Перекресток дорог. роман. Книга 4

       
Н. Белых







ПЕРЕКРЕСТОК ДОРОГ


Роман

Том 2
Книга 4


1. НА ФРОНТЕ

Возвратившись из Проскурова в полк с попутной машиной, Василий хотел немедленно доложить графу Зотову об этом, но штабной писарь сказал, что все офицеры и солдаты пока выведены во вторую линию по случаю депеши из корпуса.
Ни о чем больше не расспрашивая писаря и взволнованный догадкой, что цензура не удержалась под натиском событий, Василий почти бегом бросился к подразделениям.
К своему батальону, развернутому в линию взводов, Василий вышел со стороны двух полуразрушенных хат. Так как церемония уже началась, а ха-рактер ее был неясен, Василий вошел в хату и через окно решил понаблюдать за происходящим, чтобы безошибочнее определить свое поведение и как по-ступить с газетой, которую Звездин передал ему перед самым отъездом из го-рода Проскурова, и успел шепнуть, что привезшего эту газету из Петрограда человека арестовали с час тому назад.
Граф Зотов быстро шагал перед строем от фланга к флангу. Во всю левую половину его груди розовым пламенем полыхал огромный шелковый бант, черные пушистые усы колыхались на ветру, оттеняя возбужденный вид его лица.
– Царя, братцы, больше нет в России! – кричал Зотов, и в голосе его Васи-лий уловил нотку слабой радости и большой тревоги. – Сведения точные, братцы, прошли через штаб армии и корпуса. Мы получили депешу. Россия, братцы, перестает быть Азией. Но нужны жертвы, чтобы закрепить револю-цию и установить в стране европейские демократические институты – свобо-ду слова и печати, избранную народом власть, гарантию личной неприкосно-венности, иначе тирания вернется в какой-нибудь другой форме. Но в чем должна состоять наша жертва, братцы? Нам нужно разгромить ненавистный германский кайзеризм, довести войну до победного конца и обеспечит этим жизнь завоеванной в России свободы…
– Солдаты слушали безмолвно, нахлобучив грязные серые папахи до са-мых бровей. Некоторые скребли за пазухой искусанное вшами тело или ше-велили плечами, будто хотели поправить сползающую на бок шинель. Боль-шинство впилось в Зотова воспаленными глазами и неотступно сопровождало его поворотом головы. Но никто не спешил выразить радость, так как в сло-вах Зотова не было ничего о волнующих солдат вопросах – о земле и мире, а обещание «войны до победного конца» раздражало теперь еще более чем до свержения царя.
– Что же вы, братцы, молчите? – сдерживая досаду и желая услышать б крики «ура!», остановился Зотов перед самой серединой строя. – Теперь, братцы, когда Россия омолодилась, надо и вам взять себя в руки: побриться, пуговицы пришить и крючки. Теперь у нас должна быть настоящая военная дисциплина. Приведем себя в порядок и дадим немцам по скулам. Как же, братцы, сгоним с престола немецкого кайзера, как согнали Николая и Алису Гессенскую? – Отчасти Зотов злорадствовал, что царь и его жена повержены и не могут больше угнетать вольнодумие. Но столь внезапное падение трона он все же воспринял как зияющую дыру в привычном правопорядке России и не знал, чем и как может быть законопачена эта дыра или она совсем не будет законопачена, в нее хлынут анархия и марксизм, которые повергнут империю в такой же прах и бесславие, в какой демократия повергла царизм.
«От вас же, от армии, зависит будущее России, поскольку вы есть воору-женный народ», – носилось в мыслях Зотова, но он побоялся сказать эти сло-ва солдатам, с раздражением и обидой в голосе произнес:
– Да вы, братцы, хоть бы единое слово молвили! Молчите, как будто воды набрали в рот…
Солдаты снова промолчали. Но Василий видел, что ряды их колыхнулись вдруг от фланга к флангу. И тут заметил он быстро шагавшего к строю пору-чика Мешкова.
– Командир полка господин Пузеев, – отчетливо начал докладывать Меш-ков Зотову, лихо вскинув кисть руки к обрезу папахи, – поручил мне высту-пить перед солдатами на митинге. Разрешите?
– Да, но… почему «митинг»? – изумился Зотов. – Это же перед вами строй…
Мешков загадочно улыбнулся и, не отвечая Зотову, шагнул поближе к солдатам.
– Дело, братцы, не в том, что Николай Второй отрекся от престола в поль-зу наследника Алексея. И не в том, что на престол рвется брат царя, Михаил. Дело не в царях, чья пора прошла, а в том, что в России началась новая рево-люция. Постарайтесь, братцы, не проморгать ее, как несколько раз проморга-ли французы, однажды проморгали русские. Вы – сила, пока с ружьями. Я кончил, братцы! А с вами, граф Зотов, разрешите поцеловаться по случаю ре-волюции, – Мешков необычайно проворно подбежал к Зотову и чокнул его в губы. – Это за вашу честность и за то, что помогли нам в свое время прогнать из полка зловредного поручика Шерстакова, иначе бы его сейчас солдаты прикололи штыками…
– Что вы, что вы?! – отстраняясь от Мешкова и вытирая платком губы, восклицал обескураженный Зотов. Это рассмешило солдат и они дружно за-хохотали.
Василий решил, что теперь наступила его пора. Он быстро вышел из по-луразрушенной хаты и подбежал к строю солдат в тот самый момент, когда раздосадованный Зотов громко прокричал команду:
– Рразойди-и-ись!
Солдаты, увидев Василия, не тронулись с места. А он, отдав «честь» Зото-ву, четко сказал:
– Отставьте, граф, свой приказ: есть важное сообщение!
Какое-то мгновение Зотов колебался, шаря рукой по кобуре пистолета, но настороженные взоры солдат и решительная поза Василия одолели его. Кро-ме того, в нем вспыхнул острый интерес и к дерзости Василия и к тому «важ-ному сообщению», на которое он ловко сослался.
– Отставить! – скомандовал Зотов. При этом он почувствовал личное удовлетворение при мысли, что теперь невыполненный солдатами его приказ «разойтись» можно истолковать как отмененный им же по своей воле. Нара-щивая эту свою мысль, Зотов решил и поведение Василия выставить перед строем в качестве проявления дисциплины и порядка, почему и повелительно сказал: – Прапорщик Костиков, вам предоставляю слово!
– Слушаюсь, – подчеркнул Василий, поняв внутреннее состояние Зотова и решив использовать его в качестве громоотвода, если потребуют обстоятель-ства. – Братцы, нас держали в неведении о событиях в России, а теперь не-полно проинформировали, будто царь по доброй воле ушел с престола. Но вот газета, «Известия Петроградского Совета рабочих депутатов» номер пер-вый от 28 февраля 1917 года. В ней помещено обращение Совета Рабочих де-путатов к населению Петрограда и России и рассказано о совершившейся ре-волюции…
– Полагаю, этот документ полезнее обсудить сначала в штабе, – перебив Василия и протянул руку к газете, сказал Зотов.
Василий успел сделать шаг в сторону от Зотова и, встретившись с пони-мающим взором большевика Симакова, чуть заметным кивком головы дал понять солдату, что нуждается в поддержке.
– Здесь читать! – крикнул Симаков, и сейчас же его поддержали другие солдаты: – Здесь читать, не для одного штаба напечатано…
Зотов побледнел, скользнул глазами по рядам солдат и по лицам хмуро молчавших офицеров, понял, что те и другие, всякий по-своему, заинтересо-ваны узнать газетное сообщение из столицы.
– Хорошо. Читайте, прапорщик Костиков!
«Старая власть довела страну до полного развала, а народ до голодания. – Начал Василий читать обращение Совета Рабочих Депутатов. – Терпеть дальше стало невозможно. Население Петрограда вышло на улицу, чтобы заявить о своем недовольстве. Его встретили залпами. Вместо хлеба царское правительство дало народу свинец.
Но солдаты не захотели идти против народа и восстали против правитель-ства. Вместе с народом они захватили оружие, военные склады и ряд важных правительственных учреждений.
Борьба еще продолжается; она должна быть доведена до конца. Старая власть должна быть окончательно низвергнута и уступить место народному правлению. В этом спасение России.
Для успешного завершения борьбы в интересах демократии народ должен создать свою собственную властную организацию.
27 февраля в столице образовался Совет Рабочих Депутатов – из выбор-ных представителей заводов и фабрик, восставших воинских частей, а также демократических и социалистических партий и групп…»
– Мы желаем иметь своих представителей в Совете рабочих депутатов! – выкрикнул Рожнов.
– Прекратите реплики! – не выдержал Зотов. – Разве не понимаете, что в Совет вошли представители восставших воинских частей. Там, в тылу, им это безопасно, а здесь, на фронте, не до депутаций: перед носом у нас кайзеров-ские батальоны…
Гул солдатских голосов заглушил Зотова. Некоторое время совершенно нельзя было разобрать, кто и что кричал. Но постепенно из хаоса шумов вы-делились главные крики:
– Считайте и нас восставшими против старой власти, если в Совет можно посылать избранных только от восставших частей!
– Нам нужна своя властная организация, давайте создадим ее! В газете же прописано…
– Да здравствует братский союз революционной армии с народом!
– Есть предложение выбрать Советы в ротах, батальонах и полку! – сказал Василий, как только шумы утихли.
– Согла-а-асны, согла-а-асны! – снова загудели солдаты. Офицеры начали, один по одному, покидать «митинг», напугавшись его неожиданного направ-ления. Особенно забеспокоился прапорщик Сазонов: он прибыл в полк всего за три часа раньше Василия, и у него теперь мелькнули мысли, не обвинит ли его начальство в единомышлении с прапорщиком Костиковым и даже в со-действии ему, поскольку были совместно в городе Проскурове, наверное, оз-накомились с запрещенной для фронта газетой, нелегально привезли ее, скрыв от властей. – Согла-а-асны, давайте выбирать!
Эти крики солдат Сазонов продолжал слышать, пробираясь рощицей в район артиллерийских позиций, откуда немедленно сообщил по телефону о солдатском митинге в штаб дивизии.
Генерал Вальтер на этот раз нашел возможным отомстить неблагонадеж-ному батальону. По его приказу, артиллерия, расположенная вблизи митин-гующих солдат, внезапно открыла огонь по позициям противника. Вражеские батареи немедленно ответили, и снаряды стали рваться в нескольких десятков шагов от линии взводов. Застонали раненые, упали убитые.
– В укрытие! – обретя снова власть, скомандовал граф Зотов.
– В укрытие! – повторили его команду все подчиненные офицеры, в том числе и прапорщик Костиков. Он бежал вместе с солдатами в полуразрушен-ную траншею, на ходу пряча в карман шинели газету и список выставленных солдатами своих кандидатов в Совет. Проголосовать за них не дала артилле-рия, но это уже было и неважно: обсудить кандидатуры своих избранников солдаты успели, недостойных отвели, оставленных в списке приветствовали радостными криками «ура!» Разве же это не голосование?




2. РАКИТИН И ГАЛЯ

В других полках и батальонах, на всем фронте, самочинно возникали сол-датские комитеты, шли митинги. Напуганное командование приняло различ-ные меры для удержания солдат в своей власти. Начальник штаба главноко-мандующего генерала Алексеева не только приказал не пропускать на фронт газеты, но «не пугать и не рассеивать революционные депутации, а захваты-вать их целиком и тут же отдавать полевому суду, после чего немедленно приводить приговор в исполнение, то есть расстреливать осужденных».
Зато на фронт охотно пропускались различные «патриотически-оборонческие депутации». Они неумолчно агитировали «За правопорядок» и «За войну до победного конца».
С одной из таких «депутаций» Василий встретился при выходе из штаба полка, где вручили ему письмо. Он присел на ступеньках крыльца и хотел прочесть, но от стоявшего во дворе серого «Фиата» с непомерно тонкими красными колесами шагнул к нему один из офицеров.
– Скажите, поручик, сейчас не опасно пройти на передовые позиции? – спросил он, присматриваясь к Василию.
– Как всегда! – недружелюбно ответил Василий. Он органически не пере-варивал «патриотические депутации», не мог говорить ласково с их членами. Но на этот раз внезапно почувствовал неизведанное им раньше смущение, так как уловил в обличии стоявшего перед ним офицера сходство с одним их своих подпольных товарищей. В свою очередь и офицер, весь было передер-нувшийся от слов и тона Василия, присмотрелся к нему и засмеялся.
– Вот где пришлось встретиться, – тихо сказал приезжий и протянул руку: – Здравствуйте, Василий Петрович! Не узнаете Бориса Ракитина? И все такой же вы ершистый, как всегда…
Василий мгновенно встал и, сунув письмо во внутренний бортовой кар-ман, пожал Ракитину руку.
– Что за маскарад, Ракитин?
Тот испуганно оглянулся на продолжавших о чем-то спорить у автомоби-ля своих спутников, потом прошептал:
– Прошу называть меня подпоручиком Герасимовым. О цели маскарада расскажу позже. Сейчас мне надо попасть в батальон, где служит прапорщик Костиков…
– Пока «депутация» ехала сюда, я уже стал подпоручиком Костиковым, тихо сказал Василий.
– Так, значит? – Ракитин снова покосился в сторону своих спутников, продолжавших громко разговаривать у машины.
– Да, вы у цели…
Через полчаса, оформив пропуск в штабе и простившись с коллегами, ко-торые решили ехать в соседний полк для проведения солдатских митингов, Василий и Ракитин пошли в батальон.
– Из ссылки я бежал удачно, – не без хвастовства рассказывал Ракитин по пути о себе. – Бежал в форме жандарма и с первоклассными жандармскими документами в кармане. Мне вручили их наши партийные функционеры, проникшие в аппарат следствия и охраны политических ссыльных. Предло-жено было явиться в Москву, но я, признаюсь, на свой страх и риск пробрал-ся в Петроград, некоторое время скрывался у профессора Полозова…
Василий осуждающе покачал головой, но Ракитин развел руками:
– Казните меня или милуйте, но туда потянула меня любовь к Наде… Но я жестоко обманулся: в сутки моего приезда Надя уехала на фронт госпиталь-ной сестрой милосердия. Брат ее, Виктор, тоже уехал на фронт. Но… оставим это, оно интимное и семейное. Лучше расскажу о другом…
– Да, конечно.
– У Полозова я скрывался, пока удалось связаться с Выборгским партий-ным комитетом. 23 февраля был на заседании комитета, обсуждали ход за-бастовки. Ну и решили превратить забастовку во всеобщую стачку. Мне с группой товарищей поручили удержать Четвертый Донской казачий полк от выступления против рабочих. И нам удалось: казаки-донцы не только сами не стали стрелять в рабочих, но и избили у Казанского собора городовых и ос-вободили арестованных демонстрантов. Потом мы проводили митинг на Зна-менской площади, а казаки взяли на себя охрану митинга от полиции. Поя-вился пристав Крылов и начал разгонять митинг, тогда я подал сигнал, и ка-заки пристрелили пристава. Короче говоря, мы революцию на своих плечах и на спине вынесли на победный пьедестал, а теперь нас в ссылку, от центра подальше, – Ракитин обиженно вздохнул. – На верху, конечно, каждому хо-чется сидеть, а мест на всех не хватит…
– Что это значит? – встревожено спросил Василий.
– А то и значит, – скрипнул Ракитин. – Черновую работу мы сделали, а те-перь в Петрограде вступили в силу вожди и… спецы. Вот такие, как капитан Воронцов…
– Кто, кто? – живо переспросил Василий.
– Старорежимный капитан Воронцов. Он, говорят, сидел в «Крестах», те-перь готовит офицеров для посылки на фронт под чужим именем.
– Воронцова знаю, – сказал Василий. – А он что же, готовит офицеров воевать до победного конца?
Ракитин ответил не сразу, что-то соображая. По земляным ступенькам они спустились на дно глубокого хода сообщения. И только теперь Ракитин заго-ворил снова:
– Маскарад! И Воронцов этим маскарадом занимается. А когда я ему ска-зал, что обидно играть роль Януса – ехать на фронт под фамилией ура-патриота подпоручика Герасимова и срывать там готовящееся правительст-вом наступление, Воронцов накричал на меня и привел известные слова из сочинений Карла Маркса, что в политике нужно хоть с чертом дружить, если есть уверенность, что черта можно провести…
– Опасное вам дали поручение, – усмехнулся Василий: для вас опасное и для партии…
Ракитин не понял Василия и его намеков.
– Опасности меня никогда не страшили, – запетушился он. – Но я в обиде, что отослали из столицы в момент, когда история мимоходом вручает менее одаренным людям маршальские жезлы. А их вручают, вернее, захватывают там, не здесь. Захватывают Звановы и Воронцовы…
Поняв, что перехватив через край в изливании своей обиды Василию, Ра-китин тронул его за рукав и улыбнулся:
– Все это я сказал сгоряча, в шутку. Я сам просился на фронт в надежде отыскать Надю Полозову…
– Порыв благородный, но пришелся впустую, – сказал Василий, протиски-ваясь через обвалившийся ход сообщения и подавая Ракитину руку, чтобы помочь ему перепрыгнуть земляную глыбу и не выпачкать английский френ-чик о сырые оползшие стенки.
– Это почему же? – остановился Ракитин, снимая с френча приставшие к нему кусочки глины.
– Все равно запачкаетесь. Далее ход сообщения еще более запущен. Не очень трудно догадаться, что Надя Полозова не захотела бы гулять по такому неудобному проспекту…
– Я не только ищу Надю, но и выполняю задание партии…
– А мне показалось…
– Всем провинциалам кажется, если они не знают о действительном поло-жении в стране и почему Ракитины так быстро оказываются на фронте…
– А вы не кричите, здесь не пустыня, – прервал его Василий. – Мне и в самом деле многое неизвестно, но это не дает вам право проваливать партий-ное задание по пути на передний край. Сядем вот здесь, и вы мне расскажете все подробности спокойным голосом, без всякой патетики…
Они присели на ящик из-под снарядов, занесенный кем-то в уширенную часть хода сообщения. Им было тесно в этом углублении: одно колено каждо-го из них касалось колена товарища, другое вплотную прилегало к холодной глинистой стенке. Пропустив мимо себя нескольких солдат с полными ведра-ми дурно пахнущей чечевичной похлебки, они возобновили разговор.
– Сам Керенский выехал на фронт готовить наступление. Теперь он дей-ствует именем Первого съезда Советов, одобрившего продолжение войны. Проводится чистка гарнизонов: ненадежные в политическом отношении, ан-тивоенно-настроенные части направляются на фронт для уничтожения не только из столицы, но и провинциальных городов…
– Но эта политика вторым концом ударит по спине же самого временного правительства, – вставил Василий и тут же похлопал Ракитина по колену и сказал: – Факты, пожалуйста, факты. Мы обо всем этом должны рассказать солдатам…
– Да факты есть. Нам пришлось несколько перегонов ехать с эшелоном солдат 201 пехотного полка. Познакомился я и даже подружил с большевист-ски настроенным прапорщиком Рябчуковым Александром. Сам он из ваших краев, из слободы Казацкой города Старого Оскола. Очень интересный чело-век. В армию его мобилизовали в сентябре 1915 года, а в начале февраля 1917 окончил он Тифлисскую школу прапорщиков. Оттуда прибыл в Елец и при-нял командование взводом одиннадцатой роты 201-го пехотного полка. А в это время на елецкой фабрике купца и промышленника Талдыкина рабочие ткали парусину для военных нужд, в сапожной мастерской шили обувь для армии. Это на «Лучке», то есть вблизи станции Лучок Ефремовского направ-ления. Я те места хорошо знаю, так что извините за подробности…
– Нет, нет, пожалуйста, это даже очень хорошо, – поспешил ответить Ва-силий. – Для нас знание деталей очень важно…
– Прапорщик Рябчуков часто бывал по делам службы на фабрике Талды-кина и на железнодорожном узле, где и познакомился с рабочими. Общи-тельный, теплый душою, он осторожно рассказывал рабочим о происходящих в столице революционных событиях. А когда пришли вести о свержении ца-ризма, прапорщик Рябчуков взял на себя инициативу по созыву полкового митинга в Засосенской части города, неподалеку от Нежинских кавалерий-ских казарм.
На митинге участвовали елецкие железнодорожники. Горячая речь пра-порщика Рябчукова понравилась рабочим и солдатам 201 полка. Они делеги-ровали Рябчукова в Елецкий Совет Рабочих и Солдатских депутатов. И нача-лась кипучая жизнь: прапорщик ежедневно бывал в ротах и взводах, создал актив, завязал тесные отношения с елецкими большевиками. А все это повело к тому, что Временное правительство, встревоженное ростом революционных настроений в Елецком гарнизоне, отправило значительную часть его, в том числе и 201-й полк на Юго-Западный фронт.
– Не знаете, на какой участок фронта?
– Рябчуков мне говорил, что его и солдат направляют в район торгового местечка Оринино на левом берегу Сбруча…
– В районе Оринино? – с тревогой переспросил Василий.
– Ну да, что же тут особенного? – удивился Ракитин. – Туда многих на-правляют, чтобы сколотить кулак для предстоящего наступления…
– Мы имеем сведения, – сказал Василий, – что все войска в районе Ори-нино Временное правительство решило истребить… Туда отослали весь 647-й Синявский полк за мятеж… Ну, он отказался признавать приказы Времен-ного правительства, вот и обрекли его на истребление. Значит, 201-й пехот-ный полк, высланный из Ельца, также обречен на истребление. Но ничего, мы примем меры, предупредим товарищей, чтобы они ни в коем случае не поки-дали окопов и не выполняли приказа о наступлении. Как только они пойдут в атаку, их начнут истреблять не только пулеметы и пушки противника, но и русская артиллерия и пулеметы карателей… Спасибо, вы мне сообщили важ-ные сведения.
– А вы думали, что я так попал в группу бывших раненых офицеров, по-сланных Временным правительством на фронт для подготовки наступления? – хвастливо спросил Ракитин. – Нет. Это произошло потому, что всех агита-торов против войны и наступления заградительные отряды задерживают на станциях, отдают под суд и расстреливают, как изменников. Вот почему мне пришлось переодеться офицером…
– Об этом достаточно, – перебил Василий. – Расскажите лучше о Съезде Советов и последних установках партии о войне. Ведь сами знаете, газеты конфискуются и до нас не доходят, наши агенты связи арестованы…
Ракитин обиделся, что Василий помешал ему рассказать побольше о себе и своих подвигах, без охоты переменил тему разговора, сообщил весьма ску-по, что Всероссийский съезд Советов выразил доверие Временному прави-тельству и отказался взять власть в свои руки. Потом Ракитин рассказал, что меньшевистский вождь Ираклий Церетели обосновал необходимость коали-ционного правительства буржуазии на Съезде Советов ссылкой на отсутствие в России партии, способной принять на свои плечи весь груз государственной власти.
– Вот сволочь, этот Церетели! – воскликнул Василий. – И что же ему не дали отпора?
– Дали отпор! – Ракитин резко рассек воздух ребром ладони и улыбнулся: – Ленин дал отпор. Встал со своего делегатского места и крикнул: «Есть та-кая партия!» Потом он взошел на трибуну и продолжил: «Я отвечаю: есть! Наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком!»
Теперь вот насчет войны. Ей-богу, сам путаюсь в этом вопросе. Лучше без моего суждения, – Ракитин достал из кармана сильно потертый мартовский номер газеты «Правда», не дошедший в свое время до Василия. Повертел его в руках, почему-то колеблясь, потом сунул Василию: – Прочтите статью Ко-бы «О ВОЙНЕ». Любопытная статья…
Некоторые строки Василий перечитывал дважды и трижды, отвечая мол-чанием на все попытки Ракитина дать свои комментарии.
«Прежде всего, несомненно, – повторил Василий чтение, – что голый ло-зунг «Долой войну!» совершенно непригоден, как практический путь. Непри-годен, ибо он, не выходя за пределы пропаганды идей мира, ничего не дает и не может дать в смысле практического воздействия на воюющие силы в целях прекращения войны… Где же выход? Выход – путь давления на Временное правительство с требованием изъявления им своего согласия немедленно от-крыть мирные переговоры…»
– Идемте! – встал Василий. – Теперь стало яснее, но трудности в работе от этого не уменьшились, а многократно увеличились. Придется думать, думать и думать…
– Это не наступление начинается? – изменившимся голосом спросил Ра-китин, услышав начавшуюся ружейную перестрелку и тяжелый вздох бро-шенных кем-то ручных гранат.
– Нет, не наступление. Это обычный предобеденный салют. Постреляют немного, бросят… Но, конечно, наступление возможно: немцы подтянули ре-зервы.
– Подпоручик Костиков, вам пакет! – окликнул нагонявший вестовой из штаба. – Только вы ушли, пополнение нагрянуло…
– Дело-то как складывается, – отпустив вестового и прочитав бумагу, ска-зал Василий: – мне нужно возвращаться в штаб полка и принять солдат. Не-которые, как вот написано, до отправки в госпиталь служили в нашей роте, пожелали снова возвратиться… Вы-то как, со мною или в блиндаже меня по-дождете?
– С вами, – поспешно сказал Ракитин. – Кстати, познакомлюсь с пополне-нием…
– Всю дорогу Ракитин шагал впереди. Ему мерещилось, что где-то уже началась артиллерийская канонада, и что она приближается, вот-вот опалит все своим огнем. Хотелось поскорее уйти от переднего края.
– Вы плохо играете роль фронтового офицера, – заметил Василий. – И так суетитесь и спешите, что даже не обращаете больше внимания на прилипшую к галифе и френчу глину…
Ракитин закусил губу, не ответил. Но пошел он медленно и принял такую вызывающую позу, будто и в самом деле навсегда умертвил в себе даже ма-лейшее чувство страха.
Принял Василий всего пятьдесят солдат, из которых восемь раньше слу-жили в роте и очень обрадовались, что сам ротный пришел их встретить. Ос-тальные были из числа «маминых сынков» (так называли тогда единственных сыновей в отсрочке), совершенно не обучены военному делу. Винтовок никто не имел: начальство предполагало, что оружие пополненцам дадут в окопах за счет убитых.
– Пушечное мясо! – с болью шепнул Василий Ракитину. – Даже в этом Временное правительство не отличается от царского…
– Конечно, конечно, – кивнул Ракитин и, не слушая Василия, пошел вдоль неровной линии выстроившихся в две шеренги пополненцев. Он подчеркнуто рисовался перед людьми своим новеньким френчиком с матовыми следами только что снятой окопной глины на полах и снисходительно всматривался в солдатские лица. На левом фланге задержался перед скуластым толстячком в крестьянском зипуне, потеребил его за рукав. – Сколько же рублей за аршин такого суконца уплатил, служивый?
– Солдат вытаращил глаза, но, наверное, смолчал бы, не повтори Ракитин своего неуместного вопроса. На повторный же он ответил со злостью и даже ненавистью:
– Я этот зипун украл! Нам англичанка не дает фречов!
– Сволочь какая, вопросами насмехается! – послышалось перешептывание во второй шеренге. – Набить ему рожу, все равно уж теперь в окопы, на убой…
Негодуя в душе на Ракитина, Василий поспешил к месту происшествия.
– Отставьте ваше красноречие, подпоручик Герасимов! – шепнул повели-тельно Ракитину. Тот хотел было что-то возразить, но Василий стремительно повернулся к солдатам. Они замерли. – Смир-ррно! Нале-е-ево! За мной, ша-го-о-ом марш!
Лишь в конце дня, когда пополнение было распределено по окопам, а ко-миссия Временного правительства закончила свои «патриотические» беседы с солдатами, Василий вспомнил о непрочитанном письме.
Письмо оказалось от Гали из слободы Ламской и поразило Василия своей давностью: на конверте лежал мартовский штемпель Старо-Оскольской поч-ты. «Три месяца читали цензоры это письмо, – досадовал Василий. Но и то хорошо, что сохранили и передали его адресату. Да и зачеркнуто немного, лишь последние строчки. Любопытно!»
Письмо Василий перечел несколько раз, пока Ракитин составлял записки о своих «фронтовых впечатлениях».
Как и прежние письма Гали, оно было наивным, но отличалось от них по характеру и содержанию: в тех Галя писала больше всего о любви и надежде встретиться, а в этом Галя посвятила любовным чувствам лишь полстраницы из четырех, написанных на листке почтовой бумаги, остальное относилось к описанию наблюденных Галей картин Февральской революции в ее родном городе. И эту часть письма Василий начал читать в четвертый раз вслух, так как Ракитин попросил об этом и добавил:
– Интересно все же и ортодоксальному марксисту послушать, что пишет о революции «девушка – не политик…»
«…а еще у нас большая радость, – читал Василий. – Нету царя. И про-изошло это очень даже интересно: я все видела своими глазами.
Утром покупала хлеб у немки. Это в булочной, что на Курской улице. Ты ее знаешь. Помнишь, в магазине Терентьева Степана, что из Знаменского ро-дом, магазин его недалеко от купца Соломинцева, мы разговаривали с этой немкой о сухарях тебе на дорогу? А потом мы пошли за сухарями в булоч-ную, что возле колбасной Игумнова и Доценко. Вот в этой булочной покупа-ла я хлеб, а тут на улице шум начался. Люди понаехали с вокзала на извозчи-ках, крик такой подняли, что мы все побежали к гастрономическому магази-ну. У нас его называют «потребилкой»: чиновники и дворяне создали его на паях, а товары там очень дорогие, не про нашу честь.
Глядим, извозчик Илья едет. Борода у него седая, широкая, армяк – синий и вокруг мехом оторочен, а шапка с малиновой бархатной макушкой. Он же в Старом Осколе самый нарядный извозчик.
Остановил он коней у «потребилки», и из санок шустро вылезли купцы. Одного «Рыжиком» или еще «американцем» у нас прозвали, а по настоящему это Иван Михайлович Игнатов. Дом его на Курской улице, по левой стороне, как идти на Верхнюю площадь. Это через два дома от лихушинского дворца с башенкой над парадным. Под окнами вязы растут и все больше тополя. Мы там стояли вместе, а потом пошли на Верхнюю площадь и увидели самого Игнатова у рекламной будки, что возле водонапорной башни. Ты еще хохо-тал, что над маленькой будочкой такая устроена огромная вывеска со слова-ми: «Все дешево в магазине Игнатова»
Дядя мне рассказывал, что «американцем» Игнатова прозвали за изворот-ливость: своим кредиторам умеет платить всего десять копеек за рубль, ина-че, мол, сяду по несостоятельности в тюрьму, тогда вы с меня совсем ничего не получите – хозяйство на жену переправлено…
И вот выскочил он из санок, а сам хмельной и румяный, в распахнутой шубе с хорьковым воротником и в сдвинутой на затылок черной каракулевой шапке – «гоголе». Вслед за ним скакнул на мостовую Андрей Уколович Фе-доринов – купец. Этот щупленький, в котиковой шапке и в обмотанном во-круг шеи шарфе – жена ему так приказывает, чтобы не простужался. И под-бежали они к стоявшему посредине улице городовому и набросились.
– Нету царя Николая Кровавого! – закричали на городового и начали сди-рать с него, что на глаза попадалось – кокарду, погоны, одежду, шашку, ре-вольвер. – Хватит тебе торчать здесь от царя: теперь мы хозяева Расеи!
Народу набежало – туча тучей. И все мы удивляемся. А городовой тоже удивляется и побаивается. Стоит он, как гусь ощипанный, ногами топчется на месте и чуть не плачет от стыда и обиды. Всем видно, что купцов напугался, аж побледнел.
Федоринов, держа отобранное у городового оружие в охапке, как дрова, взлез на санки и закричал:
«Гражданы, совершилась революция! Николай отрекся, всем управляет теперь Государственная дума, власть находится в руках Родзянко. Мы теперь всю жизнь устроим без кровопролитности, по-божески…»
Тут Игнатов остепенился. Взял оружье у Федоринова и передал городово-му и засмеялся: «Нам такое ржавое непотребно, обновим!» Тут же отбросил расшитую юхтой полу своей шубы, достал бумажник и подал городовому зе-леную трехрублевую кредитку: «Это тебе на чай по случаю свержения. И не обижайся, что малость пощипали. В Петрограде городовых даже по скулам били, не только щипали. На то и революция…»
«Благодарствуем, Иван Михайлович, – повеселел и поклонился городовой. – Мы завсегда вами премного довольны».
Потом городовой куда-то убежал, на улице стало тесно от народа, красные флаги появились. И все мы пошли приветствовать пострадавших от власти. Попался нам старенький учитель. Так его качали, только седая борода по сюртуку прыгала. Он сначала оборонялся и кричал, потом от головокружения обмяк и закрыл глаза. Его отнесли домой, и дали понюхать нашатырного спирта. Потом люди пошли к священнику соборной церкви, Матвею. Он счи-тался революционером, так как один из всех городских попов не записался в «Союз русского народа». Качали и Матвея, но не до обморока. Он покрепче учителя оказался и повеселее. Увидел, что от народа не вырваться, закричал: «Несите меня в храм, отслужу молебен свободе в России!»
Когда его понесли, еще происшествие случилось: подбежала к нам вос-троносая девчонка с бешеными серыми глазами. Худенькая, конопатая, злая. Настоящее шило. Подбежала и кричит: «Чего радуетесь? Без царя еще напла-четесь!» Ее поймали, а она ногами брыкается и кричит: «Отец сказал, что на-род рано возрадовался, без царя Россия сгинет…»
Какая-то женщина отшлепала девчонку по щекам за ее слова, ребятишки начали сыпать тумаки в спину, но тут подбежал приказчик из магазина Те-рентьева Степана, Лысых его фамилия. Он защитил девчонку. «Это, сказал он, дочка моего хозяина, Лизавета. Она не виновата, что говорить научил ее отец. А, может, сама она еще и социалисткой станет, очень смышленая насчет приспособления к жизни…»
А к вечеру не только знамена красные на улицах носили, но и все люди красной материей разукрасились, даже снег весь растаял от потепления. Ви-дела я и девчонку, Лизавету. Она шла с отцом в красном платке и с красным бантом на груди. Отец ее, купец Терентьев, тоже шел с огромным красным бантом.
Прямо чудно, Вася, не знаю, как чудно люди устроены: и мы радуемся и буржуи радуются… Что же это такое будет из общей нашей, ума не приложу?
На другой день еще больше народ радовался. Из сел пришли люди, целый мильен. Митинг был до вечера. И знаешь, кто председательствовал на митин-ге? Учительница Благосклонова. Ты ее знаешь. Она теперь огромадная со-циалистка-революционерка. А еще выступал паровозный машинист Анпилов Константин Михайлович. От него тебе привет передаю. Был он у дяди, Афа-насия Ивановича, там и разговор зашел. Я же и не знала раньше, что он еще в пятом году против царя выступал в Черноморском флоте и на каторге был за это… Дня через два потом железнодорожники сильно отколотили вахмистра Кичаева. Ну, Сидора Сидоровича, с которым ты в слободе Ламской в шашки играл. Он же, подлец, оказывается, крушение поезда организовал на Кастор-ной и хотел эту вину на Анпилова положить. Хорошо еще, что революция на-чалась, а то пришлось бы Анпилову снова в тюрьму.
       Дядя, Афанасий Иванович, очень возбужден и говорит, что революция до самых краев расширится, и я не знаю, как это понимать надо…»
Дальше письмо было запачкано цензорскими чернилами. Василий свернул его, положил во внутренний карман шинели, спросил Ракитина:
– Что скажете?
Ракитин дернул плечами.
– Безграмотная ваша Галя, не завидую выбору…
Василий вспылил.
– Это верно, Галя в университете не училась, подличать не может, как это делает Надя Полозова. И не позволит…
В гневе Василий рассказал о поведении Нади, и рассказ этот настолько ошеломил Ракитина, что он в ночь выехал из полка в город Проскуров.



3. РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК

Василию удалось сообщить в 647-й Синявский полк и в подразделения влитого в него 201-го пехотного полка, переброшенного на фронт из Елецко-го гарнизона, все полученные от Ракитина сведения о намерении Керенского истребить Орининскую группу войск в предстоящем наступлении.
Симакову, ездившему в Оринино в боевую командировку, подписанную Зотовым, легко пришлось войти в личный контакт с прапорщиком Алексан-дром Рябчуковым, так как он выполнял в это время обязанности коменданта полка и имел широкие возможности общаться с солдатами, особенно с ко-мандированными: этих он даже обязан был принимать по долгу службы.
Симаков вошел в блиндаж прапорщика как раз в тот момент, когда он чи-тал письмо своего товарища школьных лет, Владимира Борзенко, и вспоми-нал ученическую забастовку в городском училище в 1905 году, организован-ный отказ учеников петь после молитвы перед уроком гимн «Боже, царя хра-ни!», испуг дежурного учителя, Павла Меркуловича Коробка и его бегство с прижатой к боку шпагой из рекреационного зала, куда он вернулся уже не один, а с инспектором Сергеевым. «Наверное, предполагал жестоко с нами расправиться»? – усмехнулся Рябчуков. – Но вышло иначе: Сергеев покосил-ся на Павла Меркуловича и сказал нам: «А-а-а, революционеры!» Потом он обернулся к дежурному учителю и спросил его: «Понимаете, Павел Меркуло-вич? Они с таких лет решили уже писать свою собственную биографию…» Ну и что ж, приходится вот писать биографию. Только успеем ли, скоро на-ступление, а солдаты запуганы репрессиями, туго поддаются разъяснению. Но это отчасти и хорошо, что русский человек не сразу верит, а щупает, про-веряет, чтобы наверняка… Вот и Борзенко пишет: настроение по всей стране хрусткое, решающее. Чего же нам теряться, если ввязались в драку? Теперь уж отступать поздно. Я ведь тоже русский человек, пощупал и убедился, что иначе нельзя, хотя и опасно. А-а-ах, в жизни как получается! Помню, огрел меня казак плетью, даже кожа на плече шелухою слезла. А все же не сробел. Даже еще на Вовку Борзенко накричал тогда, чтобы не ревел и не жаловался, что маленький. Сейчас бы вот хотелось, чтобы на меня так ободряюще кто-нибудь покричал или вообще в этом роде: слабею перед трудностями, а ведь обязан. Какой же я депутат Елецкого Совета, если там был широк, а тут при-смирею? Не должно этого быть…»
– Господин прапорщик, разрешите? – уже третий раз окликнул Симаков этого невысокого крепыша с широким лбом и голубоватыми глазами. Но он продолжал стоять у крохотного оконца, вмазанного в глубокую косую амбра-зуру, и читал письмо, был в плену воспоминаний о начале своей биографии, в плену дум о том, что же делать теперь, чтобы эта биография не оборвалась времени? Он забыл, что на вопрос: «Разрешите войти?» ответил солдату: «войдите!», а потом и не замечал его, сам того не желая. Вот почему он вздрогнул от громкого оклика и посмотрел на Симакова.
– Что у вас? Давайте!
…Письмо Василия, переданное Симаковым, оказалось для прапорщика Рябчукова сильнейшим возбудителем к действию, может быть, еще и потому, что сам он, обескураженный перед тем рядом неудач, убедил себя в нужности какого-то ободряющего толчка. Главное, что альтернатива была теперь яс-ной: или добиться отказа полка от наступления или погибнуть под огнем вра-жеской и своей артиллерии в момент рывка из окопов в атаку. «Не будет на-ступления, сорвем! – поклялся Рябчуков. – Лучше пусть меня одного расстре-ляют за агитацию, но тысячи людей будут спасены. А уж если не уговорю солдат, не сумею убедить, тогда пойду с ними вместе и погибну под снаряда-ми!»
– …Теперь вы понимаете, какая судьба уготована для нас, – непрерывно и с разными группами солдат и молодых офицеров, которых знал уже хорошо еще по Ельцу, беседовал комендант полка Рябчуков Александр. Беседовал в окопах и на подвозке снарядов, у кухонь и полковых мастерских, в блиндажах и землянках. – Наша задача, товарищи, – бороться за мир и требовать от Вре-менного правительства немедленно подписать его. Мы есть сила, в наших ру-ках оружие. Откажемся наступать. Не дадим истребить себя, будем брататься с противником…
Вскоре прапорщику Рябчиков удалось создать в каждой роте антивоенный актив. А к приезду правительственной комиссии в полку царил такой накал антивоенных настроений, что против предложения «наступать» проголосова-ло более девяносто процентов личного состава.
Через несколько часов после этого Временное правительство двинуло против Синявского революционного полка сильные отряды карателей. Полк был насильно расформирован, солдат и офицеров разослали по различным войсковым частям.
Прапорщика Рябчукова солдаты не выдали. Но командование подозревало его в руководстве антивоенной деятельностью среди фронтовиков. Он был понижен в должности, послан помощником командира 8-й роты 83-го Самур-ского полка, где служил знакомый Василия, большевик Максимов.
Максимов командовал ротой. Вот к нему в помощники и попал прапор-щик Рябчуков.
В Самурском полку действовала небольшая, но дисциплинированная группа большевиков, связанная с Каменец-Подольским Уездным Комитетом РСДРП(б). Прапорщик Рябчуков охотно согласился принять предложение Максимова возглавить охрану связных полковой организации большевиков и несколько раз в связи с этим ездил из окопов у села Кызя в город Каменец-Подольск, выполнял нелегальные поручения.
Однажды на бурном митинге председателем полкового солдатского коми-тета был избран Максимов, а его помощник, Александр Рябчуков прошел в члены полкового и председателем ротного солдатского комитета. Начали го-товиться к свержению Временного правительства.
О событиях в Синявском полку Василий узнал из письма Максимова. А к этой поре Верховное командование всей мощью своего аппарата навалилось на антивоенные группы на всем семидесятиверстном участке Юго-Западного фронта между деревнями Здвижино и Топелиха, где было сконцентрировано более трехсот тысяч солдат, восемьсот легких и более пятисот средних и тя-желых пушек.
Шли аресты, следствия, подтягивались к тылам боевых частей каратель-ные отряды, распространялись правительственные прокламации с угрозой расстрела каждого, кто будет высказываться против наступления и войны.
Наконец, был получен приказ о «часе» наступления. И совершилось со-вершенно недопустимое с точки зрения военного искусства, но объяснимое боязнью правительства солдатских масс, способных сыграть в тех условиях решающую роль: приказ о наступлении был поставлен на голосование.
Вопреки ожиданию Василия, большинство проголосовало за наступление. И не только потому, что за спиной голосующих были пулеметы казачьих и карательных частей, артиллерия с боевым приказом немедленно открыть огонь по мятежникам, если они проголосуют против приказа. Нет, не только поэтому: главную роль в принятии солдатами такого решения сыграла иллю-зия, что наступление это, как говорилось в ловко составленном приказе, будет последним и принесет народу все блага жизни – Свободу, мир, землю, работу, хлеб.
Искусна была эта ложь правительственной пропаганды, а русский человек оказался еще так доверчив ко всему печатному, ко всему сладкоголосому, что и поддался и был обманут именем революции и надежд…
…Вечером Зотов вызвал Василия к себе, что редко у него случалось после присвоения ему звания подполковника.
– Убедились вы, поручик Костиков, что солдаты стоят не за вас?
– Они и не за вас! – неожиданно резко возразил Василий. – К тому же, вы оговорились: я ведь только подпоручик…
– А вот распишитесь за получение приказа, сами убедитесь, что наше представление уже удовлетворено, поручик Костиков. Да, да, вы – поручик. Поздравляю! Ну, теперь прошу договорить, за кого же, по вашему мнению, стоят солдаты, голосуя за наступление?
– Они стоят за Россию. И только жаль, что не поняли действительных пу-тей спасения России, проголосовали за негодные средства…
– Поручик Костиков, вас бы давно следовало выдать властям, – прервал его Зотов.
– Чего же медлите? – горько усмехнулся Василий. Он был весь еще во власти неудачи при голосовании приказа о наступлении и как-то само собою забыл об осторожности и заботы о себе. – Графское достоинство, подполков-ничий чин и донос, какая интересная бы сложилась гармония!
– Я не этими соображениями руководствуюсь. Даже знаю, что за донос против декабристов человек получил генеральский чин, – возразил Зотов мягким, почти дружеским тоном. – Мне кажется, что вы играете в револю-ционера по причине необузданной молодости и потому, что не задумываетесь о тех печальных для народа последствиях, которые приносила ему в прошлом диктатура крайних левых элементов во Франции, принесет и в России, если ей удастся победить. Диктатура, – это же, по-русски, неограниченная власть: что сделает, жаловаться некуда. Вы должны вдуматься и понять… Мне ка-жется, я почти уверен, что вы убедитесь в полезности сохранить на своих плечах голову и золотые погоны ради правопорядка и действительного сча-стья народа. Зачем рисковать свободой и жизнью за обещанные вам кем-то призраки? Я не люблю крайностей, даже удалил от себя в свое время родного племянника за его крайне правые взгляды на жизнь. Я мечтаю о народопра-вии и широкой демократии. И на вас смотрю с надеждой, как на образованно-го и смелого офицера, на честного русского человека. Диктатура вас затопчет в грязь и не станет выслушивать ваше мнение, как это делаю я: она будет тре-бовать восхваления всех проявлений диктатуры, хотя бы и очевидно нелепых, а вы же этого не сможете делать, вы неспособны восхвалять плохое. Не губи-те себя! Я знаю, вас любят люди, и вы умеете их организовать. Это очень важно для дела, к которому я просил бы вас присоединиться…
Василий слушал молча, насупившись и стиснув зубы, чтобы сдержаться от опасных резкостей. Зрачки его глаз стали острыми, колючими и даже свети-лись от накала бушевавшей ярости. Зотов заметил это, резко изменил тему разговора.
– Скажите, поручик Костиков, желали бы вы взять на себя командование батальоном в завтрашнем наступлении?
– И вы думаете, что порядок, о котором вы только что вели речь, обретет-ся в завтрашнем наступлении и что мое согласие командовать батальоном бу-дет полезно для этого порядка? – вместо прямого ответа спросил Василий.
– Меня интересует подбор кадров, – признался Зотов. – Кроме того, на-ступление может значительно очистить атмосферу и спасти Россию от сума-сшествия левых, угрожающих погубить основы морали, религии и культуры. Все дряблое и нежизненное будет сожжено огнем наступления…
– Какую чепуху вы говорите! – теряя самообладание, запальчиво восклик-нул Василий. – Вы хотите поколебать мои идеалы? Но это невозможно даже и в том случае, если я сам замечу, что меня обманывают мои идейные руко-водители. Я и тогда пересмотрю не мои идеалы, а мои отношения к обман-щикам. Простите за прямоту, но мне кажется или показалось, что вы жалеете о морали распутиных и рябушинских. И это вполне закономерно: дворянский гвардеец пофрондировал в свое время против Алисы, вылетел за это из гвар-дии в пехоту, теперь соскучился о добром старом времени, даже выдвинул «теорию» об очистительном огне наступления. Такую «теорию» надо безжа-лостно уничтожать, как чумную крысу…
– Мальчишка! – яростно проскрипел Зотов сквозь зубы и постучал паль-цем о стол. – Не желаете внять голосу разума, но приказ о наступлении не по-смеете нарушить…
– Сейчас такое нарушение бесполезно. Я пойду с солдатами и помогу им понять свою ошибку и вызреть до понимания смысла происходящих в России событий…
– Кто вы есть? – возбужденно прервал его Зотов.
– Русский человек.
– А я разве немец?
– Нет. Вы пока дворянин, боящийся потерять привычный уклад жизни…
– Молчите, мальчишка! – от волнения Зотов потерял голос, каркнул по грачиному, хрипло. – Я…
Запищавший зуммер телефона не позволил договорить Зотову, он взял трубку.
– Да, да, Зотов слушает, – хрипел он и откашливался. – Что? Нет, не теле-фон испортился, плохо у меня с голосовыми связками… Спасибо за сообще-ние и за прекрасные гарантии, – положив трубку и вытерев платком вспотев-шее от возбуждения лицо, Зотов пристально посмотрел на Василия.
– Не кипятитесь, поручик, а идите принимать второй батальон…
У Василия оборвалось в груди. «Почему же второй? – молнией блеснула мысль. – Неужели потому, что командир батальона воздержался от голосова-ния о наступлении?»
– Там имеется командир, зачем же посылать другого на живое место?
– Там нет командира, – с ноткой жестокости в голосе, отчего хрип пере-шел в свист, возразил Зотов, и глаза его стали дикими. – Кто-то из солдат вы-стрелил комбату в спину. Мне об этом сейчас позвонили…
– Значит, вы знали, что его убьют, когда решили предложить мне пост?
– Это дело политики! – Зотов двинулся на Василия и прошипел ему в ли-цо: – Говорят, что даже кумиры рабочих Маркс и Ленин учили и учат искус-ству содружества хоть с чертом, если это полезно в политике. Мне, нам нуж-ны кадры, и я не поколеблюсь всех командиров батальонов нашего полка об-менять на вас, лишь бы вы поняли и согласились…
– Нет, я из роты сейчас не пойду. С моими солдатами безопаснее…
Зотов молча покрутил пушистые усы, выпил стакан воды и шагнул взад и вперед перед Василием, потом махнул рукой:
– Вы упрямы, но и я терпелив, подожду. Идите в роту! Постойте! – оста-новил он хотевшего уходить Василия. – По дружбе предупреждаю: позади нашего полка, как мне сообщили из штаба дивизии, будет следовать несколь-ко эскадронов донских казаков, если вздумаете саботировать… Мы учитыва-ем опыт 647 Синявского и 83 Самурского полков, с которыми вы держали связь. И не пытайтесь, поручик, отрицать: мне известно…
Василий невольно улыбнулся:
– Значит, солдаты не за наступление, если в спину им вставлены пики ка-заков?
– Идите, поручик Костиков! – прохрипел Зотов. – Идите, я не могу больше ручаться за себя…
Василий лихо козырнул, вышел.




