меня под ручку, прижавшись левой щекой к серебристому погону. После обычных приветствий, хозяин шпрэхцимэра вежливо предложил: – Садись! Первый раз – оглядись… А я займусь бумагами. Отдохну от гостей.
Он говорил, чуть заикаясь, немного оглушая зубной звук «с». От перево-дчицы я уже знал, что комендант – Роберт Кольдевей. Нет, это не потомок известного немецкого археолога, занимавшегося библейским Вавилоном и его «висячими садами» Семирамиды. Просто двойной тезка. Родной брат ко-менданта – видный специалист в области психологии торговли. Работал в крупной гандэльсфирме Титца.
Кольдевей и его помощник Штаубингер – два рода войск: у первого на ле-вой петлице плетеные квадраты, у второго – на мундире – цайхен «За пятьде-сят танковых атак». Кольдевей по званию выше своего помощника. Но только на одну ступень. Ранен в дивизии «Викинг».
На стене, позади шефа Эльфриды – большой грудной портрет фюрера. Левый полупрофиль. Правая рука поднята. Он в военной форме. Выглядит внушительно, но крысоподобен, как из-под кисти Кукрыниксов в «Окнах ТАСС». Ниже багета прибит текст: «Я освобождаю человека от уничтожаю-щей химеры, которая называется совестью. Она, как и образование, калечит человека. Адольф Гитлер».
Как тут поверить своим глазам! Я думал прочесть пивной клич из «Майн кампфа» или что-нибудь последнее бредовое арийское, и вдруг совесть – хи-мера!
Комендант заметил мое смущение, махнул рукой и пригласил:
– Ближе ко мне. И обрати внимание.
Кольдевей указал на простенок у двери. На нем – большая, роскошно вы-полненная карта, украшенная длинным шнурком из синего кунст зайдэ, бле-стящими булавками и миниатюрными белыми флажками с черной свастикой. Броская надпись: «Дер фельдцуг нах Сталинград унд Кавказ». Какая конкрет-ность для разведки! Левее – такая же карта, с такими же атрибутами. Но она припылилась, «Нах дранг Остен» выглядит бледно, флажки переставляются от случая к случаю, без энтузиазма.
Там мощный прорыв группы армий «Юг» и стремительное откатывание на восток Юго-Западного и Южного фронтов действующей Красной Армии. Тут – позорное отступление на запад битых групп армий «Центр» и «Север» удерживается обороной.
– Каково, а? Доблестные войска фюрера…
Я позволил себе прервать восхищение герра коменданта наступательным порывом его соотечественников в полосе группы армий «Юг».
– Разрешите мне изучить карту?
– Биттэ! Я тебе, мой юный друг, вот еще что дам. – И Кольдевей протянул мне ротэнмаппе с картосхемами, на которых нанесены данные ежедневных фронтовых радиосводок. Отсюда они стараниями Эльфриды перекочевывают на вандкарту. – Непонятно – спрашивай: люблю гласность победы! – добавил он.
Я в растерянности! Сегодня только 9 июля, а Берлин азартно лает: танко-вое соединение генерала Паулюса в Кантемировке!
Эльфрида взяла схему, сделала отметку, затем подошла к настенной карте и переставила булавки с флажками и шнуром. Ливны – Кантемировка через Воронеж – Коротояк – Новую Калитву – линия фронта несколько изогнута вверху, в сторону позиций Красной Армии, от Воронежа – вдоль Дона. Иное положение на юго-западе. Там враг пока только движется из Артемовска на Ворошиловград, из Славянска и Лисичанска на Миллерово и Каменск-Шахтинский.

37. В КРАСНОЙ ПАПКЕ
Я начал листать содержимое красной папки. Все тут условно, однако пре-дельно ясно: конец июня 1942 года, протяженность группы армий «Юг» гене-рал-фельдмаршала фон Бока Таганрог – Курск равна 800 километров.
28 июня из северо-восточной части Курской области (Тим – Щигры) в направлении Волово – Касторное – Старый Оскол начали наступление гитле-ровские войска, сосредоточенные в полосе второй немецкой армии генерал-полковника барона фон Вейхса, – 4-я танковая армия генерал-полковника Го-та и 2-я венгерская армия генерал-полковника Яны. Объединенные в «армей-скую группу Вейхса» захватчики имели целью выйти на водный рубеж Дона. Главный удар – 4-я танковая армия – южнее железной дороги Курск – Воро-неж. Правее – венгры и 40-й танковый корпус 6-й армии генерал-лейтенанта Паулюса. Последний – ее мобильная ударная группировка. Судя по схеме, их задача – взять в клещи отступающие соединения Красной Армии западнее реки Оскол.
3 июля. Мадьяры и танкисты Паулюса в 25 километрах юго-западнее Старого Оскола окружили крупные силы Красной Армии и захватили 4000 пленных. (Между тем район окружения схематически отмечен по линии Бел-город – Старый Оскол, примерно на половине расстояния между ними).
Разведывательные отряды Гота вышли к Дону.
4 июля. Танковая армия группы Вейхса, заняв не разрушенный мост, форсировала Дон и на его левобережье захватили плацдарм. Это в 25-30 ки-лометрах южнее Воронежа…
40-й танковый корпус (три действующих танковых дивизии), начавший 4 июля наступление из Старого Оскола в направлении юго-восточнее его, в тот же день был уже в Коротояке.
6 июля. Правобережный Воронеж в руках фашистов. Попытки выйти на железную дорогу Москва-Ростов оказались безуспешными. Северная часть города и левый берег держались стойко.
– Чувствуешь, мой юный друг, как далеко зашел фюрер? – самодовольно улыбаясь, заметил Кольдевей – Бреславль-пограничный – река Дон – это же 2500 километров! Какой успех! Но и не меньшее препятствие дальнейшему продвижению: грунтовых дорог с твердым покрытием здесь нет, железнодо-рожный подвижной состав неповрежденным почти не попадает к нам.
Я продолжал изучать схемы.
4 – 6 июля. 40-й танковый корпус 6-й армии. Старый Оскол – Коротояк – Новая Калитва. 9 июля – Кантемировка. Участок ж. д. Москва – Ростов от станции Лиски – у врага.
А советские войска до 7 июля удерживали фронт восточнее Харькова. Это более чем в 175 километрах западнее Дона. Только с прорывом шестой армии Паулюса линия обороны стала перемещаться на восток.
Коменданту не терпелось. Принимая от меня папку, он прищурил правый глаз:
– Ну, каково впечатление? Какая территория в наших руках, а? Сколько уничтожено и взято в плен противника, сколько разгромлено его соединений!
Роберт с зигзагообразными стреловидными молниями на правой петлице мундира показал свою довольно редкую среди гитлеровцев осведомленность.
– 15 сентября прошлого года в районе Лохвицы и Лубны мы окружили 5, 21, 26 и 37 армии русских. Вернее, их недобитые остатки, – потирая руки, на-чал «раскручиваться» Кольдевей. – Через пять дней был обезглавлен Юго-Западный фронт. В последующее время у Киева захвачено более полумил-лиона пленных.
Меня взорвала эта наглая похвальба, но я не подал виду и решил до конца быть взаимным, как только представится субординационная возможность.

38. И Я ПОВЕЛ АТАКУ
– Всего пять недель назад, – хвастался новоиспеченный комендант вре-менно оккупированной Касторной Кольдевей перед военным журналистом Петерсхагеном, под именем которого работал разведчик Советской Армии В. С. Пашков, – под Харьковом стратеги фюрера окружили и уничтожили три большевистских армии. Часть этой операции принадлежит командованию армейской группы «Клейст» и 6-й армии. Первая наступала из района Сла-вянск – Краматорск, вторая наносила удар с севера. Соединившись южнее Балаклеи, эти соединения срезали Барвенковский выступ русских и перекры-ли пути их отхода за Донец. Операция, начатая в последней неделе мая, за-кончилась уничтожением 6, 57-й армий и группы Бобкина. С ними ушли в не-бытие замкомвойсками Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Костенко, командующие армиями генералы Городнянский, Подлас и Бобкин.
– Совсем на днях канула в Лету, как говорят славяне, 2-я Ударная армия Советов. Застрявшая в Любань-Лужско-Новгородских болотах перед фрон-том группы армий «Север», она была отсечена от основных сил Ленинград-ского и Волховского фронтов и окружена. Командарм генерал-майор Власов добровольно перешел на нашу сторону. А 13, 21 и 40-я армии как обескров-лены группой барона Вейхса! Всего-то с 20 июня за несколько дней! Коман-дующий 40-й армией генерал Парсегов под Нижнедевицком был застигнут врасплох и бежал в одном белье, оставив нам, как трофей, китель с регалия-ми, галифе с лампасами и личное оружие, которые теперь демонстрируются в Берлине.
Думаю, загнул фашист. Китель можно любой подставить…
– Ну, что ты скажешь на это? Каково, а? – восторгался комендант. – В так-тике охвата противника мы следуем завету Мольтке-старшего: «Врозь идти – вместе драться».
Кажется, Кольдевей выдохся.
Пока он вещал на мои уши, я вспоминал кадры просмотренного весной фильма «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой», который был создан в начале февраля кинорежиссерами Варламовым и Копалиным. Я по-просил у него разрешения вступить в диалог и повел атаку:
– Сезонные победы русских с начала компании нас поражают. Не далее как в декабре прошлого года под Москвою ими разбито было 38 немецких дивизий! Столица Советской России виделась в бинокль, а потом и невоору-женным глазом. И вдруг за какие-то считанные дни «доблестные войска фю-рера» оказались отброшенными на 100 – 250 километров западнее святыни многомиллионного народа! Фюрер был взбешен поражением германского оружия, и 25 января своим приказом ввел суровые меры наказания и соответ-ствующие штрафные формирования.
То, что я готовился сказать далее, было пережито мною: как-никак, а Се-веро-Западный фронт – моя купель! Деталь же относительно 2-го армейского корпуса – приказ его командира от 18 февраля 1942 года – я вычитал тогда же из свежей газетной публикации Ильи Эренбурга.
Граф фон Брюкдорф, генерал, обращаясь к солдатам и офицерам окру-женного (в составе 16-й армии) корпуса, призывал держаться до последнего. Фюрер, мол, знает наше положение. Нас 96 тысяч человек.
Ни внимание Гитлера к окруженным, ни благие увещевания корпсфюрера не спасли их, и уже тогда виделось начало конца: 12 тысяч немецких вояк нашли себе могилу в русских снегах.
Не сбавляя порыва атакующего, я продолжал обнажать «блицкриг».
– А разгром группировки под Тихвином, а сражающийся в блокаде Ле-нинград, а «Демьянский котел»? Тут с января по май в глухом окружении на-ходилось около 100 тысяч солдат и офицеров группы армии «Север», 7 диви-зий 16-й армии – это не менее 60 тысяч человек! – были отсечены от Старо-Русской группировки 20 февраля и наполовину уничтожены.
Роберт Кольдевей не выдержал натиска. Он взвыл:
– Приказ Брюкдорфа – дезинформация противника. Я читал листовку. В апреле кольцо окружения было прорвано и нами доныне удерживается Раму-шевский «коридор»!
Глядя в глаза друг другу, мы помолчали несколько секунд. Комендант был мрачен. Это ничего хорошего мне не сулило.
–Ты, мой юный друг, настроен непатриотично, пессимистически. – Коль-девей первым нарушил паузу.
– Не скажите, герр комендант. Я сожалею о неудавшемся блицкриге фю-рера. Хайль Гитлер!
– Зиг хайль! – Кольдевей заметно потеплел! – И все же, какой успех! Со-веты перед нами не устоят!
– Советы, герр комендант, – это потомки Александра Невского и Дмитрия Донского, Петра Первого и графа Румянцева, Суворова и Кутузова, Ушакова и Нахимова. А мининациональная часть Советов – в ней течет кровь Чингис-хана, Батыя и Тимура.
– Петерсхаген, о русской военной истории ты изъясняешься, как ее сооте-чественник – заметил Кольдевей.
– Мои ближайшие родственники жили в России и держали пакеты акций Московского акционерного общества «Завод двигателей Отто-Дейтц». От них мое скромное знание любезной ими страны и ее гэшихте.
– Ну, как, например, не восхищаться военным талантом Орлова-Чесменского? Сугубо сухопутный человек, командуя только одной морской эскадрой, он разбил в пух и прах весь турецкий флот! За короткую компанию, в которой турки были нападающей стороной, агрессорами!
Мой «оппонент» задумался. И глядя перед собой, начал вторить моей ис-поведи.

39. НА ДОПРОСЕ
9 июля 1942 года. Касторное. Немецкая комендатура.
Вошла переводчица Эльфрида и доложила: в комендатуру под усиленной охраной доставлены шпионка из Альбиона, военнопленный унтер-офицер и местный советский врач, прятавший их у себя.
– Герр Штаубингер позвал сюда шефа СД Рихарда Мутера и гестапо Мак-са Грюна, – добавила она и удалилась.
Я попросил разрешения присутствовать при допросе задержанных. Ко-мендант Кольдевей махнул рукой, и мы оставили его кабинет. В комнату с видом во двор, где разгуливал по кругу немецкий часовой с засученными ру-кавами и автоматом на шее, ввели троих несчастных, которым я уже симпати-зировал.
Но что это? Среди связанных по рукам левый крайний – Василий Михай-лович Карлов, учитель Успено-Раевской начальной школы, муж Пелагеи Ти-мофеевны! В заросшем щетиной и взлохмаченном, в высоком и похудевшем красноармейце со следами знаков различия младшего начальствующего со-става на интендантских петлицах я сразу узнал близкого мне человека. Мы встретились взглядами. Но учитель отличался крайним скептицизмом, и чудо для него не существовало. Он тряхнул русоволосой головой, на прямом свет-лом носе зашевелились крылышки ноздрей, синеватые глаза закрыл веками.
Правый крайний – Людвиг Станиславович Понятовский, главный врач и хирург Ново-Успенской больницы. Ему лет за тридцать пять. Среднего роста, с некоторой долей полноты. Вьющиеся русые волосы растрепаны. Одна нога будто поджата: она у него короче другой. У задержанного я был на приеме только раз. Но как-то так получилось, что я знал в лицо всю его семью. С Ле-ночкой – она моложе меня лет на пять – однажды ехал из Воронежа: там она изучала арпеджио, сольфеджио и технику игры на фортепиано (так она, мило щебеча, рассказывала мне в вагоне о своих занятиях). Рядом сидела ее мать – Анна Семеновна.
 Среди задержанных – девушка лет двадцати двух. Лицо – француженки, – подумал я. Несчастье жестоко распорядилось «зеркалом» ее души и от былой красоты «шпионки» осталась одна тень. На забинтованных ступнях ее – по-добие башмаков из брезента хедера «Коммунара» Ростсельмаша.
По команде шефа службы безопасности конвой произвел обыск. Все трое подверглись личному досмотру. Результат мизерный: только у «шпионки» что-то обнаружено. Это были обыкновенные портретные фотографии не-больших размеров. Они пошли по рукам. Когда настала моя очередь знаком-ства со снимками, я чуть не упал в обморок: на одном из них, величиной в почтовую открытку – братья Шельдяевы: Женька и Валентин! Они доводятся родственниками Пете Пугачеву и его соученики. Валентин даже однокласс-ник. Такой «дагерротип» Петя показывал мне и Остапу в Борисоглебске.
После внешнего знакомства с задержанными руки их освободили от пут и всех выставили за дверь. Вводили и допрашивали по одному. С русского на немецкий и наоборот переводила Эльфрида.
Первым ввели Людвига Станиславского. Ему душно. Синяя расшитая ко-соворотка, убранная в брюки, расстегнута почти до пояса.
На заданные вопросы он выложил все: поляк от рождения, давно русский – гражданин СССР, эвакуироваться больница не смогла, и он остался с под-чиненными, чтобы вместе разделить судьбу.
– Вы заучено отвечаете, – возмутился Грюн. – Не слишком ли смело для сына Речи Посполитой?
– Ваш вопрос для меня не нов. На подобный ему мне пришлось исповедо-ваться еще пять лет назад в «ежовых рукавицах».
Грюн не понял аллегорию. Эльфрида уточнила смысл выражения у отве-чавшего и перевела шефу гестапо. Тот улыбнулся.
Это была только «прелюдия». Главное – «шпионка» и военнопленный. Хирург и тут не покривил душой. Красноармейца он знает как учителя из со-седнего Октябрьского района и как мобилизованного служащего склада ин-тендантства 40-й армии, который располагался на станции Касторная Новая. Под Воронежем оказался в окружении. К своим выйти не смог, к нему при-шел нигде не задержанным. Пробыл под его кровом около полусуток. Что же касается девушки, то он с ней не успел обмолвиться даже и словом. Она по-просила оказать помощь – обработать ссадины и волдыри на стопах ног. Не позже как через 15–20 минут после появления в больнице девушка была за-держана и вместе с ним и красноармейцем доставлена вот сюда. Единствен-но, что он может сказать о задержанной – она медик. О чем, конечно, только догадывается.
Рихарда Мутера беспокоил суд нетерпения: как никак «шпионка» – это солидный куш! У Людвига Станиславовича нечего было добавить к сказан-ному, и шеф СД задал ему последний вопрос.
– На каком языке задержанная обратилась к вам за медпомощью?
– Она русская, – ответил главный врач Ново-Успенской больницы.
Грюн, Мутер, Колдевей и Штаубингер переглянулись. Я скрыл злорадную усмешку.
Понятовского отпустили.
Ввели «шпионку». На ней куртка английского парашютиста. Встреча с форменной одеждой иностранного образца на русской земле интриговала их воображение: 26 мая в Лондоне подписан Договор между Советским Союзом и Великобританией о союзе в войне против гитлеровской Германии и ее со-общников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны.
На снимках – ни одной надписи. Идентичность живого оригинала с его копией несомненна. И все же Кольдевей спросил «шпионку», ей ли принад-лежат эти лихьтбилдэ. Она утвердительно кивнула. Фотографии с разрешения «отцов-инквизиторов были возвращены девушке».
– Расскажите о себе: кто вы, откуда и как оказались здесь? – начал допрос раскосый и желтозубый, с раздвоенным подбородком Грюн, одетый, несмот-ря на предпетровскую жару, в черный френч, на котором особо выделялись две вещи: один погон и специальный металлический жетон, – что характерно отличало гестаповцев от всего прочего.
«Шпионка» подняла глаза. Шевельнулись резко очерченные губы.
– Я Дуракова Татьяна Андреевна…
Эльфрида перевела фамилию: «Нар», «нэрин» – и оккупанты заржали: «Я! Я!»
– Мне двадцать лет. Отец аптекарь. Мать врач. Брат Андрей непризывного возраста. Всех вы видели на фотографиях…
– А что за аин юнглинг парр запечатлена на третьем снимке? – прервал ее Рихард.
– Братья Шельдяевы. Все мы кончили одну и ту же неполно-среднюю школу. Но это уже в прошлом: наши семьи давно не живут рядом. Знаю толь-ко, что старший Евгений окончил инженерно-строительный институт в Днеп-ропетровске, а его брат учился в Ростовском радиотехникуме. О судьбе их отца ничего мне не известно. Он был священником, судим и отправлен на се-вер.
– Мутер сказал Эльфриде, чтобы русландфрейлин Дура продолжала гово-рить о себе.
– До эвакуации родители жили и работали в больнице Боброво-Дворского района Курской области. Незадолго перед тем брата отправили в тыл в соста-ве полувоинской команды. Затем и мы подались на восток. В самом конце июня. Переправиться через Дон не успели: в нескольких километрах западнее правого берега мы были отрезаны от переправы. Сперва бомбежкой, а потом танками и войсками. В это самое время мы потерялись. Я пыталась найти ро-дителей. Но в такой кутерьме («вирвар») все оказалось тщетным.
С нею не было никаких вещей. Легкое платьице порвано. По дороге, над-вечер, из встречного немецкого танка ей выбросили эту куртку (Таня щепот-кой дернула за верх боттл-дресс). Через двое суток пешего хода она наткну-лась на заградительный пост. Отсюда в колонне ровесниц – на закат солнца. Шли долго. Станция Нижнедевицк. Тут гонимым конвой предоставил воз-можность выбора маршрута самостоятельного следования. «Шпионке» надо было идти на Старый Оскол. Но дорогу к нему она знала только от Кастор-ной, да и то по шпалам. Выйдя к полотну железнодорожного пути за сахар-ным заводом, Таня спросила у первого встречного, есть ли тут поблизости больница. Ей указали Ново-Успенскую. Это было совсем рядом.
– У меня кровоточили ступни, от Нижнедевицка до Касторной Новой я трижды падала в голодном обмороке, – объяснила свое появление в больнице Таня Дуракова. – Здесь мне оказали первую помощь, напоили. Познакомить-ся с главным врачом не пришлось: вошли немецкие солдаты и с криком: «Энглиш шпион!» взяли меня под караул. Главный врач пытался объяснить им, что я русская, больная, но, хватаясь за куртку, они продолжали свое: «Энглиш шпион!» Подвела меня эта штука, происхождение и назначение ко-торой мне неизвестны. Держится на плечах, прикрывает тело, ну и ладно…
Я спросил у задержанной, где ее семья жила до переезда в Боброво-Дворский район?
– В селах Теплый Колодезь и Лебеди Старооскольского района. Первое – у Курского шляха, второе – на Белгородском.
Вынув из сумки топографическую карту тех мест, я предложил ее «инкви-зиторам». Эльфрида перевела русские названия населенных пунктов. Они со-ответствовали ответу допрошенной.
– В кранкэнлагер! – распорядился Кольдевей, и Таню увели. Застучали ли-теры пишущей машинки.
Когда в проеме дверей показался с конвоем Василий Михайлович Карлов, комендант махнул рукой:
– Арбайтлагер!
Я попросил вернуть военнопленного. Кольдевей подал команду. С Карло-вым зашла и переводчица.
– Герр арц, с которым вы доставлены в комендатуру, сообщил нам, что вы учитель из соседнего Октябрьского района, – обратился я к Василию Михай-ловичу. – В каком селе и в какой школе вы работали?
– В начальной четырехклассной села Успено-Раевки, – отрывисто ответил он, скосив на меня глаза.
– Кто у вас в том селе есть?
– Корме учащихся и родителей их – никого.
– Вы женат? Есть дети?
– Да. Нет.
– Где же сейчас ваша супруга?
– Эвакуировалась в Тамбовскую область.
– Одна?
– Не одна, а вместе с учителями и даже уборщицей Пелагеей Ильиничной Сорокиной, председателем и счетоводом колхоза. – Каждое его слово как бы говорило, что далеко не всех вы, захватчики, можете взять.
– Вы имели известия от нее?
– Успел получить письмо. Живет и работает в колхозе Искровского сель-совета Туголуковского района. С 15 августа будет заведующей Искровской начальной школы, – добавил он. И добавил, думаю, для тог, чтобы показать: за фронтом советские люди живут нормальной мирной жизнью.
– Ваша супруга большевичка?
– Она беспартийная.
Я посоветовал Кольдевею использовать Карлова на службе «новому по-рядку». Он – к Грюну.
– Через фильтр арбайтлагер, – рыкнул шеф гестапо…
Мысленно прощаясь с Василием Михайловичем, я думал: как могла вкра-сться в мой дневник календарная разница – Пелагея Тимофеевна уже была на Тамбовщине, а письмо от нее, полученное мною в Борисоглебске, пришло из Курской области, да и тетя тогда же прислала известие, будто моя учительни-ца собирается этим летом провести каникулы у своих в Сабурово.

