Записки чьих-то жизней

       Она не любила цветы. Не любила, их умирающею красоту. Она видела, как из них по капле уходила жизнь. Как их шелковые лепестки постепенно сжимались, превращаясь из ярких красок, в темный огрубевший фон смерти. Он знал, что она не любит цветы, но все равно принес и подарил. Она ненавидела его за это. Он знал и это, но все подарил ей блестящий куль с уже умеряющей красотой. Он видел ее глаза, видел, что они так же пусты и в них нет огня, что так хотел видеть, но не нашел даже искры. Её глаза были похожи на эти цветы, еще пока живые, но уже так же почти умершие. Они стояли у ее порога, молчали. Слова уже умерли на сквозняке ветра, что влетел и шаловливо играл ее волосами. Ему безумно хотелось курить, чтоб хотя бы смог хоть на миг, а ослабил прутья стянувшие грудь. Она хотела морского бриза, что охладить щеки, и шум прибоя, что б слушать его и забыть обо всем. Они молчали, думая каждый о своем. Он молча развернулся и ушел. Она молча осталась стоять с цветами на пороге. Улица приняла его шумом и смогом весеннего города и гудками машин. Он все же закурил и выдохнув дым серебристым пыльцой, почувствовал что сердце уже бьется равномерно что так же шумит весна и на качелях качаются дети. Сигарета полетела в сторону. Он пошел по улице залитой весенними лучами. Она, закрыв дверь, налила в вазу воды, поставила цветы на окно и заварила чаю. Цветы тихо умирали, ловя отсветы солнца. Она, держа кружку с горячим чаем, тихо смотрела в окно, наблюдая за машинами, спешащими по своим делам, и прислушивалась к ритму сердца, что билось ровно и спокойно. А город приветствовал весну и жил.

       Утро встретило его радостными возгласами и гудками машин. Солнечные лучи затейливо скакали по едва распустившейся зелени. И ветер пока еще холодный, но проступающими нотами тепла, трепал и шевелил его волосы. И все норовил отдернуть полы куртки. Губы кривила усмешка, и глаза смотрели бездумно на сею весеннею радость. Шаг был тверд, ступая по залитой солнечным светом мостовой. Он направлялся к метро. Поток людей похожий на муравейник сновал туда сюда, обтекая его, как глыбу. Яркие витрины киосков манили призывными монологами и буклетами фальшивой радости. Его не интересовала эта призрачная пародия на счастье, хотя у одного он задержался. Игрушка, которая стаяла витрине не была чем-то особенным, обычный медведь буровато-коричневого цвета с красным бантиком на шее, да глазами –пуговками мерцающими черными угольками. Он был скорей блеклым подобием остальных. Эхо коснулось его уха легким переливом детского смеха и всплыли слова: «хочу его, подаришь?» Уже держа сию игрушку в руках, он покупал одинокую розу темно красного цвета. Путь его лежал дальше. А поток гомонящих людей лишь увеличился и шумел. Наушники да тягучая песня далеких кельтов спасали его от криков и шума улицы. Дорога стелилась сама ему под ноги. Уверенность, с которой он шел не оставляла сомнений и вопросов. Ржавая калитка заброшенно его поприветствовала тихим скрипом. Дом был похож на бездомного щенка смотрящего провалами окнами заискивающе ожидающе. Легкая пыль поднимающаяся от его следов по лестнице бежала легкой поземкой за ним. Груды битого стекла и остатки гари лишь это встретило его в той комнате. Только одно окно было еще целым. Медведь занял место в углу подоконника, роза легла рядом. Пальцы коснулись нежных лепестков. Пальцы потрепали медведя за ухом. Глаза задумчиво разглядывали мутный пейзаж за окном. Ветер принес воспоминания. Ветер игрался ими как ребенок цветными бумажками. Губы шепнули. И слова были подхвачены ветром. Его уже не было уже минут пять, но ветер продолжал играться как ребенок шевеля лепестки. И эхо било слова о стены, рассыпая их солнечными зайчиками. Оно швыряло их по стеклянным осколкам. Он гравировало их на грязных стенах. «Я исполнил, что обещал»- кружилось и танцевало в оседающей пыли. Роза безмолвно лежала, а медведь грустно взирал на улицу своими пуговками через давно немытое окно.

       Он сидел на подоконнике окна и безразлично, рассматривая серые громады, курил. Она сидела за столом на против, и вертела кружку с незатейливым узором в руках, разглядывая каждый виток как будто видела в первые в жизни. В комнате от морозных осколков брошенных в порыве слов можно было ходить как по настилу. Эхо еще игралось с буковками и возгласами. Каждый думал о своем. Кружка так и норовила выскользнуть из дрожавших пальцев и последним звоном отбить набат. Сигарета чадила далекими кострами сгоревших мостов. На улице занимался вечер. Легкий пепел уже остывающих слов оседал на плечи серебристой шалью. Тишина входила неслышной поступью вместе с сумерками. Вольфрам не вспыхивал и не мешал им плести кружево одиноких мыслей. Пальцы продолжали сжимать фильтр как соломинку. Пальцы, не останавливаясь, обводили виток за витком, сливаясь с его нелепыми красками. Обида танцевала по воздуху с гордостью. Сигарета легла на предназначенное ей место. Он легко в стал и пошел к двери. Кружка была аккуратно поставлена на самый край. Она, выпрямившись стрелой, смотрела в окно. Легкий щелчок разбил тишину звоном. Поворот и взгляд тонет во взгляде. Кто из них кинулся первый они так и не поняли. Слов не было. Они умерли раньше. Лишь руки скользили, ласкали. Мир, разделенный на два одиночества, вновь стал одним целым. Лишь ветер баловник шевелил занавеску и пепел от сгоревшей сигареты, да кружка стоящая на самом краю продолжала безмолвно светится в уличном фонаре своим нелепым узором.