4. ФАЛЬШЬ

В Лукерьевку Иван возвратился с городской демонстрации с оружием: знакомые фронтовики подарили ему белую жестяную гранату-бутылку образ-ца 1914 года и «наган» с патронами. Гранату Иван всегда носил при себе, а револьвер завернул в тряпицу и положил на камелек.
На вопрос жены, почему он так делает, ответил:
– Убивать-то я, может, никого не собираюсь. А напугать если потребуется – гранатою удобнее: взрыва каждый человек опасается, а взрыв этот заклю-чен в гранате, как злость в сердце…
После городской демонстрации Иван сам весь переродился: на контузию перестал жаловаться, и даже выругал Матрену за ее совет попарить бураком начавшуюся было ломить поясницу. Стал он разговорчивее и общительнее. Раньше терпеть не мог, если дети прислушивались к разговору старших, а те-перь часами рассказывал Тане, вечерами и Сережке, когда тот возвращался из образцовой школы, о революции и жизни, о своей встрече с гимназистом Ва-сей Шабуровым в Армавире во время забастовки и на одной из подмосков-ных станций во время войны.
Но события шли своим чередом и постепенно гасили и гасили надежды, вспыхнувшие в сердце Ивана в связи с революцией. И все как будто бы хо-рошо, красиво: красные знамена везде, на знаменах надписи: «Свобода, ра-венство и братство», «Да здравствует Учредительное собрание!» А на дело замерло, не движется: ни земли, ни мира.
«Дьявол бы его задавил, этого земледельческого министра Шингарева! – злился Иван. – Наделал целую пропасть примирительных камер, земельных комитетов и комиссий, а земли нету и нету. Все запуталось до полной неясно-сти: одни говорят, что землю нужно брать самовольно, другие упреждают, чтобы не трогали. И кто бы это мог сказать одно слово, чтобы решить сразу?»
Растаял снег. Задымились поля под весенним солнцем, кудреватым тума-нов шел апрель. Овес бы сеять, да негде… Землю не давали.
– Овес ведь он какой, – поговаривали мужики: – Его сей в грязь – будешь князь. С посевом повременишь – получишь шиш…
Наконец, решили лукерьевцы поговорить о земле всем сходом. «А что же на сходке мне сказать? – сидел Иван у стола и думал, думал. – Прямо не знаю, а тут еще мать мешает думать своим чтением…»
Мать, Катерина Максимовна, читала слушавшей ее Тане протяжно, почти напевно:
«…поучение на символ Веры, молитву господнь, блаженства евангельские и на десять заповедей божиих… Святой Дмитрий, митрополит Ростовский… Мы тверже помним то, о чем нам чаще напоминают и лучше знаем то, о чем нам чаще толкуют…»
С настороженностью прислушался Иван к чтению. А когда мать прочита-ла слова: «…книг в старину никаких не было и не было нужды в книгах, так как люди жили тогда очень долго. Некоторые доживали до востмисот лет и более, следовательно, один и тот же человек об одних и тех же событиях и истинах мог слушать и сам рассказывать другим целые сотни лет…», Иван не вытерпел.
– Мать! – воскликнул он строго, – ты эту книжку моим ребятишкам не чи-тай. Она их в другую сторону потянет…
– Осподи, Сусе Христе! – всплеснула Катерина Максимовна руками. – Почему же это не читать божественную книгу? Она же успокоение человеку приносит. Вот, погляди…
Иван покосился на дочь, задремавшую от чтения и уронившую голову на руки, начал одеваться. Застегивая на себе шинель, бросил категорически:
– Чтобы не было больше этого чтения для ребятишек! Сам жил в затемне-нии, а ребятам не надо: пусть в жизнь с головою окунаются…
Катерина Максимовна заворчала, Иван бухнул дверью.
– Сережка, пойдем на сходку! – уже со двора послышался его голос, зо-вущий сына, который практиковался в меткости попадания и бросал камни в начерченный на двери меловой круг величиной с решето. – Поглядишь и по-слушаешь, как мужики о земле беспокоятся…
– Катерина Максимовна метнулась к маленькому оконцу с осклизлой по-черневшей рамой, прижалась лбом к холодному влажному стеклу.
– Повел отрока на сходку! – закрестилась, завздыхала горестно. – Осподи, спаси чаду от ругани мужицкой и вдыхания дыма-табачища…
Почтовая изба была переполнена народом, махорочным дымом и возбуж-денными криками. Люди кричали о земле, о весне, о непутевых порядках и о том, что нельзя найти концов и выходов, сколько ни бейся, сколько ни стра-дай…
– Суета сует, християне! – надрывая голос и крестясь, всем возражал цер-ковный сторож, Мироныч, наученный отцом Захаром и слову и манере дер-жать себя на сходке. – О душе своей надо заботиться, а не об утробе ненасыт-ной, не давать дьяволу соблазнить людей к промыслу разбойному, сиречь к захвату добра и богатства ближнего. Мы есть на земле странники временные, а там, на небе, наше вечное житие уготовано. Не разбоем надо заниматься помышлять, а слезы жаркие в молитве перед богом лить, чтобы не гореть по-том вечно в геене огненной…
«Дома мать бубнит, а тут этот старается!», хватая Мироныча за шиворот, подумал Иван со злостью и тряхнул старика:
– Иди отседа на колокольню, не скули о мужицкой душе, пропасть тебя возьми!
– Папк, можно его камнем огреть в самый центр?! – воскликнул Сережка, громыхнув рукою камни в кармане «казачки». – Противный этот звонарь на-погляд. Недаром его Свиридкой зовут и Кощеем Бессмертным кличут…
Мужики дружно захохотали, а Иван выпустил из руки воротник Мироны-ча, обернулся к Сережке:
– Дурак! Пойдем к столу, просить слово надо…
Пока Иван тащил Сережку за руку к столу, Мироныч вышмыгнул из избы и, крестясь на ходу и отплевываясь, побежал к церкви.
– Тебе чего? – спросил Ивана жердеподобный высокий староста с огром-ной головой. За эту внешность его и прозвали мужики «Безменом»: сам худ, голова с пуд…
– Имею слово по существу…
Безмен расхохотался и начал кончиком своей длинной русой бороды вы-тирать брызнувшие от смеха слезы из его бледно-серых с зеленоватым оттен-ком огромных глаз. – Что ты можешь по существу? Разве забыл, как опозо-рился, когда посылали тебя до войны покупать землю у Батизатулы?
– Тогда был старостою Кузьма Палыч Цурюк, а теперь вот тебя постави-ли, – огрызнулся Иван и начал речь без всякого разрешения. Он говорил о не-обходимости захватить особняк Батизатулы, так как он давно уже оплачен и переоплачен.
– Не ты платил, а мы! – перебил его Ерыкала. – Ты лишь сумел пропить в Фатеже мой серебряный рубль…
– Не береди, Василий Игнатич, старые раны! – крикнул Иван. – Тогда не я, а вы с Евтеевым и Шерстаковым общество продали. Я же вас за это волка-ми назвал.
– Мужики, посмотрите-ка на Ивана, – подмигнул Ерыкала. – Он не один, а сам полтора, с сыном на сходку пришел, грознай… Я предлагал выгнать его отсюда за смутьянство!
– А я вот тебя трахну! – зло сверкая глазами, Сережка размахнулся кирпи-чом, Ерыкала инстинктивно закрыл рукою свое бородатое лицо, но Иван ус-пел ухватить сына за руку и вырвал кирпич.
– Хватайте обоих, вышибайте на улицу! – распорядился староста.
Сейчас же Ерыкала и несколько других людей потянулись к Ивану рука-ми, но он молниеносно взметнулся на стол и выхватил из-за пазухи гранату.
– Она у меня на таком нумере поставлена, что враз взорвется, если кто мне помешает высказаться!
У стола сразу стало свободно, так как люди отхлынули к двери. Сережка с сияющим лицом присел у ног отца на скамейку, приставил пальцы к носу и показал это втиснувшемся в толпу Ерыкале.
– На, выкуси! Волк, волк, волк! Я все знаю, мне отец рассказал…
Староста забился под самые образа и чуть не зацепил головой медную лампаду на резных цепочках, а Назаркин Иван и Гаранин – матрос в бушлате придвинулись поближе к столу.
– Не робей, Иван! – подбадривали они.
– Шкурники, шкурники! – кричал матрос Гаранин на Ерыкалу и на Безме-на. – Я не пожалею своего дуба, что на горе стоит среди боярышника, и по-вешу вас на нем, если контуженого солдата тронете…
– Говори, Иван, по существу и не бойся. Я их в озноб вгоню, если они что. Вот, пощупай! – Назаркин взял руку Ивана и прижал ладонью к своему живо-ту. Сквозь материю шинели явственно ощущалась твердая самодельная руко-ять винтовочного обреза.
Иван встал между Гараниным и Назаркиным, сказал по существу:
– Надо всем миром выйти, захватить и засеять батизатуловскую землю, на том и конец…
– Чего же молчите, не отвечаете отцу? – закричал Сережка, когда пауза надоела ему. – Если земля вам не нужна, мы себе немножко возьмем, а то у нас хлеба совсем мало, да и тот с мякиной. Голова от него кружится, а мне еще геометрию и алгебру надо изучать, ввели теперь в пятом классе…
И вот тут прорвало сход. Кричали разное, трудно понять. Кто-то сбегал и силком привел на сходку кривоплечего писаря, Антона Николаевича Плуж-никова. Он был и до этого на сходке, а потом сбежал от гранаты Ивана, за-прятался в чулан.
– Пиши приговор! – диктовали ему со всех сторон. – Нечего бегать по чу-ланам…
Вздохнув, писарь присел к столу и, перекосив плечи сильнее обычного, отвязал от пуговицы на груди пузырек с чернилами из дубового орешка, дос-тал из-за уха перо и начал писать. Рука дрожала, чернила брызгали по листу бумаги.
Когда дело подошло уже вплотную к голосованию и подписанию приго-вора о захвате и разделе помещичьей земли, в почтовку снова вбежал опро-метью церковный сторож-звонарь, Мироныч. Согбенный, худой. В серой свитке, висевшей на нем мешком, он застрял в народной тесноте и не смог добраться к столу, завопил:
– Повремените, Християне! В Юрасовку власть из Курска понаехала спе-цияльно по земельному делу…
Ерыкала сейчас же вцепился в сообщение Мироныча и понял, что это дело рук отца Захара.
– Чего же нам спешить с беззаконием, если власть приехала? – начал Еры-кала свою речь. – Небось, у нас спина не чужая и не железная, если ее казаки исполосуют плетью за своевольство. Предлагаю поэтому избрать полномоч-ную делегацию и послать ее в волостной Земельный комитет, где ожидает гу-бернский начальник…
– Широкий начальник, – подкрикивал Мироныч, – очень полномочный. Мандат у него подписан самим губернским комиссаром Лоскутовым…
Снова начались бурные прения, потом избрали делегацию: самовольно за-хватывать землю побоялись, так как шел слух, что за самовольный захват имения Александровка Фатежского уезда местных крестьян выпороли казаки по личному приказу заместителя Министра Внутренних Дел Щепкина.
Вскоре лукерьевские делегаты были уже в коридоре Юрасовского волост-ного управления и заспорили, лучше ли будет пробиться к губернскому на-чальнику или сначала поговорить с председателем Земельного Комитета, со-циалистом-революционером Николаем Степановичем Давыдовым?
– Зачем к нему? – возражал Каблуков. – К нему уже ходили мужики из имения Чекунова, а он их выгнал и не разрешил самовольно захватывать по-мещичью землю… Этот Давыдов ничуть не лучше старшины Мелехинской волости Щигровского уезда: тот созвал волостной сход и заставлял мужиков подписать приговор о восстановлении царя на престоле, а этот к попам и по-мещикам в кумовья ходит, младенцев крестит…
– О чем же спор такой затеяли? – сладкоголосо пропел неожиданно во-шедший со двора молодой остроносый священник Старо-Оскольской Михай-ловской церкви отец Иоанн. Каблуков хорошо его знал, так как приходилось вместе с Трифоном Бездомным класть печки на квартире у этого священника, когда он еще был учителем: в священники отец Иоанн переметнулся, прячась от войны. Сначала пошел он в дьяконы Александро-Невской церкви слободы Гумны, потом и устроился священником в богатый городской приход Михай-ловской церкви на перекрестке Курской и Михайловской улиц, против дома с башенкой купца Лихушина. – Все суетитесь и суетитесь?
– Здравствуйте, отец Иван! – вместо ответа поклонился Каблуков и тут же подумал: «Какой же он мне отец, если одних со мною годов? Да еще руку протягивает для поцелуя. Как же!»
Руку Каблуков священнику не поцеловал, и тот догадался, что ошибся.
– Мир вам и благоволение! – немного гнусавым голосом, что всегда с ним бывало при раздражении, сказал он и слегка приподнял над головою желтую меховую шапку с голубым плисовым верхом, встряхнул рыжеватыми воло-сами, собранными в недлинную косу. – Зачем бог принес?
– По мужицким делам, – за всех ответил Каблуков. А вас какая нужда за-ставила в такую грязь из города в глушь?
– А я вот увидел вас, сразу меня мысль осенила, – уклоняясь от ответа, за-говорил священник Мазалов. – Вздумали мы с отцом Матвеем из соборной церкви свечной заводик опикурить, каменщики нужны. Вашу работу хорошо знаю и с большим нашим удовольствием, если можно. Приезжайте работать. Меня найдете без труда: можно прямо в церковь святого архистратига Ми-хаила, можно и на квартиру по Логовой улице. Там, за домом Соломинцева, недалеко. Спать можно будет у отца Матвея, у него кухня жаркая… Он и сам теперь у властей в чести. Его даже чуть было не закачали люди до смерти, и в собор отнесли для молебна по случаю печального низвержения царствующе-го дома Романовых…
– И вовсе это не печально, – возразил Иван и тут же усмехнулся: – Вза-правду, отец Иван, вы приехали из города, чтобы меня пригласить на свечной завод?
– Пути господни неисповедимы, – покачал Мазалов головой и проворно шмыгнул мимо мужиков в кабинет Давыдова.
– Вот, прозевали! – ахнули делегаты. Но тут же, заметив, что дверь закры-та неплотно и голоса из кабинета слышны, всей гурьбой придвинулись по-ближе.
Священник Мазалов излагал жалобу от имени всех духовных лиц города Старого Оскола, что в городе и слободах подстрекатели проводят собрания граждан и выносят решения отнять у церквей особняки и другие земельные урочища…
– А почему вы взялись за этот вопрос? – послышался голос не Давыдова, а какого-то другого лица. И в голосе этом Ивану Каблукову показалось что-то знакомое. Он прислушался, начал вспоминать.
– По общей нашей заинтересованности, – отвечал тем временем священ-ник Мазалов. – При церкви в моей пастве нет усадебной земли, но в общем владении с прочими градскими церквами – Соборно-Богоявленской, Казан-ско-Николаевской, Покровской и пригородной слободы Троицкой – в писцо-вой даче состоит 731 десятина 2356 квадратных саженей. Земля издавна раз-делена на 9 частей, по числу штатов из коих две части состоят в бесспорном владении священнослужителей Михайловской церкви. На эту землю мы име-ем план и межевую книгу, хранимые в Соборно-Богоявленской церкви. Мы обеспокоены смутьянскими решениями и не желаем утратить доходность и прокормление. С чего же нам брать доход для поддержания хозяйства и ре-монта зданий. При церкви есть каменная караулка, лавочка для продажи вос-ковых свеч и лавка, сдаваемая в аренду. Да еще каменный флигель о трех комнатах, каковой занимает просфорня…
–Все это ясно, – перебил Мазалова тот же знакомый Каблукову голос. – Но почему вы не подождали, пока я сам приеду в Старый Оскол?
– Тут, признаться, политика, – лисичьим голоском сказал Мазалов: – Нам невыгодно жаловаться на наших прихожан, вот мы и решили сделать это тай-но, чтобы вышло это вроде не от нас, а от закона… А уж мы всегда за это властям поможем в удержании влияния…
– Хорошо, попробуем помочь вам, но прошу, чтобы на всех богослужени-ях священники внушали прихожанам мысль избегать насилия в аграрном во-просе. Пусть верят Временному правительству и ждут разрешения всех во-просов жизни Учредительным собранием
Лукерьевские делегаты пожимали плечами, переглядывались, а Иван Каб-луков даже кусал усики от досады. Наконец, он потерял терпение и начал ко-лотить кулаками в дверь.
Она открылась. Рыжеволосый священник Мазалов с сияющим от удачи лицом победоносно прошел мимо мужиков к выходу из коридора. А прово-дивший его любезным поклоном Давыдов встретил делегацию довольно хо-лодно. Он даже не желал впустить крестьян в свой кабинет и разговаривал с ними в коридоре, поминутно причесывая свои, и без того прилизанные, свет-лые волосы, постукивал подошвой сапога о пол и тягуче возражал:
– Вы требуете невозможного, а я – не фантазер, а социалист-революционер, наследник Софьи Перовской и Андрея Желябова…
– Они, эти, как, из помещиков или? – прервал Иван представителя Зе-мельного Комитета. Тот досадливо махнул рукой и кому-то пожаловался:
– С темными людьми трудно разговаривать, даже таких знаменитостей не знают…
– Нам нужна земля, – загудели делегаты. – Зачем нам нужны знаменито-сти. Вы нам бумагу напишите, чтобы сеять можно на земле Батизатулы…
– Тьфу! Я же вам русским языком говорю, что это незаконно. Да и мы еще не успели с губернским товарищем выяснить сущность земельного вопроса и не наметили общей линии по нашей волости. Идите вы домой, а мы тут поду-маем. Понадобится, вызовем и вас. Ну, идите, идите! – Давыдов раскрылил руки и начал выталкивать делегатов из коридора во двор.
В Каблукове все закипело. Он сбросил руку Давыдова со своего плеча и самого его оттолкнул в сторону.
– Пошли к губернскому начальнику!
Делегаты хлынули за Иваном, оставив Давыдова в коридоре.
– Куда же он девался, губернский начальник? – оглянулся Иван на това-рищей и показал на пустые стулья у стола, заваленного бумагами. А-а-а, тут еще есть дверь! Пошли!
В кабинете, куда ворвались делегаты, встал к ним навстречу с обтянутого рыжей материей дивана широкоскулый бородатый человек в легком коричне-вом пальто и в высоких желтых сапогах военного фасона.
– Вы ко мне? – ласковым тоном и дружески улыбаясь, спросил он, хотя и был недоволен приходом крестьян, слышал их перепалку с Давыдовым. Умышленно спрятался от них в глубинную комнату, сбежав из приемной. – Садитесь, побеседуем…
Давыдов вошел быстро и, косясь на крестьян, зашептал губернскому на-чальнику:
– Прогоните вы этих нахрапников. Может быть, милицию позвать?
– Николай Степанович! – предупреждающе сказал губернский начальник, вложив в свое восклицание и упрек, и сожаление и раздражение приневолен-ного вилять хвостом, когда надо и хочется лаять. Потом он снова повернулся к делегатам: – Я как раз и есть представитель Губернии. Мне, конечно, очень некогда, но я все же выслушаю вашу жалобу. Кто из вас главный?
 Делегаты смущенно переглянулись: главного они не выделили, быть все-му народу главным власть, оказывается, не разрешает.
Неловкую паузу прервал Иван Каблуков, узнавший, наконец, губернского начальника:
– Вас зовут Матвеем Леонтьевичем? – спросил он, прищуриваясь.
Губернский представитель передернул плечами:
– Странно! Откуда вы меня знаете?
– В Армавире виделись. Вы у нас, у сезонников, в бараке агитацию против царя вели, хорошую жизнь обещали, как у американских фермеров… Ну то-гда вы это по молодости хватали жизнь за хвост, а ее надо хватать за жабры и за голову. Мне об этом машинист Шабуров сказывал…
–Чего же вы хотите? – беспокойно прервал Матвей Леонтьевич. – Говори-те короче…
– Можно и короче, – согласился Иван. – Как вы есть Сыромятников и со-циалист. Вот и давайте по праведному рассудим. Теперь царя нету, везде сво-бода и флаги красные поразвешены, но мужику нужна еще земля. Напишите вы нам бумагу. По справедливости надо. Разве это жизнь, если вокруг нашего села хомутом лежит земля помещика Батизатулы, а с нас за нее огромадную аренду сдирает перехватчик Евтеев, кулачок один из Казачка. Вот я же вам сейчас всю эту историю расскажу, наши земляки не дадут сбрехать…
– Сбрехать не дадим, говори всю правду, – загудели делегаты. Сыромят-ников насупился, но понял, что придется слушать. И он выслушал рассказ Ивана о шести сотнях десятин батизатуловской земли, о неудачной попытке лукерьевцев купить эту землю и о перехвате ее «волками», о тяжелой аренд-ной плате, взыскиваемой субарендатором Евтеевым и о том, что мужики кри-чали вслед своей делегации: «До тех пор не разойдемся, пока нам известие принесете!»
– Наши были недавно в Фатеже, – сказал Каблуков в заключение, чтобы Сыромятников получше понял настроение крестьян, – и там разговаривали со знакомыми мужиками из села Березовец. Там общество по приговору прика-зало отрубщикам вернуться в общину, а за отказ порушили и сожгли все их постройки и все имущество. Смысл или как? Наши мужики тоже народ отча-янный…
Сыромятников, встревоженный намеком Каблукова на возможность вос-стания лукерьевцев, сразу забыл, что ему «некогда». Он ходил и курил папи-росу за папиросой, придумывая и тут же отбрасывая различные варианты своего ответа крестьянской делегации. И когда уже иссякло всякое терпение у делегатов, что было заметно по их движениям и перешептываниям, и у само-го Сыромятникова, он остановился перед Каблуковым и заговорил путанным, тарабарным языком:
– Ваше требование невыполнимо. Вы смешали нашу программу со своей практикой и не понимаете, что программа почти всегда выдвигается против неугодного правопорядка в стране, подлежащей омоложению. Мы выдвигали такую программу, находясь в подполье. Но теперь у нас желательный право-порядок, а ваша практика и ваши предложения о насильственном перераспре-делении землепользования угрожают современному правопорядку, установ-ленному революцией. Я не могу вас поддержать. Вы должны изменить свои взгляды и свою практику, чтобы она не нарушала законы, выражающие сущ-ность уже осуществленной нами программы в области революции…
– От ваших слов у нас заболела голова, – сказал Иван, перебив Сыромят-никова. – Нам не нужна никакая бесполезная программа. Напишите вы про-сто маленькую бумажку, чтобы пользоваться нам непрепятственно и без вся-кого выкупа батизатуловской землей…
– Да, да, да! – хором заговорили делегаты. – Без землицы не можем, в дра-ку готовы. Там нас сходка ожидает с ответом, а вы задерживаете…
– Ах, какие же вы! – покачал головой Сыромятников. – Не могу я против закона… И вы не имеете права своевольничать, мы рассмотрим это как само-чинство и аграрный беспорядок. Вы, конечно, не знаете, что такое аграрный беспорядок и кому он полезен. Но я вам скажу: во всех правовых государст-вах, в том числе и в нашем революционном государстве, аграрным беспоряд-ком называется крестьянское самовольство по отношению к чужим землям и прочей сельскохозяйственной собственности – к инвентарю, семенам, сбруе. Вот что такое аграрный беспорядок. И вы запомните, аграрные беспорядки нужны не крестьянам, а контрреволюционерам. На этот счет имеется резолю-ция Всероссийского совещания рабочих и солдатских депутатов от 3 апреля текущего 1917-го года. Только что вот она получена нами из столицы. Про-чтите, чтобы убедиться…
Каблуков повертел в руках поданную ему Сыромятниковым бумагу, воз-вратил обратно.
– Фальшь это, не бумага! – сказал сердито, вытаращив глаза на Сыромят-никова. – Нам некогда временить: весна на дворе. Вы нам другую бумагу на-пишите. Если нельзя пока все шестьсот десятин, пишите на триста. Нам сеять надо…
– Не можем! – категорически заявил Давыдов, встав рядом с Сыромятни-ковым. Он сжал, как рыба, тонкие губы, украшенные длинными усами, угод-ливо заглянул ему в глаза: – Позвольте вызвать милицию…
– Нет, нет, не надо милицию, – замахал Сыромятников кистями рук. – Граждане делегаты сами поймут, что мне нельзя писать им бумагу и что я не имею больше времени для разговора: меня ждут дела, а вы идите домой. – Он взял портфель и хотел выйти из кабинета, но мужики стеной встали перед ним.
– Нам тоже некогда! – заговорили наперебой, с обидой в голосе. – Нас сходка ожидает с ответом, а вы держите…
– Вы говорите, что землю для крестьянина вредно будет взять самовольно, – вставил Каблуков. – А я другое от товарища в городе слышал, от фронтово-го солдата. Тот на митинге возле суда прямо призывал крестьян захватывать землю. Ей-пра…
Давыдов вспыхнул лицом, точно у горячей печки постоял изрядно, и вы-крикнул:
– Я тоже слышал солдата. Это было безответственное высказывание, и вы к нему напрасно прислушивались. Так не выйдет. Надо ожидать Учредитель-ного собрания. Оно все разрешит. А сейчас нам некогда. Все, что надо вам я и товарищ Сыромятников сказали. Можете идти…
– Каблуков подступил вплотную к Сыромятникову и, отодвинув от него рукой Давыдова, потребовал срывающимся от ярости голосом:
– Давайте вы нам определенный результат, без всякого вилянья. Нас ждет сходка, люди. Если не дадите письменного ответа, ударим в набат, и тогда уж… тогда уж не с делегацией будете разговаривать…
Суровые лица крестьян, их горящие глаза, шумное дыхание, – все это вы-звало дрожь у Сыромятникова. «Они все еще остаются пугачевцами! – завер-телось в мыслях, покосился на телефон, но шагнуть к нему побоялся: из-за борта шинели Каблукова торчала белая жестяная рукоять гранаты. – Схватят и задушат…»
– Вот что, товарищи, – снова ласково заговорил Сыромятников и махнул пальцем на Давыдова, чтобы молчал. – Я рекомендую вам войти в полюбов-ное соглашение с арендатором батизатуловской земли, Евтеевым Порфирием Ефстафьевичем. За известную там плату передаст он вам землю и ладно… Все будет по закону.
– Это как же? – спросил его делегат Лубошев Василий Гаврилович, пощи-пывая тощую бородку. – Выходит, земля опять же за выкуп? Тут не свобода, а какая-то фальшь. Ведь покупать землю мы могли и до революции…
– Как хотите, – развел Сыромятников руками. – Больше я вам не могу ни-чего посоветовать. Но, поверьте, товарищи, всей душой хочу вам помочь. Да-выдов, дайте бумагу и карандаш…
Делегаты переглянулись и, вытянув шеи, пытались заглянуть, что же это Сыромятников пишет, какую бумагу составляет?
– Вот, моя записка Евтееву, – свернув бумагу вчетверо и подав ее Каблу-кову, сказал Сыромятников. – Он меня знает и я его знаю. Человек он умный, меня послушается. Вот увидите, согласится на отступное…
На этом и кончился прием в волостном Земельном Комитете, кончилась беседа крестьян с социалистами-революционерами – Сыромятниковым и Да-выдовым.
Сход встретил вернувшихся уполномоченных с большим шумом.
– Ну, что там земляной комитет сказал?
– Землю-то разрешили взять или нет?
– Тише, граждане! Пусть уполномоченные все по порядку доложат, – раз-давались голоса, и людской вал все плотнее охватывал посланцев. – Каблу-ков, рассказывай, как есть…
Каблуков рассказал подробно. И сейчас же на сходке поднялся такой крик, что грачи, прилетевшие отдохнуть на ветвях деревьев, немедленно взмыли черными тучами вверх и улетели на Васютинские, Ерыкаловские болота, где было безопаснее среди голой ольхи.
Одни кричали и предлагали немедленно выезжать на особняк и сеять, а другие призывали повременить.
– Чего уж там спешить: на овес все равно опоздали, на просо земля не по-спела, не прогрелась, один осот уродится…
– Верно, – гнусаво подтверждал Василий Андреевич Баглай. – Я пробовал голой ягодицей сидеть на борозде, не выдерживает от прохлады, земля для проса не годится…
– А что ты ее измеряешь своим градусником-ягодицей, если никто нам эту землю не дает?
– Для практики, туды е мать… И фальшь надоела поповская!
Выступил Монаков Андриан Алексеевич, которого на селе прозвали Кар-патовым за участие в боях на Карпатах. Лицо у него сердитое с синими уста-лыми глазами, говор замедленный.
– Граждане, земля нам нужна позарез, а платить за нее неинтересно. Сколько же лет мы уже платили за землю, не пора ли кончить издевательст-во?! Захватить ее надо и пахать…
– Граждане, – сказал Упрямов Антон, – к соседу моему приехал Картузен-ков Иван Василич из Ястребовского земельного комитета. Не послушать бы его нам, как там у них дела?
– А чего ж, надо послушать, – поддержал Каблуков. – Картузенков – чело-век верный, против царя воевал еще в девятьсот пятом и на каторге сидел за это в Печенегах…
– Не нужен, смутьянством занимается! – гаркнул Федор Федорович Галда. – У нас и без Картузенкова крикунов хватит…
– Ну, хватит крикунов или не хватит, а я уже пришел, – просунув голову в дверь, неожиданно появился Иван Васильевич. – Раз меня пригласили мужи-ки-земляки, чего же не рассказать о ястребовской жизни. Я тут стоял в сенях, а, оказывается нужно…
– К столу просим, к столу! – расступаясь перед невысоким подвижным че-ловеком с красным лицом и серо-голубыми глазами, зашумели мужики. – Расскажите нам, Иван Василич, как у вас началась Революция в Ястребовке и как вы там насчет земли?
– Про это можно, расскажу, – опершись ладонями о стол, начал Иван Ва-сильевич. – В Ястребовке облегченно прошли события. Когда царя в Петро-граде свергли, приехал к нам из Старого Оскола Сотников Петр Матвеевич с полномочиями от уезда. А сам этот Сотников пчелами занимался в Каплино, до пчел большой охотник. Старшиною у нас ходил тоже Сотников, мой од-нофамилец, только меня Картузенковым прозвали за то, что в чужом картузе приходилось хаживать, а старшину – верблюдом. Плевался он часто, когда курил. А курил он всегда. Звали его Василием Тарасовичем. Он из Нижней Дорожни, из бедняцкого классу. Имел он одну кобылу с поврежденным гор-бом и повозку об трех колесах. Лет ему было к революции под шестьдесят. Закурит, бывало, цигарку-самокрутку в полфунта весом и дымит по фабрич-ному, поплевывает по верблюжьи, целым клубком. А в писарях у него служил Катенев Митрофан Дмитрич из городской слободы Гумны. Седой, лысина обширная. Тоже курильщик. Сидят они, бывало, со старшиной, а дыма кру-гом – продыхнуть невозможно. За куревом мы их с уполномоченным и захва-тили. Первым делом приказали снять портрет царский в волостном правле-нии, потом митинг созвали. Народу понашло – пропасть. Снежок мягкий, подтаивало. Разнесли его ногами до самой земли, даже ручьи выжмали из снега.
Старшина, поняв известие о свержении царя, закурил цигарку и, махнув рукой, пошел в Нижнюю Дорожню, домой без всякого упорства.
А мы в один момент образовали новую власть. Волостным председателем стал у нас доктор Соболев Иван Прокофьевич, земский врач. Заместителем у него был стужинский Свинухов Иван Иванович. В земельном комитете пред-седателем поставили Сотникова Дмитрия, а меня заместителем, в членах со-стоит Тихон Бакланов, тоже из бедняцкого классу. Мы его думаем комисса-ром сделать при удобной возможности…
– О земле там, Иван Васильевич, о земле! – подбодрил Каблуков, зная о склонности Картузенкова часами рассказывать различные истории, прибере-гая главное под самый конец, когда уж сам вволю наговорится.
– Извиняюсь, сейчас же о земле расскажу. – Картузенков поскреб пальцем за ухом, вздохнул: - Вот только еще один момент интересный. Разрешите?
– Да ладно, скажи, – загудели голоса. – Только не долго с этими басня-ми…
– Совсем коротко, – согласился Картузенков. – Я вам хочу сказать, что те-перь народу надо, очень надо ухо держать востро: разные к нам понаехали из города люди, не всегда поймешь их. К примеру, В Ястребовку прислали бух-галтера Василия Васильевича Яковлева. Его брат при царе управлял Старо-Оскольским отделением «Русско-Азиатского банка». Вот и разберись, к при-меру! Сам этот Василий Васильевич до того ловко умеет считать деньги, ди-во: листы и пальцы мелькают, не присмотришься и не успеешь считать губа-ми за ним. До чего же ловок на деньги, фокусник!
Ну, вот мы и думали-думали, да и решили Земельным Комитетом ни у ко-го из этих не спрашиваться, а подступать к земле. Начали с чего? Нарезали людям усадьбы с учетом каждой живой души и возможности развернуться с огородными посевами. За поля потом взялись, сначала на усадьбах практико-вались. Бывало там разное. Пришлось и по зубам кому съездить – Мухиным, Морщагиным, разным Шерстаковым. Не без того, сопротивляются. Помещи-ки бумаги пишут в губернию и в центр. Земля – вопрос цепкий, без драки не выходит. Помещик Бобровский агитацию против нас развел, смуту начал се-ять. Мы ему санкцию дали своим решением и постановили, чтобы он сдал всю землю в аренду по указанной нами цене. Потом же приказали частным владельцам лугов завершить покос к концу июня, так как после этого срока луга передадим под власть продовольственного комитета… Это же по про-грамме социалистов-революционеров…
– Чего же вы в большевики не переключаетесь? – спросил Каблуков. – То-гда бы с землею дело пошло быстрее…
– Скоро, вернее, поспешно начни делать, от слепоты не гарантируешься. Кроме того, я с левыми эсерами, к большевикам ближе, но немножко посте-пеннее…
– И правильнее, – воскликнул Ерыкала. – А то вон эти большевики смуту разную наводят. Член продовольственного комитета села Прилепы Ольшан-ской волости Ново-Оскольского уезда большевик Старосельцев до того сму-тил народ, что хлеб разбирают из хлебозапасных общественных магазинов, когда армию кормить нечем…
– Насчет войны вы на меня не очень рассчитывайте! – неожиданно для Ерыкалы возразил Картузенков. – Мне она тоже неинтересна. Между прочим, в Ястребовке мы роздали хлеб из общественных магазинов солдаткам и бед-някам… А насчет земли не очень круто держим линию: сначала думаем при-неволить землевладельцев сдать ее в аренду по установленным нами мизер-ным ценам, а потом, к осени, если Учредительное собрание задержится, по-делим ее сами на душу, вот и будет закон. Тут уж будет не при чем эсер или большевик: мы – крестьяне, нам без земли нельзя…
Следом взял слово Федор Федорович Галда.
– Земля, она, конечно, наша мужицкая. И платить бы за нее не следовало. Но и то надо во внимание принять, что еще вся Россия выхода другого не нашла, кроме как такого, предложенного Сыромятниковым… А почему? Все дело в народной проницательности: жизнь может и по-другому перемениться и тогда… близок локоть, да не укусишь. Поэтому, мое соображение – за не-большой выкуп надо взять землю, – он потер себе ладонью затылок, точно попал в затруднительное положение, потом продолжил: – Небольшой выкуп за землю можно и нужно дать. Это облегчит нам дележ: по силам своим чело-век внесет плату и долю свою не умершую получить по взносу…
– Ну, это ты врешь! – крикнул Карпатов Андриан. – Попадись нам земля, мы ее сумеем разделить без всяких паев взносных. Мы помним эти «паи», ко-торые собирали перед войной: все распродали, денежки наши заплакали, а земелька – это правильно сказал Каблуков – земелька в зубы «волкам» попа-ла…
До рассвета шумели мужики, до драки между сторонниками самочинного захвата земли и «полюбовной договоренности».
В конце концов, сбитые с толку социалистами-революционерами и бума-гой Сыромятникова, напуганные возможностью приезда карателей, лукерьев-цы постановили начать переговоры с Евтеевым.
Выделили делегацию из десяти человек, а Ивана Каблукова назначили «главным». Его кандидатура устраивала друзей и врагов: друзья верили в его честность, а враги жаждали случая натравить власти против «смутьяна» и арестовать его, хотя бы обвинив в сошествии с ума. «Пусть, мол, шумит Каб-луков в защиту народа, – думали враги. – А когда его начнут арестовывать, люди запугаются и не шевельнут пальцем. Знаем мы этот «народ». Разве ше-вельнули они пальцем, когда полиция с докторами связывали женщину, объя-вив ее сумасшедшей за разоблачение преступлений начальников, а эта жен-щина зимою выбила раму окна и кричала, чтобы люди защитили ее? Да никто не защитил…»
Каблуков снова поверил, снова пошел с делегацией в Казачок, к Порфи-рию Ефстафьевичу Евтееву.
Делегация застала Евтеева дома. Он суетился около житных амбаров и ру-гался за что-то на своего батрака. Хромого парня лет двадцати шести, стояв-шего тут же с пачкой пустых крапивных мешков на руках.
Увидев гостей – группу монаковцев – Евтеев пошел к ним навстречу не спеша, сохраняя важность. На нем была синяя суконная поддевка, смазные сапоги с широкими каблуками и небольшая каракулевая шапка-булочка. Сам Евтеев, как показалось делегации, немного осунулся, лицо его приняло серый вид и злое выражение. Поздоровался все же ласково, первым снял шапку.
– Зачем, братцы, вас бог принес?
Лубошев Василий Гаврилович, член делегации, изложил цель прихода и сказал, что главным в делегации есть Иван Осипович Каблуков, у которого и вся бумага прописана.
– Что ж, милости просим, – поежился Евтеев и повернулся к Ивану. – Да-вайте бумагу. Угу, от Сыромятникова? Ну что ж… Придется…
– Только имейте ввиду, Порфирий Евстафьевич, – хмуро сказал Каблуков. – Я теперь в бега не брошусь, как было в прошлом. Помните, после Фатежа? Теперь мы просто за обман именью вашему дадим красного петуха, а вас раз-несем в клочья…
– Ну, зачем же нам так? – приневолил себя Евтеев улыбнуться, чтобы сгладить все шуткой, снял шапку и хлопнул ее ладонями, будто пыль выкола-чивал из меха. – В гости с угрозами не ходят, Иван Осипович. Я же не злодей для лукерьевцев, понимаю нужду людей… Да мы все это миром устроим…
– Как миром?
– Простите, братцы, старею! Я же совсем забыл, что о таких делах на ули-це не разговаривают. Прошу в дом. Сядем, как говорили встарь, рядком и по-толкуем ладком. Все мы – живые люди, на одной грешной земле родились… Да, ей-богу же, сговоримся! Идемте! – с шуточкой и прибауточкой, слегка подталкивая делегатов ладонями в спину, Евтеев погнал их гуртом в дом.
В коридоре встретилась высокогрудая чернобровая красавица в длинном розовом платье дворянского фасона – со шлейфом, со щегольской атласной пелериной с бахромой на круглых плечах. Покосившись на мужиков и зажав нос душистым платком, она величественно проплыла мимо.
– Видал, мадама? – шепнул Каблуков шагавшему рядом с ним Андрею Баглаю. – Сестра Евтеева. Глупая, говорят, а телом – царица. Братец на этом теле, говорят, целое достояние нажил: подсунул ее в жены старому помещику Кувшинову, потом развел их, оттяпал у Кувшинова поместье по суду и даже заставил эту дуру расписную донос написать на мужа, будто он с социалиста-ми связан. Ну и арестовали Кувшинова…
Андрей промолчал, боясь быть услышанным шагавшим впереди них Ев-теевым, но, пощипывая свою мочалистую бородку, подумал: «И вот к этому жулику на поклон идти пришлось, пропади он пропадом!» Рьяно вытер по-дошвы лаптей о камышовый коврик возле порога, решительно шагнул в ком-нату.
…Евтеев угощал делегатов самолично, не жалея вина, закусок и ласковых слов.
Развеселившиеся делегаты шумно разговаривали, спорили, доказывали что-то и снова пили, снова ели. А когда разговор надоел и душа перестала принимать вино и еду, затянули песни. Пели, не стараясь ладить, было бы шумно. В песнях вспоминали о пережитых обидах, о своем бесконечном горе, которому не видать конца на земле, наконец, перешли от шуточных и разных других мотивов к той песне, которая сильно была похожа на жизнь. И затяну-ли тоскующими голосами:
«Вы не ве-е-ейте-е-е-еся, черны кудри,
       Над мое-е-е-ею больной головой…»
В такой обстановке Порфирий Евстафьевич показался очень сходным че-ловеком. Да и требования он предъявил, как показалось, небольшие: запла-тить ему по десять рублей за десятину (не его, а батизатуловской земли) и выделил участок в восемь десятин, на котором он будет продолжать вести свое хозяйство и развивать с лукерьевцами добрососедские отношения.
С этими условиями, приняв их, вернулась делегация в Лукерьевку. На сле-дующий день, спеша сеять, лукерьевцы приступили к сбору денег: Евтеев дал срок пятидневный.
Члены делегации, чтобы не отстать от соседей, тоже начали занимать, ко-му у кого придется. Лубошев Василий Гаврилович пошел к своему старому хозяину, Денискину, у которого жил в батраках до революции. Выпросил деньги под отработку. Иван Каблуков направился на мельницу – Матрена сказала, что Сапожковы нуждаются в столяре…
Возле школы перестрел его Ерыкала.
– А-а-а, Иван Осипович! – поклонился вежливо, даже за руку тряхнул. – А я к тебе хотел специально послать своего Юзика (Так он называл высокорос-лого батрака из семьи Медиковых, которым общество разрешило жить в поч-товой избе и обслуживать сельские нужды). Намечаю перестраивать двор, ри-гу перекрыть. Работы у меня много, на все лето хватит. Заработком не оби-жу…
– Ладно, подумаю, – кивнул Каблуков головою. – Вот схожу к Поликарпу Василичу насчет денег, потом и подумаю…
– Мои деньги разве хуже Сапожковых? – засмеялся Ерыкала. – Я с тебя и даже расписку брать не буду, а Сапожков потребует. Не веришь? Ну, так вот, – Ерыкала достал портмоне, выхватил из него четвертной кредитный билет, подал Ивану: – Задаток под работу, бери!
«Две с половиною десятины, – зарябило в глазах и в мыслях Ивана. – От-казаться если, кто его знает: вдруг Сапожков не даст, землю расхватают? На-до взять, раз оно так складывается…»
– Спасибо, отработаю!
Возвращаясь домой, Иван думал и думал про себя и свою жизнь: «Что же оно такое есть? При царском времени жил я в батраках и рабочих, а нажил что? Одних ребятишек. И теперь, после свержения царя, опять же в батраки попал к Ерыкале. За эту бумажку придется хребет гнуть и гнуть…», – он раз-жал кулак, в котором нес деньги, развернул бумажку и присмотрелся: с кре-дитки глядело широкобородое пьяное лицо Александра III.
– Ишь ты, – горько усмехнулся Каблуков, – царей свернули, а деньги их-ние ходят! Нет, тут неспроста. Тут определенно – фальшь. И что Евтееву пла-тим за чужую землю – тоже фальшь. И революция у нас фальшивая. Только вот пока некому нас из этого затмения вывести: сидят в волости и в уезде, в губернии, наверное, во всей России лица – несысицилисты. Не партия, а сквозная фальшь! Огонь бы ее сжег!

