Кукла

       Крышка сундука с противным скрипом откидывается в строну. Свет солнца больно ударяет в глаза. Жаль, что куклы лишены век. Стеклянные глаза смотрят бездумно в потолок и хочется прикрыть их чтоб не видеть беловатые трещинки на нем. Жаль что стекло нельзя прикрыть даже лоскутком. Кому есть дело до меня. Кому важна кукла. Новый день, руками хозяина напомнит что, настало утро. Шершавая поверхность стола, на который я буду небрежно брошена, неумолимо напомнит о его тяготах. Больно задергаются, запрыгают веревочки в нетерпеливых пальцах. Одежда будет снята и отброшена. Кому важно что хочет кукла. Что хозяину до меня. Смыта, стерта будет краска, потрескавшаяся местами, и новая маска въестся в фарфор моего лика. Не станет рисованных слез. Улыбка яркостью расцвет на моих потрескавшихся губах. Облупившуюся краску заменит розоватый грим. Кто я теперь. Натянут бледно яркие одежды, да золотом парик рассыпется по моим плечам. Где я теперь. И новую роль, что навяжет хозяин, буду отыгрывать отплясывать у него на столе. Теперь я принцесса. Посадят меня на подоконник, и буду смотреть я на улицу через мутное стекло. А за окном будет за меня плакать дождь, мешая и тормозя прохожих, уговаривая их остановится, услышать, как плачет душа куклы. Только что им до куклы. Спешат, бегут по своим делам, делишкам. У них свои ниточки веревочки, и их самих дергает злой хозяин. Лишь вечером они расслабляются в своих сундуках, футлярчиках. Прячутся в них. И будут стирать бледные, да яркие гримы с душ своих. И проступят трешники, изломы на их ликах. И что им до меня, да лоскутного сердца моего. Грубо возьмут, упакуют и в другой футляр положат меня, да и подобных мне. Больно куклам будет. Но кто об этом узнает. И принесут нас да на сцену поставят, за ниточки хозяин возьмется, и буду я отплясывать, ручками ножками дрыгать в угоду ему. И неважно хозяину, что лоскутное сердце рвется, тянется, что душа раскрашенная блекнет, да умирает. А публике потеха нравится, им смотреть, как других дергают, одно удовольствие. Что им до кукол. А ручки ножки болеть –то сильно будут от впивающихся завязок. И никто шоу не остановит. Незримо будут катится капельки, потеки несуществующей крови. Ломаются деревянные ручки, ножки. Рвется сердце распускающейся веревкой. Но спектакль должен продолжатся, и потому буду прыгать, скакать по сцене, отыгрывая радость да счастье. Зритель смеяться да радоваться будет, масочки улыбающиеся, надевши. Все мы тут играем, все прячем правду за радостью да смехом. У них души наставшие, у нас срисованные. Только видим это мы, куклы. Да кому какое дело до мыслей, да дум кукол искусственных. Закончится спектакль. Последний раз дернусь в под занавес, в последнем аккорде замрет скрипка, и на изломе пантомимы нагнусь в полупоклоне. Аплодисменты посыпятся, да цветы мертвые попадают на сцену. Им, цветам, уже неважно под ноги кого их кидают. И разойдутся, разъедутся люди, человечки, по своим футлярчикам, комнаткам. И забудут про потеху, радость. Да и нас упакуют да домой отнесут. Свалят бездумно в обшей сундук, не спросят ,не поинтересуется. И опять темень да затхлость крышкой меня накроет. И останется мне только стеклянными глазами смотреть в пустоту, да сердце с душой докрашивать, латать. И воспоминания, картинами, на память бумажную, рисовать. А слезы рисованные нет, нет, да проступят сквозь грим радостный. А завтра крышка сундука с противным скрипом откинется в строну, да свет солнца больно ударит, напомнив, что пришло утро…