40. ПОД ОТКРЫТЫМ НЕБОМ
Касторная, июль 1942 г.
В 15.45 поясного времени на марктплац у церкви состоялись выборы чле-на сельского старостата. На сходку собирали жителей прилегающих улиц.
«Кляйн фюрер», говорят, нужен, – объяснили полицаи, сгоняя народ, – вы должны назвать его фамилию и под небом, открытым голосованием наделить властью своего избранника».
За столом, накрытом бордовой скатертью, отделанной аквамариновыми бахромами по краям, в венских стульях сидели горбоносый, с коричневой ро-динкой на левой щеке пучеглазый Дирк, немножко взволнованная Наташа (справа от него), плечом к плечу с ним – знакомый мне в лицо житель рай-центра, и сбоку стола, на заезженном табурете, с карандашом меж пальцев тощей руки писарь волостной управы престарелый Павел Сергеевич Тришин.
Сосед фельдкоменданта выше среднего роста (вот он встал), русый, с про-седью, зачес – косой пробор, скромные усы однако молодо закручены вверх, как у Ивана Поддубного, российского борца мирового ринга. Во всем его об-лике (выправка и поза) угадывается старинный гренадер – царедворец.
Писарь – этот из Телегино. Интеллигентный и с виду умный дедуся, когда-то занимавший в Ново-Успенской больнице скромную должность заведую-щего хозяйством.
«Дед-делегат» – Кузнецов Михаил Еремеевич (сосед моей тети Даши Мед-ведевой – местный балагур и стихоплет, автор кличек, прозвищ и топонимов – приречную часть села он разделил на Чибисовку и Булынки) за глаза назы-вал Павла Сергеевича «Тришкиным кафтаном», а потом просто «Кафтаном».
Впереди меня, не далее сантиметра, его дочь, красавица Нюся. Не ожидал встретить ее здесь в такое время. С Ниной Мельниковой и Любой Егорыче-вой она составляла агрономическую службу Яцуты.
Я попытался обратить на себя внимание Анны Павловны и положил ла-донь на загорелое ее предплечье. Не обернувшись, дочь писаря шагнула от меня.
Наташа следила за моим поведением и выразила глазами свое недовольст-во.
Нюсю я знал, как самую близкую родню. И на меня нахлынули воспоми-нания моей безоблачной довоенной юности. Заботливая тетя, указывая на нее, не однажды говорила мне:
– Крестник, гляди: вот это – невеста! Мотай себе на ус!
– Что вы! – краснел я. – Одногодки и то редко сходятся в пары, а Нюся старше меня, она студентка института, а вашему названному сыну надо еще окончить десятилетку.
И все же в последние в последние летние каникулы мне удалось пожени-шиться с нею. Разница в годах сглажена была ростом: «свысока» я смотрел на студентку.
Как-то в знойный августовский полдень мы оказались за Бугром (тут нет выдумки «деда-делегата»: эта особенность сельского рельефа основанием упирается в нечетный станционный путь, на подъеме же – Ново-Успенская больница). Угощая невесту конфетами «Кара-Кум» и не забывая о себе, я по-жаловался ей на головную боль. Будущий агроном сняла с себя узкополую се-зонную шляпку и прикрыла ею «выжженную» солнцем растительность на мо-ем «черепке».
– Вася, у тебя симптом гипогликемического дискомфорта. Сладости – бо-же избавь! – И она решительным жестом подчеркнула последние слова.
От собственного невежества у меня подкосились ноги, и я чуть не принял горизонтальное положение. Ну, там, условная мягкая пахота, ну, скажем, культивация или боронование в агрегате, наконец, что-нибудь из почвенной карты хотя бы колхоза имени Н. К. Крупской – это ее специальность, и мне было бы все ясно. Но медицинский диагноз и врачебный запрет – откуда та-кая эрудиция, что за парение мысли?
С признательностью вручая ей мало убавившийся кулек из «Курской правды» и возвращая на свое место пахнущую «Красной Москвой» белую пи-кейную панамочку, я попросил ее об одолжении:
– Не пропишешь ли мне вместо известного тебе углевода из группы диса-харидов и его кондитерских производных употребление некоей продукции промышленного гидролиза?
Она поняла напыщенность моей фразы и улыбнулась.
С лета тридцать восьмого года теперешняя встреча с Нюсей – не первая. Может, и она не забыла тот невозвратимый полдень, но представить себе, что это я бесцеремонно прикоснулся ее нежно-цыганскому эпидермису и что именно я стою позади, – Анхен поверит скорее в разлом неба! Для нее я пре-жде всего непрошеный чужеземец, враг нашего отечества, а уж потом – чело-век (когда буду убит).
Из писем тетушки я знал: «дамэ майн хэрп» впоследствии окончила Воро-нежский сельскохозяйственный вуз и уже преподавала в средней школе НКПС № 10 на станции Касторная Новая. Прасковья Павловна, ее родитель-ница, не раз спрашивала мою крестную: «Дарочка, где же твой племянник? Какой ухажер! Жалко вот – молод. А то бы лучшего зятя не сыскать!»
Встречу с красавицей из Телегино я не утаил от Наташи и тогда покаялся ей в преданности. Она простила мне «измену», постаралась увидеть «со сто-роны» предмет моего мимолетного увлечения, и вот надо же, сейчас, на пуб-лике, «держала меня в кадре». В этой кинематографической рамке и сотруд-ница шефа земельной управы Нюся – фигуристая дивчина с надменно подня-той головой, украшенной вьющимися, коротко подстриженными темно-русыми волосами; «умное лицо несет на себе все те физико-анатомические прелести, которые вызывают эффект очарования» (в кавычках – ее слова, не-когда мне адресованные с продолжением: «Ты более девушка, чем парень» Ах, этот высокий стиль! Ну, хоть падай от такого «агрономического слога!»)
Фельдкомендант Дирк что-то пробурчал под нос.
– Иван Андреевич, открывайте сход, – негромко сказала Наташа. Знако-мый мне в лицо касторенец поднялся, и, пошевелив правый ус, объявил о вы-борах «участкового старосты». Была названа только одна кандидатура – Алексея Яковлевича Кандыбина.
Не ожидавший такой «чести», избранник неестественно заморгал глазами. И со стороны было видно, как задрожали его колени.
Алексей Яковлевич, несомненно, читал Указ Президиума Верховного Со-вета СССР, опубликованный в начале войны, которым регламентировались поведение и правовые отношения советских людей на территории временно оккупированной врагом. Поэтому пытался сложить с себя предстоящие пол-номочия. Пока старик упрашивал сидящих рядом с Дирком не избирать его старостой, позади, слева от меня, слышу громкий шепот:
– Лариса, глянь, как похож этот офицер на Василька Пашкова!
Нюся оборотилась. И мы встретились взглядами. На какой-то пустяк по циферблату.
Равнодушно повернув голову в сторону, где произнесены были мои имя и фамилия, я увидел ханыковско-шиловских соучениц Киру Проскурякову и Ларису Полунчукову. Невесты смутились, обнаружив на себе внимание обер-лейтенанта. Белолицая и черноокая Лариса шмыгнула вздернутым носиком. Ровесница ее, Кира, солистка школьного балета, светлая, крепко сложенная и закудрявленная стыдливо опустила глаза. Неужели они всерьез узнали во мне своего бывшего старшеклассника?…
Кажется, Алексей Яковлевич уже успел в самоотводе, но надо же тому случиться: будто из-под земли вынырнул гитлеровец в форме гестапо и на от-личнейшем русском говоре закатил такую речь в защиту «воли народа», что старику, думаю, это «витийство» показалось, вернее всего, приглашением к виселице, чем демагогией.
Так, Алексей Яковлевич был облечен властью старосты.
Расходились. У «Кандыбторга» выстроилась очередь. В церковной ограде щебетали птицы, радуясь солнцу и теплу. Не сошла с места лишь одна душа – «старостиха». Она стояла будто приросшая к земле, ожидая, когда Дирк от-пустит ее супруга. Старушка чем-то напоминала бабушку Алексея Пешкова в художественном фильме «Детство», поставленном по одноименной повести Максима Горького.
Я поспешил к комендатуре. Сопровождаемый Остапом на «цундапе», у входа ее остановился сияющий никелем и лаком «опель-адмирал». До встречи с Ирой у моста время еще есть, и все же нелишне было поторопиться, чтобы устроить приехавших.
 Остапом обнялись. Мне он шепнул:
– За рулем «опеля» капитан Гуха, комендант Старого Оскола. Отсюда по-дастся в Щигры. На сиденье с ним Опитц: Вилли в Касторную со своей «мис-сией». Уговорил его разделить мой вояж. Позади – Оля и Фанни. «Крестница» нашего друга в темных очках и в парике блондинки.
Я услужливо открыл дверцы легкового авто. Соратницы оставили салон и чопорно поблагодарили: «Данкэ!». С мужчинами обменялся приветствиями из воинского этикета…
Разысканный мною Петер – «квартирьер» предложил для Опитца и Фанни комнату в доме учителя химии Николая Михайловича Вориводина – за ко-мендатурой, справа от «лавки Гусева».
Устроив эту пару, мы оседлали «Цундап» и поскакали на «Шмыкштрассе» – найти подходящее жилье второй паре. Петер остановил мотоцикл на Бро-дянке наугад – против дома Шуры. Ее мать Мария Ильинична, как понимате, не была любезна с «гостями», но, куда денешься, и она отступила…

41. С ПРОВОДНИКОМ
Касторное. 9.7.1942 г.
Устроив гостей из Старого Оскола и договорившись с ними о дружеском ужине, я оставил жилище Шуры Шмыковой и энергично зашагал на встречу с Ирой Трубициной: мои часы показывали половину седьмого. Чудесный при-олымский вечер! Ира ждет меня за мостком на пешеходном повороте в сто-рону хутора по дороге на Бунино.
Я шел не только «сватать» себе переводчицу. Я шел и на связь с Иваном Филипповичем Жоговым, хозяином «Анниного» подворья на Замостье, где нашли себе эвакоприют воронежцы Трубицины, ближайшие родственники местной учительницы Федосьи Тимофеевны Дмитриевой. Со мною пароль.
Как себя поведет старик, услышав его из моих уст? Несомненно, он ждет пришельца с той стороны, даже не одного, но не в обличье оккупанта. Из-вестно: разведчика может погубить самая малость – страх. Готов ли к испы-танию отец трубача Коли, подарок которого мундштук, завернутый в носовой платочек, лежит в кармане моих брюк?
Из открытого окна правого порядка улицы слышится исполнение на гита-ре некогда популярного у нас танго «В парке Чаир распускаются розы». Неу-жели славянин? Ведь Чаир – сербское: поляна! Так и есть: гитарист с балкан-ским акцентом! Немец со швейцарским произношением берет у него инстру-мент, и танго сменяется пошловатым «тирольским» вальсом…
На простенке между окнами райконторы наркомсвязи, где сейчас волост-ное правление (а до революции 1917 года, как говорят, была «расправа»), красочный плакат размером метр на половину. На руках улыбающегося арийца в полевом обмундировании вермахта прижатая им к щеке девочка уписывает за обе щеки толстый вурстброт. Изображение подано в теплых то-нах. Внизу текст из аршинных букв: «Верьте доброму немецкому солдату!»
И думать нечего, плакат подброшен оккупированному населению. Однако пропагандистский размах фашистской подделки не даст желаемого удара. Все в ней на западный манер: и внешность ребенка, и угощение в виде комбина-ции белого хлеба с колбасой, и поза гитлеровца, в «симпатиях» которого жи-телям села сомневаться не приходится…
На обочине «шоссе» бесхозно валялся совсем новенький шарнир Гука. Во мне заговорил автозаводец: «Какая нужная деталь! Сколько их «летят» в слу-чаях перекоса рамы полуторки, плохой центровки при установке двигателя на раму, при люфте в отверстиях крепления блока и передачи!»
Слева от моста в течение Олыми уставился мордой пострадавший от гра-наты Дегтярева мощный дизельный «Фомаг» – бортовая автомашина захват-чиков. Рядом, уступом вперед, стоял по картер в воде щупленький эмтэсов-ский «Универсал-1» – трактор с горизонтальным рулем и единственным пе-редним колесом, У-2 был уже с двумя ведомыми и обычным механизмом управления…
Ира стояла на условленном месте. Она незаметно следила за моим при-ближением.
Мост величествен и прост. Ладная и крепкая работа топора. Не мешавший движению настил под траками танков цепко держался за основание. Перила – только часть левого пролета знала ремонт. В остальном же это нехитрое со-оружение, казалось, не испытало на себе войны.
Ира смотрела вдаль, встреч реки. «Клава», – мелькнуло у меня, обнаружив портретное сходство с героиней «Музыкальной истории», предвоенной кино-ленты. Ира легко повернулась. Анфас. «Нет, это Симочка из картины «Антон Иванович сердится» производства того же «Ленфильма», – решительно зая-вил я себе. Фильм я смотрел в 1941 году. И передо мной на экране памяти предстали любимые актеры, изящно показавшие себя в комедийном жанре: Сергей Лемешев, Зоя Федорова, Эраст Гарин, Павел Кадочников, Людмила Целиковская и Сергей Мартинсон.
– Гутен абенд! – и мы неспеша, «цугом», как того пожелала «Клава-Симочка», пошли по тропинке к знакомой ей усадьбе. Трубицина – впереди. Она в платье-костюме из дорогой саржи, которую еще в хорошие времена пожалели употребить на подкладку. По оранжевому полю ткани – серо-малиновые квадраты как у шахматной доски. Кофточка с прямоугольным вы-резом ниже шеи, короткими рукавчиками, пришитым пояском в талию и дву-мя карманчиками на полях. Юбка почти до щиколоток. Нечто вроде бальной. Отделка «комбине» старинная, глазетовая (парчовая). Обута в новые носочки коричневого трико и черные хромовые «лодочки» низкого хода. Из правого рукавчика выглядывает треугольничек носового платочка. Он синий, шелко-вый.
Мой «проводник» (в Замостье я никогда не был, и Касторную по дороге на Успенку знал не дальше районного Дома соцкультуры) был окутан прият-нейшим запахом тинктуры сельдеря.
– Здесь живет официантка, которая подходила вам перед Лилей Ждано-вой, – услышал я от Иры, и сделал головой направо.
Следом за вишевником – пристанище Трубициных. Я сорвал трилистник с многолетнего куста «собрата Петрушки», растер его в пальцах и приблизил к носу. Ира остановилась и посмотрела на мое занятие.
– Любжа, – втягивая запах, назвал я растение по-русски – сабуровски.
– Наин, даст ист селлери, – поправила она, произнося «сельдерей» по-немецки.
Типичное крестьянское жилье Ивана Филипповича Жогова расположено было как бы на отшибе. И ветры, и подходы к нему со всех сторон редко за-селенного хутора. Планировка земельного участка – вниз, к правому берегу реки. Перед окнами, обращенными на зюйд-ост, колодец. С противополож-ной стороны – вишни и дикая их поросль. Крыльцо и вход – с улицы.
Я гулко протопал по видавшим виды половицам крыльца в своих внешне пикантных, но тупорылых, как бульдог, немецких офицерских сапогах, и мы, преодолев сени, вошли в хату. Скромный, без затей, пятистенник с передней и горницей, печью и неизменным чуланчиком.
Здесь мне уготовлена была роль крыловского слона, которого «по улицам водили, как видно напоказ». Все население подворья воззрилось на «мирно-го» немца из чужеземцев-завоевателей.
А предстоял серьезный разговор о сборе сведений, нужных для Советской Армии.

42. ЗА РЕКОЙ, ЗА ОЛЫМЬЮ
Меня не удивила большая скученность в пятистенке хуторянина касторен-ского Заречья. Война согнала людей с обжитых ими мест, и они вольно или невольно объединились в своем горе, в своей потайной и явной борьбе с по-работителями.
Из присутствующих я сразу узнал Дмитрия Тимофеевича Волкова – брата моей успенораевской учительницы Пелагеи Тимофеевны. К нему я не однаж-ды заходил в домик на станции Касторная Восточная, когда учился в ж. д. школе. У него – жена, двое детей. Работал старшим бухгалтером заготзерно. Семья жила в тесноте. На кухоньке хозяйничала теще Аксинья Филипповна, родная сестра хуторянину. Вот она меня и привечала пирожками и блинами.
– Ешь, ешь, не стесняйся, – приговаривала она. Ведь ты тут на квартире, все равно, что сирота.
Старушка ласково улыбалась мне, и все ее лицо светилось добротой из-нутри.
Сейчас Волков сидел с воронежцем, отцом моей проводницы Ирины – Николаем Михайловичем Трубициным. Мое появление прервало их разговор. Чувствовалась неловкость. Пришедшая со мной Ирина представила меня, по-знакомила с населением всего дома, подчеркивала «кто есть кто» и прозрачно давая понять, что они хозяева, а я нежеланный гость.
Неслышными шагами вышла из горницы мать Ирины – Анна Александ-ровна, полнеющая женщина. И стала в ожидании. Из-за спины родителей рас-сматривала меня их меньшая дочь, пятнадцатилетняя Вера.
Горожане Трубицины прибыли сюда после оккупации Воронежа. Захватив город, немцы приказали всем жителям выйти за черту его, а затем погнали их на запад. Тех, кто не мог выйти, убивали на месте. Пройдя более 80 километ-ров, Трубицины нашли пристанище в одном из крайних домов касторенского Заречья.
Хозяин дома, лысый как Ильич, рекомендуясь мне, назвал себя по-немецки: «Иоганн Филипп». Я уже знал, что старик, оставленный для связи с подпольем, немецким языком овладел еще в ту Германскую войну – три года пробыл в кайзеровском лагере для военнопленных. Бежал летом 1917 года. Через Голландию, Англию вернулся на Родину в революционный Петроград. Теперь ему за шестьдесят, но взгляд остер. Голубые с прищуром глаза свер-кали. Как буравчики.
Его старуха Авдотья или просто Захариха не отходила от печки. И в лет-нее время в ней готовила еду. Кроме негде. Пекла немудреные лепешки, за-меняющие теперь хлеб. Время от времени она поправляла выпавшую из-под платка черную с проседью прядь волос и, опершись на чапельник, останавли-валась в грустном молчании. Конечно, думала о сыновьях, о младшей дочери с двумя маленькими детьми, уехавшими на восток перед приходом супоста-тов. Подозрительно поглядывала на меня. Неодобрительно встретила слова мужа, когда он заговорил по-немецки.
– Во-во, – с упреком проговорила она, – привык рассказывать басни. А те-перь не до того, уж перемолчал бы…
Вошла с подойником старшая дочь хозяина. Женщина лет тридцати семи. Из закутка от бабки к ней шмыгнула четырехлетняя девочка. Дернув за подол юбки, испуганно проговорила:
– Мам, немец пришел.
– Не бойся, – успокаивала она ее, – как пришел, так и уйдет.
В эти слова, как мне показалось, она вложила особый смысл – исход всего фашистского нашествия.
– В родительском доме мы ее Манькой звали, – говорил дед о своей доче-ри, отвлекая мое внимание от других обитателей дома, которые не знали, как себя вести в мое присутствие, – муж да свекровья Маруськой величали, а по-том уж с годами Марией Ивановной стала.
Тогда он не сказал мне, что она – колхозная активистка, раньше в рай-центр приезжала из колхоза имени Крупской на слеты передовиков, звенье-вых свекловичниц, а теперь вот оставив дом на заселение воронежцам, пере-бралась к отцу.
Первое решение ее было – уйти от немецкого нашествия за Дон, но с ре-бенком и коровой смогла дойти только до Долгуши. Оттуда в провожатые ей назвался дед Никишка, в хате которого она ютилась несколько дней. Под его охраной и прибыла в родительский дом. Восвояси старик решил отправиться по утру, а с вечера пораньше примостился на ночлег. Долгушинский гость с любопытством приглядывался ко мне, будто хотел сказать: «Неужели немец!» А вроде бы наш Митька-гармонист. Только нарядился, как петух.
Мне нужно было приступать к делу, ради которого я пришел сюда. Про-изнес первые слова, обращаясь к хозяину дома:
– Вы продаете молоко?
Иван Филиппович посмотрел на подойник, потом задержал взгляд на мне и с расстановкой ответил:
– Только снятое.
– Во-во, – снова послышался от печки голос Захарихи, – накличет, старый, на свою голову беду.
– Зер гут! – продолжал я объясняться со стариком. – Мне рекомендовали к столу обезжиренный творог.
Это был пароль и отзыв. Связной понял меня. Переводчица Ира, которую он теперь почти обожал, не заметила его душевного состояния. Иван Филип-пович собранно, будто зверь, готовый к защите, повернулся к углу, где висе-ла икона и, перекрестившись, произнес заключительную фразу отзыва.
Ира была совершенно равнодушна к нашему словообмену, полагая его де-ловым, ритуально окрашенным.
Я попросил хозяина показать его усадьбу и отпустил переводчицу. Мы вышли. Обозревая сад, огород, я тихо заговорил:
– В Касторном я полных двое суток. Наконец-то наведался к вам.
Вынул из кармана галифе сверкающий никелем медный мундштук и неза-метно протянул его собеседнику:
– Это довоенный подарок вашего сына-музыканта. Обратите внимание – неплохо нацарапано: «Н. Ж. – В. П. 21.V.1939 г.» В. П. – инициалы моего имени и фамилии, – пояснил я.
– Даже страшно подумать, а не то, что сказать: мы по всем статьям свои, – произнес отец трубача и слезы радости заискрились на его глазах.
Тут я представился полным паспортом гражданина Советского Союза.
От старика я получил краткую информацию о последних днях прифронто-вой Касторной и первых днях оккупации захватчиками.
Село защищала 284-ястрелковая дивизия подполковника Батюка. Это под-слушано. Из наблюдении: бои шли на дальних и ближних подступах к рай-центру с севера и запада, в самом селе – нет. Наши бойцы отступали отдель-ными группами, частью через село, частью – полем на Семеновку. Третьего числа Касторное точно вымерло. Но ненадолго. Появившиеся фашисты пер-вым делом стали расстреливать кур. Охапками приносили их в какой-либо дом и кричали: «Матка, вари!» Бабка Саша спрятала своих кур в погребе и привязала всех к одной веревочке. На другое утро стала их кормить, и забыла меры предосторожности. Открыла погреб. Зовет «цып-цып-цып». И не заме-тила, как на зов подошел огромный верзила в рогатой каске. Отшвырнул баб-ку и вытащил весь «улов». Загоготав, перекинул веревку через плечо. Так и шел по улице. Трепыхались, кудахтая, куры. Вслед грабителю неистово кри-чала старуха: «Ах ты, черт не нашего бога! Чтоб тебе пузо разорвало»
Четвертого июля всех касторенцев пригласили на базарную площадь. Тут громко, грозно, по-русски народу было приказано: «Взрослые – на окопы! Куда – узнаете. Сбор – завтра у комендатуры». Расходились, прикидывая, к чему бы окопы здесь? Моя племянница Валечка Максимова (тоже была на сходе) возьми да и скажи: «Окопы в своем тылу – это подготовка к обороне, а там, глядишь, и к отступлению. Не долго тут немцам хозяйничать!» Что ж, логично.
Утром следующего дня племянница была допрошена русскоязычным вы-родком в форме немецкой жандармерии. Счастье ее: дознание на первых по-рах ограничивалось выяснением отношения вызванной к комсомолу.
Но Петра Владимировича Козлова – бывшего председателя нашего колхо-за имени Буденного до полусмерти измолотили в подвале управы. Он из чис-ла 25-тысячников, прибыл к нам в колхоз в 1931 году из Тульской области. Хороший организатор. Я тогда у него вроде старшины был – завхозом. Перед войной его призвали в армию. А уже в войну командовал взводом, ротой. В мае этого года вернулся домой на костылях. Семья жила на Журавлевке, не-далеко от военкомата. Эвакуироваться не смог. Пришли немцы. Кто-то сразу им донес, что в этом доме – красный командир. Доставили в управу. Допра-шивали – молчал, били – молчал. На другой день разрешили жене забрать его. Помогли соседи – принесли на простыне. Умирая, он сказал жене: «Не плачь, Вера, придут наши – за все отомстим. Береги детей». Вот такие-то по-рядки.
– И вот еще что, – спешил договорить старик. – На нашем конце, ближе к Бунинскому саду, в хатах разместились гитлеровские солдаты, примерно око-ло взвода. Полагаю, для охраны артсклада, который они устраивают за садом в сторону леса.
Я спросил, зачем в его дом пришел Волков? Узнал, что Дмитрий Тимо-феевич защищал Курск, попал в окружение. Добрался домой. Хотя своего дома у него нет. Живет с семьей у двоюродной сестры жены. Оккупанты уз-нали, что он бухгалтер, приглашают служить «новому порядку». А Николая Михайловича, как опытного человека в торговле, заставляют принять заведо-вание хлебопунктом. Скоро ведь уборка. Они и ломают голову, как посту-пить? Что ответить немцам? Всей душой ненавидят этих пришельцев. Я им говорю: «А ну, как поставят таких, которые с подобострастием будут служить – тогда весь хлебушек до единого зерна выгребут. А вы помните о своем на-роде и сделайте все возможное». Да и сбор сведений они мне облегчат.
Мы договорились о следующих информациях.
Часы показывали восемь вечера. В моем распоряжении, таким образом, всего тридцать минут. К девяти я должен быть на месте. Сеанс связи по ра-дио.