5. ЗА И ПРОТИВ

Возвратившись в Старый Оскол, Кузьма Сорокин попал ночевать к моло-дому наборщику типографии Попова, Николаю Акинину. И в беседе с ним долго не спал, все слушал и слушал рассказ, как бы вспоминая свое детство и сравнивая его с детством Николая.
– … Отец меня покликал (а я был вихрастый, на палке по улице верхом скакал, мечтал стать конником), отнял палку и сказал строгим голосом: «От-кладывай, конник, свою лошадку в сторону, в город поедем, на учебу!» Так вот и окончилось мое детство…
– Ну а потом? – подбадривал Кузьма. – Как вот стал за революцию и про-тив царя? Да не робей, рассказывай полностью: я любитель слушать, как лю-ди изменяются в мнении и свою дорогу выбирают в жизни…
– Потом началось мое ученичество в типографии. Хозяина звали Алексан-дром Алексеевичем Поповым. Высок и пузат. Лицо круглое, усики неболь-шие. Ну и черен к тому же, на цыгана похож. Только злее цыгана. «У-у-у, ду-бина! – кричит, бывало, на меня и ладонью под затылок. – Три рубля тебе плачу, а подвижности мало. Только харчи пожираешь, постель трешь бока-ми…»
– Что же он тебе пуховую перину стелил под бок? – усмехнулся Кузьма.
– Да нет, – возразил Николай. – Спал я на папшуре, на столе с двумя но-жами для резки бумаги и картона, прямо в цеху. Тут и грязь и мухи. Воздух провонял клеем, керосином и краской. Мои товарищи – Тишка Степанов и Степка Рябцев не выдерживали такого духа, в Ямскую уходили спать, а я сде-лался папшурным жителем. С меня же и спросу больше, чтобы место не так пролеживал. Все норовили быть хозяевами надо мною.
«Колька-а-а, за булкой! – кричал, бывало, мастер Чернышев, покручивая пышные черные усы и хмуря косматые брови. – Да не забудь сдачу, уши ото-рву!»
«Тоже и мне принесешь булочку, – бабьим тонким голоском добавлял пе-чатник Карцев Иван. Худой, зубастый, с глубоко проваленными серыми гла-зами. Он рылся в кармане и совал мне копейку, хотя и знал, что булка стоит две копейки. Усмехался с хитрецой: – Копеечку сдачи принеси…»
И приходилось: Карцеву купить булочку, да еще свою собственную ко-пейку добавить на сдачу, всего две копейки в расход. Чернышев измывался, гонял в лавку Сафонова по нескольку раз: то слишком румяна булочка, то слишком бледна, то подгорелость имеется…
К концу дня в ногах зуд, в голове карусель. А тут хозяин подвернется. Подвижной, в шапке с соболем, красавец. И кричит: «Эй, лодырь Колька! Бе-ри салазки, за мукой марш на Компанскую мельницу!»
Пудов на пять или еще больше навалят куль на салазки, вези, как хочешь. Если не верите, спросите у Прудцких Ванюшки…
– Да не-е-ет, я и так верю, – возразил Кузьма. Но тут же и судьбой-жизнью Ванюшки Прудцких заинтересовался. – Кто он, этот Ванюшка?
– Сирота из слободы Пушкарной. С десяти лет работал учеником на кон-дитерской фабрике братьев Топоровых, воду и дрова носил, растапливал пли-ты с котлами для варки карамели. В войну фабрика закрылась – сахару не стало, вот и Ванюшка Прудцких на мельницу приспособился. Там он медным фирменным клеймом помечает мешки с мукою. Трахнет этим клеймом в краске по мешку, сразу обозначение: «Компания, утвержденная Высочай-шим…» В клеймении есть похожее и на наше, типографское дело… Вот и мы подружились…
– Подружились? Ну, это хорошее дело. А как же ты с мешком муки справ-лялся, ведь там изволок от мельницы в город?
– По Успенской улице круто. Приходилось и на четвереньках ползти, что-бы салазки назад не ехали, особенно в гололедицу или распутицу… А хозяин, бывало выйдет поглядывает – посмеивается. Назовет меня, бывало, «конни-ком» за мои игры (Отец ему рассказал, как я катался верхом на палке), потом назовет «коньком», что я в салазки впряжен. А тут салазки пошли в раскат, немного опрокинулись, куль проехал углом по воде. За это, что куль замочил-ся, отблагодарил меня хозяин – отодрал за уши, потом пинка поддал в спину. Но я разозлился, с работы не ушел и отцу не пожаловался: бесполезно, отец еще добавил бы, что на старших жалуюсь. У нас с этим строго дело…
– И все же научился ремеслу?
– А как же. Бывало, вырвусь из всех поручений хозяина и мастеров, глаз-ком присматриваюсь к наборщикам, усваиваю. К концу третьего года учебы пришла пора экзамена. Я уже в шрифтах разбирался, набирал маленькие формы, перестал себе лицо мазать свинцовой пылью и краской. А из шрифтов понравился мне «гермес крупный» и «квадратный». Этими шрифтами наби-рали мы рекламы и объявления. На купце Игнатове («Рыжиком» его в городе звали люди за прехитренность и рыжую внешность) пришлось и держать эк-замен. Любил он рекламировать свой товар, стишок сочинил, а набирать рек-ламу поручили мне, для экзамена.
Набрал это я, постарался. Тиснули набор на розовую плотную бумагу. Вышло четко, я даже рассмеялся от радости: с рекламного плаката глазастые строчки, зазывая в магазины Игнатова, говорили стихами:
«Коль избавиться хотите
       От тоски-кручины злой,
       У Игнатова купите
       Граммофон недорогой…»
– Читал я, читал эту прокламацию, – сказал Сорокин. Помолчал немного и добавил: – Собирался я граммофон купить, денег не хватило, а потом вскоро-сти арестовал меня вахмистр Кичаев…
– Я этого Кичаева знаю, – воскликнул Николай Акинин. – Когда царя свергнули, бегали мы на станцию и видели, как рабочие и солдаты били Ки-чаева: он приехал с Касторной, где поезду устраивал крушение и хотел аре-стовать машинистов Ефремова и Анпилова, вот за это его колотили…
– Да не только за это! – возразил Сорокин и заволновался. – Кичаев же та-кая сволочь царская, не приведи господь. Его надо не бить, а уничтожать, как вошь-насекомую. Царский шпион…
– Об этом тоже говорил на митинге Прядченко Григорий. Знаете его? – перебил Николай. – Он раньше у купца Панова жил в работниках, а квартиро-вал у Благосклоновых на Воронежской улице, недалеко от Гимназии. Теперь Прядченко у воинского начальника, полковника Михайлова, в писарях, а на митингах выступает… Только люди почему-то не поверили Прядченко и не послушались его, не арестовали Кичаева. А ведь он определенно против ре-волюции, стоит за царя…
Сорокин некоторое время не отвечал, размышляя в темноте: «Правильно говорил мне Владимиров в Курской тюрьме, что идет великое размежевание между людьми и что жизнь сложнее дум о ней, а силы, противные народу, мощнее, чем кажется на первый взгляд. И особенно печально, что народ слишком легковерен и нуждается обязательно в муках и обидах, чтобы начать думать и чтобы пробудилось в нем могучая сила совести и души, придавлен-ная веками неудач и рабского унижения…»
– Дядя, а, дядя, вы заснули? – вполголоса спросил Николай, желая еще по-говорить и, боясь рассердить Сорокина, если он заснул от усталости, пробу-дится от голоса.
– Нет, не заснул, – ответил Сорокин. – Сон на ум не идет, Николай. Вот и ты рассказал кое-что и сам я видел сегодня, когда шел через площадь, рево-люция пока не наша: захватывают ее разные личности, вроде Кичаева или еще похуже. На здании Городской думы висит новенькая вывеска: «Времен-ный Исполнительный Комитет». А в этом «Временном Исполкоме», сказали мне люди, председательствует князь Всеволожский, предводитель дворянства Старо-Оскольского уезда, а членами у него – черносотенный священник Ти-монов и кадет Щепилов. От этих дождешься правды и свободы… Они будут за царя, против революции…
– Люди, сам я видел, носили священника Тимонова на руках, и в церкви он молебен служил… Церковь же рядом с типографией, все наши ходили. Даже смеялись потом: начал священник молебен за революцию, а потом за-был, да как запоет за здоровье Государя императора и семью его «Многая ле-те!»
– А что же ты хочешь? – возразил Сорокин. Я этого рыжего гривача знаю. Высокий, с выпуклыми серыми глазами. Состоял он в членах «Союза русско-го народа», а теперь побоялся, вышел. И не он один вышел. В газете «Кур-ский край», в первом нумере за 21 марта все товарищи председателя «Союза русского народа», в том числе и старо-оскольские Кобозевы, напечатали свое отречение от прежних убеждений, обещают верою и правдою служить ново-му правительству. Даже раздобрились, передали Временному Комитету кас-совую книгу курского отдела «Союза русского народа» и весь остаток денеж-ных средств – семьдесят пять рублей 12 копеек наличными и 285 рублей об-лигациями военного займа. Чего же им друг другу не верить, если председа-тель Комитета, Лоскутов, назначен комиссаром губернии. А он ведь по всем статьям у них свой человек – купец, кадет, присяжный поверенный и гласный Курской городской думы… Но мы их должны побить, по рабочему… В гим-назии бываешь? Там, говорят, шумно…
– Прорываемся частенько, только нас оттуда турманом вышибают, – по-хвастал Николай. – А там интересно: разные партии до драки спорют на дис-путах. Там и большевики, и социалисты-революционеры, и меньшевики и ка-деты, всех партий люди. Не верите, спросите Трофимова Михаила. Его мать портниха, к ним заходит Прядченко часто. Недавно поручил он Михаилу ма-ленькую книжечку, листиков десять, разложить в гимназии по партам во вре-мя перерыва диспута. А книжечка эта большевистская, о задачах партии рас-сказано и за власть, чтобы ее советам передали…
– Удалось разложить книжечку? – нетерпеливо переспросил Сорокин. – Шею не набили?
– Удалось. Но потом что было, словами не передать: одни люди, вернув-шись в зал и найдя книжечку, целовали ее и кричали: «Правильно!» Другие молча совали в карманы, чтобы никто не видел, а третьи визжали от злости, рвали книжечку, клочья бросали под ноги или через форточку. А меня такая досада брала, что готов был в глотку им вцепиться: мне же пришлось в типо-графии набирать для этой книжечки шрифтом «гермес» крупный для обложки и для заголовков. Буквы чуть не во всю страницу, чтобы читать доступно, а они, сволочи, рвали книжечку с визгом и топтали. Трофимов Миша даже всплакнул…
– Ничего, ребята, не плачьте. Тут вот оно и выясняется, кто «за» и кто «против». Сейчас-то что нового в типографии набирается или печатается?
– Этикетки разные, воззвания. У нас теперь с этим очень заказы большие. Вот, например. Напечатали много воззваний о созыве всепартийного митин-га…
– Всепартийного?! Когда он намечен? – Сорокин встал и подошел к кро-вати Николая. – Ты мне сможешь принести пачку этих воззваний?
– Митинг намечается на послезавтра. И я могу достать этих воззваний штук сто. Наш хозяин типографии уже много их выдал… Видел я, брали для воинского начальника, для Щипилова. Приходил Лев Денисов, офицер один…Священник Тимонов брал: завтра будет раздавать во время богослу-жения…
– Значит, они готовятся, как следует? Недаром говорили мне люди, с ко-торыми ехать пришлось от Касторной до города, что буржуи и офицеры ре-шили дать бой и сорвать создание Совета в Старом Осколе. Смотр сил гото-вят, сволочи!
– Можно, я сейчас же побегу в типографию? – спросил Николай, сбросив с себя одеяло и шустро опустив ноги с постели. – Я знаю там все ходы и вы-ходы, вынесу под пиджаком пачку воззваний…
– Не-е-ет, ты не кипятись, – остановил его Сорокин. – Ты лежи, отдыхай… Завтра утром принесешь: я побуду здесь подожду, а ты принесешь…
– Ладно, можно и утром…
Несколько минут, улегшись на постель, собеседники молчали, каждый думая о своем и не имея сил заснуть от волнения. Николай не выдержал, спросил:
– Дядя, не спите?
– Не сплю. А что?
– Да вот хочу рассказать, как они демонстрацию устраивали, которые про-тив рабочих. Я все это сам видел, ей-богу! Видел и примечал…
– Что ж, если спать не хочешь, расскажи, что видел и что примечал?
– Да что? Двенадцатого марта манифестацию кадеты устроили для под-держки Временного Исполкома. В Курске, говорили нам, еще седьмого марта огласили акты отречения от царского престола, а восьмого создали Времен-ный Комитет, но в Старом Осколе задержались до двенадцатого. Женская гимназия под руководством фрейлины Мекленбурцевой вышла на манифе-стацию. На красных знаменах оказались ленточки нейтрального цвета «элек-трик», а намечались кадетские, зеленые: испугались гимназистки, что рабочие возьмут да и косы им повыдернут. Да и надписи на знаменах были чудные: на одной стороне «Свобода!», на другой – «Победа!» Вот и пойми, чья Победа и какая Свобода…
Парад принимал седой кадет Щепилов и офицер Денисов. Оба расстрои-лись, что не так вышло и что гимназистки с нейтральной ленточкой вышли. Денисов даже, говорят, после этого свою зеленую ленточку сорвал с лацкана и в карман запрятал, а сам для устойчивости положения записался в партию социалистов-революционеров...
Акинин еще что-то рассказывал, пока начало светать, но Сорокин все же уснул. И когда в этом убедился Акинин, то тихонько оделся и вышел.
Из типографии он вернулся через час с пачками плакатов и листовок, ко-торые помогли ему вынести из помещения его товарищи – Тишка Степанов и Степка Рябцев, пришедшие на смену – ни свет, ни заря, чтобы успеть набрать листовки по заказу железнодорожников.
– Дядя, дядя! – тихонечко толкал Аникин Сорокина. Проснитесь, листов-ки…
Вороша печатные листы и позевывая от не стряхнутого еще полусна, Со-рокин вдруг заспешил одеваться.
– Вот они что, гадюки, задумали, а! – восклицал он при этом, заглядывая в упавшую на пол листовку и натягивая сапоги. – И вы такие штучки набирае-те?
– А как же не набирать, если хозяин приказывает. Мы теперь все набира-ем, для любой партии…
– Ну и бить вас надо за такую послушность! – Сорокин стукнул каблуком, поправил руками голенище надетого сапога, взялся за второй. – Прочти-ка вот эту, что на полу лежит. Да вслух читай. Разобраться надо…
Аникин взял и прочел листовку, подписанную кадетом Щепиловым: «Слышать не желаем ни о каких Советах рабочих и солдатских депутатов, так как есть у нас законная демократическая власть – Временное правительство в центре, Временные исполнительные комитеты на местах…»
– Хватит, ясно! – сказал Сорокин, закончив одевание и надвинув на голову картуз. – Разные эти Щепиловы, а с ними и воинский начальник Михайлов решили сорвать образование в Старом Осколе Советы, но мы еще посмотрим, мы еще поборемся. Я вот сейчас побегу к Федотову, к Афанасию Ивановичу. Мы с ним всех рабочих подымем… Да, забыл было: сколько вы часов рабо-таете в типографии и сколько платит Попов ученикам и наборщикам?
– По одиннадцать часов работаем, – ответил Аникин. – Ученикам по 7 рублей платит сейчас, рабочим по 100 рублей. А что?
– Опять же вас надо бить за послушание, – заворчал Сорокин. – Бастовать надо и требовать: рабочий день чтобы восьмичасовой, ученикам чтобы от 12 до 60 рублей платили, в зависимости от года выучки, а рабочим – от 150 до 200 рублей. Смотря по категории. В Курске уже такие требования выстави-ли… Ты вот там с ребятами поговори, а потом, если потребуется, поможем… Я буду к тебе заходить, если ты «За»…
– Все наши рабочие стоят «За», один хозяин у нас «против», но мы его вот так, скрутим, – Аникин смешно повинтил кулак возле кулака и сам расхохо-тался: – Только он высок и пузат, между моими кулаками не вместится…
– Тогда между моими вместится, – показал Сорокин свои гиреподобные кулаки, начал собирать и совать за пазуху рассыпавшиеся листовки. – Тут вот есть одна от имени воинского начальника полковника Михайлова к солдатам. На гарнизонный митинг предлагает под лозунгом: «За и против!» Но это ни-чего, мы и в казармы сходим, к солдатам. Нам теперь дороги не закажут!