       Она крутилась около него, обиходя, и гипнотизируя, но кусок пластика черного цвета ехидно безмолвствовал. Она обошла его еще раз. Теснились мысли, желания. Тишина угнетала и выводила. Тишина кружилась и обнимала за плечи. Ей хотелось крикнуть, сорваться, хоть что-то разбить, хоть как-то изменить патоку безмолвия. Серые стены и единственный проем окна было ее убогим интерьером, да постамент с молчаливым пластиком. Она забралась на подоконник с ногами, бездумно уставившись в окно. Она подышала на окно и выводила на запотевшей дымке неровный образ. Она думала, как много она скажет, готовила слова, строила их, подгоняя под форму. Меняла и перекручивала предложения, выискивая в воспоминания то, что поможет. Убедит, расскажет. А время текло серебристой дымкой. Пластик молчал. Она ждала. Образ почти был закончен. Предложения почти сложились, лишь не хватало пары тройки слов, что завершат, закончат. Стекло холодило пальцы. Звон неровной трели, разбивший тишину, рассыпал осколками ее вокруг. Она дернулась в нелегком изломе. Она сорвалась вихрем, схватив трубку, как самое родное и единственное. И тишина. Что-то оборвалось и ухнуло куда–то вниз. Все заготовленные слова-предложения разлетелись стаей вспугнутых пичуг. Она не вымолвила не звука. Она замерла, и время вообще остановилось, неловко замерев на месте. Лишь треск да неровное дыхание говорило, что на том конце тоже ждали. Молчание затягивалось. Она искала слова, она искала их, отмахиваясь от страха, что сейчас все оборвется, она силилась. Неловкий вздох на том конце. Всего несколько слов. И она стала оседать, чувствуя, что такое груз она уже поднять не в силе. Предательская влага струилась. Трубка обвисла не сдерживаемая уже ничем. Она вскочила, ругая себя. Она кинулась вон из комнаты, в туман, стелящийся за ней. Она почувствовала руки, что подхватили, закружили ее. Она услышала шепот его голоса, что только что вернул ее. Она прижалась к нему. Туман обтекал их, пряча. Туман скрыл их. А где-то последний раз пиликнула в последнем стоне аппаратура. Где-то руки нарыли белым шелком уже ненужную не кому плоть. Где-то занимался рассвет.

       Вот уже седьмой день она твердила, что станет для него идеальным ангелом. Вот уже седьмой день он снисходительно улыбался ей, говоря, что она и так ангел. Она надувала губы и говорила что нет, пока у неё нет крыльев. Он улыбался, говорил, что они ей не нужны, она и так идеальна. Она, смеясь, кидала в него подушкой. Он, смеясь, ловил. Так начинался уже седьмой день. Он пил кофе на кухни, она пила чай рядом. Солнце застенчиво заглядывало в окно, любуясь ими. Они были идеальной парой. Он собирался уходить, она его провожала. Он, насвистывая, шел по улице. Она, мурлыча, мотив мастерила что-то на полу. Солнечный луч, украдкой пробравшись в комнату, наблюдал за ее действами. Сонная утренняя тишина наблюдала за ней. Он любовался таким хорошим весенним днем и тем, что все идеально в его жизни. Она, подняв с пола два крыла, любовалась их идеальной конструкцией и мягкостью белого пуха. Он улыбался по дороге домой всему, что видел улыбкой счастья. Она вдыхала потоки воздуха на крыше, грея в душе такое теплое предвкушение свободы. Он вошел домой, и улыбка увяла на его лице. Идеальная тишина встретила его. Он позвал ее. Она ему не ответила. Он позвал ее, он кричал, он метался в поисках ее по их идеальной квартире. Она подставляла лицо ветру, она позволяла его шаловливым рукам играть с ее волосами, она любовалась городом что был таким уютно-маленьким. Он кинулся на крышу. Она присела на парапет. Он, увидев, закричал ей. Она, обернувшись, улыбнулась ему. Он прошептал ей: «Не надо, не уходи». Она ответила: «У меня есть крылья, теперь я твой истинный ангел». Он закрыл глаза руками, и соль проступила сквозь пальцы. Она соскользнула с парапета и полетела в догорающем закате солнца, что запутался в ее волосах. Тишина в квартире нарушалась лишь тиканьем часов и солнечным зайцем, что медленно исчезал.