43. АНТЕННА НАТЯНУТА
Вечерняя темнота окутала Бродянку. В доме только мы: Остап, Шура, Оля и я. Хозяйка Мария Ильинична с тринадцатилетним сыном Ваней спят в са-райчике. Минутная «конференция». Я поделился своею настороженностью относительно Марии Ильиничны.
– Не догадывается ли она, кто мы, обер-лейтенанты военной прессы Ганс Кутченбах и Рудольф Петерсхаген? – спросил я полушепотом на родном язы-ке.
Шура и Оля в один голос:
– Не может быть!
На столе у нас для отвода глаз – дружеский ужин.
Через несколько минут в эфир. Антенна натянута внутри комнаты. Около дома на карауле – тельмановец. Шифрованная радиограмма готова. Шура Шмыкова у приемо-передающего устройства нашего образца. Оля Афанасье-ва непростительно долго (счет на секунды!) возится с «Функгеретом-17» вер-махта. Наконец, все в порядке!
И вдруг слышим открытый текст азбукой Морзе: «в квадрате «Зет» дейст-вует незарегистрированная полевая рация!» Как видно, этим обстоятельством обеспокоена служба перехвата абвера. На нашей карте такой квадрат, естест-венно, не обозначен.
«Таинственная станция!» Ручкой настройки Оля, кажется, вышла на нее. А может не она? Двумя приемниками взяли микропеленг. Несложный расчет, и нам стало ясно: военной разведке гитлеровцев не дает спать штаб генерал-полковника Вагнера!
– Самое время работать нам. Давайте! – скомандовала Оля
«9 июля 1942 года. 22.37. Касторная, р-ц, Курской области, – застучала ключом Шура, получив «добро» на прием. – В непосредственной близости к железнодорожной станции Касторная Курская со стороны взлетно-посадочной площадки 26-го района авиабазирования под защитой зеленых насаждений находится штаб (три автобуса) начальника тыла вооруженных сил третьего рейха генерала артиллерии Вагнера. Прибытие вчера – около половины двенадцатого ночи. Охрана: бронетранспортер, танк типа нашего Т-26,взвод пехоты, девять мотоциклов с колясками, оснащенных пулеметами. Сегодня с рассвета над Касторной барраж – три Мессера и Хейнкель-111 –разведчик. Появился Ме-109 – пикирующий бомбардировщик. Сегодня утром принял генерал-полковников: командарма четвертой танковой Гота, барона фон Вейхса – командарма второй пехотной и барона фон Зальмута, предпо-ложительную замену Вейхса.»
Противовоздушная оборона: зенитная батарея калибра 8,8 и пулеметная полурота для поражения летающих целей. В связи с отсутствием прожекто-ров к ночному бою точка не готова.
Связь батареи – проводная, с местным армейским узлом. Пеленгаторной станции здесь нет. Но слежение за эфиром налажено, в чем мы только что убедились: служба абвера засекла радиоразговор Вагнера.
Сигналы наведения с земли обеспечить пока не можем.
Бомбардировка батареи и управления военного коменданта возможна только с минимальной высоты и снарядами весом не более пятидесяти кило-граммов, иначе пострадает население. Чтобы исключить внимание к нам со стороны СД и гестапо, просим по курсу самолетов с заданием устроить на передовой ночной бой при участии авиации.
Краснозвездных ждем в начале суток 11 июля».
Несколько строк передали о себе. Подписался Василек.
Сеанс закончен, и после долгого напряжения все облегченно вздохнули.
– Прием! – возвестила Шура, когда мы начали уже дремать. Запись ответа не заняла много места: мы имели дело со специалистами экстракласса, для которых краткость – сестра таланта (а мой принцип: в науке ценится подроб-ность, в искусстве – неповторимость!)
Над дешифровкой малость попотели. Вот ответ:
«Уточните и утром сообщите нам, не меняет ли место расположения штаб Вагнера с 23.00 – под покровом темноты в сторону от дневной дислокации.
Используйте любую возможность для изменения места работы радиостан-ции от сеанса к сеансу.
О ваших агентурных связях информируйте своевременно. Не искушайте службу радиоперехвата длиннотами. Отец».
О «маневрах» безопасности Вагнера – задача архитрудная, как сказал бы автор статьи «Лучше меньше, да лучше». Но до утра времени достаточно, чтобы пораскинуть умом и принять действия. На часах 23.55.
В дневник занес пометку: «Если идти вперед от дома Шмыковых на Жу-равлевку, на повороте влево стоит пустующий дом, пребывающего на фронте ветврача А. И. Тимошенко. Служба СД уже приглядела его себе».
«Касторное, райцентр. 10 июля 1942 г. 2.10 ночи.
На людных, видных местах в Касторном расклеено анцайге – извещение: «Все здания государственно и общественного сектора Советов являются соб-ственностью Рейха и находятся в распоряжении комендатуры.
Пустующие частные жилые постройки передаются под сохранность вла-стям гражданского самоуправления. Такие же постройки, препорученные их владельцами и родственниками, считаются сохранной собственностью по-следних. Вселение в них бывших хозяев или временно нуждающихся произ-водится в бесспорном порядке».
«Извещение» размером 30 на 15 сантиметров. Бумага хлопчатная, корич-невого цвета. Набор голландской сажей. Эмблема Рейха и заголовок – крас-ный шрифт. Текст с орфографическими ошибками. В самом слове «Извище-нее – две».
Дневник спрятал. Хозяева спят. Печатая шаг, молча прошел патруль. Мя-тежная тишина – ни человеческого голоса, ни собачьего лая, ни позова птичь-его. За шторами – светомаскировка, пугающая, опасная темень!
Исстари, и даже перед войной, деревни и села в такое время суток огла-шались ритмичной дробью деревянной колотушки из рук дежурного ходока. Предполагалось, что своим занятием он охраняет спящих сограждан от воров и пожара.
В 7.30 ко мне пришел Остап. Сообщил «оперативные» новости. Седьмого июня образован Воронежский фронт. Временное полевое управление его в Анне. Состав фронта: четыре войсковых армии – три резервных, четвертая – 40-ая Брянского фронта. Штаб Юго-Западного фронта с Комиссаржевской, 4 г. Воронежа передислоцирован в Каменск.
Остап рассказал мне:
– На 28 июня левым соседом 62-й стрелковой дивизии 40-й армии была восьмая мотострелковая дивизия (а не бригада с тем же номером, как то в со-общении начальника связи 62-й С. Н. Веретенникова) 21-й армии. Слухом пользуюсь.
Командиру 62-й стрелковой дивизии П. А. Навроцкому доложено было о гибели в бою командира «полка Московцева» (306 сп) по имени бывшего ко-мандира формирования полка в Старооскольском районе. Сам же полковник Московцев в это время отступал командиром дивизии в составе 21-й армии.
Важным для нас было сообщение Остапа о том, что в Старом Осколе поя-вился наш «особознакомец» из Борисоглебска А. И. Жуков. В шлеме и серой костюмной тройке. На жилете массивная золотая цепочка. Часы-луковица «Мозер и Ко». Остановился в меблированных номерах «Оскол». Послал ра-диозапрос. Он ли?
Печальным было другое известие.
В Старом Осколе расстреляны врач Френкель и часовых дел мастер Кли-кун. При всем старании группы Остапа завладеть бумагами комиссара 62-й стрелковой дивизии Йоффе и поэта-военкора Безымянского, находящихся в квартире Френкеля, не удалось: зондеркоманда СД Старого Оскола бдитель-но охраняла жилище узника местной тюрьмы.
8.00. За мной посыльный комендатуры. С запиской от коменданта Коль-девея, который занял теперь здание Касторенского райисполкома: «Нужен мне и Киеву (телеграмма редактора «Солдатской газеты»). Жду».
9.30. Из Касторной Курской. Ездил туда на кофейном оппель-адмирале оберст-лейтенанта Кольдевея. Он ехал с Эльфридой, переводчицей-стенографисткой. Комендант понадобился штабу Вагнера – начальнику тыла вооруженных сил империи Гитлера. Я выполнял распоряжение шрифтлейтера – редактора «Зольдатенцайтунг» – взять интервью у барона Гейра фон Швеп-пенбурга, командира 40-го танкового корпуса 6-й армии Паулюса.
Совмещая привычное с полезным, разведал: штабная армада «высокого гостя» с момента появления здесь ни разу не маневрировала. Кроме прожек-торов мотоцикла – никаких других колесных средств. Ставка Вагнера снима-ется завтра в 11.30 и отбывает в направлении Кантемировки, где должен бу-дет находиться штаб 4-й танковой армии.
Кольдевею предложено выделить проводника до Старой Ведуги. Таким образом начальник тыла и его ставка сделают остановку в Воронеже. Отвечая на мои вопросы, генерал танковых войск Швеппенбург сообщил: армейская пехота отстает от быстро двигающегося корпуса, она сдерживает его, поэто-му кажется, что танковые дивизии (одна из которых обязательно «отдыхает» вследствие недостатка горючего) идут к цели рывками. Ближайшая задача корпуса – выйти на рубеж реки Калитвы, северо-восточнее Миллерово и реки Чир в районе станции Боковской, чтобы затем развивать успех на Сталинград.
Флюгцойг – самолет барона стремительно пронесся над нами, когда я был уже у здания комендатуры.
10.25. Сеанс радиообмена. Вооружившись двумя удочками Вани Шмыко-ва и запрягши свой мотоцикл, Остап, Оля и я «поскакали» на рыбалку. Про-дефилировали до правой излучины Олыми у ж. д. моста со стороны Ельца, потом вернулись к понравившимся ветлам ивняка у самого берега и занялись делом.
Оля вышла в эфир, я – на вахту наблюдателя, Остап ловил рыбу.
Ответная радиограмма: старт двум легким бомбардировщикам с прикры-тием будет дан между 0.15 и 0.30 одиннадцатого июля.
Возвращаясь с реки, соблюдали все правила видомаскировки: из нашего мотоцикла торчали удочки и рыбешка на хворостине.
По Селянке важно прогромыхал бронетранспортер с эмблемой 46-й гре-надерской дивизии, которой командует генерал Ребке, – на фоне белого круга черный сапог. Остап сказал, что такую машину он видел в Старом Осколе, на номер не обратил внимания.
Проследовав здание комендатуры, в просвете центральной улицы мы уви-дели своего знакомца по Старому Осколу, зондерфюрера Опитца. От «Биржи труда», занимавшей дом Ефремовых, он устремился наискось, к «полицайдо-му», где стоял интеллигентно одетый русский человек и что-то писал на вы-вешенном извещении. Оглянувшись, он спокойно положил карандаш в на-грудный карман вельветовой «толстовки» и зашагал не на Селянку, в сторону «от греха», а прямо в «пасть зверю», навстречу зондерфюреру, который и ос-тановил его. На прямой вопрос, что он делал, без дрожи в голосе объяснился по-немецки. Это был застигнутый на месте «преступления» – член коллегий фольксауфклерунга Катторенского округа, бывший завуч местной средней школы Иван Дмитриевич Жданов. Он исправлял ошибки в русском тексте «извещения» немецкой комендатуры.
Мы взглянули на текст. Корректура сделана химическим карандашом, ко-торый и показывал Иван Дмитриевич. Но поверх печатного текста «Все зда-ния государственного и общественного значения Советов являются собствен-ностью рейха и находятся в распоряжении комендатуры» красным каранда-шом выведено: «…являются собственностью народа и находятся в распоря-жении касторенцев».
Опитца не обмануть. Он догадывается, что в руках «злодея» был не один карандаш. Зондерфюрер предложил ему снять это «испачканное» извещение, а в комендатуре взять новое анцайге и прикрепить к стене теми же кнопками. Заканчивая речь, веско предупредил:
– Не делайте глупостей. Всего неделя оккупации, а вы уже начинаете «ше-велиться». Пожалейте себя и своих односельчан: расправа может случиться жестокой и массовой.
Приглядываясь к бывшему завучу, я вспомнил рассказ о нем Шуры Шмы-ковой. Накануне войны вместе с ним она была в Курске. Он приезжал в обло-но. Оттуда взяли географические карты, плакаты и другие учебные пособия. По просьбе учительницы Дмитриевой зашли к ее сестре. Она всегда рада зем-лякам. Но приезд Жданова во время оккупации ее огорчил.
– Как Вы остались на занятой территории?! – удивилась она. – Ну, я – сла-бая женщина, а вы мужчина, учитель! Бороться надо, – напутствовала она бывшего филолога.
Теперь, как видно, он уже начал бороться. Это же отметили и мои това-рищи. Расходясь, мы договорились в половине второго встретиться в офицер-ской столовой, что в школьном здании. К этому времени явится из Заречной от Жоговых Ира Трубицина. Она – наши будущие глаза на дальней, восточ-ной окраине села, почти у Бунинского сада, где немцы приглядывают место для каких-то надобностей. Шура Шмыкова контролировала западную часть села – Ершовку, Бродянку.
После обеда всеми – три девушки и два «офицера» двинулись, пересекая кладбище, на Журавлевку, чтобы понаблюдать за охранением ж. д. моста. На-катанная телегами дорога уходила прямо под железнодорожный мост, пово-ротом влево – вокзал станции Касторная Восточная. Оле предложили навес-тить свою тетю, проживающую в домике напротив вокзала. И она отделилась от нас.
Полуденную жару час от часу сбавлял прохладный ветерок. Он дул с запа-да. Над Шилкой и Олымью, разломанно треща, делал заход на посадку но-венький «Хорьх», самолет армейской связи.
Мы медленно шли к вокзалу. К чему спешка? Нас должны видеть шефы служб и фюреры ступенькой ниже. Они встречались, отвечали на приветствие и торопливо проскальзывали мимо.
Если бы нам никто не попался на глаза, мы сами бы искали встречу с ни-ми. Быть в тени, особенно сегодня, когда ночью предстоит акция с воздуха, невыгодно, более того, опасно. О «побеге» и вовсе зря балакать!
Шура остановила девочку лет 13–14, сероглазую, с вздернутым прямым носиком, в белом вольтовом платьице, на которое был прикреплен сверкаю-щий эмалью и позолотой латунный значок величиной с медный пятак. Мне давно знаком этот символ. Внутри шестеренки с прямоугольными зубцами – траурный барельеф В. И. Ленина. Под ним маленькая развернутая книга с тремя буквами ОДН. Этот значок носили члены Общества «Долой неграмот-ность!», обязанного своим возникновением Н. К. Крупской. Мне не раз пока-зывала его Пелагея Тимофеевна Волкова, моя учительница в Успено-Раевской школе.
Я позвал девочку к себе. Но Ира увидела в этом опасность, так как еще не доверяла нам, переодетым в немецкую форму, незаметно заслонила собой де-вочку. Как будто разглядывая ее платье, она быстро отвинтила значок и по-лушепотом проговорила ей: «Спрячь! Наденешь, когда наши придут!» И уже громче сказала: «Ой, какая сочная редиска у тебя в сумочке! И морковь то-же!»
Остап моргнул мне. Я понял: Ира-то, что нам нужно. Она перевела нам с латинского имя девочки – «момент, с которого ведется летоисчисление» – Эра. Эра Будкова с Селянки. А когда девочку отпустили, она, недоуменно ог-лядываясь, вприпрыжку удалилась от нас.
Пришлось подождать Олю, которая задерживалась в «гостях» у своей тети Александры Федоровны Мельниковой, моей бывшей квартирохозяйки, когда я учился в железнодорожной школе № 12. Ее муж Алексей Васильевич, меха-ник дистанции связи железной дороги, эвакуировался в тыл. Она до 25 июня работала в пищеблоке военного коменданта станции, обслуживая следовав-ший к месту назначения рядовой и начальствующий состав 40-й и 13-й армий Юго-Западного и Брянского фронтов. Осталась тут – с двумя детьми.
Разговор, как мне поведала Оля, был обо мне.
– Ночевал у нас позавчера молодой офицер, – высказывала свои сомнения Александра Федоровна. – Очень уж похож на бывшего моего квартиранта – ученика из Лачиново Васю Пашкова.
– Что вы, тетя! Такое невозможно! – успокаивала ее Оля.
– Конечно, немец и русский человек, враг и друг – какая тут схожесть! – рассуждала женщина. – А все же все движения его – Вася, и только! Может, он тут негласно?
– Выдумываете, – возразила Оля. – А за выдумку вдруг вам отвечать стро-го придется…
Тогда Александра Федоровна, затаив сомнения, ринулась на племянницу:
– Значит, переводчицей устроилась! Ишь как разодета! Сапожки на заказ. А почему голенища в дырках? Извините, догадалась: обувь сезонная. Ну, а если что…? Куда подашься? Дальше Старого Оскола некуда?
– Поживем, увидим, – уклончиво ответила Оля.
Во время нашей на первый взгляд вроде бы пустой прогулки мы повсюду выявляли непреклонный дух касторенцев, их веру во временность оккупации и их способность к освободительной борьбе. А вера в победу – тысячи кало-рий, способных греть миллионы сражающихся на фронтах и в тылу!