6. СМОЛЬНЫЙ

Всепартийный митинг прошел бурно. Всякие ораторы выступали. Тере-ховский эсер Петров расхваливал свою программу, а офицер-дворянин Лев Денисов, подписавший перед митингом вместе с кадетом Щепиловым лис-товку против создания Совета в Старом Осколе, вдруг публично заявил, что переходит в партию социалистов-революционеров и выставляет в Совет свою кандидатуру от госпитальной команды выздоравливающих.
– Я, кричал он и прихрамывал (пуля ему сорвала ноготь на одном из ми-зинцев ноги, но рана давным-давно зажила), – фронт на своих плечах вынес. Кровью купил себе право шагать в рядах революции и никому не позволю мешать мне. Ничего не пожалею для революции и революционной войны. Если крестьяне моей округи изъявят согласие вести войну до победного кон-ца, добровольно и бесплатно, о чем торжественно заявляю, передам им всю свою землю…
В толпе при этом раздался хохот, выкрики:
– Что же вы обещаете людям землю, а сами ее давно уже заложили и пере-заложили?
– Неправда! – петушился Денисов. – Я вот сейчас поеду и привезу доказа-тельства…
И Денисов внезапно уехал на станцию. Оттуда он вернулся быстро с рабо-чим Рябцевым, только что приехавшим с Екатеринославского завода.
– Вот, граждане, пролетарий перед вами! – проталкивая Рябцева к трибу-не, кричал Денисов и требовал, чтобы ему и Рябцеву дали важное слово без очереди.
– Граждане, – начал Рябцев, сняв с головы черную ушанку. Ветер рванул его длинные русые волосы, прижав к кадыку окладистую бороду, – Льва Де-нисова, авантюриста и приспособленца, все вы знаете… Да погоди уходить! – Рябцев поймал одной рукой Денисова за плечо, другой двинул в лицо так, что Денисов перелетел через перильцу трибуны. – А за что я его так, сейчас по-каюсь перед всем народом. Этот дворянин, у которого пришлось мне до по-ступления на производство жить в батраках, пытался меня подкупить. Я при-слал телеграмму своим, что еду из Екатеринослава. А они ему показали. Он меня и встретил на вокзале, всю дорогу уговаривал, чтобы я против больше-виков выступил на митинге и чтобы против Совета. Так, мол, и так, не сове-тую. Даже, мол, рабочие Екатеринославского завода не желают создавать Со-веты рабочих депутатов, целиком стоят за временное правительство… И обещал он мне за это двести рублей и три десятины земли. Как вы думаете, по заслугам я ему отпечатку на лице поставил?
– По заслугам, правильно! – кричали люди, хохотали. В защиту Денисова никто не высказался, боясь солдат и рабочих, которые, распропагандирован-ные старо-оскольскими большевиками (Сорокин с Афанасием Ивановичем и другими товарищами хорошо поработали с листовками), прямо и открыто поддержали идею создания Совета Рабочих и Солдатских депутатов в Старом Осколе.
В тот же день предприятия, войсковые подразделения и различные орга-низации делегировали в Совет своих депутатов. Ночью было проведено засе-дание, оформлены отделы и секции Совета. Было постановлено издавать га-зету «Меч Свободы».
Функции председателя Совета и редактора газеты сосредоточились в ру-ках левого социалиста-революционера, Файнберга.
Это юркий невысокого роста худощавый человек с редкими черными во-лосами, в желтом пиджаке и синем банте-галстуке, выходившем уже из моды.
Робкий и мягкий по характеру, Файнберг первую же свою речь посвятил призыву «держаться в рамках закона и порядка, не обижать никого и добить-ся общего согласия жителей в предстоящих работах по великому преобразо-ванию многострадальной России».
Сорокин Кузьма, делегированный в Совет от группы политкаторжан, взял слово:
– Обижать народ, конечно, не надо. Но и нужно различать между народом и, скажем, купцами. У нас вот нет дома под Совет. Разрешил нам купец Ли-хушин позаседать, а завтра опять придется выпрашивать квартиру. Это не де-ло. Предлагаю конфисковать дом у купца Дягилева, у него их целых три име-ется, жирно для одного человека. И назовем этот дом, где разместим Совет, «Смольным», как в Петрограде…
Секретарь Совета, эсер Дагаев, высокий, большеносый, будто Меньшиков сошел с картины Сурикова «Меньшиков в Березове» и пришел на заседание Старо-Оскольского Совета, покряхтел у трибуны и потом сказал:
– Я согласен с Сорокиным. Без своей квартиры Совету жить нельзя и бес-смысленно…
– Нет, нет, товарищи, нет! – убеждал Файнберг. – Не стоит из-за квартиры разжигать гражданскую войну. Мы так все устроим, мирно…
Большинством голосов меньшевиков и эсеров предложение Сорокина бы-ло провалено, заседание разошлось.
Но время работало на революцию. Позиции Совета укреплялись вместе с ростом в нем влияния большевиков. Были вскоре делегированы в Совет большевистски настроенные солдаты-фронтовики: Долматов, Муровцев, Ми-рошников. Этот был послан руководить профорганизацией, возникшей в зем-ских механических мастерских. И вскоре добился лишения рабочими депу-татского мандата эсера Красникова, вместо которого был делегирован в Со-вет сочувствующий большевикам слесарь Малыхин.
Долматов с Муровцевым входили в военную секцию Совета, вели работу среди солдат гарнизона, а также в госпитале. Сорокин с Федотовым возгла-вили социально-экономическую секцию и секцию по вопросам труда и зар-платы. На них лежала задача подготовить празднование Первого Мая.
В конце апреля воинский начальник Михайлов созвал все же митинг сол-дат гарнизона под лозунгом «За и против!» Он рассчитывал укрепить автори-тет военных депутатов Совета из числа офицеров, добившись солдатского массового доверия им, а также хотел провалить предложение большевистской фракции о лишении четырех офицеров депутатских полномочий в связи с уличением их в контрреволюционной пропаганде.
Солдаты подавляющим большинством провалили предложение полковни-ка Михайлова, высказались за поддержку большевистской фракции Совета.
Начались демонстрации различных направлений под лозунгом «За и про-тив!» Атмосфера в городе и уезде накалялась.
Накануне Первого Мая, в понедельник, заседание Совета началось в пол-день и длилось непрерывно до полночи. В это же время большевистские де-путаты непрерывно поддерживали связь с коллективами своих избирателей, с производствами и с солдатскими казармами, с выздоравливающей командой госпиталя, с Караульной ротой.
На повестке дня значились два основных вопроса и тридцать семь допол-нительных.
По первому основному вопросу – «О самочинном занятии дома купца Дя-гилева под Совет и о первомайской демонстрации» – докладывал Кузьма Со-рокин. По второму вопросу – «О лишении депутатского мандата офицера Льва Денисова» – докладывал большевик Василий Воробьев, сын портного и швейцара. Прослужившего четверть века у врача Френкеля, на углу Успен-ской и Курской улиц.
В городе в это время все бурлило. На транспарантах рабочие несли свои требования кончать войну, дать восьмичасовой рабочий день и установить рабочий контроль над производством. Понаехавшие в город крестьяне, осо-бенно недавние фронтовики, требовали мира и земли. О всех тридцати семи дополнительных вопросах на Совете никто не докладывал: о них говорил на-род на улице, и голос народа могучим набатом катился в зал заседания, бод-рил революционеров, прижимал язык к небу у соглашателей.
И, прежде чем перейти к основным вопросам, депутаты приняли несколь-ко дополнительных решений: разрешить пролетарские забастовки для слома саботажа хозяев по зарплате и восьмичасовому рабочему дню, призвать насе-ление не читать газету «Курская жизнь» из-за туманности ее политики и бур-жуйского нутра, которое выпирает наружу и призывает воевать до победного конца без всякого снисхождения к миру, земле и прочим вопросам, интерес-ным для народа.
Одобрить сообщение газеты «Курский край» об аресте в Белгороде контр-революционеров Штюрмера, вице-губернатора Курского; жандармского пол-ковника Подгоричани, исправника Покидова и начальника станции Семен-дяева вместе с земским гласным управы Вязигиным. Сволочные были люди.
Одобрить арест в Щиграх исправника Романова и пристава Солодовнико-ва за контрреволюцию.
Выяснить и опубликовать для всеобщего сведения список членов «Палаты Михаила Архангела» под руководством черносотенного помещика Пуришке-вича, всех членов «Союза русского народа» и секретных сотрудников охран-ки, чтобы граждане знали и не допускали этих лиц к общественной и полити-ческой деятельности.
Обследовать при первой возможности запасы товаров и хлеба в лавках и складов купечества, дабы не прятали и цены не взвинчивали…
Потом взял слово только что прибывший из ссылки железнодорожник Федор Данилович Ширяев.
– Вопросы решаются людьми, их голосами! – начал он горячо, убежденно. Голубые глаза его сверкали, движением головы энергично отбросил назад длинные русые волосы, желтыми от махорки пальцами щипнул небольшую округлую бороду. – Зачем же мы сначала будем решать вопрос о самочинном захвате здания под Совет, если заранее знаем, что депутаты, вроде Льва Де-нисова, будут голосовать против? Надо сначала изгнать Денисова и кого там еще с ним из Совета, чтобы их голоса не прозвучали. Предлагаю поэтому второй основной вопрос считать первым! Я настаиваю на этом, исходя…, - не закончив речь, Ширяев хватился руками за грудь, побледнел от режущей бо-ли в склерозном сердце.
Сорокин с Федотовым поспешили к Ширяеву, отвели его в сторону и уса-дили на стул, Воробьев занял место товарища у трибуны и начал практически переносить второй основной вопрос в разряд первого.
Депутаты-большевики начали шумно аплодировать. Сидевшие в прези-диуме, Файнберг с Бреусом нерешительно переглянулись и пожали плечами. Потом Файнберг, соблюдая формальность, прервал начавшего говорить Во-робьева и сказал:
– Слово предоставляется товарищу Воробьеву Василию Игнатьевичу…
В зале снова засмеялись, так как Воробьев уже взял слово без разрешения Файнберга. Маленький, худой, большеголовый, он неуклюже двинулся от трибуны поближе к депутатам, выбросив перед собою руку с горбатыми пальцами.
– Я буду говорить сегодня и в частном и в общем масштабе, иначе до сущности Льва Денисова не докопаешься, в чем его контра состоит. Меня здесь все знают, не дадут соврать. Это же факт неспровержимый, что мой отец до бессознательности всю жизнь спину гнул на чужих людей, сам я тоже сызмальства портной. Мне приходилось за куском хлеба бродить по селам вместе с бедным евреем Борисом Ильичем Красовицким, что на Белгород-ской улице квартирует, у Трифонова Григория Гавриловича. На кого мы только не работали, кому только разную одежу не шили. А почет нам разве был? Никакого почету. Даже, непригоже говорится, Лука Шерстаков чуть не затравил меня в Знаменском собаками. А за что? Да попросил я у него хлеба добавить за шитье. Хочете, сейчас портки спущу и покажу вам следы от со-бачьих зубов?
– Не надо, ве-еерим! – закричали в зале. – Знаем Шерстаковскую поро-ду…
– Ну вот тот же, об чем же разговор? – продолжал Воробьев. – И теперь Шерстаков нос с носом нюхается с Денисовым. Я это про сынка Шерстакова, про Федора Лукича, который в офицерах. Пришлось мне о нем наслышаться и навидеться. Собаками то он меня травил, а потом на фронте разное вытво-рение делал, солдатам носы расшибал в кровь. Ведь я тоже всю войну про-шел. В июле четырнадцатого Воинский начальник призвал меня в армию. По май девятьсот пятнадцатого прослужил я в 57-й Курской пехотной дружине ополчения, дошел от Старого Оскола до Одессы, Буковины, Черновицы. Был поранен. Полечили немного, опять же туда, на фронт, в пулеметную команду 406 Щигровского полка. С генералом Брусиловым наступал, всю Буковину прошел. Опять поранет пулей и штыком раз пять. Кожу всю и мясо изорвали, кости бог миловал. Попал в Старооскольский госпиталь, теперь вот – депутат солдатский. И я же все это видел: офицер Шерстаков воспользовался обста-новкой, выставил Льва Денисова в Совет от солдат, а на Крестьянском съезде он же рекомендовал Денисова в председатели. Вот вам масштабы! А мы не имеем земли, не имеем мира, не имеем хлеба потому, что Шерстаковы и Де-нисовы снюхались, не дают нам буржуев опровергнуть. Для понятия всего этого вопроса нельзя обойтись без общего масштаба и без просмотра, как они действуют. Я вот по партийному подходу и чтобы без голословности собрал телеграммы, бумаги и газеты, тоже и записал, как революция у нас развивает-ся, и кто как по ней плавает. Послушайте. Очень полезный смысл для ясно-сти…
– Давай, давай! – шумели голоса.
– Кончай, не надо! – возражали другие.
– Хва-а-атит!
– Да, кое-кого это дело за глотку хватит! – огрызнулся Воробьев, вытащив из-за пазухи ворох бумаг и помахал ими в воздухе. – Вот вам телеграмма Петроградского Телефонного Агентства от 4 марта: «Манифест отречения го-сударя от престола», а за ней вот другая телеграмма: «Отречение великого князя Михаила от престола…» Об чем это говорит? Да об том, что наверху стало невозможно сидеть на престолах, отказываются цари. А в это время снизу некоторые о престолах мечтают. Я имею в виду переписку Льва Дени-сова с князем Всеволожским, с монархисткой Мекленбурцевой, с лукерьев-ской учительницей, дочкой старшины, Дуськой Бухтеевой, с князем Касатки-ным-Ростовцевым. Знаете, о чем Лев Денисов переписывается? Сейчас вам прочитаю…
Пока Воробьев рылся в бумагах, отыскивая нужные, Денисов с группой офицеров (они сидели возле двери) незаметно покинул заседание, так как по-чувствовал возможность ареста.
– В письме к князю Касаткину-Ростовскому, крупному помещику и вла-дельцу имения в Чернянке, Лев Денисов написал вот так. Послушайте: «Все землевладельцы будут многим обязаны вам, ваше сиятельство, если на себя возьмете инициативу объединить наши усилия. Мы себе это мыслим в форме создания союза землевладельцев всей губернии. В Курске, где пришлось мне быть недавно и разговаривать с офицерами из дворян, есть общее мнение объединиться по этому вопросу вокруг вас и вашего имени. В манеже коню-шен государственного коннозаводства есть у нас верные люди, кои могут взять на себя заботу по извещению и приглашению землевладельцев. В мане-же можно будет провести организационное собрание. Уже зондирована воз-можность участия землевладельца и мирового судьи А. К. Энгельгардта из села Звенячке Дмитровского уезда, коего крестьяне с апреля усиленно пыта-ются выгнать из имения.
Нами установлена связь с управляющим конского завода при селе Выш-нем Теребуже Щигровского уезда и получено его заверение, что он поставит о наших планах создания союза землевладельцев генерал-лейтенанта Камене-ва, владельца завода, имеющего свидетельство государственного коннозавод-ства…»
– Видите, по всей широте охватывают. А мы этого Денисова в депутатах терпим! – Воробьев погрозил кому-то кулаком и продолжал разоблачать: – На прошлой неделе, как стало известно, Лев Денисов со священником Маза-ловым организовали богослужение с поминовением за здравие государя Ни-колая и весь царствующий дом. Это они для народного заблуждения, чтобы все думали, будто царь на престол вернулся.
Нам нужно во всем этом разобраться и понять, почему это в Старом Оско-ле буржуи и дворяне возликовали, на свой аршин стали примерять револю-цию. По совету Льва Денисова, священник Тимонов и кадет Щепилов прове-ли известную всем вам монархическую манифестацию, а потом в Городской думе Временный Исполком избрали во главе с князем Всеволожским. А что представляет собою этот князь? Он в девятьсот пятом году руководил еврей-ским погромом. Что может народ ожидать от такого властителя? Его даже природа отвергла, лицо ему исковеркала, оспой поковыряла. На шимпанзею похож. А старается, чтобы революцию носом к земле пригнуть: объявил во-енное положение, без пропуска носа не высовывай с вечера до рассвета. Сво-бода кадетско-княжеская! Да только, интересно знать, почему это с Льва Де-нисова и с других офицеров пропусков по ночам не требуют?
– Рыбак рыбака видит издалека! – выкрикнул Сорокин.
– Вот и я же об этом, – согласился Воробьев: – Свои они люди, едино-мышленные…
 А разве забыл кто из нас всепартийный митинг? Рябцев дал тогда Дени-сова в зубы. Но этот авантюрист не успокоился. Он вступил в согласие с учи-телем Крученых, в эсеры его записал, и вместе возглавили Крестьянский Ко-митет. Рабочие правильно называют Денисова «двенадцатипартийным чело-веком». Ведь факт, товарищи: Кобозеву, руководителю торгово-промышленной партии, Денисов взнес членские деньги и заверил о своей го-товности помогать в делах. Вместе с руководителем кадетской, то бишь рес-публиканско-демократической партии, Щепиловым, списки партийные со-ставлял, и кадры по местам определял. В партию социалистов-революционеров вступил официально, даже у социалиста Завьялова рекомен-дацию выпросил. Они же оба офицеры, вот и по дружбе оружия…
– Снял я свою рекомендацию! – запротестовал Завьялов. – Не отвечаю больше за Денисова…
– Ну что ж, это хорошо. Только Денисов успел раньше билет партийный получить, пока рекомендацию сняли. Он подвижнее всех вас. Кроме того, в Совет его рекомендовали социалисты-революционеры, этого не замнешь… Он целил даже в председатели, а тут мы его за полы одернули назад: больше-вистская фракция разнесла его кандидатуру в пыль и в дым. Он тогда побе-жал с доносом к жене комиссара Временного правительства, к Ядвиге, а та мужа уговорила, лодзинского беглого поляка, Гроздинского. В Ельце с ним снюхалась, в Старый Оскол совместно приехали. А Гроздинский, что твой те-ленок, против жены голоса не имеет: бац, подписал телеграмму губкомиссару с требованием «Убрать большевиков из Старого Оскола!»
«Это за что же нас убрать? – спрашиваем мы. – Чем провинились?»
Гроздинский нам ответил: «Вы трусы, и по своей трусости требуете войну прекратить, смуту наводите, призываете к самочинству и не желаете подож-дать Учредительного собрания».
«Нет, врешь, – говорили мы ему. – Мы в окопах сидели и воевали, а не бе-гали из Лодзи в Елец и в Старый Оскол, как вы!» Тогда он расстроился, по-выгонял нас из кабинета, а сам побежал с Денисовым в госпиталь, в палату выздоравливающих. И начали они агитировать солдат, чтобы написали пись-мо в «Курскую военную газету» и выразили свое патриотическое желание по-скорее на фронт поехать. А солдаты враз проголосовали: забросали они Де-нисова и Гроздинского подушками и разными вещами, освистали и выгнали с криками: «Вон, холуи буржуйские! Идите сами на фронт, если хочете!»
Я считаю, солдаты правильно сделали и нам этот путь надо указать Дени-сову. Выгнать его надо немедленно из Совета, чтобы духу его не было…
– Прения бы надо открыть, – сказал Файнберг, робко оглянувшись. – Вы-слушаем стороны, обсудим…
– Никаких прений! – зашумели в зале. – Денисов почуял опасность, уже юркнул с заседания… Голосуй!
Подавляющим большинством голосов лишили Денисова депутатского мандата. Потом изгнали из Совета еще трех офицеров, ушедших вместе с Де-нисовым заблаговременно, после чего предоставили слово Сорокину Кузьме.
– Я имею такой доклад, – сказал он и немного покашлял: – Лозунгом зав-трашнего праздника пусть будет такой: «Интернационал, мир, братство и са-моопределение народов, восьмичасовой рабочий день и рабочий контроль, земля крестьянам без выкупа!»
Кроме того, забастовку поддержать и запретить всякую торговлю, кроме хлебную, на весь вторник Первого мая, а чтобы рабочим и служащим опла-тить за счет производства и торговли. Распорядителей выделить на демонст-рацию из рабочих с красной лентой через плечо, чтобы порядок был и орга-низованность пролетарская.
Теперь же о доме для нашего Совета. Я имею такой доклад: у купца Дяги-лева имеются три дома на одну небольшую семью, а в Совете семья поболь-ше, но по чужим квартирам ходит. Предлагаю очень просто поступить: надо занять самочинно дягилевский дом на Курской улице, против дома Корнилев-ского. Здание очень для Совета удобное: на втором этаже зал для заседаний и комнаты для секций, внизу можно охрану разместить. Двор обширный, во-обще удобно. На этом и разрешите доклад окончить…
Краткость доклада Сорокина всех удивила. Ведь в это время было принято говорить длинные речи, воробьевские, чтобы «в частном и общем масштабе». Зал даже на минуту замер, притих. А Сорокин тут же, воспользовавшись ти-шиной, зачитал приготовленный им проект резолюции:
«Дом для Совета рабочих и солдатских депутатов в Старом Осколе нужен по горло, поэтому подсечь его у купца Дягилева под самый корень в порядке самочинной реквизиции без всякого выкупа. Для оформления дома в учреж-дение создать комиссию и поддержать ее для убедительности рабочим отря-дом милиции или гвардии с ружьями…»
Большинство депутатов голосовало «За», незначительная часть взметнула руки «против».
…Демонстрация началась на рассвете: транспортники вышли с факелами и транспарантами. А в это время со станции Суковкино возвращался рабочий купчихи Болотовой Елены, восемнадцатилетний гуменский черномазый па-рень Василий Кандауров.
У купчихи жил он уже третий год, платила по восемь рублей в месяц за двенадцатичасовой рабочий день. Был у нее муж, Болотов Василий Осипо-вич. Отличался он пьянством и голосом громче всех басов. Пел на клиросе Николаевской церкви, пьянствовал, где попало. Бородища широкая, сам плотный. И вот, чтобы не попасть в армию, купил он на станции Суковкино паровую мельницу, поставлял военному ведомству муку, а Василия Кандау-рова заставил на подводах возить на мельницу бочки с нефтью и керосином, а в город доставлять муку, на станцию: расчет у него был такой, чтобы на же-лезную дорогу не тратиться.
На этот раз возвращался с Кандауровым в город и сам Болотов. Лежал он, выпивши, на дне повозки и все агитировал:
– Ты, Васька, меня слушайся, если тебе говорю. У меня жизнь богатая на-счет книжек. Буду тебе давать по пятаку, а ты покупай все эти приключения, читать будем вместе, чтобы на меня Елена Дорофеевна не рычала. Скучаю-щая, черт. А ты ей скажешь, что книжки за свои деньги купил. Книжки-то знаешь, где покупать? У купца Дручинина, который торгует гробами, крести-ками, ладанками. Он тебе сначала будет давать бесплатно, пока привыкнешь, а потом – по пятачку. У него там разные приключения Шерлок Холмса, Нат-Пинкертона, «Палач города Берлина», «Парижские тайны», «Пещеры Лефей-са», – целых семьдесят продолжений, не заскучаешь… А еще вот мне скажи, чего вы там разговариваете, в союзе приказчиков и прислуги?
Союз приказчиков и прислуги возник в марте 1917 года. Центр его нахо-дился в сторожке Покровской церкви. Ходил туда на собрания и Василий Кандауров.
– Разные бывают разговоры, – подогнав кобылу кнутом, ответил Кандау-ров хозяину. – А все больше разговариваем, чтобы день сократить с двена-дцати часов до восьми и чтобы оплату повысили на половину…
Тут они выехали из слободы на прямую дамбу, а дальше ехать нельзя: на-роду видимо-невидимо, факелы шипят и красными языками пламени в чер-ных кудрях копоти над головами людей мечутся, ветер красные знамена по-лощет, везде песни и песни.
– Василий Осипович! – забеспокоился Кандауров, – разрешите мне к ре-бятам. Я же должен, там меня ждут…
– А что такое?
– Первое мая сегодня, мы должны бастовать….
– Хе-хе-хе-хе, – развеселился Болотов, беря вожжи у Кандаурова. – Я и за-был, что у вас праздник. Что ж, беги, бастуй! Ох и рассвирепеет моя Елена Дорофеевна, если придется заработок прибавить рабочим и приказчикам, да еще рабочий день сократить… Но я не против. Беги, потом все расскажешь, как оно там и что. А я еще заеду к куму, к Попову. Как там у него, в типогра-фии? Но к Елене Дорофеевне до моего приезда на глаза не попадайся, съест. Она же у меня – тигра, из сословия фотографов Никитиных происходит, а те ого-го-о…
Кандауров уже не слышал слов хозяина. Вмешавшись в колонну демонст-рантов, он шагал вместе с ними в город, пел, и то и дело читал и перечитывал светившиеся надписи на транспарантах о том, что железнодорожники явоч-ным путем ввели в депо, на тяге и других службах восьмичасовой рабочий день, не отступятся от этого и призывают весь пролетариат последовать их примеру.
Василий Осипович Болотов не сумел прорваться на Успенскую улицу, чтобы заехать к жене в магазин: слишком много народа, не разрешают с под-водами. Тогда он решил взбираться в гору, мимо пивного завода Коренева. Бился-бился, не вышло. Нанял какого-то парнишку отвести лошадь на Рыль-скую, где был дом Елены Дорофеевны, а сам пробрался к куму в типографию пешком.
Но и тут кутерьма: полна площадь народу, а во дворе типографии шум, рабочие митинговали.
– На транспорте рабочие уже установили восьмичасовой рабочий день, мы сами видели! – наперебой кричали бывшие ученики – Николай Аникин, Сте-пан Рябцев, Михаил Горожанкин, только что прибежавшие с демонстрации. – И нам бастовать надо, к демонстрации присоединяться…
– А что, ведь конник прав, – неожиданно согласился с молодыми набор-щиками мастер Карцев. – Выгоднее работать поменьше, получать поболь-ше…
– А если хозяин не пойдет нам на уважение, то и мы не согласимся, – вы-крикнул тощенький парнишка, Степан Рябцев. – Сейчас пойдем на демонст-рацию, а потом пойдем в «Заимник» и кашу начнем варить…
– Ведь правда, – одобрительно закричали другие. – До тех пор будем ва-рить кашу, пока хозяин пойдет на уважение…
Болотов глядел и слушал молча, ероша свою бороду. Ему нравилось, что куманька рабочие решили тряхнуть и что также могут тряхнуть рабочие его скупую Елену Дорофеевну (себя он привык считать в хозяйстве сторонним человеком и не беспокоился за последствия, потому и подтравил Ваську Кан-даурова, чтобы бежал к приказчикам, бастовал вместе с ними).
Попов, хозяин типографии, прибежал на митинг торопливо и начал кру-тить головою, слезы пустил, увещевал:
– Ребята, вы же меня разоряете! Подумайте только, какой убыток, какой убыток, если день уменьшить на четыре часа, заработок прибавить на одну третью…
– Не на одну третью, а на половину! – осмелев, кричал Николай Аникин. – И зачем мы будем вас разорять? Не будем. Мы только с вами пока барыши немножко пополам разделим…
– Товарищи, товарищи! – закричал, пробившись к трибуне депутат Совета и руководитель профорганизации механических мастерских, Мирошников Иван Федорович. Он был в шинели, костистое продолговатое лицо с ввалив-шимися щеками пылало от возбуждения. – Нечего вам уговаривать хозяина, пусть принимает условия, иначе для него хуже будет. Сообщаю вам, товари-щи, рабочие всех предприятий бастуют и требуют восьмичасовой день и при-бавки заработка. На демонстрацию, товарищи! Бастуют рабочие типографии Подобеда, бастуют табачники фабрик Лавринова, Волчанского и Мешкова. Вышли на демонстрацию бастующие члены союза приказчиков…
Болотов протиснулся через толпу к Попову, толкнул его под локоть.
– Не упорствуй, куманек, сила солому ломит. Я своей Елене Дорофеевне тоже скажу, чтобы не упорствовала. Куда же нам против этакого моря? – по-казал он рукой на все пребывающие на площадь колонны демонстрантов. – Гудут, раскаляются, что пожар! Не упорствуй, говорю. Толпа, народ…
– Чего же, Александр Алексеевич, делать будем? – бабьим голоском спро-сил Карцев, обнажив кривые зубы. Усмехался с хитрецой. – Заказец имеется, а наборщики, если обидите, уйдут. Они уже навострились в сад ко мне пойти, в Ямскую: будем кашу варить… А новость знаете, Александр Алексеевич? Газету постановил ночью Совет издавать, «Меч свободы». Мы должны про-явить сознательность, чтобы к нам заказ поступил, а не к Подобеду…
– А-а-ах, что поделаешь, если их взяла, – застонал Попов. – Скажи, Иван, рабочим, что я согласен на восьмичасовой и на сорок процентов надбавки…
– Ребята, хозяин согласен, – бабьим голоском визжал Карцев, хлопая себя по худым ляжкам. – Ей-богу, согласен! Вот чего мы добились, прямо невоз-можного…
– Но и тебе, дядя Иван, не позволим больше посылать учеников без денег за булочками да еще сдачи требовать, – сказал ему Николай Аникин.
Карцев заморгал глубоко проваленными серыми глазами, растерялся, по-том жалко улыбнулся:
– Ты на меня, конник, не обижайся, тогда во всей жизни так было, при ца-ре, а теперь будем по-новому: ты меня не трожь, я тебя не обижу… Только старое не вспоминай, грешно, ей-богу!
– Ладно, об этом еще разговор будет впереди, – отвернулся Аникин и за-кричал наборщикам и печатникам, всем рабочим: – Пошли, товарищи, на де-монстрацию! Чего же мы, если даже депутат Совета пришел за нами? По-шли…
Карцев тоже побежал козликом, пристроился в ряды. Оглянулся вокруг и начал подпевать:
«Смело, товарищи, в но-о-гу-у,
       Духом окрепнем в борьбе-е-е…»
– Пошли, куманек, не упорствуй! – потащил Болотов за рукав хозяина ти-пографии. – Теперь уж все равно не по-вашему и не по-нашему! А моя Елена Дорофеевна животом расстроится от всего этого. До чего же чудно соверша-ется…
Попов упирался, рукав трещал. Тогда Болотов бросил его и, пустившись за колонной демонстрантов, уморительно запел оглушительным басом:
«Отречемся от старого мира,
       Отряхнем его прах с наших ног…»
Милиция Временного правительства и сам ее начальник, Трубавин, не по-казались на улицах: в рядах демонстрантов шагал весь гарнизон, и солдаты начали было ловить и разоружать милиционеров, признав в них некоторых из чинов бывшей полиции.
Порядок охраняли и поддерживали вооруженные рабочие с красными лентами через плечо и с красными повязками на рукавах. Это были первые красногвардейцы.
Часть демонстрантов завернула к тюрьме, освободила ястребовского сол-дата, Морщагина, арестованного по обвинению в дезертирстве и в антивоен-ных выступлениях.
Солдата, закованного в кандалы, провели по улицам города и рассказали народу, что Временное правительство и комиссар Гроздинский посадили че-ловека в тюрьму за требование земли и мира. Потом рабочие механического завода под руководством депутата Мирошникова торжественно разбили цепи, кандалы на руках и ногах солдата, пристроили красную ленту на его папаху и самого его понесли на руках, распевая революционные песни.
Над морем людских голов, над демонстрацией, шумевшей до самого вече-ра, реяли красные знамена революции. Там и сям горели на знаменах лозунги, выдвинутые большевиками, лозунги о мире, земле, о работе.
Вечером комиссар Временного правительства Гроздинский получил от губкомиссара из Курска телеграмму. Лоскутов писал: «Выслать большевиков из Старого Оскола невозможно. Не имеем сил. Ждите иной ситуации!»
На второй день комиссия Совдепа в составе слесарей Федотова и Мирош-никова, механика Сорокина и солдата Воробьева конфисковала дом купца Дягилева.
Маляр Кононов, живший на спуске в слободу Ездоцкую, бесплатно закра-сил густой красной краской огромную вывеску, устроенную в свое время Дя-гилевым на решетке балкона, и написал на ней большими белыми буквами:
«СТАРООСКОЛЬСКИЙ УЕЗДНЫЙ СОВЕТ РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ».
Старооскольский «Смольный», как все его называли, представлял собою большой двухэтажный дом с огромным неуклюжим балконом и широкими окнами с ярко-зелеными обводами. В обширных комнатах с высокохудожест-венными лепными плафонами и с выкрашенными в небесный цвет стенами разместились различные отделы и комиссии Совета.
В центральном зале сверкала под потолком нарядная золоченная люстра. Длинный стол с алой суконной скатертью пересекал зал чуть не от стены до стены. У стен и возле стола, вперемежку с обыкновенными сосновыми и ду-бовыми скамейками, расставлены стулья и тумбочки, обитые зеленым плю-шем диваны и вишневые бархатные кресла, собранные сюда из разных домов распоряжением Совета.
Оригинальное кресло стояло перед центром стола, где обычно сидел пред-седатель. Старожилы утверждали, что это кресло сделано крепостными ре-месленниками времен Екатерины II и что в нем сидел один из последних вое-вод Старого Оскола, Ковригин, переименованный потом по должности в го-родничего.
Креслом интересовались все, как музейной редкостью: бурого цвета ши-рокая дуга с медной згой (кольцом) у вершины и горельефной надписью по всему телу: «Тише едешь, дальше будешь» – стояла под некоторым углом к полу, так что ее скошенные концы служили передними ножками кресла, а овал выполнял роль спинки. Задние ножки представляли собою фигурно то-ченые столбики. Вместо подлокотней – деревянные топоры, вделанные кон-цами топорищ в спинку-дугу, а лезвиями они впились в дубовую раму плот-ного квадратного сидения. На правом краю сиденья скульптурные, из дерева, старинные кожаные рукавицы с зеленым узором по широкому раструбу. Так искусно вырезаны мастером, что люди невольно протягивали к ним руку по-пробовать и взять, потом смущенно отдергивали назад, стыдясь своей ошиб-ки перед смеющимися и уже искушенными товарищами.
– Вот, сказись они, как ловко выточены, с настоящими не разберешь…
Стены зала уже через несколько дней после водворения сюда Совета по-крылись многочисленными прокламациями, воззваниями, номерами газет «Набат», «Меч свободы», «Заря ученической жизни», различными объявле-ниями с крупными печатными буквами – это набирал Николай Акинин, лю-битель крупного «гермеса» и «квадратного» шрифта. Исправно и с полной на-грузкой работала типография Попова, которого посчитали «революционе-ром» за его быструю уступку бастующим рабочим, не обходили совдепов-скими и всякими другими социалистическими заказами. Пудами и центнера-ми выходила из типографии печатная продукция, наводняя уезд, повисая на заборах и стенах домов, на панелях «Смольного».
Здесь иные бумаги были приклеены хлебным мякишем, другие – кнопка-ми, третьи висели на огромных гвоздях, похожих на доисторические дротики, воткнутые воинами в стену вражеской крепости в знак штурма и победы. И когда сквозняки через открытые окна и двери проносились по залу, бумажное оперение стен металось и шуршало, создавая впечатление лесного шума или внезапной драки целых птичьих стай.
У входа в «Смольный» непрерывно дежурили два вооруженных красно-гвардейца. К широким кованым дверям нижнего этажа, где до революции размещался магазин, непрерывно подходили и подъезжали люди. Были тут и солдаты с винтовками и вещевыми мешками за спиной, были крестьяне с палками и торбочками, приходили и уходили рабочие городских производств.
Стаями носились ребятишки у Смольного, всегда готовые добровольно выполнить роль Совдеповских курьеров, в которых всегда имелась нужда: вызывали нужных людей в «Смольный», разносили воззвания в села и слобо-ды, расклеивали их на стенах домов и на заборах, оповещали население о но-вом заседании Совета.
К Воробьеву Василию Игнатьевичу, который большую часть своего вре-мени проводил в непрерывных выступлениях в «Смольном» перед рабочими, солдатами и крестьянами, часто приходил Андрей Силков, сын бывшего дво-рового и сам пастух из слободы Ямской. Приходил он с товарищами – с Ми-шей Маханевым с Воронежской улицы города, с Кондрашовым Пашкой с улицы Комаревки в Ямской, с Василием Кандауровым из слободы Гумны. И всякий раз они подавали «петицию», чтобы Воробьев не погнушался стать шурином Андрею Силкову, сестру бы за него отдал замуж…
– А чем вы перед революцией отличились? – возражал Воробьев, выпро-важивая всю эту «депутацию» и приказывая часовым у подъезда не впускать больше этих парней в «Смольный» без надобности. – А если желание есть ко мне в зятья, то вот вам мое условие, ребята: наступите вы на хвост Кузьке Шлепкину, чтобы он перестал за продолжение войны ратовать и не срывал бы большевистские прокламации…
– Да это мы в одну минуту! – восклицали парни. – Мы этому Шлепкину так нашлепаем, внукам закажет…
– Не здорово, ребята, не здорово! – грозил Воробьев пальцем. – Надо без драки, убеждением похруще…
Шлепкиным прозвали в слободе, да и по уезду, того самого Кузьму Тер-ских, который до самой революции ходил в старостах и любил при всяком случае шлепать людей по щекам. Он купил у отца Кондрашова Пашки кир-пичный белый домик на улице Комаревке, что по направлению к кладбищу, жил там и куролесил против революции, особенно против большевиков, на-зывая их немецкими шпионами. По ночам он сдирал с заборов большевист-ские плакаты и объявления, вечерами устраивал в своем доме картежные иг-рища и выпивки, доказывал необходимость войны до победного конца и воз-вращения на престол царя – «божьего помазанника».
В ту же ночь приволокли ребята Кузьму Шлепкина в «Смольный».
– Мы его с поличным поймали, – доказывали они. – Он опять сдирал ре-волюционные прокламации и расклеивал вот эти, свои…
– Да в покажите, дайте посмотреть, – потребовал дежуривший в «Смоль-ном» депутат Федотов. – Кричите, человека притащили, а сами доказательст-ва не показываете…
– Вызывайте Воробьева, мы по его заданию, – настаивал Андрей Силков. Его поддерживали товарищи, тоже требовали Воробьева.
– Хорошо, сейчас вызову…
Воробьев взял из рук Силкова бумагу, напечатанную на ротаторе, прочел вслух:
«Граждане России! Поддавшись безответственным демагогам и немецким шпионам-большевикам, в ряде местностей Курской губернии крестьяне по-шли на преступление против закона и порядка, начинают устраивать аграр-ные беспорядки и пользуются при этом помощью солдат-большевиков, трус-ливо дезертировавших с фронта. Вот факты: в Зимовенской волости Коро-чанского уезда крестьяне захватили дрова и не дают их вывозить товарищест-вом сахарных заводов в Шебекино. Это ставит работу заводов под угрозу, срывает снабжение фронта сахаром и содействует германскому империализ-му.
Газета «Правда» в своем номере 48 от 17 мая подстрекает крестьян и ра-бочих не наниматься на работу в Грузчанское имение Терещенко вместо уво-ленных стачечников. Это происходит в Путивельском уезде под руково-дством некоего Шрамкова, говорят, дезертира, и опять же угрожает порядку и ослабляет революционную войну, которой нужен провиант.
В Щигровском уезде некий Голощапов своевольно запретил разработку лесов, хотя имеется разрешение лесоохранительного комитета. Грайворон-ский уезд тоже полон аграрных беспорядков: половина парового поля отнята у частновладельцев и передана в аренду местным крестьянам. Головчанский сахарный завод остается под угрозой нарушения правильной культуры хозяй-ства и не сможет обеспечить себя свеклой, поскольку землю захватывают крестьяне.
В Ново-Оскольском уезде ограбили уважаемого гражданина Алексея Фе-доровича Иваницкого-Василенко, у коего нахрапно захватили землю и луга, дававшие для военных нужд 700 пудов сухого сена с десятины.
В Тимском уезде крестьяне и солдаты-дезертиры сел Малые Бутырки и Репецкой Плоты нахрапно захватывают земли у Елизаветы Алексеевны По-хвисневой, супруги сенатора, разоряют хозяйство и самовольно распоряжа-ются продуктами молочного хозяйства, снимают с работы постоянных слу-жащих и требуют заменить их поденными при оплате по 5 рублей в день за 8 часов.
В Льговском уезде крестьяне и служащие имения княгини Барятинской самовольно арестовали управляющего, кассира и конторщика, приступили к расхищению имущества.
Этот далеко неполный перечень безобразий, творимых большевиками, по-казывает, что страна вовлекается в хаос и несчастье, станет постепенно не-мецкой колонией, поскольку войска кайзера могут беспрепятственно дойти до наших мест.
Призываем поэтому всех граждан России дать решительный отпор боль-шевиками и объединиться вокруг хозяев-землевладельцев, умудренных опы-том ведения хозяйства и способных вывести страну из страшного тупика, в который она идет, увлеченная демагогией большевиков. Надо положить это-му конец! Надо требовать скорейшего оформления Союза землевладельцев, о коем стараются лучшие люди России…ИНИЦИАТИВНАЯ ГРУППА СОЗДАНИЯ СОЮЗА ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ КУРСКОЙ ГУБЕРНИИ».
– Ты, Шлепкин, где эту бумагу взял? – прекратив чтение, спросил Воробь-ев.
– Нашел на дороге, – хмуро сказал Кузьма Терских, угнув голову и трево-жа пальцами бороду. – Нашел и хотел бросить, а они вот наскочили, соборня голая. Ну, Пашка Кондрашов еще так-сяк, хозяйственного родителя сын, а эти совсем соборня. И кого вы тут собрались слушать?
– Да ведь я тоже из соборни, – сердито сказал Воробьев. – И тоже больше-вик, против которого вы думаете, буржуи и кулаки, натравить всех граждан России. Вот я и послушаю ребят: они выполняли задание Революции, попали тебя на месте преступления. Андрей, скажи, как было?
Тот покосился на Шлепкина серыми вытаращенными глазами, почесал горбинку длинного носа, пошевелил плотно сжатыми губами.
– Чего же молчишь, зять? – усмехнулся Воробьев. – Мне разве трусы нужны сестре в мужья…
Кандауров двинул кулаком в спину Андрея, прошептал:
– Говори, а то я расскажу…
– Шлепкин брешет! – воскликнул Андрей и сейчас же вцепился в волосы старосты. – Признавайся сам, во всем признавайся!
– А я ничего не знаю. Сдайте меня в милицию, вы не уполномочны аре-стовывать…
– Ах, не полномочны! – Андрей ткнул Шлепкина спиной о стену, потом повернулся к Воробьеву. – Мы у него чуть не застали в доме офицера, Льва Денисова. Ускакал на лошади. Потом мы в дом не пошли, притаились. А Шлепкин и вылез на улицу. У забора мы его и поймали, листовку эту он при-калывал граммофонными иголками. Вот они, мы их тоже отобрали…
– Правильно, ребята? – спросил Воробьев, все ему подтвердили. И он за-думался, потом тихо, будто бы сам для себя, сказал: – Вот теперь это ясно, чьи дела Шлепкин Кузьма делает. Поручение князя Касаткина-Ростовского выполняет, шкура. Тот, говорят, по губернии шляется и по Курску, старается организовать союз землевладельцев. Осмелели, сволочи! Но ничего, Шлеп-кин, ничего! Сколько ты не лижи задницу князьям и офицерам царским, по-твоему не будет. Наш большевистский лозунг насчет земли без выкупа всем трудящимся крестьяне хорошо усвоили. Это видать из твоей прокламации, которую дал тебе Денисов. Ты вот в другой раз, если к тебе Денисов придет, попроси его в прокламацию включить, как дела идут по Старо-Оскольскому уезду? Очень будет полезно… А теперь, ребята, отведите этого супчика в ми-лицию… Ничего, ничего, ведите, – махнул Воробьев рукою, заметив на лицах парней сомнение. – Ведите, нам полезно на конкретном факте выяснить, куда больше склоняется начальник милиции Трубавин… Ведите!
Минут через двадцать парни прибежали в «Смольный». Запыхавшись, они друг перед другом спешили рассказать Федотову и Воробьеву о случившемся. Говорили они сбивчиво, взволнованно. Но ясно стало одно: эсер Трубавин приказал Кузьму Шлепкина отпустить, как незаконно задержанного, а ребят препроводил в тюрьму «за хулиганство», но они сумели по дороге разоружить сопровождавшего их милиционера, убежали.
– Сейчас вам не надо идти домой, – сказал Воробьев и повернулся к Федо-тову: – Как вы думаете?
– Да я согласен с вами, Василий Игнатьевич. Пусть в «Смольном» ночуют. Пусть привыкают к боевому делу. А завтра мы разберемся…
– Вот в эту комнату, вот здесь и спите, – напутствовал Воробьев парней, провожая через зал. Потом он придержал Андрея на мгновение и шепнул ему: – Молодец! Держись так, чтобы «Смольный» тебя полюбил, тогда уж, конеч-но, моя сестренка не устоит и я не устою. Вот так, молодец… зятек.
С этой памятной ночи, как бы ставшей перекрестком дорог многих людей, к Старо-Оскольскому «Смольному» массами потянулась трудовая молодежь, бедняцкая, рабочая: под его кровлей не дадут в обиду, под его кровлей начи-нается героическое, о чем всегда мечтали юноши, романтически воспринимая и революцию и все, что ей сопутствует. Они приходили и слушали, наблюда-ли.
Часто целыми днями шли дебаты о разных вопросах жизни, дебаты о до-пуске к участию в заседаниях Совета какой-либо вдруг снова возникшей и претендующей на депутатский мандат организации.
В шумном, накуренном здании «Смольного» могуче билась и день ото дня оформлялась революцией новая жизнь, как из бесформенной глыбы мрамора рождалась когда-то под резцом ваятеля величавая фигура гения или как под кистью гениального художника возникала вдохновенная картина человече-ских страстей и характеров на вчера еще сумбурном, чуть нагрунтованном холсте.
И люди, старые и молодые, даже совсем юные, участвуя в заседаниях «Смольного», верили, что встали на правильный путь и что их руководители – честные бесстрашные люди, являющие собой образец революционной доб-лести, никогда не станут над массами и не заменят собой свергнутых тиранов прошлого. Вера эта переходила в привычку, в потребность, в желание подра-жать.
Никто в большевистской фракции «Смольного» не удивился, когда сюда позвонил по телефону начальник милиции, эсер Трубавин, и заявил протест, что именем «Смольного» рабочая молодежь захватила каменную пустую сто-рожку во дворе Успенского монастыря и оборудовала ее под Комитет Союза Молодежи, не желает переселиться, не впустила милицию во двор и отказа-лась подписать акт «о нарушении законности».
– Хорошо, мы разберемся. – Ответил председатель фракции большевиков, Федор Данилович Ширяев и, положив трубку, похлопал по плечу стоявшего возле него Воробьева:
– Спасибо, друг, за работу. Без тебя там ребята сами бы не справились. Нам этот союз рабочей молодежи очень пригодится и мы его не дадим в оби-ду эсеру Трубавину. Надо охрану организовать, чтобы ребят из сторожки не вытурили. На тебя возлагаю и на Кузьму Завьялова. С завтрашнего дня он вступает в должность начальника первого красногвардейского отряда. Между прочим, ты к нему зайди сейчас и скажи. Что можно действовать, как догово-рились…
– Это о чем, о захвате номеров «Оскол?»
– Да, Василий Игнатьевич, об этом. Пусть занимают все здание под отряд, оба этажа и весь двор. Часть людей разместить там на казарменном положе-нии… Теперь вот, подожди-ка уходить, Василий Игнатьевич, еще есть дело. Хочу с тобою посоветоваться, кого нам рекомендовать Молодежному Союзу в председатели и в секретари? Нельзя же пустить на самотек…
– Из тех надо подобрать, которые в «Смольном» всегда бывают, помогают нам, – посоветовал Воробьев. – Например, секретарем бы можно этого же-лезнодорожника, что высокий, в железных очках… Фу ты, забыл его фами-лию… Петром зовут…
– Ты это про Медведева?
– Про него. А что, не подойдет?
– Если этот, который ходит в полувоенной фуражке, то подойдет. Он же дружит с Устиновым Иваном из Ездоцкой? С тем черноволосым красавцем, который в драку защищал нашу прокламацию на воротах ссылки Грачева и не дал ее сорвать ездоцким прасолам?
– Он самый и есть. Так что же? Может, Федор Данилович, порекомендуем его на секретаря союза молодежи? Он и образование имеет, в городском учи-лище учился…
– Хорошо. Будем его рекомендовать в секретари. Но только ты с ним еще отдельно поговори, прощупай. Дай ему задание какое-нибудь…
– Задание у меня есть на примете. На наш киоск с газетами слободские «ухари» уже два раза покушались. Поручу-ка я охрану этого киоска молодежи под руководством Медведева. Он хорошо знает транспортных ребят и этого борца, как его, Василия Бреуса. Тоже и с поэтом водится, с Вильгельмом Ильстер. Тот стихи революционные сочиняет, а Медведев поет их, на песню перелагает вместе с Крамским, сыном железнодорожного телеграфиста. Тот на струнных инструментах играет, что твой артист...
– Э-э-э, брат, ты молодежь хорошо знаешь, так что придется тебе и всегда ею заниматься. Вот и мысль у меня пришла: надо создать в «Смольном» мо-лодежную секцию, а потом и создадим уездный комитет Союза молодежи при УКОМЕ РСДРП(б). Как твое мнение?
– Самое согласное, вот какое мое мнение. А теперь вот еще на председа-теля Комитета молодежи я хочу порекомендовать несколько человек, а ты уж выбирай, какой вернее…
– Ну, ну, послушаю. Да ты садись, чего бегаешь?
Воробьев присел и, закрыв глаза, начал перебирать по пальцам и характе-ризовать ребят:
– Мамонов Кирюша, раз, – Воробьев прижал мизинец к ладони. – Сын са-пожника. Живет на Верхней площади. Маленького росточка черноволосый парень, но боевой. Помнишь, по призыву «Смольного», первым явился помо-гать нам вселять в здание, а потом Сорокину Кузьме подметки в два счета прибил?
– Помню. Парень, верно, боевой. В члены Комитета его можно, а в пред-седатели… Нет, не подойдет в председатели: внушительности у него нету…
– Картосевич Филипп, два! – крякнул Воробьев, придавив к ладони безы-мянный палец. – Это сын слесаря-поляка, тоже боевой. Он первым вошел во двор Успенского монастыря и потребовал у сторожа именем «Смольного» снять замок со сторожки…
– Знаю его, – сказал Ширяев. – Щеголеватый парень и седой, хотя ему, наверное, всего лет семнадцать-восемнадцать. Тоже пройдет в члены комите-та. И даже очень хорошо будет: он учится в реальном, нам нужно взять под свое влияние учащихся… Называй дальше…
– Шредер Николай, три! – Воробьев придавил средний палец к ладони. Сын железнодорожника. Длинный, светловолосый парень с горбатым носом и светлыми глазами. Оратор такой, что заслушаешься и все за большевиков. Он даже с Белоруссовым заспорил на митинге и сказал ему, что пусть не хва-стает полномочиями члена ЦК партии эсеров, все равно скоро никто этой партии не будет верить…
– Теперь и я вспомнил этого Шредера! – воскликнул Ширяев, – не надо больше никого подыскивать на председателя комитета, лучшего, может быть, не найдешь. Будем рекомендовать председателем Комитета Союза Молодежи Николая Шредера. Теперь иди, к Завьялову… И пусть прямо же в ночь все делает, чтобы к утру поставить комиссара Временного правительства Гроз-динского и начальника милиции Трубавина перед свершившимся фактом: они тогда меньше волноваться будут, ограничатся протестами губкомиссару.
Выйдя на улицу, Воробьев оглянулся. В опустившихся на город сумерках светились огнями окна верхнего этажа, чернели у входа часовые с ружьями: жил и готовился к боям за завершение революции Старо-Оскольский «Смольный».