44. БЫТЬ НА ВИДУ
С 3-го июля 1942 года Касторное и Старый Оскол – райцентры Курской области являлись частью тылового пространства соответственно 2-й немец-кой и 2-й Венгерской армий захватчиков.
5 июля с аэродрома Левой Россоши Воронежской области сюда были де-сантированы зафронтовые разведчики Ольга Афанасьева (1924 года рожде-ния, родом из Старого Оскола), москвич Василий Пашков (1922 года рожде-ния, в школьные годы живший в Касторном), херсонец Остап Масленко (1921 года рождения). По разработанной легенде Ольга – переводчица русско-советского гражданства. В. Пашков – обер-лейтенант под именем Рудольфа Петерсхагена, военного корреспондента «Зольдатен цайтунг» (г. Киев), О. Масленко – обер-лейтенант Иоганн Кутченбах, корреспондент отдела «Вести с фронта» газеты «Фелькише беобахтер».
9 июля они сообщили шефу-координатору (говоря нынешним языком) разведотделов Брянского и Воронежского фронтов: за полосой отвода стан-ции Касторная Курская, на бывшем поле 26-го района авиабазирования ВВС Юго-Западного фронта, расположился в трех закамуфлированных автобусах походный штаб начальника тыла вермахта генерала артиллерии Вагнера, с которым уже налажена служебная связь.
В результате последующих радиовстреч на волне кода была достигнута договоренность: одиннадцатого июля между первой четвертью и половиной часа ночи будет дан старт двум легким бомбардировщикам с прикрытием, ко-торые должны поразить указанные разведчиками цели. При этом исключа-лись разрушения и жертвы среди оккупированного населения.
* * *
Из дневника Пашкова.
10 июля 1942 года. Касторная – райцентр, 22.40.
В ожидании обещанной акции со стороны своих. Ближайшая линия боево-го соприкосновения их с захватчиками – Тербунский район Курской области. Здесь врагу противостоит 1-я гвардейская стрелковая дивизия генерал-майора Руссиянова И. Н., причастная к боям за Касторное на дальних к ней подсту-пах. Теперь на диспозиции гвардейцев – стык трех областей: Курской, Орлов-ской и Воронежской…
Пообедав, мы совершили моцион от шпайзехалле (столовая) до резиден-ции коменданта Кольдевея (дом бывшего купца Попова). После чего пода-лись на самый конец Журавлевки. Полюбовавшись железнодорожным мос-том, левое плечо вперед и – снова к комендатуре. Шли парами Остап с Олей, Фани с Опитцем – нашим старооскольским знакомым из немцев, Ира Труби-цина с моим денщиком Шульцем. Я же со случайно подвернувшейся дочерью своих квартирохозяев Машей Заулиной, юной ревнивицей, которую мы толь-ко что выручили из беды. Оставив позади себя Колтовскую, она хотела про-шмыгнуть под мостом, но охранявший его гимназист из Вены Франц Зоба-лик, подопечный Шульца, – винтовку чрез плечо, спустился с полотна, рука-ми вразлет преградил ей дорогу. Шульц по-разбойничьи свистнул и погрозил оглянувшемуся австриенку кулаком, что значило не более как: «Я тебе поду-рю!»
Шли медленно. Сегодня нам важно быть на виду у СД, гестапо и СС. По-этому и комендатуру посетили без всякой нужды. Но тут на наше счастье ока-зался фотограф вермахта – ариец без знаков различия, но с Железным кре-стом. Я к нему вроде по делу, с просьбой – фрейлен Ире для документа нуж-ны две карточки. Он охотно, сообразуясь с экспонометром, усадил нашу под-ругу на табурет и, отойдя на фокусное расстояние, три раза щелкнул затвором выдержки. Вознаграждение не принял, но – долг платежом красен.
– Завтра ко мне на брудершафт, – пригласил я фотографа.
– А у меня нынче день рождения! Курт Гросс, прошу вас пожаловать на вечеринку! – это из-за моей спины говорит Эльфрида, переводчица комен-данта. Подавая мне руку, она добавила:
– Руди, пригласительные билеты для тебя и твоих друзей я пришлю на-рочным.
17.30. Пакет с айнладунген – приглашением к Заулиным принесла сама Эльфрида. Она преследует меня своим вниманием. Я вскрыл пакет и обнару-жил всего три приглашения – наших «дам» расчетливая немка «милостиво» обошла. Она заметила мое недоумение.
– Только кавалеры, – мило прожужжала Эльфрида в мое ухо.
Я поинтересовался, сколько приглашенных будет на вечеринке, и кто они, кроме нас троих. Заранее прикидывая, что можно будет извлечь из этого в разведывательных целях.
– С твоей командой двенадцать. Я во главе застолья – тринадцатая! – и добавила нравоучительно: – Не думай плохо о тринадцатом числе: у право-славных христиан Пасха – праздник праздников, а их, праздников, ровно две-надцать «двунадесятых», кроме нее. Вот так!
Состав приглашенных следующий: от штаба Вагнера – двое, шефы СД и гестапо Мутер и Грюн, начальник противовоздушной обороны – командир зенитной батареи Отто Шретер, офицер для поручений Рольф Брингман (он берет уроки русского языка у местного учителя Лемберга И. Я.), фотограф Курт Гросс, от общественного самоуправления – двое: староста Мельников и священник отец Константин.
Кригскомендант Кольдевей на приеме у Вагнера, его помощник майор Штаубингер в Щиграх, на консультации в кранкенлагере, фельдкомендант Дирк стар для вечеринки, чем и объясняется их отсутствие в списке пригла-шенных.
В итоге вечеринку будут украшать четверо с круглыми бляхами на пояс-ных ремнях. Среди них самый опасный тип: Альберт Кноблаух – корреспон-дент «Дас шварце кор» – газеты штурмовых отрядов НСДАП и имперского управления СС. Он из Браунау Верхней Австрии, «односельчанин» Остапа (по легенде), земляк Адольфа Шкильгрубера – капрала первой империали-стической войны, сражавшегося до Железных крестов в роте Листа, а ныне – фюрер Германии и Верховный главнокомандующий.
Ушла переводчица. Я немедленно откомандировал Шульца с приглаше-ниями Опитцу, который расквартирован в доме учителя химии Н. М. Вориво-дина, и Остапу (этот в доме Шуры Шмыковой). Последнего через денщика вызвал на «военный совет».
Посоветовавшись, решили. Остап на вечеринку явится. Будь, что будет. В крайнем случае, с нами – личное оружие. Надо выиграть невидимое сражение со своими «бонзами» – Мутером и Грюгом. Если же Кноблаух «узнает» Оста-па, легенда (прикрытие) действует до конца, но расшифровать себя не далее Браунау. Всякое сомнение Кноблауха обращать против него самого.
20.00. Комната Эльфриды. Второй этаж бывшего здания райисполкома. Окно – шторы наготове. Во дворе часовой. На столах – все без каких-либо претензий на изысканный вкус и традицию. Чем богаты, тем и рады. Время лихое, а ей вздумалось праздновать. Что поделаешь, юность…
Хозяйка положения разодетая невестой, стоя спиной к окну, принимала поздравления и подарки. Наша троица, кроме большого букета полевых и са-довых цветов, преподнесла ей отрез на платье из камвольного кашемира. Миссия подношения – Опитц. Презент очаровал Эльфриду.
 Поздравители по одному подходили к ней справа и слева.
«Самоуправление» отличилось. Оно поклонилось и пропело «Многие ле-та». Староста преподнес ковригу свежеиспеченного ржаного хлеба. На ней – чашечка из белого фарфора с росписью Ликино-Дулевого, в чашечке соль и воткнутая в нее зажженная восковая свеча; рядом бокальчик, хрустальный, конечно, с искрящейся бесцветной жидкостью. Под ковригой белый холстин-ный рушник, длинные концы которого отделаны затейливой вышивкой кра-шеными шерстяными нитками тонкого прядения. Сюжет не замысловат: на каждом конце по три всадника в буденовках с выброшенными вверх клинка-ми – ни дать, ни взять кавалерийская атака. Под ними теми же нитками вы-шито: 1919 – 1939 гг.
Принимая дарение. Эльфрида как-то по-свойски поблагодарила Мельни-кова. Я уже располагал сведениями, изобличающими переводчицу в знаком-стве с ним, – она покупает у них топленое молоко, пучки столовой зелени.
Настоятель молельного дома отец Константин в рясе оказался не столь щедрым. Перекрестив и пропев: «Благословиши венец лета благостии твоя, Господи» – он положил на голову «новорожденной» святое Евангелие, поте-рявшую свежесть книгу с уголками и застежкой из серебра, на которой лежа-ло что-то ритуальное. Когда же «Новый завет» перекочевал с головы на стол, отец Константин взял это «что-то» и водрузил ее на шею Эльфриды – наперс-ный крест на красной муаровой ленточке. «Распятие» по высоте и толщине слишком велико относительно православного нательного – то есть, такое, ка-кое принято носить в странах Реформации.
Работа искусная, под золото. Мне подумалось, крестик изготовлен не да-лее как в Касторной каким-нибудь умельцем из МТС (мое – твое – свое). И из чего? Поковка из бронзового вкладыша шатуна. В Европе подобный реквизит изготавливается из черного материала естественного или искусственного происхождения.
Священник снял рясу, и церемония с поздравлением окончилась. Эльфри-да произнесла на немецком и русском «Прошу за стол, милые друзья мои», и начала представлять нас.
Первым назвала Альберта Кноблауха. Корреспондент газеты штурмови-ков и эссесовцев сразил нас спортивным видом. Женат, ариец, но цвет лица и шевелюра – что наш Остап: смугло-цыганистый. В петлице френча – орден-ская ленточка. Мы изучающе воззрились на «односельчанина» Остапа.
Пока очередь дошла до нас, мы достаточно подготовились к сражению с ним, если его внешность вдруг даст трещину под парами шнапса.
Но вот именинница представила Остапа. Он был предпоследним в нашем ряду. Мой друг встал и поклонился. Я следил за Кноблаухом, а заметил, как шеф гестапо Грюн профессионально глянул на Остапа.
Кноблаух, заглядывавшийся на Эльфриду, по праву первого представлен-ного, поднял стаканчик и провозгласил тост за здоровье фройлен Эли.
И тут обнаружилось: «тамада» ровным счетом непьющий – он только при-губил стаканчик со спиртным, сел и, вооружившись ножом и вилкой, присту-пил к салату.
«Самоуправление» долго не раздумывало, как вести себя в таком случае и в непривычной компании. Оно без церемоний опрокинуло стаканчики – «по-шла душа в рай», в полном согласии с обычаем, поднесло к носам по кусочку хлеба, потянув к себе его духмяность.
Сидевший напротив Ульрих Шольце, коренастый брюнет с шеей борца – ни дать, ни взять Мартин Борман – рейхслейтер, шеф канцелярии дойчар-байтпартей, последовал «самоуправлению» и, попросив извинения у Эльфри-ды, раскатисто засмеялся.
Грюн сидел справа. Он удивился поведению соседа и насторожился, как ищейка, когда тот, не коверкая слова, по-русски заявил: «Господа, будьте снисходительны: это моя специальность!» Что синхронно перевела на немец-кий устроительница вечеринки.
«Самоуправление» сочло неуместным теперь свое присутствие среди ино-язычного, да еще вражеского окружения и после четвертого стаканчика со-лидно откланялось.
Нам же предстояло быть здесь лишь до половины одиннадцатого. Кавале-ры вышли из-за стола. Поставили на венскую тумбочку портативный грам-мофон французской фирмы Патти и завели его. Комната наполнилась звука-ми танго.
Представитель прессштурм-СС попросил диск с венгерской пляской.
Вот из репродуктора-звукоснимателя послышалось шипение, а затем чис-тые звуки сольной ромало-унгарской пляски, и Альберт Кноблаух, не меняя позиции, стал завораживать нас ритмичными движениями рук и ног.
Аплодировали ему все, а мы «особенно» усердно. Кноблаух благодарно пожал наши руки.
Старинный вальс «В зеленые рощи и долы Мелани была влюблена» парт-нерша танцевала с Опитцем. Она явно подбиралась к нам. Чтобы несколько отдалить ее желание, я и Остап разговорились с плясуном Кноблаух, действи-тельно родом из Браунау, но законно считает себя немцем из Веймара, где он жил, учился и женился.
«Двойник» Мартина Бормана вел себя, мало сказать, неинтеллигентно.
– Господа! – хмельно обратился он на языке оккупированной местности, – давайте говорить по-русски, – и подал нам пухлую кисть руки, не забыв пере-вести сказанное им на немецкий. – Я Ульрих Шольце из Ростока, зондерфю-рер, разведчик класса «С», готовился в тыл Советов, но в последний момент был забракован: охотник до выпивки! С таким-то рылом, да в калашный ряд! С Вагнером – из Смоленска. В Касторном надо организовать дулаг и шталаг – прифронтовой фильтровый и тыловой стационарный лагеря для военноплен-ных и к ним приравненных.
Грюн и Мутер, как трутни около пчелиной матки, заняты были Эльфридой и мало обращали внимания на «реверансы» Ульриха: он говорил то громко, то тихо, то совсем «по секрету»:
– Проводим главного квартирмейстера вермахта в Воронеж. Устроим ла-герь, и в Смоленск: там в местечке Катынь предполагается организация «рус-ско-красноармейской» школы шпионов и диверсантов, которая будет постав-лять абверу кадры для заброски туда, куда я получил «от ворот поворот». Курсанты – из немцев. Русские пленные будут деловым фоном ну, для со-вершенствования что ли дойчразведчиков.
«Классного Шольца» мы слушали «весь внимание». В речи он то немец, то русский. Виделось и слышалось в нем что-то славяно-баварское.
– Где я только не бродил, ребята! – продолжал зондерфюрер с круглой бляхой на поясном ремне, вытирая с раскрасневшегося лица капли пота. – Генрих Четвертый говорил: «Нельзя познать родную землю, не побывав в ее тюрьмах!»
– Но чужую – только через войну, – заметил я.
Шольц, засмеявшись, шагнул к двери и корнетом взял первые ноты «Эгерландского марша».
Вслед нашему собеседнику, как бы между прочим, Мутер и Грюн, не ос-тавляя вниманием «королеву бала», возмущенно адресовали: «У нас не дер-жат пьяниц!» Эльфрида на них пальчиком:
– Не время и не место инструкциям и уставам.
– Но, вернемся к нашим баранам, как говорят французы, – Кноблаух про-должал прерванную вторжением Шольца нашу беседу. – После завершения компании займусь Анабасисом (описанием похода).
– Каким по порядку? – спросил Остап.
«Анабасис Кира Младшего» Ксенофонта – раз, «Анабасис Александра Македонского» Арриана Флавия – два. Сочинение Кноблауха, значит, будет третьим, – вполне серьезно ответил Альберт, загнув средний палец левой ру-ки.
– Ошибаетесь, милый друг, – вмешался я. – Дритте место – «Похождения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека.
Кноблаух рассмеялся. Обхватив нас руками, он заговорчески прошептал: «Пусть это будет между нами».
С этой, на наш взгляд. Незаурядной личностью, как-то не гармонировал прочно державшийся на пальце его руки эсессовский перстень «Мертвая го-лова». Форма СС с нарукавной повязкой. Брошь со свастикой на галстуке – так уж и быть, но перстень, золотой, массивный, с черным изображением че-ловеческого черепа! Мы заметили на это нашему случайному знакомому.
– Цум тойфель (к черту)! – широко улыбнулся он. И снова по-дружески обнял нас.
Рольф Брингнам запел «Майн либен Августин». Десять голосов тихо под-держали его. Песня известная, и даже часовой во дворе не избежал искуше-ния – слышно вторит нам.
22.30. Светомаскировка. В комнате горят декоративные свечи – саше. Ус-талая от забот и счастливая от общества кавалеров Эльфрида предложила по-следний тост:
– За ваше здоровье!
Десять емкостей с красным вином – испанские «семинебным» тинто с хрустальным звоном приблизились к ее рюмке. «Эльфрида, – подумал я, – между нами моя Родина, линия фронта, Наташа…»
Выпили и – гутен нахт!
Через десять минут я уже был в квартире. Маша не спит. Она открыла мне дверь, а сейчас ворочается, вздыхает. Как видно, сегодняшнее публичное «на пару со мною» лишило ее покоя и как невесту и как патриотку: меня-то она считает офицером из вражеского стана.
На моих часах без пяти минут полночь. Свято горит свечечка. На улице тишина. По дороге, мягко ступая подкованными сапогами, зашагал комен-дантский наряд охраны гарнизона. Слышно кваканье лягушек. Их хоровод – к дождю, небо закрыто для луны. В голове читается и слышится текст ответной радиограммы: «Старт двум легким бомбардировщикам с прикрытием будет дан между 0.15 и 0.30 одиннадцатого июля».
24.01. Пульс отсчитывает секунды новых суток. Гаснет свеча.







































ГОД ПЕРВЫЙ
ПОВЕСТЬ
(Семен Аскинадзе, Николай Белых)
I
В середине сентября 1941 года Андрей Лобанов вступил в народное опол-чение. В армии попал бы, пожалуй, только в стройбат из-за своей близоруко-сти, а здесь ему сразу вручили винтовку – как всем ополченцам – длинную, тяжелую, с ножевым штыком, на котором была вытиснута цифра «1913» – год выпуска винтовки из производства. Говорили, что эти винтовки были еще в двадцатых годах отвоеваны у интервентов, и вот теперь – в сорок первом – вновь извлечены из складов и вручены бойцам.
Занятия ополченцев проводились на лугу, близ реки Оскол. Командиром взвода у Андрея был Егор Костин – экономист с маслозавода. Это был стат-ный белокурый человек, одетый в зеленую солдатскую телогрейку, в синие галифе с кантом и хромовые сапоги, всегда аккуратно начищенные. В звании младшего лейтенанта воевал Егор Петрович на финском фронте, был ранен в руку и уволен в запас.
На занятиях он объяснял устройство трехлинейки. Гранат РГД, пулемета. Раз принес невиданный обрубок с коротким дулом и сказал:
– Вот это пистолет-пулемет. Смотрите, как разбирать буду.
Из кучки ополченцев заметили:
– А у нас все одно берданы царя Гороха. Чего его изучать?…
Костин сердито впился взглядом в худого чернявого парня с лихим смо-ляным чубом, рвущимся из-под смятой кепчонки:
– Ты брось эту антимонию, Брагин! Научись из того, что есть, стрелять. А чего папиросу куришь!? Порядка не знаешь? Враз вышибу из взвода за такие дела!
– Я не шутю, товарищ комвзвод.
– Я тебе сколько раз говорил?
Яша Брагин каждый раз выкидывал какой-нибудь «номер». Особенно ста-рался он выделиться из общей массы бойцов, если на занятия приходили дев-чата. Девчат во взводе Костина было двое. Одна из них – высокая, полная и краснощекая Маруся Виноградова училась в десятом классе у Андрея Лоба-нова. Вторая – черненькая, худенькая. Ее мало кто знал. Она была из эвакуи-рованных с Запада. Вскоре ее перевели в другой взвод и Костин говорит:
– Одна ты у нас, Марийка, осталась, осиротела.
– Какая же я сирота? – розовеет Маруся. – У меня мама есть.
Яша Брагин тихо присвистывает, толкает соседа локтем:
– Слышишь? Она и на войну маму возьмет, а, Сережа?
Но Сережка, серьезный, в аккуратно перетянутой ремнем телогрейке и в крепких рабочих башмаках, сердито зыркает на друга глазами:
– Над этим не шутят, Яша.
– Ты за нее, потому что тоже толстый, а волосы рыжие, как у нее.
– Сказал бы я тебе, да не стоит… Между прочим, ты знаешь, как она стре-ляет.
– А я разве мажу, товарищ Анпилов? – сердится Яша, в голосе официаль-ность, глаза в прищуре.
Мечта о воинской славе не давала ему покоя. Он хотел стрелять лучше всех и с завистью смотрел на каждого, целящегося в мишень на стрельбище. Учебные гранаты бросал яростно, чучело колол беспощадно, всаживая штык по шейку и не жалея горла на «ура», особенно если видел поблизости Мару-сю.
За лихость в боевой подготовке любил Егор Петрович Костин этого моло-денького слесаря с канатной фабрики. И хотя нередко покрикивал на него, всем сердцем прощал Яше Брагину и плутоватый огонек в его цыгановатых глазах, и тайное покуривание в рукав и неуместные шутки во время занятий.
Да и вообще во взводе, несмотря на внешние перебранки и какие-то ми-молетные конфликты между бойцами, разными по возрасту и характеру, кре-пло внутреннее единство, теплое товарищество, единое стремление научиться искусству боя, чтобы успешно громить напавшего на страну врага. Тревож-ные вести с фронта еще более цементировали товарищество между ополчен-цами. Лица у всех суровели, шутки становились реже. В городе поговаривают о предстоящей эвакуации.

II
В начале октября директор школы, где работал Андрей Лобанов, собирает учителей на последнее педсовещание и, смущенно покашливая, объявляет:
– Школа временно отдается под госпиталь.
– Временно, – уныло повторяет кто-то из учителей. Другие молча вздыха-ют. Всем ясно, что война подкатывается к городу.
Перед тем, как уйти из школы, Андрей обошел классы, в которых работал. Потом постоял на балконе, выходящем в сад, покурил в одиноком раздумии.
Сеял мелкий дождь, плыло серое небо, воздух напоен холодной сыростью. Казалось, что ночью выпадет снег. Когда Андрей вернулся в учительскую, там находился только седенький старичок-географ. Расстроенный старичок никак не мог попасть ногой в галошу, все кряхтел, кашлял. Наконец, ему это удалось. Андрей замечает, как дрожат губы и прыгает пенсне на носу старика.
– Вот, Андрей Николаевич, тридцать лет в этой школе… полжизни… вот… – географ разводит руками и качает головой. Потом, горбясь и шаркая галошами, выходит в коридор. Гулко в опустевшем здании шлепают его шаги на лестнице, потом визжит и хлопает дверь с кирпичом на блоке.
Темнело. Прямо из школы Лобанов направляется не ночные строевые за-нятия батальона. На первом перекрестке его окликают с другой стороны ули-цы. Обернувшись на зов, видит он знакомого инженера с маслозавода, Евге-ния Онуфриевича Рагозина. Инженер машет рукой, чтобы его подождали. Приблизившись, заговорил оживленно:
– Здравствуйте, Андрей Николаевич! Вас, видимо, из-за зрения не призва-ли еще?
Рядом с малорослым худощавым Андреем инженер выглядит очень груз-ным, сильным. Длинное пальто на нем расстегнуто, мохнатое кашне развева-ется на ветру.
– Гитлер-то, а? Наступает и наступает. Подумать только, ведь простой еф-рейтор, да и австрияк к тому же! Неужели возьмет Москву? Как вы думаете, дорогой?
– Я в ополчение вступил, – говорит Андрей, чтобы прекратить не понра-вившийся ему вопросы инженера.
У того слегка приподнимаются плечи.
– В ополчение? Это хорошо, – деревянным голосом говорит Рагозин. – Мой брат, Петр Онуфриевич, тоже где-то воюет. А я стар. Мое дело – наблю-дение героических поступков. У моей квартирной хозяйки дочка тоже в ополчение пошла. Виноградова Мария. Она. Кажется, у вас учится?
– Знаю ее. Мы в одном взводе, – неразговорчиво отвечает Андрей, сует инженеру руку. – Ну, пока, Евгений Онуфриевич, мне направо.
Взвод, залитый багряным светом догорающей вечерней зари, лежит в це-пи перед белеющими вдали прямоугольниками мишеней с черными яблоками в центре. Костин, объясняя условия стрельбы, ходит вдоль цепи строгий, весь как на пружинах. Несмотря на неуклюжую телогрейку, он строен и подтянут – настоящий армеец.
– Ты чего опоздал? – заметив, набрасывается он на Андрея.
– Был на педсовещании…
– Так вот, завтра переходим на полное казарменное положение. Ложись в цепь! Вон твоя винтовка, около Виноградовой.
Маруся лежит крайней в цепи. Из-под красноармейской пилотки со свер-кающей в отсвете зари алой звездочкой выбиваются густые волосы. Крутые завитки их лезут на лоб, на детские пухлые щеки.
– Взво-о-од, пли! – командует Костин, когда все приготовились.
Рванул залп. Костин бежит осматривать мишени. Возвратившись. Шур-шит на ветру листами блокнота, громко говорит:
– Молодец, Виноградова. В самый центр угодила.
– А моя, товарищ комвзвода? – не вытерпев, кричит Брагин из цепи тре-вожным голосом.
– Твоя за молоком пошла, – безнадежно отмахивается Костин.
– Не может быть! – вскакивает Яша. – Тут что-то не того…
Не имея сил успокоиться, Яша подвигается у лежащему у бугорка Анд-рею, шепчет ему на ухо и кивает на комвзвода:
– Слыхали? Да, честное же слово, он шутит. Может ли моя пуля пойти за молоком.
– Молоко, это тоже продукт, – отшучивается Андрей.
– Вста-а-ать! – командует Костин. Потом строевые занятия, небольшой поход, окапывание. Наконец, все было окончено, дан приказ идти по домам и готовиться к переходу на казарменное положение.
Домой Андрей идет рядом с Марусей.
– Странно как-то, Андрей Николаевич, – прерывистым голосом говорит девушка. – Вчера сидела за партой, завтра пойду в казарму. Вот судьба.
«Да, судьба, – думает Лобанов, искоса поглядывая на Марусю, освещен-ную неверным светом луны, вынырнувшей из прорехи облаков. Бросилась в глаза ее высокая грудь под распахнутой телогрейкой. – Жарко ей. Похороше-ла. Всегда так: ходит в школу угловатая девчонка, а пройдет год-второй, гля-дишь, вырастает из нее красавица-девушка».
Чтобы скрыть эти свои мысли и не говорить о мучительно неясном слове «судьба», Андрей спрашивает:
– У вас, Маруся, много братьев и сестер?
– Одна я у мамы. Отец давно умер, мне тогда пятый год шел. Так и живем вдвоем. Есть еще дядя, у него своя семья.
– А кто же это?
– Черных Александр Павлович.
– Это секретарь Райкома?
– Да, Андрей Николаевич. А вы знакомы?
– Ну, поскольку – начальство, – улыбается Андрей. – Дядя у вас хороший.

III
Елизавета Павловна, мать Маруси Виноградовой, легла спать в этот вечер рано. До ухода дочки жить в казарму, она никогда так рано не ложилась. Си-дит, бывало, и смотрит, как дочка готовит уроки, пишет или ходит по комна-те, выдавливая из половиц негромкие скрипы и заучивая наизусть стихи. Бы-вали разные, но чаще всего мать слышала от Маруси пламенные и не очень понятные стихи:
Я знаю силу слов!
Я знаю
слов набата!
– И что это за стихи? – спрашивает Елизавета Павловна. – Лучше бы ты читала Пушкина.
– Ах, мама, и ты туда же, – смеется Маруся. – Многие говорят – трудно читать Маяковского. А по мне, нисколечко не трудно. Вот, слушай…
Мать замечает, что какие бы стихи не читала дочка, в глазах у нее при этом всегда разгорается радость. Она читает о любви, в глазах радость. Чита-ет о смерти, все равно – нет печали в ее глазах. Какая может быть смерть в представлении семнадцатилетней девушки? Какая старость может напугать ее? Может и не существует на свете старости и смерти?
«Вся в отца, – решает мать. – Такая же неустрашимая, жизнерадостная. И все бы ей вперед и вперед, невзирая на опасность».
Отец Маруси пришел с фронта домой в двадцатом году. Орден Красного Знамени горел на груди его вылинявшей гимнастерки. В тридцатом и три-дцать первом кричал он на сельских собраниях: «Даешь колхоз!» И вот при-носят его на полушубке соседи мертвым в родной дом. Кто-то налетел на не-го ночью, когда он возвращался из сельсовета, ударил обухом топора по го-лове.
Пришлось вдове Елизавете Павловне самой воспитывать дочку. Много работала, считалась первой звеньевой в пригородном колхозе, куда переехала после смерти мужа. Лет пять назад ее избрали председателем этого же колхо-за.
«Жили с дочкой вдвоем, а теперь вот совсем я одна, – думает Елизавета Павловна и старается уснуть, чтобы заглушить тоску, забыться. Но перед гла-зами встает картина расставания: Маруся собирает вещи в узелок, надевает гимнастерку, обнимает родную и говорит нежно-нежно: «Не плачь, мама, ведь я комсомолка!» – Ушла. Ох, дочка, дочка, как мне тяжело!»
Наконец, Елизавета Павловна задремала. Но сквозь паутину полусна вдруг слышит стук в дверь. Открывает глаза, приподнимается с постели:
– Кто там?
– Открой, Лиза.
Узнав голос брата, бежит к двери, открывает.
– Что так поздно, Саша? Уже час ночи. Ну, проходи поосторожнее, я сей-час зажгу лампу.
При свете лампы она замечает, что какая-то тень возбуждения колышется на сухом зеленоватом лице брата. «Замотался, бедный, – тревожится ее серд-це. – Семью эвакуировал, сам, наверное, живет впроголодь, в сухомятку. И спит, наверное, в своем райкомовском кабинете на жестком диване. Знаю я его».
– Я уезжаю, Лиза, – прерывая ее размышления, – говорит Александр Пав-лович.
– Что? – спохватывается Лиза. – Далеко уезжаешь?
– В обком вызывают. А там… сама понимаешь, в какое время живем.
Подсев к столу, Александр Павлович закрывает ладонью глаза от света лампы, некоторое время отдыхает, как бы дремлет. Вскоре встряхивается, достает из кармана плаща листок бумаги, подает сестре:
– Если не скоро вернусь, напиши обо мне, Лиза, Насте и Лидочке вот по этому адресу. Они сейчас в Барнауле живут.
«Там зима уже, наверное, зато далеко от войны, – глядя в бумагу, думает Елизавета Павловна о дочери и жене брата. – Марусю бы туда…»
– Да, да, конечно, напишу. А сейчас разведу самовар, попьем чайку.
– Попьем, – устало говорит Александр Павлович и снова закрывает ладо-нью глаза, дремлет, пока Лиза готовит самовар.
За чаем говорили о покойных родителях, вспоминали свою молодость.
– А помнишь, Саша, как ты в клубе играл офицера, усы у тебя отклеились во втором действии.
– Еще бы, забыть, – кивает он головой, скупо усмехается. Елизавете Пав-ловне вдруг становится странно, что этот серьезный мужчина с острым взгля-дом запавших глаз был когда-то неуклюжим и простодушным пареньком, первым комсомольцем в глухой деревеньке. И вот он, помешивая ложечкой чай, говорит:
– Да, Лиза, мало мы встречались, хотя и жили в одном городе. И жизнь наша, как свеча, сгорает. Все с накалом, с ярким огоньком. Вроде, вчера еще комсомольцами были, а глядишь в зеркало – виски изморозью пересыпало. Уеду, и неизвестно – увидимся или нет.
– И Маруся ушла, – вздыхает Елизавета Павловна, смахивает пальцем сле-зу. – Ушла в казарму.
– Знаю, – Александр Павлович дробненько стучит пальцами по клеенке. – Так надо, Лиза.
Через час они простились, обнявшись и, по русскому обычаю, поцеловав-шись три раза. Елизавета Павловна, охваченная болью и ознобом, стоит перед дверью, слушает, как заскрипели ступеньки под ногами брата, хлопнула ка-литка. Потом гасит лампу. Ложится в темноте на постель и думает, думает с открытыми глазами.
Маруся приходит неожиданно.
– Ой, мама, мама! – восклицает она, чиркает спичкой и ловко зажигает лампу, улыбается розовыми губами, – насилу я у начальников отпросилась. Соскучилась я по тебе, мама! Да не вставай, не вставай, пожалуйста, я рядом с тобою посижу.
Живая, крепкая, пахнущая холодом, Маруся долго сидит на кровати у ма-тери, гладит ее руки, седеющую голову.
– Ну, как там? – спрашивает мать.
– Там хорошо, мама. Люди там хорошие. Есть учитель наш, хлопцы с за-водов, студенты.
Мать внимательно смотрит в лицо дочери. «Господи, совсем невеста ста-ла. Грудь высокая… А руки, как у меня – большие».
– Маруся… Вот что, дочка… Ты… поосторожней там будь с ними… с хо-рошими.
Смущение и жар охватывают Марусю.
– Что вы, что вы, мама!… да разве я… Какое же там сейчас… Фашисты под Москвой. Ма-а-ма! – почти кричит Маруся и порывисто вскакивает, ша-гает к полке с книгами.
Не успевает рука Маруси коснуться прохладных, тисненых серебром ко-решков, как в дверь постучали.
– Разрешите, Елизавета Павловна!
По голосу узнали своего квартиранта Евгения Онуфриевича Рагозина.
– Войдите, – отвечает Маруся.
– Прежде всего, здравствуйте! – входя в комнату, говорит Рагозин. – Из-вините за поздний визит. Вот сие, – он протянул хозяйке десять рублей. – Вот сие. Как пойдете за хлебом, то возьмите и на меня. Продавец на меня отпус-тит. А то мне на работу с утра спешить надо, а вечером, пожалуй, и хлеба не будет.
– Хорошо, – кивнула Елизавета Павловна.
Маруся, повернувшись от книг, спрашивает:
– Что слышно про Петю, Евгений Онуфриевич? Давно писал вам?
Рагозин как-то странно повел плечом, кашлянул:
– Петр Онуфриевич как выбыл в действующую армию, так ничего и не писал. Месяца полтора, пожалуй, будет… Ну-с, я пойду, до свиданья!

IV
Вернувшись в свою комнату, Рагозин раздевается и садится за стол. Перед ним поблескивает только что снятый с плиты чайник, пуская через слегка прогнутый носок легкий. Прозрачный пар. Инженер налил в стакан чаю, но не стал пить, задумался.
«Один живу, старею, – пожалел сам себя в мыслях, ясно представив лицо умершей два года назад жены. – Да и как будто не живу, существую. Когда же кончилась настоящая жизнь? Не тогда ли, когда умерла жена Феня? А мо-жет быть, много раньше – в двадцатом году, когда снял шинель и забросил золотые погоны? То и другое помнится, не забыть. Но жизнь проходит. Как это сказано в библии? Откроешь дверь и закроешь… И женщины уже не смотрят, как раньше – многозначительно, мило. Значит – стар. А ведь есть еще желания, силы не мало. Толст, правда, немного, и щеки обвисли самую малость. Но в общем еще мужчина, мужчина… Да… откроешь дверь и закро-ешь. Так и прошла бы вся жизнь в страхе, в уничижении, если бы не эта вой-на. Молодец австрияк этот – Гитлер. Бегут комиссары, бегут. Да-с… Сидон я ниспроверг и камни бросил в море… Брюсова стихи».
Сидит, вспоминает, мечтает Евгений Онуфриевич. «Вот она, молодость, семнадцатый год, будь он трижды распроклят. Бьет по Кремлю большевист-ская артиллерия, а в Кремле – юнкера. И среди них – он, Евгений Рагозин, бывший студент-политехник, прапорщик военного времени. Все чаще рвутся на кремлевских двориках снаряды, все ближе кричащие «ура» красногвардей-цы. Все больше относят своих убитых юнкера в часовню. И вот – сдаются. Помнит Рагозин, как поднял и он руки, брякнула о камни брошенная им вин-товка. А потом пошло и пошло – бегство на Дон, корниловский поход, доро-ги и битвы, костры на снегу, вошь и прыщ под шинелью. Был контужен на Сиваше, брошен своими… Так кончилась молодость».
 Евгений Онуфриевич встает и потягивается, взглядывает на постель с от-вернутым углом стеганого одеяла (По голубому фону атласа желтые абрисы лилий), с большой толстой подушкой, набоку которой просвечивает через проредь мелкой шелковой глади розовая наволочка.
«Засну сейчас, – думает Рагозин, с трудом подавляя зевоту. – Первые годы и спал неспокойно: все думал, разыщут чекисты, нагрянут. Хорошо, что при-ютила милая женщина, влюбилась, помогла скрыться. Прижился у нее, же-нился, институт заочно окончил, получил диплом».
Рогозин сел на постель, нагнулся, чтобы разуться. Вдруг в окно тихо по-стучали.
– Кто там? – встрепенувшись, Рагозин прильнул к окну. За стеклом белеет маленькое личико, кажется, женское. Послышался голос, и тогда Евгений Онуфриевич узнал Татьяну – жену младшего брата, Петра, еще в июне при-званного в Армию.
– Таня, ты?
– Отоприте, Евгений Онуфриевич!
– Что так поздно, Танюша? – спрашивает он, отперши дверь и впуская Та-ню. На стене стучали ходики, стрелка приближалась к двум.
– Ради бога, тише, – просит Таня, переступая порог. Испуганными и рас-терянными глазами смотрит на Евгения Онуфриевича. Подбородок ее дро-жит, худые пальцы перебирают бахрому головного платка.
– Ну что, ну что? – заторопил ее Рагозин, сам проникаясь тревогой. – По-хоронную что ли получила? Убит Петр?
Слезы как-то сразу потекли по маленькому лицу Тани. Она принялась утирать их розовым с белой каемочкой платочком.
– Нет… не убит… Он – там, Евгений Онуфриевич!…
– Где там!? – невольно поднимает голос Евгений Онуфриевич. – Да гово-ри же ты толком!
– Ради бога, тише. Он – дома… Пойдемте. Я ничего, ничего не пойму!
– Как не поймешь!? Может, ранили его, вот и пришел. А ты всякую чушь думаешь.
– Да нет, Евгений Онуфриевич! Петя требует, чтобы я никому не говори-ла, кроме вас. Ему надо скрываться. Что-то он наделал там, на войне этой.
– Ничего страшного, – твердо произносит Евгений Онуфриевич. – Успо-койся, Татьяна. Идем.
Он оделся и вышел вслед за Таней в темь и слякоть. Таня семенила впере-ди, часто вздыхала, сморкалась в платочек.
Глядя ей в спину, Рагозин думает: «Не выдаст. Любит она его».
Таня быстро нырнула в дом, но Рагозин задержался. Чтобы привести себя в душевное равновесие, долго и тщательно вытирает на крыльце ноги. Затем решительно потянул дверь и вошел в комнату.
За круглым, крытым вязаной скатертью столом сидит Петр Онуфриевич, сержант Красной Армии.
Но формы на нем нет: обменял где-то на потрепанный пиджачок, черную сатиновую косоворотку с белыми пуговицами. И только армейские сапоги напоминают о воинской службе. Лицо Петра – бледное, голубые глаза беспо-койно щурятся и прячутся от вопрошающего взгляда Тани. Петр, видимо, только что побрился, и щеки его глянцевито блестят. Но космы отросших рыжеватых волос лезут сзади на воротник, торчат из-за ушей. Клок газеты и щепоть буроватой махорки лежат на столе перед Петром, его расслабленные руки перебирают то ли веточку веника, то ли сорванную мимоходом на улице и машинально принесенную в дом былинку увядшей лебеды.
– Здравствуй, Петр! – говорит Рагозин, впиваясь взором в его бледное ли-цо. – Отвоевал что ли?
Петр встает, быстро одергивает свой кургузый серый пиджачок с дырой на левом локте и неловко обнимается с братом, целует его, потом говорит, глядя в пол:
– Как видишь, отвоевал.
– Та-а-ак, – сквозь зубы протянул Рагозин
Петр свернул цигарку и нервно, жадно затянулся крепким табаком.
– Надоело служить? Или страшно? – настаивает Рагозин.
Петр вскидывает на него воспаленные глаза, машет рукой, будто разгоня-ет сизый дым:
– Сам понимаешь, Евгеша.
– Ммда-а-а! – Евгений Онуфриевич приседает к столу, зажимает в кулаке свою рыжеватую бородку. Помолчали. Вспоминается, перед уходом в армию брат ворчал: «Главное в этой войне – живым остаться. Пусть дураки за идеи помирают, а я не собираюсь». – Ммда-а-а!
Не выдержав молчания брата и всхлипываний жены, сидевшей на кровати, Петр встает и начинает ходить по комнате. Он старается не смотреть на Та-ню, но кивает на нее брату:
– Вот она плачет все и плачет…
– Как же не плакать, Петя, – утирая слезы тыльной стороной ладони, так как платочек давно вымок и положен на подоконник. – Стыдно ведь это… и страшно.
– Страшно?! Побыла бы там, где я был. Вот где страшно. Да и чего ты хо-чешь? Хочешь, чтобы валялся я бездыханным трупом в канаве? А кто воспи-тает ребенка, которого ждешь? Ну, убьют меня, останешься ты вдовой. А за что вдовой тебе быть? За что, спрашиваю? Да и все равно Советской власти конец. Бегут коммунисты от немцев.
– Евгений Онуфриевич опасливо глянул в окно за занавеску, обернулся к невестке:
– Ты бы вышла, Танюша. Посмотри, нет ли кого под окнами.
Оставшись наедине с Петром, Рагозин спрашивает брата:
– Ну, а почему ты к немцам не перешел, Петр? Иль сомневаешься?
– В чем сомневаюсь?
– В победе немцев, в правоте их.
– Какая там правота! – криво усмехается Петр. – Сам ты их знаешь, воевал в прошлую войну против них. Масло русское жрать да барахло грабить – вот и вся немецкая правота. Не в правоте дело. Не хочу воевать, да и баста! Ни за немца, ни за этого полубога Сталина. Ясно?
Опять помолчали.
Пощипывая бородку и поглядывая на брата, уставившегося понуро себе под ноги, Евгений Онуфриевич прерывает паузу:
– А знаешь, Петр, за это… того, брат… не помилуют. Обнаружат тебя и – крышка. Я сам в девятнадцатом году членом военно-полевого суда у Деники-на был. Дезертиров стрелял безо всякой пощады.
– Ни черта! – тряхнув рыжими космами, хрипит Петр. – Бегут коммуни-сты. Сам был там, видел. Ни танков, ни хрена нету у товарищей. Самолеты, ей-богу, из фанеры. Повоюешь тут против немецкой брони?
Евгений Онуфриевич блеснул глазами, повеселел. Он и сам думает также. Но ему особенно приятно от другого услышать подтверждение своих ожида-ний, надежд. Вслед за братом он повторяет, сам того не замечая:
– Бегут, бегут. Дохвастались, хвастунишки несчастные!
Петр вспоминает что-то, проворно нагибается и лезет пальцами за голе-нище, достает сложенный вчетверо листок.
– На, Евгеша, читай. В листовке, сброшенной немцами с самолета, все на-писано. Сын Сталина взят в плен, Москва накануне падения. Все написано, читай. Вот, вот, вот…

V
Белесый туман наплывал утрами на город. Сырой, холодный. Все покры-валось серебристой изморозью – деревья на бульварах, шаткие досчатые тро-туары, затвердевшая колчистая земля, жухлая трава и лопухи, буйно разрос-шиеся в глухих переулках прямо под окнами деревянных домишек, под забо-рами.
Холодно и больно было от поступающих с фронта сообщений СОВИНФОРМБЮРО: дивизии гитлеровцев подходят к Москве.
Батальоны народного ополчения, в котором служил Андрей, занимался боевой подготовкой, караульной службой, устраивал облавы на дезертиров. Все ожидали: не сегодня-завтра объявят приказ о выступлении на фронт.
Как-то под вечер Андрей с Сережей Анпиловым пилили дрова для баталь-онной кухни.
– Вы не жмите на ручку, Андрей Николаевич, – учит Сережа. Он терпели-во переносит неумелую работу Лобанова, подсказывает: – Не жмите, свобод-но пускайте пилу. Так, так…
«Вжик, вжик, вжик», – ходит пила, жалуется. Круглое веснушчатое лицо Сережи распарилось до красна, покрывается от напряжения густыми, побле-скивающими капельками пота. Андрей приноравливается к темпу движения, работа становится лучшей.
– Передохнем, пожалуй, – предлагает Сережа, кивает на огромную кучу поленьев. – Немало ведь напилили, а?
–Да, не мало, – соглашается Андрей. – Сядем покурим.
Сережа любил посидеть, поговорить с Андреем Николаевичем о книгах, о далеких заманчивых странах. Учитель знал многое, а для Сережи едва только успела приоткрыться чудесная книга знаний. И в этой книге было все: жизнь древнего мира и подвиги Спартака, полеты к Луне и таинственный корабль капитана Немо, шумные гавани и сказочные острова, населенные народами далекого солнечного архипелага, подвиги Степана Халтурина, жизнь Ленина и Свердлова.
И в самый разгар завязавшейся беседы подбегает к ним Яша Брагин. По-стояв и послушав. Трогает Анпилова пальцем в плечо.
– Все о книгах толкуешь, Серега? – спрашивает с ехидцей.
– А тебе что? – хмурится Сережа.
– Да так, ничего. Дровишек просят на кухню.
– Угу-у, Маше Виноградовой угождаешь? – ухмыляется Сережа во весь рот. – Она ведь как раз и дежурит на кухне сегодня.
Яша сразу обмяк. Покраснел. Нагнувшись и беря дрова в охапку, ворчит:
– При чем тут Виноградова? Повар просит, вот я и пошел…
Брагин торопливо уходит с большой охапкой дров, но через несколько минут бегом возвращается.
– В штаб вызывают Лобанова, меня и Марийку! – блестя возбужденными глазами, восклицает он.
– А меня? – привскочив, спрашивает Сережа.
– А тебя нет, хлопец, – серьезным голосом, с подковыркой отвечает Яша. – Потому, детям до шестнадцати лет не положено.
У самых дверей штаба, сделав таинственное лицо, Яша шепчет Лобанову:
– Не зря вызывают, Андрей Николаевич. Я видел, там начальник энкаведе и все наше начальство. Сами увидите.
В штабе, куда вслед за Яшей входит Андрей, за столом сидел смуглоли-цый капитан с клоком седых волос в черной густой шевелюре. Командир ба-тальона в перетянутой ремнем шинели держит руку на дубовой коробке мау-зера и разговаривает у окна с комиссаром – сутуловатым пожилым челове-ком, похожим на рабочего. Андрею бросается в глаза седая прядь волос, вы-бившаяся из-под шапки на сморщенный лоб комиссара, кашне на его худой шее, серые бурки на ревматичных ногах.
Рядом с капитаном облокотился начальник штаба – лысый сероглазый толстяк в нагольном полушубке с узелками вместо крючков. Сбоку, поджав ноги под табуретку, примостился Егор Петрович Костин, командир второго взвода.
– Все пришли? – повертывается капитан к Костину, доставая одновремен-но из кармана наброшенного на плечи кожаного пальто коричневый бумаж-ник.
– Нет еще бойца Виноградовой, товарищ капитан. Да вот и она.
Маруся, переступив порог и приложив руку у ушанке, встала у притолоки, застеснялась.
– Значит все? – переспрашивает капитан и выкладывает из бумажника на край стола фотографическую карточку. – Вот, товарищи, этого человека надо задержать и доставить в особый отдел дивизии. Удивляетесь, наверное, поче-му я милицию не посылаю? Но ведь наш батальон – истребительный. Вы бо-ретесь с диверсантами, шпионами, дезертирами в прифронтовой полосе… пока что. Сегодня предстоит дело не только вам. Ну да это – особая статья. А вот вашей группе, товарищ Костин, нужно взять этого человека, дезертира, сержанта, сбежавшего с фронта. Соседи донесли о нем. Шило в мешке не утаишь. Имейте в виду, возможно, есть у него оружие.
– Разрешите, товарищ капитан? – Костин протягивает руку к фотокарточ-ке. Капитан наклонил голову в знак согласия. Костин смотрит на фотогра-фию, потом глядит на капитана: – Этого человека я знаю. Рагозин.
– Он самый, – кивает капитан. – Брат инженера, работавшего с вами на маслозаводе.
– Пропал человек! – Костин положил фотографию на место, огорченно щелкнул языком. – Признаться, никогда не думал, что такая сволочь он. Ну, ничего, мы его возьмем!

VI
В этот холодный звездный вечер Евгений Онуфриевич Рагозин решает снова навестить брата.
Поглубже надвинув шапку «гоголь» и обмотав шарфом шею, он выходит на улицу. Оглянувшись на окна Виноградовых, со злостью подумал: «Темно. Хозяйка спит, а дочь – в батальоне. Вот придут немцы – покажут ей батальон, всыплют шомполов двадцать. Подумаешь, большевичка. Девушка, а чем за-нимается. В батальоне…»
Плюнув в сторону окон, Евгений Онуфриевич шагает по улице. Воздух неподвижен, прозрачен, как бывает в студеные осенние вечера, перед тем, как выпасть первому снегу. На тротуарах лежат тени домов и деревьев. Тихо. Кажется, городок спит уже крепким сном.
Стараясь держаться в тени, Рагозин прошел главную улицу и свернул в уз-кий переулок. «Трудно Петру, – с сочувствием думает о брате. – Не сладко сидеть в чулане. Хоть бы скорей новая власть пришла, господи!»
До знакомого домика оставалось минуты две ходьбы. Вдруг из-за угла, в противоположном конце переулка показались люди. Они шли небольшой плотной группочкой, освещенные бледным светом месяца. Евгений Онуф-риевич ясно видит мерцающие стволы винтовок за их плечами, телогрейки и шапки. «С винтовками, а без шинелей. Значит, ополченцы, – догадался он. – Схоронюсь на всякий случай, чтобы не пристали».
Он толкает калитку, около которой стоял. Она оказалась не запертой. Ополченцы приближались. Один голос показался Рагозину знакомым. При-слушавшись, узнает он Машу Виноградову.
– Вон в том, в третьем от угла домике, товарищ Костин, живет Петр Раго-зин, – говорит Маша. Один из патрульных снимает с плеча винтовку, лязгает затвором.
Евгений Онуфриевич обмирает. Оцепенело втиснувшись лицом в щель неплотно прикрытой калитки, с нарастающим ужасом смотрит он вслед пат-рулю. «Прямо к Петру в дом идут, – дрожат губы, холодеет сердце. – Неуже-ли Татьяна выдала? Или соседи выследили? Ах, сукины сыны! Впрочем, сей-час это неважно, кто выдал. Вон к дому подошли».
Патруль поднимается на крыльцо. Слышится стук в дверь, затем испуган-ный женский голос:
– Кто там?
– Откройте! Проверка документов!
– Сейчас, сейчас!
«Может, и правда – проверка документов, – Евгений Онуфриевич с наде-ждой в сердце перекрестился. – Нет, нет: прямо в дом идут».
Тут же кольнула новая мысль: «А я как же? Ведь теперь и мне крышка. Вышлют на север теперь, когда через несколько дней… Говорят же люди, что в Курске уже стрельба слышна… О, господи!»
Медленно тянется время. Нерушимая тишь заполняет пространство от го-родка до усеянного колкими звездами темного небосвода. Лишь у самой ка-литки, над головой Рагозина, едва шелестят голые ветви липы. Наконец, том-ление ожидания кончилось. Щелкает щеколда, группа людей выходит из до-ма. Впереди, опустив голову и заложив за спину руки, шагает Петр. Во рту поблескивает огонек цигарки. Таня семенит рядом, то отставая, то чуть забе-гая вперед. Было видно, что и ее вели вместе с мужем.
– Эй, цигарку выкинь! – приказывает один из патрульных. «Да это же го-лос Костина! – узнает Рагозин. – Сколько раз в конторе маслозавода прихо-дилось слышать этого хама, недоучку, активиста».
Петр послушно выплевывает окурок. Споткнувшись, чуть не упал.
«Эх, Петр, Петр!» – мысленно стонет сразу ослабевший Евгений Онуф-риевич. Ноги задрожали, по всему телу – испарина. Долго стоял, прислонив-шись к притолоке калитки, задрав бороду и бессмысленно глядя на звезду сквозь путаницу черных ветвей над головой. Когда немного пришел в себя, на улице никого уже не было.
– Что же мне теперь? Как же я? – шептал он и, сорвавшись с места, почти бегом кинулся к себе на квартиру. Стало жарко, мешало идти длинное рас-пахнутое пальто. И шарф размотался, болтаясь на груди. Евгений Онуфрие-вич срывает его с шеи и, скомкав, сует в карман.
Отворив собственным ключом входную дверь, тихо проходит в свою ком-нату, с минуту оцепенело стоит в темноте. В голове все билось и билось: «Не посадят, но непременно вышлют из прифронтовой полосы. Тогда прощай на-дежды. Может, Гитлер три года будет идти до Урала, а сюда вот-вот придет. Нет, мне бежать, бежать».
Нащупав выключатель, зажег свет. Испуганный таракан заметался, побе-жал по клеенке.
– Как я – мечется, бежит, – невесело хмыкает инженер. Открыв письмен-ный стол, роется в бумагах. Листки писем, как вспугнутые голуби, летят на пол и в печь.
– Сжечь, ничего не оставить, – бормочет Рагозин, копаясь в бумагах дро-жащими пальцами, покрытыми рыжеватым волосом. – Письма, бумаги, следы прожитых лет. Напоминание о страстях прежней жизни.
Из пожелтевшего большого конверта вынул фотографию умершей жены и долго смотрит на нее. Пышноволосая темноглазая женщина печально улыба-ется с кусочка картона. У многих бездетных женщин замечал в глазах такую печаль Евгений Онуфриевич.
«Оно и лучше, что нет детей! – подумал, ожесточившись на самого себя и на так нескладно сложившуюся жизнь. – Мне и без детей теперь трудно вы-браться в свет».
На самом дне ящика письменного стола попадается еще одна фотография: во весь рост снят он сам в далекие времена молодости. Военная форма с по-гонами поручика, шашка на ремне через плечо. Один погон поблескивает ко-кетливым изломом.
Вздохнув, Евгений Онуфриевич перевертывает фотографию, читает на обороте:
«И, в вещах моих скомканных роясь,
       Сохрани, как не сбывшийся сон,
       Мой кавказский серебряный пояс,
       И в боях потемневший погон».
– Эх, поэзия, поэзия, – ворчит Рагозин. – Автор этих строк, по слухам, по-пал в Африку, служит в иностранном легионе.
Перерыв все бумаги, инженер задумывается. Он никак не может отыскать то, что ему нужно сейчас. «Неужели порвал и выбросил? – сожаление сжима-ет сердце. – Впрочем, кажется, нет».
Он нагибается под кровать и, кряхтя, вытягивает на середину комнаты че-модан. Открыв его и вынув серенький летний пиджачок, находит в правом кармане помятое удостоверение. Двадцать первого июня получил инженер это командировочное удостоверение, а двадцать второго командировку в Курск отменили из-за начавшейся войны. «Исправлю дату и махну в Курск! – решает теперь Евгений Онуфриевич. – Я же не Петр, чтобы сидеть под юб-кой. Мне, боевому офицеру, не к лицу сидеть и ожидать, пока на шее окажет-ся оселок».