7. ЛЕТОМ 1917 ГОДА

Наступление на фронте, как и говорил Зотов, все же началось. Но Василия сразило разрывом снаряда в первые минуты боя. Позже, придя в себя и узнав от дежурной сестры, что поезд с ранеными следует в Курск, он весь просиял, даже хотел привстать, но сморщился от боли и опрокинулся со стоном на спину.
– Что с вами, родной? – метнувшись к Василию и прохладными пальцами щупая пульс, спросила сестра. В белом халате и платочке с красным крестом она казалась девчонкой. – Вам дурно?
– Пить, – сухими губами прошептал Василий. – Пить…
Отпив несколько глотков разбавленного водой кагора, Василий почувст-вовал себя лучше. Он улыбнулся девушке.
– Спасибо, сестричка. С вами хорошо…
Девушка покраснела. Поправив подушку Василия и выпростав подвер-нувшийся угол одеяла, она присела у изголовья, посмотрела на Василия большими карими глазами с бахромой длинных выгнутых кверху ресниц и тихо сказала:
– И мне с вами хорошо. А там, в соседнем отделении вагона, мне бывает плохо: ругаются, будто я виновата, что им больно. Мне так хочется сделать всем приятное, но, наверное, не умею. А они сердятся. Они не знают, что это моя первая поездка в санитарном поезде…
Голос сестрички дрожал. Казалось, она вот-вот заплачет. Но девушка не заплакала, а лишь помигала огромными блестевшими глазами и, вздохнув, начала рассказывать о своей жизни. Ей, видимо, очень хотелось рассказать об этом кому-нибудь, а Василий так внимательно слушал ее, даже не шевелился. Такого слушателя нельзя упустить.
– Я ведь сама из Ельца. Может быть, знаете, есть там Покровский конец, недалеко от рынка. Мой отец – учитель, мать – кружевница. Свой домик. С пятнадцатого года стоял у нас на квартире Людвиг Карлович Гроздинский, поляк-беженец из-под Лодзи. От немцев убежал. Адвокат, жил тихо, но ока-зался крупным человеком, прямо даже не верится. Он же такой курносый, под глазом родимое пятно чуть не с медный пятак, под правым глазом. И сам он уродливый, горбатый, никакого вида. А когда царя свергли, Людвиг Карло-вич оказался социалистом. Я в последнем классе гимназии училась, так он меня даже на митинг увез. А там военных было столько, не пересчитаешь, весь 201-й полк. В Засосенской части был митинг, у Нежинских кавалерий-ских казарм. Выступал на митинге очень горячо один прапорщик, называли его Рябчуковым и говорили, что он из Старого Оскола. Маленький, широко-носый, а говорил жарко. Все гимназистки его слушали и аплодировали, а Людвиг Карлович ругался и говорил, что этот прапорщик смутьян и, навер-ное, от большевиков, потому что выразил желание приостановить войну для революционного обновления России. Потом Людвиг Карлович мне рассказы-вал о страданиях России и немецких зверствах, даже намекал, чтобы я согла-силась замуж за него выйти, но я не могла это по молодости. А тут приехала одна польская женщина, Ядвига. Красивая, обаятельная. Он на ней и женил-ся…
Василий вздрогнул при этом известии и чуть не застонал от боли раны и боли встревоженного сердца.
Девушка, увлекшись рассказом, не заметила этого, продолжала свое, хотя и Василий теперь не все слышал, отвлекаясь мыслями о Ядвиге. « Конечно, это она, – решил Василий. – Она уехала из города Проскурова в Елец, нашла свою судьбу. И зачем она за такого «социалиста»? Впрочем, это лучше, чем панель… Бывают же и среди них хорошие люди. Впрочем, какой же он хо-роший, если большевиков считает смутьянами?»
– …убедил меня Людвиг Карлович, что надо помогать России, вот я и по-ступила на курсы медицинских сестер, бросила гимназию, – продолжала рас-сказывать девушка. – А Людвига Карловича назначили Комиссаром Времен-ного Правительства в Старый Оскол. И Ядвига с ним туда поехала. Мне она подарила перед отъездом флакон одеколону. Такой маленький смешной хру-стальный кувшинчик с хрустальной пробочкой на зеленой шелковой тесе-мочке. И пахнет черемухой. Я его завтра покажу вам. Занимательный. Потом я получила письмо из Старого Оскола. В нем был привет от Ядвиги и записка начальнику военного госпиталя. Людвиг Карлович (они знакомы с начальни-ком госпиталя) писал, чтобы мне помогли устроиться на санитарный поезд. Так вот я и попала. Так боялась, что и не знаю как: ведь у нас все знали, что будет наступление, а я впервые на войне… Но я же должна помогать России, чтобы не топтали ее сапогами немецкие варвары. У нас и другие гимназистки уехали…
Василий слушал с закрытыми глазами. «Как сильна еще волна оборонче-ства среди молодежи, совращенной проповедниками Временного правитель-ства, – возмущался он. – Наглецы спекулируют на чувствах молодежи и на ее романтических представлениях о войне, грязь которой молодежи неизвестна. Сложна и трудна будет наша борьба за честное понимание жизни и честное к ней отношение. Но мы все равно победим…»
Слабо покачивался вагон на сильных рессорах. Шум колес проникал сюда наподобие глухого шипения: утомительный, усыпляющий. И Василий задре-мал под это шипение и под журчащий голос сестры.
Но едва сон охватил его, перед глазами встали видения недавних дней: солдатский митинг, голосование за наступление, последний разговор с Зото-вым, последняя атака и смерчи взрывов. От этих картин мозг никак не мог освободиться…
– Солдаты, нам не нужно это наступление! – как и раньше на солдатском митинге, закричал Василий и начал биться на белоснежной постели. Перед ним, в памяти, возникали грохочущие фонтаны огня и дыма, все приближаясь и жаром опаляя лицо. – Солдаты, провал и успех наступления, чтобы ни слу-чилось, все будет обращено правительством против народа…
– Господи, бредит! – испуганно вскочила сестра с раскладного стульчика. Бросилась сначала к Василию, потом к висевшей на стене аптечке. Пузатый флакон с розовой жидкостью, вынув пробку, поднесла к носу раненого.
Придя в себя, Василий снова попросил пить. А когда сестра поила его и случайно или умышленно, как и в первый раз, прохладными пальцами косну-лась его руки, он вспомнил по ассоциации, что и тогда еще хотел попросить девушку о своем деле, но не решился. А теперь вот надо, чтобы не забыть снова.
– Как вас зовут? – спросил он и посмотрел на девушку ласково, тепло.
– Таней, – улыбнулась она в ответ.
– А полностью, официально?
Таня разочарованно пожала плечами, вздохнула:
– Татьяна Андреевна Семенова, если хотите. Но только меня так никто не зовет…
– Хорошо, я тоже не буду, – согласился Василий. Помолчав немного, он спросил: – Таня, не приходилось ли вам слышать от Ядвиги о ее брате?
– Приходилось. Но откуда вы знаете Ядвигу? – Таня покосилась на Васи-лия настороженно, ревниво. Голос ее завибрировал. – Вы с ней близко знако-мы?
– Нет. Во время войны пришлось встретиться, когда она с братом бежала из Польши, – неопределенно ответил Василий. – Брата ее зовут Казимиром… А к вам, Таня, у меня есть и другая просьба: вы можете написать письмо моей невесте?
Василий так быстро перешел к этой просьбе потому, что хотел сразу вне-сти ясность во все вопросы и не будить в милой девушке в костюме сестры милосердия ни подозрений, ни надежд. И она это поняла.
– Хорошо, я сейчас принесу бумагу и чернила, а вы продиктуете, – сказала Таня погрустневшим голосом и вышла.
Возвратилась она быстро, присела к столику у окна.
– Казимира разыскал Гроздинский, – ответила Таня на ранее поставлен-ный Василием вопрос. – Ядвига с ним переписывается. Она мне говорила, что Казимир был в ссылке за какое-то стихотворение, сейчас работает в Петро-граде…
– Спасибо, Таня, спасибо! А теперь запишите, я продиктую письмо…
– Только чернил не нашла, буду карандашом. Можно?
– Все равно, можно и карандашом…
Закусив губу, чтобы подавить в себе беспричинно, казалось бы, набежав-шую ревность, Таня взяла карандаш и бумагу, вздохнула:
– Диктуйте…
«Милая Галя, – медленно и очень тихо диктовал Василий. Голова его кру-жилась, в груди стало тяжело и обидно, что он должен обидеть правдой одну девушку, чтобы уберечь верность для другой. Но иначе и быть не может, не должно быть для борца за новую жизнь. – Я, Галя, на некоторое время лишен возможности собственноручно писать тебе, попросил медицинскую сестру, Татьяну Андреевну…»
– Татьяну Андреевну, – жалобно повторила эти слова Таня, и по розовым ее щекам скользнули одна за другой несколько быстрых слезинок. Она отло-жила бумагу и карандаш, взяла Василия за руки. – Не надо, милый, диктовать, вам трудно… Да и письмо будет долго идти. Скажите лучше адрес невесты, и я отобью ей телеграмму, чтобы Галя встретила нас в Курске или пришла бы в госпиталь…
Василий продиктовал адрес, потом с неимоверным усилием и, преодоле-вая боль во всем теле, потянулся к поправлявшей подушку руке Тани и, сжав ее пальцы, поцеловал. Таня не отняла руки. Засверкавшими от понятной лишь юным девушкам радости глазами она ласково и признательно смотрела на красивое, хотя и побледневшее от потери крови лицо Василия.
– Милый, – прошептала она. – Не волнуйтесь. Я все сделаю… вы такой хороший, такой душевный. Как жаль, что вас тяжело ранило и вам очень больно. Но вы не волнуйтесь. Телеграмму я пошлю на первой же остановке, где есть телеграф.
В соседнем отделении сильно застонали, Таня пошла туда. А Василий, чтобы отвлечь себя от навязчивых воспоминаний о картинах недавнего кро-вавого и ненужного наступления, чтобы погасить невольно проникающие в сердце тревожные чувства к Тане, начал думать о другом – о Федотове и Со-рокине, об Анпилове и Кичаеве, о Гале и Серафиме Яковлевне, о всех старо-оскольцах, с которыми, возможно, придется скоро увидеться, в это лето 1917-го