VII
На рассвете ополченцев рассадили по теплушкам эшелона. Холодно, по-лумрак. Пахнет мукой и мышиным пометом. Отрывисто свистнул паровоз. Звякнуло буферами. Поплыли мимо вагонов пустые поля.
Серенький день, кружась над степью пушистыми белыми хлопьями снега, несмело вползал в теплушки через приоткрытые двери, холодом охватывало ноги. И помаленьку люди начинали пристукивать, греться.
Ехать пришлось долго, а больше всего стояли, пропуская мимо себя длин-ные воинские составы с пулеметами на крышах, с зенитными пушками на платформах. Зенитчики в полушубках и серых меховых шапках стоят коло задранных в небо тонких орудийных стволов и спаренных пулеметов, насто-роженно посматривают в высь.
– Что, папаши, тоже туда? – иногда спрашивают проезжающие красноар-мейцы пожилых ополченцев, кивают на запад.
– Туда, – машут люди руками вдоль уходящих в муть рельсов. – Куда же еще теперь.
В Курск прибыли ночью. Почти через вест город шли к казармам без раз-говоров, усталые, напряженные. Прислушивались к далеким вздохам орудий, доносившимся с запада. В окнах не светилось ни одного огонька.
– Спят люди, – звучит в рядах чей-то голос сердито, недоумевающе. – И не думают, что фашист у дверей.
Но когда отряд пришел на место ночлега и разместился в пустых гулких комнатах, все ополченцы тоже сразу легли на пол и заснули.
Рядом с Лобановым пристроился Сережа Анпилов, подложив под голову серый комочек вещевого мешка.
– Яшу куда-то товарищ Костин позвал, – шепчет Андрею. – Не возвраща-ется…
– Значит, дело есть, – отзывается Андрей, укладываясь поудобней в ногах уже громко храпящего пожилого ополченца. – На войне, брат, не расспраши-вают.
Он быстро заснул. А когда проснулся, в больших сводчатых окнах казар-мы уже серело раннее утро. Сильнее, чем ночью, слышался далекий сплош-ной гул, похожий на шум идущего за лесом поезда.
Андрей осмотрелся. По всей комнате – от стены до стены – спали вповал-ку люди. Свернув цигарку, Андрей выходит покурить на крыльцо.
Розовая полоса рассвета проступает над домами в той стороне, где лежит родной городок, оставленный накануне. «Любимый город может спать спо-койно», – вспоминает Андрей слова довоенной песни и прислушивается к гу-лу бушующей войны. Но тут он видит идущую от ворот Виноградову.
– Маруся! – вскрикивает он. – Откуда?
– Здравствуйте, Андрей Николаевич! – подходит она. Андрею бросается в глаза ее бледное взволнованное лицо, большие встревоженные глаза. – Хо-рошо, что мы встретились. Быть может, долго теперь не увидимся. А ведь все-таки… – Девушка умолкает, опустив глаза. Чувство неловкости охваты-вает и Андрея. «Вот как… Я и не знал, что… – пронеслись мысли. – Ну, гово-рили о литературе, о жизни… Маринка, Маринка, все еще у тебя впереди – любовь настоящая, путешествия, книги, песни, интересная работа…»
– Почему мы долго не встретимся, Маша?
– Меня переводят из батальона в другое место, – говорит она, растерянно вздрагивают ее губы, в глазах мольба: «Не надо расспрашивать». Андрей промолчал. Он понимает, что есть дела, о которых на войне не расспрашива-ют. За это месяц уже много раз уходили из батальона коммунисты и комсо-мольцы на особые задания.
Девушка протягивает руку, Лобанов крепко сжимает ее холодные пальцы.
– До свиданья, Маша. Конечно, еще увидимся. Еще на свадьбе у вас гу-лять будем. Знаете пословицу – мир тесен, человек с человеком всегда встре-титься может. Такие дела.
– Конечно. – Маруся поднимает голову, смотрит на Андрея ясным, твер-дым взглядом карих глаз и светло-светло улыбается. – Конечно, еще увидим-ся.

VIII
В это же утро Егор Петрович Костин с Яшей томились ожиданием в кори-доре Курского обкома партии, куда прислал их комиссар батальона.
– Рекомендовал я вас на боевое дело, товарищи, – напутствовал их перед тем. С завистью глянул на молодого чубастого Яшу, вздохнул: – Сам бы по-шел – не пускают по старости.
У Яши Брагина в черных глазах блеснули молнии, подтянул ремень на те-логрейке, выпрямился молодцевато.
Работник военного отдела Обкома, к которому надлежало явиться, был, видимо, занят в другом месте. Ожидая его, Костя с Брагиным выкурили пол-пачки махорки, перечитали все плакаты и объявления, развешанные по сте-нам, и успели поспорить, когда Яша начал читать вслух газету в витрине.
– Ты что же, комсомолец, в школу не ходил, по складам читаешь?
– Ходил, – возражает Яша и моргает на Костина глазами. – Четыре зимы ходил. Я арифметику плохо понимал. Через нее, можно сказать, нервным стал, забросил учебу.
– Ну и дурак. Вон Анпилов тоже рабочий, а восемь классов окончил.
Яша безнадежно машет рукой и отворачивается. Дескать, бесполезный разговор. Но Егор Петрович не отстает:
– Вот кончится война, таких дуболомов силой заставят учиться. Верно, верно. Я первый на тебя нажму.
– Ну, когда война кончится, то конечно, – не желая обострять отношений с начальством, соглашается Яша. – Я тогда, может быть, и арифметику полюб-лю.
– Костина просим зайти! – открыв дверь, крикнул человек в очках. – Вот сюда, в комнату направо.
За письменным столом Костин видит немолодого мужчину в шинели без петлиц и знаков различия. У стены на диване – другой, с которым Костин, скрыв удивление, поздоровался. «Это же дядя Виноградовой, Александр Пав-лович Черных, – мелькнуло в мозгу. – Наверное, готовится к подполью. И признаки есть: худое зеленоватое лицо его обрамляет небритая колючая бо-рода, острые небольшие глаза смотрят пытливо».
– С какого года в партии, товарищ Костин, – прервав его мысли, спраши-вает человек в шинели, морща лоб под белым ежиком волос и не поднимая головы от папки.
– С тридцать девятого. На финском фронте вступил.
– А тот, который за дверью?
– Яша Брагин комсомолец, – отвечает Костин. – Хороший рабочий па-рень. Он в моем взводе был все время.
– Хорошо. Мне вас рекомендовал комиссар батальона. Куришь? – подви-гает по столу пачку «Беломорканала».
– Курю. Спасибо.
Человек в шинели берет с этажерки и кладет на стол карту. Потом жестом приглашает Костина поближе.
– Значит так, Егор Петрович, слушай.
Он сказал, что нужно восстановить связь с одним из партизанских отря-дов, оперирующим в районе важных коммуникаций германской армии. Ко-мандует отрядом лейтенант из окруженцев по фамилии Филатов. За послед-ние семнадцать дней нет из отряда никаких сведений, не работает радиосвязь.
– Между тем, товарищ Костин, сейчас позарез нужна нам помощь отряда по ликвидации ряда транспортных объектов в тылу врага. Понимаете?
Костин кивнул. Человек в шинели стал водить пальцем по карте:
– Вот здесь перейдете линию фронта. В этом вот селе явитесь к командиру части с нашим паролем (В штабе вам скажут сейчас пароль, фамилию коман-дира, перечень объектов, подлежащих первоочередному уничтожению). По-нимаете? Отсюда вас переправят через линию фронта на оккупированную территорию.
– Передадите также Филатову данные о полетах «У-2», – поднимаясь с ди-вана, добавляет Александр Павлович Черных. – Если рацию не наладят, пусть с вами Филатов передаст, где будет у него посадочная площадка и когда бу-дет ожидать самолет. Пошлем оружие, людей, обмундирование, огнеприпасы.
– Фамилию Филатова не забудьте, – еще раз внушает беловолосый.
Костин кивнул.
В это время Черных посмотрел на часы, висящие над окном, затем на свои, карманные.
– Через полчаса будет машина из штаба. Позвать Брагина?
– Зови, зови, Александр Павлович, – говорит работник Обкома. – С Бра-гиным тоже нужно поговорить.

IX
Когда Евгений Онуфриевич выбрался из города, в котором прожил более десяти лет, он физически ощутил, что в жизни его наступает новый и решаю-щий поворот, от которого уже и нет возврата к тому, что делал недавно – к службе советским инженером. Теперь была одна цель – как можно скорее по-пасть на оккупированную немцами территорию.
«Кто знает, – рассуждал Рагозин. – Кто знает, возможно, я стану крупным политическим деятелем, предпринимателем, вообще приобрету вес в жизни. Было время – мечтал стать депутатом государственной думы, пайщиком предприятия, столпом отечества. Большевики все карты спутали. Но теперь. О, теперь…»
До Курска Рагозин добирается благополучно. Только один раз на станции Касторная комендантский патруль проверил его документы. Сержант загля-нул в командировочное удостоверение, в билет с отметкой о снятии с воин-ского учета, отвернулся равнодушно:
– Можете идти, гражданин.
Но в Курске Рагозин призадумался. Куда податься? Без прописки никто на квартире держать не станет. Да и прописываться опасно, когда город накану-не эвакуации. Назваться эвакуированным с запада? Тоже опасно – нет доку-мента. Если же поверят, все равно пошлют на восток, а это… Где же искать убежище?
«Схожу-ка я к племяннику Татьяны, к Анатолию Голубеву, – в мыслях решает он. – Петр рассказывал про него. Как будто – свой человек, одних мыслей».
Лично с Анатолием Рагозин ни разу не встречался, но знал – парень перед самой войной приехал в Курск из Сибири, куда лет десять перед тем были высланы его родители за спекуляцию. Брат Петр бывал у Анатолия перед войной и уходом на фронт, рассказывал о нем Евгению Онуфриевичу, хвалил: «Человек он умный, решительный. Мечтает побывать за границей…»
Адрес Анатолия был известен, так что Евгений Онуфриевич быстро нашел маленький домик на улице Чехова. На стук отворил ему дверь узкоглазый па-рень с монгольского типа красивым лицом.
– Анатолий Васильевич Голубев? – спрашивает Рагозин.
– Я.
– Разрешите любить и жаловать, – приподнимает Рагозин шапку и реко-мендуется: – Евгений Онуфриевич, брат Петра…
– А-а-а, проходите. – Голубев проводит гостя в свою комнатушку и добав-ляет: – Вижу, вы тот самый инженер Рагозин… Мне про вас тетя говорила, да и брат ваш говорил.
Двинув гостю стул, Анатолий небрежно развалился на кровати, вытянул ноги. Это не понравилось Рагозину. «Молод и невоспитан, – подумал о Голу-беве. – Но глаза, как у рыси. Этот зубами вцепится – не вырвешься».
Голубев в свою очередь заметил, что гость сидит на краешке стула и в не-решительности мнет шапку. «Недаром растерян, – подумал о нем. – С какой-нибудь просьбой, с опасной. Да у меня не здорово выпросишь». Вслух гово-рит:
– Да шапку вы хоть на окно положите. Как ваша жизнь. Петр Онуфриевич пишет?
Рагозин открыл рот, но в коридоре зашлепали старушечьи шаги. Кровь прилила к его сердцу, так и остался с раскрытым ртом.
«Чего-то трусит Евгений Онуфриевич, – заметив бледность на его лице, соображает Анатолий. – Но чего именно?»
– Это хозяйка дома, – кивает гостю на дверь и тут же разведует его вопро-сами: – Значит, благополучно доехали? А люди говорят, кругом контроль, до-кументы требуют. Оказывается, брешут люди.
Рагозин, скрывая бледность лица и соображая, как попросить пристанища, отвернулся к окну, молчит.
– Так что же слышно о Петре Онуфриевиче? Воюет он? – снова спраши-вает Анатолий. – Мы тут с ним сдружились, все мировые проблемы разбира-ли.
– Петр арестован – выдавливает из себя Рагозин, не глядя на Анатолия.
– Арестован?! – Анатолий вскакивает с места, торопливо набивает трубку махоркой и, дымя, принимается ходить по комнате. – Кем арестован, наши-ми?
– Нашими или не нашими, но арестован. Особым отделом арестован. Он ведь сбежал с фронта, домой пришел.
– Значит, поймали… Те-ек.
Анатолий останавливается у двери, прислушивается, нахмурив брови, о чем-то думает. Повернувшись к Рагозину, говорит:
– Вы знаете, эта хозяйка не такая уж безобидная старуха. Муж у ней член партии, сама – в женотделе работала. Такая за советскую власть горло пере-грызет, не пожалеет. Хорошо, что у меня все в порядке. Облавы у нас чуть не каждую ночь. Все ищут диверсантов, дезертиров. От страха с ума спятили.
Евгений Онуфриевич, вздохнув, вынул из кармана жестянку с табаком и свернул самокрутку. Анатолий тотчас же предупредительно подносит спичку. Своего табака, что лежит в кисете на столе, гостю не предлагает.
«Сволочь» – решил Евгений Онуфриевич.
– Вы меня извините, Евгений Онуфриевич, но мне надо идти, – говорит Анатолий, снимая с вешалки пальто. – Если какое дело будет, заглядывайте. Правда, дома меня не будет недельки две, в район по служебным делам посы-лают, но потом – милости просим.
Рагозин решает действовать прямо.
– Анатолий Васильевич, есть у меня к вам просьба. Разрешите остано-виться у вас денька на два.
– То есть, как остановиться? – Анатолий сделал недоумевающее лицо. – Жить?
– Ну да… в некотором роде… временно… ввиду обстоятельств…
– Рад бы, рад бы, – разводит Голубев руками, – да грехи в рай не пускают, Евгений Онуфриевич. Этак, знаете, и на Колыму угодить можно. А мне в Монто-Карло побывать хочется.
– При чем же здесь Монте-Карло?
– А при том! – лицо Анатолия делается злым, хищным. – Отвечать мне за кого-то не очень интересно. Извините, Евгений Онуфриевич, но я не идеа-лист. Своя рубашка ближе к телу.
Голубев, застегнувшись, нетерпеливо вертел в руках ключ от двери, сер-дито посапывал.
«Сволочь» – еще раз решает Рагозин и, сухо поклонившись, выходит.
Через час он шагает по центральной улице Ленина. Прохожих мало, больше всего попадаются группы мобилизованных на рытье окопов. Их легко узнать по ватным телогрейкам, по заплечным сумкам. Поперек улицы рабо-чие строят баррикаду. Неподалеку солдаты роют землю – готовят пулеметные гнезда и стрелковые ячейки. Женщины и дети толпятся около складов и мага-зинов, наспех распродающих запасы товаров и продовольствия.
Рагозин подходит к знакомому голубоватому дому редакции «Курской правды». В газетной витрине у дверей белеют листы газеты. Скользнул гла-зами по передовице от двадцать девятого октября.
«Опасность фашистского вторжения нависла непосредственно над нашим городом», – прочитал про себя и, не выдержав поднявшегося в нем злорадно-го чувства, прошептал вслух:
– Дай то бог поскорее! «Ох, какая неосторожность!» – подумал, испуганно оглянулся. На краю тротуара стоят двое мужчин и высокая полная девушка в солдатской телогрейке и шапке. Один из мужчин, синеглазый, русый, лет двадцати пяти, положил руку девушке на плечо, сказал громко:
– Ну, пока, Маруся. До скорой или далекой встречи, но обязательно до встречи!
Рядом с говорящим стоит молодой паренек, непрерывно смотрит на де-вушку очарованными глазами.
Что-то знакомое показалось Рагозину в этих людях. Он оглядывается еще раз на них и обомлевает от неожиданности и страха. Девушка повертывается лицом к нему. Это Маруся Виноградова. Она разговаривает с Костиным. А тот, чернявый парнишка с длинным чубом, налезающим на изогнутую густую бровь, Рагозину не известен, но, несомненно, заодно с ними.
«Господи, спаси! – мысленно молится Рагозин. – Затми им глаза!»
Сорвавшись с места, инженер ныряет в ближайший проходной двор, пря-чется в уборную и ждет – не покажутся ли его земляки, черт бы их побрал!
Отсидевшись и немного успокоившись, Рагозин выходит через двор на другую улицу. Но теперь ему совсем становится трудно дышать курским воз-духом, трудно слушать чьи-то шаги за своей спиной. Ему мерещится, что кто-то выслеживает его, вот-вот схватит. «Нет, сегодня же вон из города! – реша-ет он. – Вон, иначе конец!»
В полдень Рагозин выходит на шоссе, ведущее на запад. Сотни людей с лопатами, кирками, дорожными мешками за плечами идут и идут укреплять подступы к городу. Евгений Онуфриевич смешивается с ними, продвигается туда, откуда дышит навстречу идущим война с ее стрельбой, раскатами бом-бовых взрывов, транспортами с ранеными.
Заходя по деревням в хаты, Рагозин называл себя эвакуированным учите-лем с Украины. Сердобольные женщины сочувственно смотрели на его опавшее бородатое лицо, разглядывали городское пальто, помятое в странст-вованиях. Давали есть – кто кусок хлеба, кто – луковицу, кто – стакан молока.
Вблизи фронта Евгений Онуфриевич переходит на ночную, невидимую жизнь. Днем – спит в копнах почерневшей соломы или прячется в кустарни-ке, печет вырытый в поле мерзлый картофель. Ночью – идет по извилистым лесным тропам, пробирается степными балками. Озираясь, перебегает поля-ны, осторожно огибает деревни. Как бы то ни было, он не даром провел не-сколько лет на армейской службе.
Временами ему кажется, что он снова в Галиции, на фронте русско-германской войны тысяча девятьсот четырнадцатого года. Он слышит ры-кающий зловещий голос пушек, видит искристые хвосты ракет в ночном не-бе, оранжевые разрывы зенитных снарядов на фоне ночных звезд.
«Еще ночь, ну еще две – и дойду», – мечтает Рагозин.
Однажды он залез еще до рассвета в самую середину копны и пригрелся, уснул. Разбудил его грохот близкого боя. За лесом справа мяукали и противно крякали мины. Дробный треск автоматов мешался с перекликающимися в темной мути голосами. Человек шесть или семь пробежали мимо копны. У всех винтовки. Последний, обернувшись, отчаянно крикнул в степь:
– Васька-а! Где-е-е ты?! Обхо-о-одят!
– Господи, пронеси! – шепчет инженер, прячет под пальто ноги, в ворот-ник – голову. – Увидят, пристрелят… Это красноармейцы.
Сжавшись в комок и дрожа всем телом, он еле дышит от страха. Неожи-данно все стихло. Подождав с полчаса, Рагозин, шепча молитвы, осторожно выглядывает из копны. В утренней мути валит густой снег. Лежит тихая, по-белевшая степь.
Не решившись вылезти, Рагозин в трепете ждет и ждет ясности. «Немцы в степи или еще русские? – думает он. – Боже, пусть немцы!»
Вот и посветлело. Снег начал падать реже, сквозь низкие караваны обла-ков несмело пробивалось солнце, осветив край равнины розовым светом. Раздвинув солому, Евгений Онуфриевич чуть не вскрикивает от радостного изумления: метров за сто от него стоит немецкий танк с белым крестом по-ниже башни и меловой надписью на борту: «Москва! Мы идем!»
Захотелось бежать к этому танку. Но пока Рагозин выбрался из копны, машина зарычала и помчалась, пыхая синим дымком, разбрасывая гусеница-ми гейзеры земли и снега.
«Пойду следом, – решает Рагозин. – Теперь то уж наверняка немцы при-шли».
Поднявшись на бугор, он видит опускающуюся к реке лощину, горбатый деревянный мост за лощиной и далее – околицу деревни.
Немецкие солдаты, одетые в серо-зеленые шинели с широкими хлястика-ми, в глубоких касках с рожками топтались около приземистой противотан-ковой пушки. Один из них, опершись на перила, курил трубку и глядел сквозь очки в роговой оправе на соломенные крыши хат раскинувшейся неподалеку деревни.
– Варварский пейзаж! – услышал Рагозин его выкрик, подходя к мосту. – Солома, плетеный забор…
– О, руссиш кунштюк… – другой солдат отзывается длинной непонятной Рагозину фразой, и все они громко смеются.
– Але! – кричит в то же время очкастый, увидев русского. – Комен зи хир, сюда!
Безусый, со значком «югендбунда» на груди, юноша вплотную подступает к Евгению Онуфриевичу. Толкнув дулом автомата и насмешливо щурясь, спрашивает по-русски:
– Еврей?
– Нет, нет! – Рагозин испуганно крестится. – Нет, нет…
Не зная, что задержанный немного понимает по-немецки, солдат в очках, с треугольным шевроном на рукаве, бросает сквозь зубы:
– Я бы с ним быстро рассчитался.
– Гут! – подмигивает ему насмешливый юноша, потом показывает Раго-зину на мост: – Идите.
Солдаты многозначительно переглядываются, и Рагозин перехватывает вороватый огонек в глазах того, который сказал: «Идите».
Он понял, что ему хотят выстрелить в спину. В горле сразу пересохло, сердце учащенно забилось: «Вот так пришел к избавителям».
– Нет, не пойду! – возражает он на ломаном немецком языке. – Я…
Лица солдат неумолимы.
– Идите! Форвертс! – замахивается автоматом юнец. «Это они ради раз-влечения думают убить», – мелькает у Рагозина мысль.
– Нет, нет, нет! – кричит он с нотками повелительности в голосе. Все рав-но терять теперь больше нечего. – Нет, ведите к офицеру!
Повелительный тон приводит солдат в смущение.
– Возможно, наш агент? – говорит с нашивками на рукаве. – Линдер, от-веди его к лейтенанту Веберу.
Солдат в очках надулся, снял с шеи автомат и повел Рагозина в деревню.
В хате, куда они вошли, было полно народу. Одни солдаты ели из котел-ков, другие – теснились вокруг раскаленной плиты со сковородами, полными картофелем и салом, шумно вдыхали аромат жареного и переглядывались маслившимися глазами. В углу, за шатким столиком, двое с нашивками на рукавах, сидели над калькой, что-то высчитывая, меряя циркулем.
– Господин ефрейтор, – обращается к одному из них очкастый Линдер.
– Что такое, Линдер? Кто это с вами? – поднимает ефрейтор глаза.
– Этот русский хочет видеть офицера. Где лейтенант Вебер?
– Кажется, в штабе батальона. Вот что. Ведите русского к обер-лейтенанту Динеру, тот знает русский язык.
– Слушаюсь, господин ефрейтор, – козырнул очкастый и жестами велит Рагозину следовать за ним.

X
В полночь попутная машина помчала Егора Петровича Костина и Яшу Брагина в прифронтовой городок. В кузове наложены мешки с солдатским вещевым довольствием – телогрейками, ватными брюками, шапками и пор-тянками. Яша, примостившись на этом добре, сразу же заснул. Костин тоже задремал. Но на одном из ухабов грузовик так тряхнуло, что Костин проснул-ся и больше не мог сомкнуть глаза.
Покачиваясь на мешках, он вслушивался в ночные звуки и в густой тьме угадывал движение обозов и пушек, слышал неясный говор людей. Впереди, где-то над краем степи, вспыхивали зарницы. Костин знал, что вражеские войска вплотную подошли к Курску, но на том направлении, куда он ехал, фронт был еще далеко от областного центра.
Под утро шофер останавливает машину на базарной площади прифронто-вого городка. Там и сям чернеют воронки от бомб. В центре площади горит костер, вокруг которого толпятся мужчины – молодые и постарше – все в гражданской одежде. Некоторые отделяются от толпы, скрываются в ворон-ке, другие – возвращаются оттуда.
– Нашли, где нужник устроить! – ругается шофер и останавливает пар-нишку, только что поднявшегося из воронки с ремнем в руках. – Кто вы та-кие, неряшливые?
– Мы мобилизованные, дяденька, – отвечает паренек тонким девичьим го-лосом. – Прохоровского району. Как немец стал подходить, нас забрали в ар-мию, чтобы, значит, никаких мужиков ему не оставлять.
– Мужико-о-ов? А сколько тебе лет?
– Шашнадцать.
– Ясно… А где тут церква около базара? Там около церкви должна быть автобаза.
Парень свистнул:
– Эва-а-а! Церкву снарядами разбило, база сгорела. Тут все погорело от снарядов. Видите, на базаре ни одного ларька.
Простившись с шофером, Костин с Яшей уходят в степь. На первом же перекрестке их остановил патруль.
– Вертайтесь назад, мужички! – прикрикивает после проверки документов патрульный. – В бумаге написано, что вы на рытье окопов мобилизованы, а нам окопы ни к чему. Есть у нас окопы.
– Возвращаться не будем, – возражает Костин. – Нам нужно к командиру части, что в Петровке стоит.
– А-а-а, нужно? – хитро прищуривает он глаз и подзывает своего напарни-ка, стоящего поодаль. – Покарауль здесь, Лисюков, а я мужичков отведу к командиру. Уж больно интересные мужички.
Капитан с мягкой каштановой бородкой и красивым лицом с ясными гла-зами сидел в блиндаже за столиком, когда к нему ввели задержанных мужич-ков. Застегнув меховую безрукавку, надетую поверх саржевой защитной гим-настерки и отослав патрульного, он просмотрел документы задержанных, расспросил о пароле и других, известных ему деталях, сказал:
– Да, это вы. Мне уже известно о вас из радиошифровки. Сейчас пойдете к уполномоченному Особого отдела, а завтра наши разведчики помогут вам пе-рейти линию фронта.
После беседы с начальником Особого отдела Костин с Яшей определи-лись на ночлег в хате с выбитыми стеклами. Здесь же, приткнувшись во всех углах, храпели красноармейцы. Одни лежали в сапогах и шинелях, вытянув ноги. Другие – в фуфайках, поджав ноги в обмотках и ботинках. Те и другие подложили под головы тощие вещевые мешки или просто свои кулаки. При-куривая перед сном, Костин поднимает колеблющееся копотное пламя зажи-галки и окидывает еще раз всех спящих взором погрустневших глаз. И ему становится невыносимо жаль расставаться с этими людьми, уходить на заня-тую врагом землю. Здесь спят товарищи по комсомольской юности, по фин-скому фронту.
Яша заснул первым. Но Костин еще ворочался минут десять, вспоминая свою маленькую семью – жену и двухлетнего сына, глотая горьковатый и дурманящий махорочный дым.
Во сне его мучили кошмары. Проснулся он от взрывов снарядов и говора людей. В разбитые окна проглядывает серенькое утро. Из распахнутых на-стежь дверей хаты выбегают красноармейцы, застегиваясь и перепоясываясь на ходу. Расстроенные подразделения пехоты отступают по улицам села. Со свистом пронесся снаряд через хату, в воздухе затрещал гром разрыва. Виз-жит шрапнель, кричат раненые. Потом еще снаряд, еще. На церковном клад-бище, из-под крыши сторожки вырывается красный язык пламени и черный дым.
– Яша, за мной! – расталкивает его Костин. Выскочив вслед за красноар-мейцами из хаты, они останавливаются у ворот церковной ограды.
– В чем дело? – бросается Яша к бегущему по улице сержанту. Тот машет рукой:
– Танки у немца. Обошел, прорвался… Теперь бы нам вырваться из меш-ка… Беда!
Танки били из орудий все чаще и чаще. Звон металла, дым, визг осколков и пуль – все это плотно наполнило воздух.
Костин дергает Яшу за рукав:
– Давай в хату, Брагин. Вон в ту, в саманную!
– Как в хату?! Тут вон что творится, а мы – в хату!
– А ты забыл, зачем мы идем? Давай за мною!
Они вбегают в пустую растворенную хату. Здесь пахнет дымом, сухой глиной от земляного пола, рассыпанными под столом и под лавкой яблоками-антоновками.
– Хозяева, наверное, в погребе прячутся, – говорит Яша.
– Ложи-и-ись! – не своим голосом кричит Костин. И в то же мгновение под окном с громом лопается снаряд. Брызнули осколки последних стекол в окнах, осыпалась штукатурка с потолка, хата дрогнула, как от подземного удара.
Едва ослабел гул в ушах, Яша вскочил на ноги и заглянул через окно на улицу.
– Танк! – отпрянув от окна, прохрипел он изменившимся голосом. – Не-мецкий…
Через плечо Яши Костин тоже увидел танк, с брони которого шустро спрыгивали солдаты в рогатых серых касках. Далее громыхали другие танки, заполняя улицу. За ними бегут пехотинцы в шинелях лягушачьего цвета, в руках автоматы, меховые ранцы за плечами. Солдаты, пригибаясь. Бросаются от угла к углу. Несколько человек заскакивают в соседний двор. Слышно бы-ло, как они резко закричали, с грохотом взорвалась брошенная ими граната.
– Ой, что творится! – вбегая в хату, кричали две женщины, старик и маль-чик. – У Деевых посреди двора немцы бомбу бросили, чуть всех не поубива-ли…
– Не бомбу, а гранату, – серьезным голосом поправляет мальчик. Он хотел еще что-то пояснить, но в хату вбегают два немецких автоматчика.
– Матка, зольдат ист? – спрашивает один из них, обшаривая возбужден-ным взором хату. – Зольдат, матка, зольдат ист?
– Дизе ист зольдат? – указывает второй немец на Костина и Яшу.
– Нет, нет, – быстро говорит пожилая женщина, забирая пальцем космы волос под черный платок. – Нет, не солдаты. Это наши! – она ткнула себя в грудь.
– Брудер? Зонн?
– Сын, сын.
– Гут, гут, – успокаиваются немцы и начинают просить молока. Присев на скамье подле стола, они не спеша выпивают по две кружки, утирают платком губы и уходят.
Костин ухмыляется им вслед:
– Знакомство с молока начинают… Практичные вояки.
– Вы куда ж теперь, ребята? – спрашивает старик, почесывая спину. – Войску вашу разбили, сами вы военную одежу поскидали. Молодцы, нечего сказать!
– Мы не солдаты, дед, – вспыхнув, возражает Яша. Но Костин одернул его сзади за подол. Потом поклонился хозяевам:
– До свиданья, спасибо за помощь, – сказал пожилой женщине. – А ты, дед, не волнуйся: перешибем фашистов, так и знай.
Когда они вышли на улицу, бой уже прокатился на восток, в направлении к городку, в котором Костин и Брагин накануне простились с шофером. На дороге кое-где чернели трупы в шинелях, валялись винтовки. За оградой до-горал сарай, подожженный снарядом. В село возвращались жители из балки, где прятались перед тем от артиллерийского и пулеметного огня.
Не обращая внимания на поток изможденных и грязных людей, по грей-дерной дороге мимо села двигалась немецкая пехота с танками. В это же вре-мя, пробираясь по глухой проселочной дороге, Костин с Яшей достигли леса.
Места эти были знакомы Егору Петровичу еще по тем временам, когда он порывистым комсомольским вожаком ездил по заданию обкома для проведе-ния посевных, уборочных, заготовительных компаний в сельских районах, налаживал работу изб-читален, агитировал за науку против религии.
– Если отмахаем сегодня верст тридцать, завтра к обеду будем в Рождест-венке, – говорит он Яше.
– Это где партизанский связной?
– Да. Фамилию его помнишь?
– Мазай. Приметная фамилия.
– Именно. Дедушка Мазай и зайцы. Стихи есть.
– Эти и я читал, – расплывается в улыбке Яша. – Пушкина, что ли?
– Попал пальцем в небо. – Костин снисходительно усмехается. – Говорю, вот кончится война, за книгу посажу, иначе на такого безграмотного никакая девчонка смотреть не будет, не то что Маруся.
Яша чуть не подпрыгнул.
– При чем тут Мария Семеновна?!
Костин, прищуря глаз, хитро погрозил пальцем:
– Видел я, видел, как ты на нее посматривал. Да ты не робей, любовь – не порок, а хорошее дело. Любовь вдохновляет на боевые подвиги. А ты вот скажи, все ли помнишь, о чем нам в штабе говорили: пароль, отзыв, о чем рассказать партизанам и о чем их спросить. Еще насчет самолета…
– У меня память ловка насчет этого, – говорит Яша и тут же наизусть по-вторяет до мельчайших подробностей все, о чем напомнил Костин. А когда рассказал, между ними завязалась беседа о том, как лучше выполнить задание и что придется делать в той или другой возможной обстановке.
К полудню, разговаривая и споря, они отмахали километров двадцать. В сосновом бору Егор Петрович предложил отдохнуть.
– Посидим, закусим, Яша. Мне давеча дал все-таки дедушка скибку хлеба и кусок сала. «На дорогу, – сказал он. – Хотя вы и свою военную форму со-драли с себя, сукины сыны, но должны исправиться…»
– Да-а-а, сердитый дед, – говорит Яша. – Но, видать, старый вояка, сочув-ственный к солдатам и советской власти.
Сели на прогалинке, над осколочком светлого холодного озерца, в кото-ром отражаются буроватые стволы сосен, чуть заснеженные косматые зеле-ные вершины.
– Значит, по его земле идем? – пережевывая еду. Невесело спрашивает Яша.
Костин сердито вскидывает на него глаза:
– Не была она его и не будет! – возражает, очерчивает в воздухе пальцем, как бы щупая все окружающее пространство. – Это наша земля, Брагин. По-том наших отцов, дедов и прадедов. Потом и кровью. Понимаешь?
Яша открыл рот, но не успевает ответить. Хрустнули за их спинами ветки валежника. Вскочив, Костин с Яшей оглядываются и видят идущих к ним двух немецких солдат со сверкающими на груди бляхами, похожими на лом-ти арбуза.
«Полевая жандармерия гитлеровской армии, – догадывается Костин. Он слышал от людей с оккупированной территории об этой форме. – Врезались мы!»
– Хальт! – кричит один из жандармов, поднимая руку. – Хенде хох!
– Придется стоять, – чуть слышно шепчет Костин Яше. – И руки подни-мем, у них ведь автоматы. Как-нибудь откалякаемся.
– Папиер? Документ? – протягивает руку толстый жандарм с круглым, тщательно выбритым лицом. Красные щеки и широкий подбородок охваты-вает черный ремешок каски. Второй жандарм толкает Костина и Яшу по ру-кам, чтобы опустили, сам отступает на несколько шагов и направляет автомат на задержанных.
– Есть, есть документы, – торопливо говорит Костин, лезет под подкладку шапки. – Вот видите. Я, значит, с заключения вышел, с лагеря. А это мой племяш, с окопов убежал. Мы с ним в дороге встретились.
Жандарм повертел поданную ему Костиным бумажку, что-то сказал сво-ему товарищу и, передав ему документ и свой автомат, начал обшаривать карманы задержанных.
– Документ нихтфорштеен, – сказал он. – Дойтш штемпель найн. Идем!
– Может, сорвемся? – спрашивает тихим голосом Яша, будто ворчит под нос.
– Трудно. Мордатые гады, при автоматах. На риск пойдем в крайнем слу-чае. Не торопись, не лезь раньше батьки в пекло, – в сою очередь ворчит Кос-тин. – Документы у нас в порядке. Прочитает переводчик, что мы репресси-рованные, отпустят.
Под конвоем жандармов Костин с Яшей спускаются от опушки сосно-вого бора к мосту, переброшенному через небольшую степную речку.
– Комиссар капут! – смеясь, кричит сидящий на перилах солдат в очках. – Рус, капут?
Костин с Яшей молчат. Жандармы тоже ничего не отвечают, проводят за-держанных к дому на окраине деревни.
– Учти, Яша, – тронув его за локоть, успевает сказать Костин: – сзади до-ма сад. Густой, к речке выходит, а там – лес. В случае чего, прыгнем через окно и…
– Хальт мунд! – кричит толстый жандарм и замахивается на Костина ав-томатом, так что без переводчика ясно: «Заткни глотку!» – Форверс!
Жандармы толкают Костина и Яшу мимо часового в дверь.
В комнате четверо солдат весело шлепают картами о крышку непокрыто-го, чисто выскобленного стола. Мельком глянув на вошедших, они тут же от-вертываются, продолжая игру. Но старый солдат без шапки, сидя возле иг-рающих и покуривая зеленую фарфоровую трубку с изогнутым черным чубу-ком, спрашивает у Костина:
– Руссиш зольдат? Зитцен зи, – показывает место рядом с собою.
– Не солдат, – возражает Костин. – Домой идем, нах хаузе.
– Я, я, я – немец кивает стриженой седой головой. – Зольдат – плех, нах хаузе – карош. Матка, киндер – карош, война – плех.
Костин с Яшей одновременно тоскливо посмотрели в окно, за которым начинали сгущаться ранние сумерки. Жандармы чего-то ожидали, стоя у две-ри и подмигивая на задержанных.
Хлопнула дверь, в комнату стремительно входит низенький плотный офи-цер с круглыми, как у птицы, мутноватыми глазами. Щеточка черных усов под широким носом делает его похожим на Гитлера.
Солдаты бросают карты и, брякнув каблуками, вытягиваются.
– Хайль Гитлер! – вскидывает офицер руку.
– Хайль! – гавкают в ответ ему солдаты, потом круглолицый жандарм ра-портует о задержанных.
– Зитцен зи! – командует офицер солдатам, и те мгновенно садятся, будто их дернули книзу за воротник. Сам он подскакивает к Костину с Яшей и кри-чит сквозь редкие, местами почерневшие зубы:
– Партизан? Большевик?!
– Нет, нет. Жители мы, домой идем, – начал было Костин, но по лицу офи-цера понял, что тот не понимает по-русски. Жандарм в свою очередь подает офицеру взятую у русских бумагу.
– Во ист Юберзетцер? – вертя бумагу, спрашивает офицер, где перево-дчик?
Жандарм докладывает лейтенанту, что переводчик вызван в штаб дивизии, о чем он уже выяснил по телефону. Тогда толстенький лейтенант приказывает держать русских здесь и обещает пригласить говорящего по-русски обер-лейтенанта Динера.

XI
Командир пехотного батальона обер-лейтенант Динер рассматривает че-рез окно примелькавшийся пейзаж. Низкие побеленные домики, как бы при-давленные кучами почерневшей соломы, покосившиеся хворостяные петли. Вдали, за кущей деревьев, краснеет двухэтажное здание школы. По клейкому месиву из грязи и снега идут солдаты. На углу, недалеко от колодца с поджа-рым журавлем, мотоциклист пытается без посторонней помощи вытащить за-стрявшую машину.
«Печальный пейзаж, – мелькает в мозгу Динера. – И так от Перемышля до центральной России. Но, бог мой, какая обширная и плодородная страна! И какая загадочная, не познанная…»
Три с половиной года назад молодой историк, автор книги «Борьба за не-мецкий Восток» Рудольф Динер отложил в сторону древние манускрипты вместе с новой незаконченной работой и сказал друзьям и жене: «Наступила для меня пора самому делать историю».
Его зачислили в одну из частей вермахта, послали в Испанию, где немец-кая эскадрилья «Кондор» с итальянскими танками помогали генералу Франко «истреблять марксистов». Теперь Динер воевал в России, интересовался ее судьбой, ее обычаями, народом. Русский язык он изучил в Германии: ведь его книга посвящена вопросам подчинения славянства немецкому элементу в восточно-европейском пространстве. Гитлер в «Майн кампф» тоже писал об этом. Но многое в Гитлере было чуждо и непонятно сыну остэльбского по-мещика Динеру.
«Груб, очень груб ефрейтор в политике, – размышляет Динер о фюрере. – Поход на восток – это да. Земля, плодородие, достаточное количество рабов для наших латифундий нового Рима. Но Гитлер слишком размахивает рука-ми. Можно бы и нужно обойтись без войны на два фронта. И это истребление евреев мне совсем непонятно. Истерика, слабоумие, игра в цезаризм».
Только что вернувшись из штаба дивизии, Динер находился под впечатле-нием того, что там пришлось услышать с глазу на глаз от полковника Шмид-та, старого друга семьи Динеров. Так и стоит пред глазами этот тучный гор-боносый человек, так и звучит в ушах его голос: «Недавно был в Берлине. В высших кругах вермахта недоумевают… Неужели фюрер не знает потенциала Америки? Да и здесь, в России поворачивается к нам фортуна спиной. Ведь факт, наступление застопоривается, под Москвой начинаем топтаться на мес-те. Да еще хорошо, если удержимся на месте…»
– Да, плохой признак, если даже оптимист полковник Шмидт считает «хо-рошим» топтание на месте. – Произнеся это, Динер нахмуренно отворачива-ется от окна и склоняется над картой. – Вот он, Курск – главное направление нашей дивизии, еще один географический пункт нашего движения к господ-ству над славянством. Неужели и здесь будем топтаться? Не может быть…
Разговор Динера с самим собою прерывает стук в дверь.
– Войдите! Кто там?
Порог переступает дежурный по штабу батальона, проталкивая перед со-бою пожилого бородатого мужчину в черном помятом пальто, в зимней шап-ке. Небольшие голубые глаза бородача, окруженные сетью морщин, смотрят устало.
«Русский интеллигент, – определяет Динер. – Педагог или чиновник».
– Откуда, Цимерман, этот? – кивает на приведенного. – Кто он?
– Господин обер-лейтенант, – докладывает дежурный. – Русский задержан на мосту, настаивает встретиться с немецким офицером.
– Хорошо. Оставьте его здесь, сами обождите за дверью. – Подождав, по-ка дежурный вышел, Динер откидывает узкой рукой свои светлые длинные волосы, переводит взгляд на русского: – Пожалуйста, я слушаю. И говорите по-русски, я понимаю. Как ваша фамилия?
– Рагозин. Я бы хотел…
– Откуда вы?
– Из Курска. Я бы хотел, – Рагозин схватывает с себя шапку, о которой было забыл, сминает ее в кулаке и выпаливает залпом: – Я бывший офицер императорской армии, сражался с Советами. Я бы хотел…
– Садитесь, – показывает Динер на стул, снова перебивает Рагозина своим вопросом: – Так вы из Курска? Это интересно. Мне ведь придется побывать в этом городе. Наверное,…
Обер-лейтенанту не дали договорить. Постучав, в комнату вваливается и быстро-быстро говорит тот самый приземистый лейтенант с круглыми птичьими глазами и черной щеточкой усов под широким носом:
– Имею к вам, господин обер-лейтенант, срочную просьбу…
Динер, слушая его, поморщился. В батальоне не любили этого вертлявого толстяка. Все знали, что до войны с Россией он работал в гестапо. На фронт попал случайно: не поладил со своим начальником из-за какой-то блондинки. Да и теперь лейтенанта Эриха Вебера побаивались. При нем старались ска-зать «Хайль Гитлер» вместо «гутен таг», о политике помалкивали.
– Чертова погода! – вдруг меняет Вебер тему, вытирает платком влажное лицо. – Опять начинается мокрый снег. А это, вижу, у вас русский?
– Офицер бывшей русской царской армии, – предупредительно говорит Динер, а в мозгу мысли: «Бог его знает, что подумает этот шпион Вебер?»
– Так, так, – хлопает веками Вебер. – В моей роте тоже двое русских за-держаны. А поговорить с ними некому: переводчик в штабе дивизии. Я про-сил бы вас, господин шеф…
– А что, интересные типы? – спрашивает Динер, чувствуя в груди облег-чение.
– Там у них какое-то удостоверение с русской печатью, – уклончиво отве-чает Вебер.
Динер встает и жестом приглашает Рагозина:
– Пойдемте с нами. Возможно, пригодитесь.
Отворачивая лица от встречного ветра со снегом, все трое шагают к дому на окраине села.
– Начало русской зимы, – меланхолически говорит Вебер. Ему никто не отвечает. Так молча и доходят до крыльца.
Часовой отстранился, давая им дорогу в дом, где уже два часа томятся Костин с Яшей Брагиным.
Солдат, игравших давеча в карты, в помещении уже не было. Костин с Брагиным сидели под охраной двух жандармов. Третий жандарм, склонив-шись у стола к керосиновой лампе, смазывал и перезаряжал свой автомат. Костин то и дело косил на него глазами, обдумывал свой план. Но вот жан-дарм закончил работу, положил автомат на скамью и спокойно принялся на-бивать трубку.
В этот момент дверь отворилась
– Встать! – командует жандарм, поднимаясь и пряча трубку в карман.
Костин сразу узнает за спиной тонкого высокого немца в кожаном реглане бородатую физиономию Рагозина. «Выдаст или не выдаст? – на мгновение возникает сомнение. – Конечно, выдаст. Сам он предатель, брат его – дезер-тир».
– Яков, за мной! – кричит Костин, ударяет по лампе. Она загремела. В темноте запахло керосином. Рука Костина, нагнувшегося за автоматом, стал-кивается в темноте с рукой жандарма. Ударив по ней захваченным автоматом и еще раз крикнув Яше, Егор Петрович всем своим ловким, сильным телом ударяется о раму окна. Треск переплета, звон разбитого стекла. Костин вы-прыгивает в сад, Яша бросается за ним.
– Туда, Брагин, вниз!
Не разбирая дороги, перепрыгивая через канавы и пни, петляя в кустарни-ке, они мчались к реке. Сзади, блеская, хлопали выстрелы. Над головою взвизгивали пули.
Обернувшись, Костин видит нагоняющих его двух немцев. Тотчас, при-жав автомат прикладом к животу, дает очередь. Слышится болезненный крик, фигуры преследователей растворяются во мгле.
«Уйдем! – радуется Костин. Но в ту же секунду ногу ему обожгло, и он повалился, ободрав лицо иглами боярышника. – Нет, мне не уйти…»
Заметив отсутствие Егора Петровича, Яша быстро возвращается к ране-ному.
– Давайте, я вас на руках…
– Беги! – приказывает Костин. Шум погони, гвалт голосов быстро надви-гался с косогора. Прошитые пунктирами трассирующих пуль, брызнули сре-занные с кустов ветви. – Беги! Не видишь?! Передай партизанам все, что мы обязаны были… Беги, приказываю!
– Неужели, неужели, – забормотал Яша и побежал, слизывая с губ соле-ную мокроту. – Неужели так безжалостна смерть, мне придется теперь одно-му…
Костин переворачивается на живот, выставив автомат. Враги, вынырнув из тьмы, бегут прямо на него.
– Получайте от меня ответ, мерзавцы! – кричит Костин, нажимает на спусковой крючок. Трассирующие пули мчались навстречу таким же пулям немцев. Казалось Костину, что огненные нити сплелись в сетку. Но она вдруг погасла, потому что в голову ударило осколком брошенной из-за плетня жан-дармской гранатой. Стало сразу темно, тело начало проваливаться в пустоту. «Вот и умираю, – промелькнуло в угасающем сознании. – Прощай жена и ста-рушка мать, прощай…» Из мертвых глаз выдавилась слеза боли о ребенке.
Но враги не сразу поверили, что Костин убит. Они медленно ползли к не-му. Тем временем Яша мчался к берегу, пригнувшись в плотной щетине ка-мыша. Перемахнув через речку и добравшись до леса, он обернулся в надеж-де увидеть тот сад, где остался его друг по оружию. Но он ничего не увидел: слезы застилали ему глаза, темень чернела над селом.

XII
Первого ноября перед окопами ополченцев на бугристой равнине заревели танки. В бинокль хорошо видны черные кресты на их серых бортах, торопли-вые звенья пехоты за танками.
Это была первая встреча ополченцев с фашисткой броней. Еще люди не знали на практике, как скажется на танках ружейный залп и огонь минометов.
Пехота попряталась за броню, танки продолжают двигаться, как ни в чем не бывало. Еще мгновение, и головастые стволы танковых башенных орудий выбрасывают молнии огня. Еще не успевает долететь до ушей гром выстре-лов, как уже с длинным посвистом, будто разрезая в воздухе железные листы, проносятся снаряды. Они рвутся с оглушительным треском.
Столбы земли, пыли, дыма встают над окопами Ленинского полка народ-ного ополчения. Падают на дно окопов первые убитые, стонут раненые.
Санитарки с брезентовыми сумками подбегают к раненым, торопливо пе-ревязывают, приседая и охая перед новыми и новыми взрывами.
Андрей Лобанов слышит, кто-то отчаянно ругается в соседнем колене окопа:
– В печенку и в селезенку…! У них танки, что пуля не берет, а у нас что? Одно ура! Разве так воюють?
Верно. Не было танков, не было и пушек. Ротных минометов немецкие танки не боялись. И тогда кучки смельчаков выпрыгивают из окопов. Извива-ясь по запорошенной снегом желтой траве, ползут навстречу танкам вчераш-ние рабочие и студенты, милиционеры и колхозники пригородных хозяйств. Они знают одно: с врагом надо биться насмерть.
Противотанковых гранат тоже не было. Под гусеницы танков летят связки ручных гранат, летят бутылки с горючей смесью.
Крик радости проносится над полем, когда загораются первые танки. Два танка оседают на воронках, клюнув носами пушек в землю. Оставшись без броневого прикрытия, немецкая пехота бежит назад, устилая дорогу телами убитых и раненых. Атака выдыхается.
Но всем ополченцам ясно, что силы неравны и что враг вскоре снова во-зобновит атаку.
К вечеру получили приказ отступать.
Андрею Лобанову с Сережей Анпиловым не пришлось покинуть позиции одновременно с другими товарищами, так как в последнюю минуту в их окоп спрыгивает парень в лохматой шапке.
– Лобанов, Анпилов… Вы, папаша… забыл ваше фамилие, – заговорил простуженным басом. – Фамилие как?
– Симонов, – отзывается седой сморщенный ополченец.
– Ага, Симонов. Давайте все трое за мной. Комбат требует.
Шли быстро. В поле посвистывает ветер. Жесткая, чуть присыпанная снежной крупкой, трава цепляется за сапоги.
Вот и сарай. Возле него – грузовая машина. Шофер с красными петлицами на шинели ворчливо копается в моторе.
Из сарая выходит остроносый, худой человек в потертом кожаном пальто. Несмотря на густую щетину бороды, прикрывающей его впалые щеки, Анд-рей сразу узнает дядю Маруси Виноградовой, секретаря райкома партии Александра Павловича Черных.
– Здравствуйте! – восклицает он. В его небольших зеленоватых глазах от-свечивает тревога. Кивнув на винтовки, спрашивает: – Патронов много?
– Где там много, – махнул рукой Симонов. – Их давали-то по три обоймы, а то и по десяти штук. А когда немец шел, стреляли все-таки.
– По смотровым щелям, – серьезным голосом поясняет Сережа Анпилов. – Нас Костин этому учил. Ну и по фашистам били, которые за танками прята-лись. А теперь у нас патронов мало.
– У кого три, у меня пять штук, – сердито, по-стариковски крякает он.
– Что ж, у меня тоже патронов нет, – отвечает Черных. – Да, может, лопа-тами обойдемся. Они в кузове лежат. Поехали, товарищи.
В кузове стояло несколько ящиков, лежали обшитые брезентом свертки. Андрей присаживается на один из них спиной к кабине, остальные люди раз-мещаются на ящиках, подняв воротники и немного согбившись. Шофер шум-но опускает капот, крутит пусковую ручку. А когда мотор загрохотал, про-тискивается на сиденье у руля.
Над головами, за клочьями грязно-серых облаков, слышится далекий на-зойливый гул авиамотора.
– Летает немец, – вздыхает Симонов. – В гражданской войне было этих самолетов мало, а теперь, что мухи, летают и летают…
Машину качнуло на ухабе, так что Александр Павлович клюнул носом в плечо Лобанова.
– Швыряет, – сказал, улыбнувшись и прищуривает глаза: – Помнится, в прошлом году читали вы у нас в клубе лекцию. О Маяковском, кажется?
– О Маяковском.
– Племянница меня затянула на лекцию…
– Маруся?
– Да. Она литературой увлекается. А мне все не удается. Английский язык мечтал изучить, и тоже не пришлось. Помню, на рабфаке у нас ребята спори-ли о поэтах. Больше тогда Жарова читали, Безыменского. Их что-то не слыш-но сейчас.
– Нет, почему же. Пишут.
Наступило молчание. Машина, шурша покрышками, мчится по прямой дороге. Затем, затормозив и сбавив скорость, осторожно сворачивает с доро-ги, сползает в ложбину и въезжает на лесную просеку, сдавленную двумя сплошными стенами сосен.
На лесной поляне остановились.
– Так. Сгружай все, – командует Черных. – Клади здесь. Шофер покарау-лит. Остальные – со мною. И кусты не ломать! Осторожно отстраняйте их ру-ками. Никто не должен догадаться, что здесь были люди.
Отойдя на значительное расстояние от поляны, Черных показывает место:
– Вот здесь нужно выкопать яму для всего груза.
Через час в зарослях молодого ельничка зияла яма глубиной метра два, по площади – метров девять. Принялись носить груз.
– Тяжело, – шепчет Сережа, неся ящик на пару с Андреем. – Наверное, винтовки для партизан.
Андрей не ответил. Для него не было важно, что лежит в брезентовых тю-ках и в ящиках – оружие или подпольная типография, архивные документы или ценности искусства. Для него вся суть дела состояла в том, что город не-минуемо займут фашисты. Но борьба на этом не закончится. Долог будет путь борьбы и страданий. Но по нему без колебаний пойдут люди родной страны, иначе бы зачем прятать в землю предназначенное для партизан иму-щество.
При думах Андрея об этом, сердце его билось часто-часто.
Когда по окончании работ снова сели в кузов, и машина тронулась на до-рогу, Черных сказал:
– Устали, конечно, ребята. Ну, ничего. Война ведь. Сейчас наша задача проскочить в город. А я, может быть, с вами, может быть, лягу на другой курс.
Он не договорил. Но от его слов «проскочить» у всех на сердце стало жут-ко. Никто уже не чувствовал усталости, но напряжение возрастало с каждой минутой.
Грузовик катил быстро. Над головами побежали первые негустые звездоч-ки, желтея в прорехам рваных туч. И вдруг шофер резко затормозил.
Подняв головы, все в кузове увидели бегущие навстречу и быстро увели-чивающиеся огни мотоциклетных фар. Послышался треск моторов, потом за-ворковал, захлебываясь длинной очередью, скорострельный пулемет. Жвык, жвык, жвык, – зазвенели пули, пронзив воздух светлячковыми нитями трасс.
– Скат пробит! – закричал шофер из кабины. – Немцы!
– Давай в кювет! – приказывает Черных, проворно перемахивая через борт кузова. – Приготовиться к бою!
Уже лежа цепью в кювете, ополченцы выставили винтовки на шоссе. Но Симонов, бывалый солдат, прикрикнул:
– Не спеши, ребята! Дай приблизиться, целься верней. А побежим – все одно, на колесах фашист нас догонит. Местность ровная, лес далече.
– Рус, ставайся! – долетели голоса с первых мотоциклов. Тот час же грох-нул залп, бухнули отдельные выстрелы ополченских винтовок.
Сорванные пулями с седла, кувыркнулись на дорогу два фашиста. Мото-циклы проскочили еще несколько метров и, вильнув, повалились рядом с по-павшим под колеса обрубком бревна. Моторы продолжали работать. Но странным, неестественным казалось Андрею вращение колес поверженных на землю машин. Так муха крутится, когда ей оторвут голову, бросив туловище на пол.
Мимо этих машин и трупов мотоциклистов, не останавливаясь, промча-лись еще две машины, наверное, разведчиков. Они так мгновенно раствори-лись в холодной ветреной мгле, что ополченцы не успели дать залп им в спи-ну.
Когда поднялись из кювета и бросились к машине, шофер уже был там. Пробуя скат, безнадежно махнул рукой:
– Отъездились. И тут покалечено, и радиатор пробит, зажигание не рабо-тает.
Теперь ясно, почему молчит мотор.
Все двинулись к темнеющему на развилке дорог ветряку. Лишь шофер немного задержался, чтобы положить заряд в мотор. Но и он быстро нагнал других, шагал молча, угрюмо. Ему было жаль машину, к которой привык за год работы.
Ветряк лениво поскрипывал в темноте, словно кряхтел от натуги, сдержи-вая напор ветра и раскинув заторможенные веревками большие крылья, по-хожие в ночи на лапы чудовища.
У ветряка, нервно разминая пальцами папиросу, Черных говорит опол-ченцам:
– Нам с шофером теперь уже нельзя вместе с вами пробираться в город. В другом месте ждут товарищи. А вы пробирайтесь в Курск. Сейчас там, навер-ное, наши. А к утру, кто его знает…
Два человека – один в кожаном пальто, другой – в шинели зашагали по проселку вправо. Ополченцы, постояв с минуту, двинулись по шоссе, к чер-неющим в лощине домам.
В окнах ни одного огонька, на улице – ни одного человека. Лишь на крыльце одной из хат, не обращая внимания на позднее время, сгорбившийся дед попыхивает самокруткой, летят от него красные искорки.
– У нас фашистов нетути, – отвечает на вопрос Андрея и тут же добавляет с иронией в голосе: – И нашего начальства нетути, поутекали. А вы, хлопцы, тоже тикаете?
– К своим идем, – уклоняется Андрей от прямого ответа. – Ты, небось, тоже не шибко дожидаешься немцев?
– А хоть бы и дожидался, все одно вам не откроюсь, – сквозь горький смех говорит старик. Бросив цигарку и раздавив ее подошвой, он говорит: – Садитесь, отдохните. А мне, сказать по правде, нечего дожидаться. Восемь-десят четвертый год скоро. В восемнадцатом годе немец порол меня шомпо-лом, но а тикать в таком возрасте некуда. Да-а-а, пробегают года и времена. Я ведь у Александра второго в лейб-гвардии служил, значит, для охраны особы их величества. И не уберег. Народный волец убил царя 1 марта 1881 года. Так и другого убьют, царь он или так, пришей хвост кобыле, но с огромной вла-стью.
Посидев немного с дедом и покурив, ополченцы пошли дальше. В стороне города было темно, ни одного огонька. Но левее дороги полыхал на облаках колеблющийся отсвет какого-то пожара.
Не зная, что творится там, впереди, ополченцы свернули с дороги и не-много уклонились в обход, чтобы выйти к городу со стороны, где, по мнению Симонова, может быть, еще нет немца.
Шли часа два. И вдруг услышали шум перестрелки, увидели порхающие золотые пунктиры трассирующих пуль. Почудилось в той стороне очертания больших домов.
– Что будем делать? – остановив товарищей, спрашивает Андрей. – Как вы думаете, Мирон Игнатьевич?
– Раз там дерутся, значит, есть наши, – отвечает Симонов. – Пошли впе-ред. Только винтовки наши без патронов не очень-то нам способны. В случае чего, их нужно ловко спрятать…
Вскоре на дороге замаячили людские фигуры.
– Свои или чужие? – спрашивает притаенным голосом Сережа, и тут же начинает отбирать у товарищей винтовки. – Давай, давай. Если наши, нам не-долго подобрать винтовки. Если немцы, тут уж будем иначе выкручиваться. А без патронов, что, бесполезно.
Винтовки положили у дороги, присыпали снежком. А незнакомцы мед-ленно приближались, о чем-то разговаривая.
– Как будто русские, – проговорил Сережа.
– Да, говорят по-русски, – подтвердил Андрей.
Но тут все услышали резкий голос одного из незнакомцев:
– Толька Голубев, приготовь шпалер. А то видишь?
– Вижу, – отзывается густой молодой голос. – Еще не ослеп за три часа новой службы. Эй, ребята, стой!
– Русские же, – неуверенно протянул Сережа, останавливаясь между Анд-реем и Симоновым. – По нашему говорят, а?
Незнакомые подошли вплотную. И тогда ополченцы видят пять воору-женных автоматами немецких солдат и двоих в гражданской форме с белыми повязками на рукавах.

XIII
– Кто такие? – сердито спрашивает один из гражданских, вглядываясь в лица остановленных. «Быстро продаются, сволочи! – со злостью подумал Ан-дрей, поняв, что перед ним полицаи на немецкой службе. – Значит, заранее были подготовлены, если успели уже три часа прослужить фашистам». Меж-ду тем, полицай, неумело вытянув руку с пистолетом, снова орет: – Кто та-кие? Не вас разве спрашивают?
– Мобилизованные, – за всех отвечает Мирон Игнатович. – Военкомат по-гнал нас, а мы утекли с дороги.
Один из немцев что-то спрашивает у полицая. И тот отвечает на ломаном немецком языке:
– Заген зи нахауз геен. Домой идут. Документы?! – покрикивает на задер-жанных, шевелит под носом у каждого из них дулом пистолета. – Скорее до-кументы!
– Какие документы, ежели все бумаги остались у комиссара в сумке, – по-жимая плечами, возражает Симонов.
Тогда второй полицай, огромного роста детина, кричит:
– Брешут они! – наводит на ополченцев луч фонарика и подсказывает то-варищу: – Ляпни в морду, Толька, враз правду скажут.
Свет падает и на полицая с пистолетом в вытянутой руке. Андрей успевает рассмотреть, что этот полицай молод. У него узкие, умные и холодно-недоверчивые глаза, не оборачиваясь к товарищу, возражает ему:
– Дать в морду всегда успеем. Пусть сами правду скажут. Вот вы, – обра-тился к Андрею, – что скажете?
– Мобилизовали нас, видите сами, что один мальчик еще, а второй старик. А я по болезни не был раньше призван, теперь попал под гребенку: фронт по-дошел, нам прислали повестки. С дороги мы и завернули, чтобы домой.
– Та-а-ак. Оно и похоже на правду.
– Уже поверил! – насмешливо сипит детина с фонариком. – Все они те-перь против советской власти. Почуяли гибель, отворачиваются. В морду им, вот и резон!
Один из немцев что-то проворчал. И тогда узкоглазый полицай указывает пистолетом в сторону чернеющего у дороги строения:
– Идемте. Задержим вас до утра, а потом отпустим. В город все равно сей-час не попадете. Слышите, какая трескотня? Последних большевиков добива-ем.
Арестованных повели по кочковатой поляне к каменному двухэтажному дому. Увидев, что в этом доме находится магазин, Андрей удивляется, что их привели сюда. Но полицай с фонариком опускается по ступенькам к двери, ведущей в полуподвал под магазином. Щелкнул замок, тонко пропели ржавые петли.
– Давай сюда!
В темном полуподвале уже копошились люди. В углу плачет женщина. Постояв оцепенело у входа, ополченцы сделали несколько шагов вглубь, опустились на какие-то шершавые доски.
– Попались, – упавшим голосом сказал Сережа над ухом Андрея.
Внутри у Андрея было пусто. Ни о чем не хотелось думать. Казалось, жизнь обернулась нелепым сном. Один Мирон Игнатович не унывал.
– Не горюй, ребята. Вылезем из этой канители. У меня и похуже бывало.
Лежа ночью рядом с Андреем, он говорит:
– Ты думаешь, Лобанов, что я жалею о невыезде на восток? Нет. Привык я с молодыми. Тут и от характера зависит. Брат мой всю жизнь на пчельнике. Цветы, тишина и благодать. А для меня такая тишь совсем не годится. Люб-лю быть в гуще, где все это кипит, покоя нету…
За ночь дверь подвала несколько раз открывалась, и по скользким сту-пенькам полицаи вталкивали новых арестованных.
Один из арестованных приседает на корточки перед ополченцами и, дох-нув махорочным перегаром, говорит:
– Здорово, ребята! Давно сидите на казенных хлебах?
– С этой ночи.
– Ну, конечно, ведь днем еще некому было сажать. А теперь новая власть. Быстро она того…
Услышав разговор, из угла подходит маленький толстячок в длинном пальто, в шапке.
– Да, быстро, – поддакивает он. – Я, к примеру, завмагом работал. Быв-ший продавец, снятый по моей просьбе с работы за разные штучки, только появились немцы, приходит ко мне с белой повязкой на рукаве, хватает за шиворот и тащит вот сюда. Разве это не быстро? Есть тут и звеньевые из кол-хоза. Арестовали их за то, что они премированы в прошлом году. Есть депу-татка сельсовета. Притащили полицаи несколько пленных. А вон ту женщину с ребенком, что плачет и плачет, давеча узкоглазый полицай с угрозой спра-шивал, где муж скрывается?
Разговоры вскоре затихли. А за стенами полуподвала хлопали выстрелы, всю ночь громыхали машины, шли войска.
Подкравшись к решетчатому окну, Андрей видит лязгающие гусеницами танки, бегущие за ними огромные грузовики с прицепами, нагруженными до верху кладью. В кузовах сидят плечом к плечу солдаты с винтовками. Мер-цают лезвия штыков. Солдаты поглядывают, как туристы, на незнакомые места. Молчаливыми колоннами движется пехота. Лишь шуршат подошвы, изредка позвякивает снаряжение.
Утром с визгом открывается дверь. В просвете показывается на ступеньки фигура с автоматом.
– Раус! Выходи!
Тот узкоглазый, которого еще ночью называли Толькой Голубевым, ко-мандовал полицаями, выстраивал арестованных в две шеренги во дворе. Вы-строив, повертывается к немецкому офицеру с черепом на рукаве и на фу-ражке, отдает честь и что-то докладывает.
– Гут! – говорит офицер. Расставив ноги в ярко начищенных сапогах с вы-сокими задниками и заложив руки за спины, он останавливается перед цен-тром шеренги и спрашивает по-русски: – Комиссары, политруки, работники органов безопасности есть?
Никто ему не отвечает.
Скосив глаза, Андрей видит окаменевшие серые лица товарищей. Тень ве-ликой всемирной трагедии лежит на них. Хмурое утро вставало над захвачен-ным врагом городом. Низко плыли серые лохматые облака. Андрей мысленно позавидовал им: «Облака, может быть, пройдут над домом, где остались мои старики…»
– Евреи есть? – снова спрашивает офицер и снова нет ответа.
– Чего, суки молчите?! – гаркает мордастый полицай, который ночью за-держивал ополченцев заодно с Голубевым. – Мы вам языки развяжем.
– Гут! – усмехается офицер, в глазах вспыхивает ярость. Взглядом прика-зывает одному солдату и одному полицаю идти рядом с ним вдоль шеренги. Вдруг протягивает руку с зажатой в пальцах перчаткой. – Этого взять!
Автоматчик выхватывает из задней шеренги черноволосого юношу без шапки, в разорванной шинели. Тогда офицер манит к себе пальцем Голубева, что-то шепчет ему.
Голубев берет под козырек, щелкает каблуками и шагает к шеренге. Шаря по лицам взором узких карих глаз, задерживается на Сереже Анпилове:
– А ну-ка ты, иди сюда!
Сережа выступает из шеренги. Голубев делает знак мордастому полицаю, и тот хватает лопату, подает ее Сереже:
– А ну, пацан, копай для еврея могилу!
Губы Сережи дрогнули, глаза потемнели. Оглянувшись на Андрея, он бо-лезненно сморщился от охватившей его внутренней боли. И лицо его сразу повзрослело, кожа собралась морщинами.
– Могилу копать не буду! – повернувшись к полицаю, произносит медлен-но, отчетливо.
– Что-о-о?! – взревел полицай. Подскочил, со всего размаха бьет Сережу в лицо. – Я ттебя!
– За что вы его? – взметнулся над шеренгой плачущий женский голос.
Сережа медленно встает с земли. Обтирая рукавом кровь на лице, вскиды-вает голову, гневно бросает в лицо полицая:
– Эх ты, прислужник…
– Копай! – полицай снова сует лопату Сереже.
– Сказал – не буду!
Офицер скучающе зевает, прикрывая рот ладонью, потом приказывает Го-лубеву:
– Отведите всех в подвал, а черноволосого и этого, круглолицего с вес-нушками, оставьте здесь.
Едва успела захлопнуться тяжелая дверь за водворенными в подвал людь-ми, во дворе хлопнули один за другим два выстрела.
– Убили их! – бросившись от окна и сняв шапку, заплакал один из аресто-ванных. – И того черного убили и этого, мальчика с веснушками, который от-казался рыть могилу.

XIV
Десять дней томились Андрей с Мироном Игнатьевичем в подвале. Ды-шать нечем, воздух сперт от тесноты и человеческих испражнений.
Вечерами, когда темнело, брали и уводили людей на расстрел, тотчас же их места заполняли новыми арестованными.
Расстреливали над обрывом, неподалеку от магазина, превращенного ок-купантами в тюрьму одного из пригородных районов.
После расстрелов доносилась через решетчатое окно в подвал песня: от-деление СС-маннов возвращалось на отдых в казарму.
Когда-то Лобанов читал о терроре термидорианцев во Франции, о белом терроре периода гражданской войны в России. Но что пришлось увидеть те-перь, было в тысячу раз кровавее и страшнее: фашисты хватали и мучили, убивали советских работников, колхозных активистов, стахановцев и домохо-зяек, обвиненных в оказании помощи военнопленным, в укрывательстве ев-рейских детишек. Расстреливали за одно слово недовольства новым режи-мом, за появление на улице после комендантского часа, по всякому поводу и без повода. Это был «новый порядок» в Европе.
Кормили в тюрьме утром – супом из свекольных листьев, тоже и вечером. Старик Мирон Игнатьевич Симонов умирал от голода на цементном полу, прикрытом досками. Хрипя, шептал склонившемуся над ним Андрею Лоба-нову:
– Ты молод, должен выжить. А мне смерть уже не страшна. Походил по свету, повоевал за правду. Под Перекопом воевал. Сам Михаил Василич Фрунзе наградил меня именными часами. Не веришь?
– Верю, Мирон Игнатович…
– Так вот же, я в жизнь никого не обманывал. И тебе говорю, если удастся бежать, пробирайся к моему брату в Рождественку. Помнишь, я тебе о нем рассказывал. Симонов Петр Игнатыч. Кличка у него «Мазай». Не забудь, а человек он хороший…
– Лобанов, на допрос! – послышался повелительный голос. Пожав холодею-щую руку Симонова, Андрей ступил на каменную лестницу.
Допрашивал Анатолий Голубев, повышенный за одну неделю усердной службы из старших полицаев до следователя полиции.
– Ну-с, когда мы будем знать, кто вы такой? – посасывая трубку и сверля Андрея глазами, спрашивал Голубев.
Лобанов пожимает плечами.
– Я уже говорил и снова повторяю: мобилизовали меня в день отступления Красной Армии из Курска. Я уклонился от колонны и пошел домой, меня вы сцапали…
– Домашний адрес?
Андрей назвал городок, в котором жил до вступления в народное ополче-ния.
– Ловко придумано, – ухмыляется Голубев. – Город этот пока у большеви-ков, проверить не можем. Как вы в Курск попали?
– Приезжал в аптеку за стеклами для очков. Я близорукий, можете прове-рить. Вот и рецепт сохранился.
– Гмм, рецепт, – отстранив узкую бумажку с латинским текстом и при-смотревшись к Андрею, усмешливо говорит Голубев: – Рожа у вас интелли-гентная. Гмм, гмм.
Неожиданно хватает он пистолет со стола, дико вытаращивается потем-невшими глазами, кричит:
– А ну, не брехать, краснопузая сволочь! Не брехать!
Выстрелил, направив пистолет в Лобанова так, что пуля с визгом ударила над головой, отбила кусок штукатурки. Андрей вздрогнул, потом обернулся посмотреть, куда же попала пуля.
Странное дело, Голубев сразу успокоился, присел к столу, начал что-т