8. ФАКЕЛ

Помещение Комитета Союза рабочей молодежи было небольшим, но уютным: желтые крашеные полы, белоснежной эмалью выкрашенные подо-конники и рамы окон, три висячие керосиновые «молнии» на дротах под по-толком, несколько поставленных в ряд столов и два книжных шкафа с бума-гами и газетами сверкали стеклянными дверцами. Десятка два стульев и не-сколько скамеек полностью занимали помещение, так что опоздавшим при-ходилось стоять в коридоре и вдоль стен, под портретами Карла Маркса и Фридриха Энгельса, которые были заделаны в рамы из-под образов. На одной из них, ввинченная в нижний брус, даже сохранилась серебряная чаша лампа-ды, на которой кто-то пышным бантом завязал кумачовую ленту, издали ка-залось, что там горит двумя широкими языками неугасимый факел.
Когда сюда вошли Николай Аникин и Степан Рябцев из типографии, их оглушили взрывы смеха: был как раз перерыв заседания, молодежь потеша-лась. Особенно взвизгивали девчата, между которыми, гордясь своим рабо-чим положением, туда и сюда протискивался Ванюшка Прудцких. Он пришел в Комитет прямо с работы на мельнице, был весь в мучной пыли и зарази-тельно смеялся, что все, к кому он прикасался, становились напудренными, а если кто смел огреть его ладонью по спине, оттуда волшебным белым обла-ком пыхала мучная пыль, люди начинали отмахиваться и чихать.
– А-а-ах, хлеб едите, не чихаете, а тут разнежились, от мучицы нос воро-тите, ха-ха-ха! А-а-а, конник пришел! – обернулся он к Николаю Акинину. – Здравствуй, дружище! Помнишь, куль муки на салазках тащил ты на гору, а я тебе помогал?
– А как же, такое не забудешь. Здравствуй! – Акинин пожал руку товари-ща и тут же похлопал его ладонью по плечу, оставив на материи буроватый отпечаток масла и свинцовой пыли.
Кругом снова засмеялись, а Прудцких по петушиному отпрыгнул в сторо-ну, поскреб ногтем свой припухший нос и покосился на Акинина вдруг став-шими сердитыми серыми глазами.
– Ты не здорово того, костюмчик мой марай, типография! Пожал руку и хватит, нечего хлопать немытыми руками по плечу…
– Если рассуждать по закону, – вмешалась серебристым голоском белово-лосая Мария Гранкина, – то и рукопожатие теперь отменяется, чтобы не было никакой заразы…
– Отменяется? – иронически переспросил Рябцев и почему-то ладонью разгладил на пробор свои светло-русые волосы, стрельнул веселыми глазками по лицам ребят, потом подвинулся к Марии и шепнул: – Я видел вчера в «биоскопе» Грекова тебя с поэтом, с Вильгельмом Ильстер. Он тебе не только пожимал руку, но и пальчики целовал…
– У, отойди ты, не было этого, выдумал, – возразила Мария, но щеки ее стали краснее того факела, который пылал в серебряной чаше у портрета. И все поняли, что «это было». Некоторые даже запрыгали от радости, что ули-чили Марию, а то ведь она всякий раз высказывалась против рукопожатия и ссылалась на какую-то статью доктора Френкеля в газете или журнале «О вреде рукопожатия и поцелуев».
– Да ты, Степа, пошире нам расскажи, поподробнее, – начали парни при-ставать к Рябцеву. Но тут вмешалась Поля Устинова, вступившись за Марию.
– Нечего зубоскалить, нечего! – замахала она на парней руками. – Если так будете, девушки разбегутся из Союза…
– Подождите разбегаться, – смеясь и раздвигая парней в стороны, вошел со двора председатель комитета Николай Шредер. Он провел перерыв в сади-ке возле сторожки, занятой под комитет, беседовал с двумя молодыми желез-нодорожниками об охране станционного киоска с большевистскими газетами и договорился с ними, что по сигналу «Факел» и гудку паровоза, поданному с частыми перерывами, молодежь всех организаций при СОЮЗЕ немедленно придет на помощь и что об этом сигнале он скажет сегодня на Комитете, из-вестит все организации. – Кто же за нас будет помогать революции, если все разбежимся. Велика важность, если Мария посмотрела картину в «биоскопе» с Ильстером! Да он, товарищи, песню после этого сочинит для нас. Вот как это на него действует… А вы разбегаться… Занимайте места, продолжим на-ше заседание.
Вскоре все уселись, а кому не хватило мест, устроились стоя. Шредер продолжил свой доклад «О текущем моменте в местном масштабе и задачах Союза Молодежи».
– Я уже сообщил до перерыва, – начал Шредер, – что среди молодежи на-растает революционный дух, и что наша союзная молодежная организация растет и влияет среди рабочих и крестьян, появляются разные формы. На транспорте, например, завоевала авторитет среди молодежи спортивная орга-низация «Борцов». Особенно в ней успевает Василий Бреус по причине своей силы, ловкости и смелости. Там же возникла музыкально-драматическая сек-ция под руководством Крамского и Стрижева. В городе появился талантли-вый артист Куркин, возле которого организуются любители постановок спек-таклей. Просветительные кружки возникли в слободах Ямской и Ездоцкой. Интересное начинание молодежной инициативы имеет место в слободе Ка-зацкой. Таи молодежь готовится к занятию дома помещика Успенского под народный дом или клуб. Уже имеется актив, возглавленный Денисовым Ива-ном и Бурцевым Владимиром. Вовлекаются и девушки… Но всего этого, то-варищи, мало, если учесть, что наши позиции в учебных заведениях слабые, а в слободах и частично в городе наглеют и наглеют организации «ухарей» и «возрожденцев России».
Что из себя представляют эти организации? Это союз дочек и сынков го-родской и слободской буржуазии, кулаков, прасолов и спекулянтов. Их куми-ром является черносотенный гармонист Виктор, сынок Степана Лукича из зе-леной лавки на Курской улице. Офицер и дворянин, Лев Денисов, снабжает всю эту банду прокламациями, напечатанными в типографии Подобеда за средства, получаемые из контрреволюционного Курского губернского «На-родного Совета».
А что говорится в этих прокламациях? Вот, например, я вам прочту одну. – Он взял из стопочки бумаг прокламацию, подписанную Председателем Уездного Совета Крестьянских депутатов Львом Денисовым и посвященную событиям в Долго-Полянской волости, прочитал:
«Граждане! Большевики совершили очередное преступление: под их ру-ководством крестьяне Долго-Полянской волости только что захватили само-чинно, не дожидаясь Учредительного собрания, всю землю помещика Чеку-нова, разграбили амбары и имущество.
Такие действия большевиков могут привести к кровопролитной граждан-ской войне и к ослаблению нашей родины, к порабощению ее немецкими им-периалистами.
Почему большевики так поступают и зовут народ на беззаконие? Да пото-му, что они заинтересованы в победе Германии над Россией. Они изменили России, продались немцам, стали их шпионами.
Не верьте агитации большевиков, давайте им отпор, так как их агитация полезна лишь контрреволюции и немцам!»
– Разорвать его надо, этого Денисова, на клочья! – Хватит ему, хромой морде, погоду портить. Это по его вине не удалось объединение Совета Кре-стьянских депутатов с Советом рабочих и солдатских депутатов…
– Я знаю квартиру Денисова! – выкрикнул толстенький парнишка в зеле-ной гимнастерке. – Кто пойдет со мною? Вытащим этого Денисова на ули-цу…
– Это не годится! – спокойно сказал секретарь союза молодежи, Медве-дев, сидевший до этого молча. – Да и Денисова нет дома. В Петрограде, гово-рят, уже более полмесяца. Наверное, готовит очередную подлость… А ты, Шредер, ближе к делу. О газетах расскажи и какие у нас задачи…
       Шредер почесал горбатый свой нос и, встряхнув светловолосой головой, отложил в сторону прокламацию, развел плечи, что всегда он делал, если хо-тел агитнуть с жаром. Ребята в комнате толкнули друг друга, установилась глубокая тишина.
– Революционную истину, товарищи, контрреволюционеры стараются не допустить до народа! – Шредер стукнул себя кулаком в грудь и засверкал светлыми разъярившимися глазами. – Лев Денисов вошел в союз с комисса-ром Гроздинским и с начальником милиции эсером Трубавиным, чтобы об-щими усилиями не допускать в город и уезд столичные газеты большевист-ского духа. Что они делали? Они скупали газеты по дорогой цене и сжигали их кипами на рельсах. А теперь, когда большевистская фракция «Смольного» открыла на вокзале киоск, через который должны продаваться газеты, наши враги поступают по-иному: милиция уже четыре раза подряд захватывала на вокзале всю почту с газетами «Правда», «Социал-демократ», «Окопная прав-да». Милиции помогают члены «Союза возрождения России», кредитуемые Денисовым из средств Курского губернского «Народного Совета». Для успе-ха дела собрались члены этого «союза возрождения России» в церковь Ми-хаила Архистратига, а священники Мазалов и Тимонов отслужили молебен благословения этим гимназистам, реалистам, воспитанникам духовного учи-лища и членам банды Виктора-гармониста.
На какое же дело благословили «возрожденцев» священники? Вы теперь об этом и сами знаете: черносотенная банда формально распущенного, но действующего фактически «Союза русского народа», напала позавчера на большевистский киоск на вокзале. Девушка-киоскерша избита, газеты захва-чены и сожжены. Бандиты зажгли факелы из большевистских газет и, взды-мая их над головами, плясал и кричали: «Смерть немецким шпионам и из-менникам Родины – большевикам и Советам рабочих и солдатских депута-тов! Красного петуха «Смольному»
У нас есть сведения, что готовится в городе и слободах контрреволюци-онное выступление и антиеврейский погром. И начнется это после нападения на киоск с большевистскими газетами.
– Когда будет нападение? – не выдержал кто-то, спросил.
– В любой час оно может быть, – ответил Шрейдер. – Мы вот с этой ми-нуты должны считать себя мобилизованными для отпора контрреволюции, для помощи «Смольному». Так и запомните, товарищи, если услышите клич наших вестовых: «Факел, факел, факел!» или услышите тревожные гудки па-ровозов с частыми перерывами, немедленно собираться на сборные пункты и бегом на вокзал! Все знаете свои сборные пункты?
– Все! Все! Все! – как ура, выдохнули растревоженные и взволнованные люди. – Все знаем, все придем! Факел, товарищи, факел! Пусть этот призыв накаляет ваши сердца, молодежь, надежда революционной России!
В это же время, когда революционная молодежь утверждала свой боевой сигнал «факел», активисты-большевики обсуждали ряд важных сообщений. Докладывали попеременно – Председатель Укома РСДРП(б) Щенин и секре-тарь Укома – Ширяев.
– Подтвердилось, товарищи, – сообщил Щенин, – подтвердилось полу-ченное ранее сообщение из Петрограда, что Денисов был в ЦК партии эсеров и доложил о захвате большевиками большинства депутатских мест в Старо-оскольском «Смольном». И вот получена теперь копия инструкции ЦК эсеров Денисову. В ней ясно сказано: «…готовить в самом срочном порядке силы для решительного сражения с большевиками в ближайшее время».
Мы, товарищи, известили об этом Курск, Белгород, Касторную и Елец. Кроме того, специальной группе наших боевиков поручено арестовать Льва Денисова по пути из Петрограда, чтобы не дать ему возможности встретиться в Старом Осколе с руководителями различных буржуазных и кулацко-офицерских организаций. Мы не знаем пока, что делается в Столице, но зна-ем, что контрреволюция готовится: высылаются из Петрограда революцион-ные части, туда подтягиваются с фронта казачьи и всякие другие формирова-ния, способные выступить против большевиков. Активничает дипломатиче-ский корпус. Положение тревожное. Мы кое-что предприняли, кроме уже сказанного. Об этом вам сейчас доложит товарищ Ширяев…
Ширяев сказал немного. Он волновался, поглядывал на часы, ожидая ка-кого-то нового сообщения.
– Да вот вам и скажу, товарищи, – начал Ширяев. – Обещали из Кастор-ной и Ельца рабочие прислать нам вооруженную подмогу для выполнения решения большевистской фракции «Смольного» о борьбе с голодом и спеку-ляцией. Вы же знаете, что мы решили тряхнуть буржуазию, обыскать магази-ны и склады, продать народу обувь, сахар, полотно и всякое другое, припря-танное купцами-саботажниками. Потом же решено приостановить правитель-ственные реквизиции, разоружить и распустить реквизиционные команды. Одних наших сил не хватит, хотя мы и привели в полную боевую готовность наш отряд Красной гвардии и рабочей милиции. Возлагаем большие надежды на Елецких вооруженных рабочих. Белгород обещает нам помочь своими ак-тивными действиями, особенно среди солдат польского запасного полка, рас-квартированного там. Это будет очень важно, если Белгород оттянет на себя карательные силы правительственных войск. Мы тогда, наверняка, удержим-ся и удержим буржуазию от активных выступлений… В случае же если контрреволюция выступит, дадим бой. По сигналу «Факел» или по прерыви-стым тревожным гудкам паровоза немедленно всем занимать положенные и известные места. На вокзал мы бросим преимущественно молодежь. Союзу рабочей молодежи даны указания…
Было уже около полночи, когда разошлось заседание. Но по пути на квар-тиру Щенина встретил Сорокин и сообщил ему об аресте Льва Денисова и о событиях в Петрограде.
Сейчас же они вдвоем отправились к Ширяеву, а от него, наметив план действия, Сорокин двинулся к Федотову, чтобы передать приказ Укома пар-тии этому функционеру, на чьей обязанности лежала связь и координация действий старооскольцев с действиями соседей.
Федотов в этот день на работу не выходил (чувствовал недомогание). Ве-чером он тоже никуда не выходил. А тут еще задала ему хлопот Галя со своей телеграммой, полученной от Василия.
– Мать, как думаешь? – рассматривая телеграмму, спросил Федотов у же-ны. – Ведь щекотливый вопрос, если девушке ехать одной к мужчине…
– Ведь Василий не чужой, жених, – возразила Серафима Яковлевна. – Но и то верно, народ зол на язык, начнутся разговоры…
– А что если…, – Федотов не договорил, так как в коридоре постучали. В комнату вошел Кузьма Сорокин. Приподняв картуз над седой стриженой го-ловой и блеснув темными глазами, он поклонился женщинам и хозяину.
– Здравствуйте! – сказал глуховатым голосом, потом тронул пальцами плечо Федотова. – Очень дело неотложное, нужно наедине…
– Галя, ты не уходи домой, надо еще поговорить, – вежливо намекнул Фе-дотов племяннице и жене, чтобы они посидели на кухне, пока будет вестись разговор с Сорокиным.
– Дело повертывается круто, – сказал Сорокин, прикрыв дверь за вышед-шими из комнаты женщинами. – По приказу командующего Петроградским военным округом Половцева, правительственные войска разгромили демон-страцию рабочих. Погромщики разнесли редакцию газеты «Правда» и типо-графию «Труд», редакцию «Солдатской правды», войска заняли Петропав-ловскую крепость и дворец Ксешинской. Керенский осмелел, отдал приказ об аресте Ленина…
– Как же он смеет? – застучал Афанасий Иванович кулаками о стол. Само-го Ленина…
– А потому осмелел, что сила на его стороне оказалась. Советы линию ис-кривили: ночью 6 июля ВЦИК Советов Рабочих и Солдатских депутатов со-вместно с Исполкомом Совета крестьянских депутатов признали, что меры, принятые Временным правительством и Военной комиссией, соответствуют интересам революции. Я эту их бумагу самолично читал, целый пуд этих бу-маг отобрали у Денисова.
– А где же он? – подвинувшись к Сорокину, тихо спросил Федотов.
– Наши ребята, Александр Мещанинов, Костя Анпилов, держали его на прицеле от самого Петрограда. Не дали ему никакого разворота с этими про-кламациями. А на станции Роговое затащили его в свое купе, арестовали. Ан-пилов стукнул его по голове, на всякий случай, чтобы не шумел. Сам знаешь, Денисов – личность опасная. В депо его тайком сохраняем. Что с ним делать, не решили, но он признался: есть у него задание сделать в уезде и в губернии тоже, что Керенский сделал в столице, то есть кровопуск… Вот и я пришел к тебе. Товарищи Щенин и Ширяев поручили мне передать от имени Укома распоряжение, чтобы ты немедленно выехал в Курск… Надо согласовать с Аристарховой-Левицкой, что делать с Денисовым?
– Почему с ней, а не с Комитетом?
– Щенин категорически запретил. Ведь сам знаешь, курская социал-демократическая организация представляет смесь из большевиков и меньше-виков, причем меньшевики главенствуют и склонны скорее поддержать Де-нисова, чем нас. А уж Аристархова – человек верный, посоветует нам от ду-ши. С ней Ширяев лично знаком с девятьсот пятого. Он и посоветовал Щени-ну…
– Ну что ж, так и сделаю, – сказал Федотов. – Только вот не знаю адреса Аристарховой…
– Щенин сказал, что связь держать по-прежнему, через Заворыкина из во-енного госпиталя. А условности вот тут, в бумажке записаны, – Сорокин дос-тал из кармана листок, подал Федотову. – Для безопасности заучи, а бумагу на спичку. Понимаешь? Время сейчас тревожное. И не только в одном Дени-сове дело. Завтра должен Анпилов вернуться из Ельца с отрядом рабочих на специальном поезде: надо тряхнуть буржуазию и нагнать страху на всю мест-ную контру, чтобы упредить и не дать ей развороту.
Послал Уком партии человек сорок народу по старооскольским и слобод-ским церквам. Ты же знаешь, все дни молебствие попы служат за здравие Временного правительства и дарование победы христолюбивому воинству. Активничает кулачье, понаехало в город. Шерстаков из Знаменского, Евтеев из Казачка, полковник Ворона из Репца. Этот, Петр Петрович, с Петроградом связь держит, с Марковым-Донским дружит… Пока все это воронье в церк-вах прячется, но вылезут, если мы их не упредим, не тряхнем… Помимо тебя послали мы еще человека в Белгород. Тот уже уехал, а тебе надо пошевелить-ся. Через час и поедешь…
– На чем же я поеду через час, если поездов не предвидится?
– На дрезине поедешь, – сказал Сорокин. – Мы уже дали указание пропус-тить дрезину вне всякой очереди. С Мещаниновым разговаривали по телефо-ну, это с военным комендантом. Сказал, что пока дрезина не пройдет через Касторное, ни одного поезда, ни одной дрезины на юг не пропустит. Черт сними, пусть стоят. С войсками поезда, с карателями и разными реквизици-онными командами, вообще… с вонючим грузом. Мещанинов обещал дого-вориться о беспрепятственном пропуске нашей дрезины через Щигры до Курска. Ребята для прогона подобраны, так что шевелись. На выезде к Набо-кино будут ожидать. Чтобы не ошибиться, засвети факел, тогда и они засве-тят. Вот к тем и подходи, наши…
К утру, когда Афанасий Иванович с Галей и двумя рабочими для прогона прибыли в Курск, в Старом Осколе назревали события, отсрочить которые не было уже никакой возможности: узнав, наконец, о расстреле рабочей демон-страции в Петрограде и приняв по ошибке прибывший из Ельца поезд с воо-руженными рабочими за поезд с карателями Временного правительства, ста-рооскольские буржуа и офицерско-кулацкие элементы, конвойная команда и солдаты, проводившие конскую мобилизацию в уезде для нужд Керенского, милиция и слободские «ухари», члены «Союза возрождения России» начали выступление. Священник Михайловской церкви ударил в условленный зара-нее набат, на улицы повалили толпы офицеров и кулаков, купцов и «ухарей».
– Освободите председателя уездного Совета крестьянских депутатов Льва Денисова! – гремели голоса.
– Смерть большевикам-изменникам и немецким шпионам!
– Арестовать «Смольный»!
– Да здравствует Временное правительство!
Хозяин типографии на Успенской улице, Подобед, самолично набрал и тут же отпечатал погромную прокламацию, написанную дочкой бывшего цензора Рождественского и гостившим у них редактора Воронежской «Сол-датской газет», интернационалистом-меньшевиком Фаютиным, который раньше был сотрудником черносотенной газеты Маркова 2-го «Курская быль» и писал статьи под псевдонимом Леонид Вяземский.
Прокламацию расклеивали «ухари» по городу, призывали к повальному аресту большевиков. И вот раздался из «Смольного» сигнал: «Факел, факел, факел!» Заревел на станции тревожный гудок паровоза с короткими переры-вами.
– Товарищи, бросай работу! – кричали в типографии Попова Николай Акинин и Степан Рябцев, члены Союза рабочей молодежи. – На улицах кон-тра! Только сейчас сообщили по телефону, что «ухари» снова напали на при-вокзальный киоск с газетами…
Рукопашная схватка, начавшаяся у привокзального газетного киоска меж-ду железнодорожной молодежью и «ухарями» закончилась полным разгро-мом «ухарей». А когда они начали отступать, подоспели молодежные группы из города, ударили «ухарей» с тыла. И гоняли громил, гоняли, пока рассеяли в пух и прах.
После этого контрреволюционеры не решились продолжать рукопашные схватки, перешли к тактике мобилизации масс на свою сторону. Большевики также противопоставили им свою аналогичную тактику, разведуя подлинные силы врага.
Две противоположных демонстрации, два потока людей катились по ули-цам города.
– Долой министров-капиталистов! – кричали демонстранты в большевист-ском потоке. – Немедленно распустить Губернский народный Совет! Защи-тим завоевания революции от наступления контрреволюции! Хлеб, работа, мир! Долой голод и войну! Да здравствуют большевики – истинные вырази-тели интересов рабочих и крестьян! Земля крестьянам!
Не отвечая на оскорбительные провокационные выкрики из колонны офи-церов, кулаков, прасолов, купцов, стройными рядами шли под красными зна-менами касторенские, елецкие и старо-оскольские вооруженные рабочие, шли члены Союза рабочей молодежи и увлеченные ими молодые рабочие и батра-ки города и слобод, начали присоединяться некоторые ученические колонны, потом перешли на сторону большевиков солдаты правительственной конвой-ной команды.
Перевес сил большевистского потока стал очевидным, и тогда Ширяев Федор приказал начальнику рабочей гвардии, Завьялову, и руководителю касторенцев, Мещанинову, окружить и разоружить отряд конской мобилиза-ции, которому Фаютин и Подобед вручили знамя с надписью: «Умрем за Временное Правительство!»
 Умирать солдатам, оказалось, не очень хотелось: они сложили оружие без единого выстрела и на виду у контрреволюционных и революционных демон-странтов.
Это сейчас же изменило настроение участников буржуазной демонстра-ции, подорвало воинственный дух их руководителей: исчез бесследно Фаю-тин, группами и в одиночку отходили в сторону и исчезали во дворах и пере-улках рядовые участники и офицеры. Исчезли Лука и Федор Шерстаковы, Ворона и Евтеев, пустились в разбегаловку купцы, заболел и спрятался Подо-бед, вместе с ним ушел Щипилов, прекратился звон на колокольнях.
Милиция заявила «нейтралитет». К обеду на улицах господствовали елец-кие и старооскольские рабочие, молодежь, присоединившиеся солдаты гарни-зона.
В ответ на истерическую телеграмму уездного комиссара Гроздинского о необходимости срочно выслать войска для подавления большевистских бес-порядков, Курск ответил: «Держитесь собственными средствами. Мы не име-ем возможности выслать ни одного солдата: идут беспорядки в слободе Ям-ской и в Курске, Льгове и на станциях Готня и Коренево, в Щиграх и Рыль-ске. В Курске печатники типографии Либермана и Левенсона бастуют, отка-зались печатать наши пропагандистские материалы. В Белгороде нависла не-посредственная опасность восстания запасного полка. Белгородский Совет рабочих и солдатских депутатов вышел из повиновения Временному прави-тельству. Мы сами вынуждены просить штаб фронта выслать в Курск юнкер-ские и ударные части с артиллерией из Киева, чтобы разоружить большевист-ский полк. Если не получим помощи, не ручаемся за положение…»
Прочитав ответ Губкомиссара, Гроздинский обхватил голову руками.
– Вы ничего не понимаете, ничего не понимаете! – закричал он на стояв-ших у стола представителей городской думы и уездного земства. – Если я вздумаю сейчас мешать рабочим и большевикам, они меня расстреляют. И вас расстреляют. Уходите вы, пока не началось самое страшное…
Состоялось экстренное заседание земских и думских гласных. Шумели, ругались, сводили личные счеты, упрекали друг друга во взятничестве, спеку-ляции, бездеятельности и трусости, в том, что даже не смогли уберечь Льва Денисова от большевистского ареста и даже не знают, где он теперь находит-ся.
Между тем, старо-оскольские, касторенские и елецкие вооруженные отря-ды рабочих, поддержанные отрядом Союза рабочей молодежи, энергично выполняли решение большевистской фракции Старо-Оскольского Совета Ра-бочих и Солдатских депутатов «О борьбе с голодом и спекуляцией».
В течение двух дней шли обыски у купцов, торговцев, спекулянтов. Тут же была организована продажа обнаруженных и конфискованных товаров и про-довольствия нуждающемуся населению, которое преподнесло свои подарки красногвардейцам, а начальникам отрядов – вручили сабли, заставив часового мастера Кликуна выбить на эфесе: «Да здравствует свободная Россия!»
В типографии Попова рабочие отпечатали тысячи разноцветных малень-ких флажков с таким же лозунгом, добровольцы из молодежи приделали эти «флажки» на булавку и, поздравляя каждого встречного, прикалывали на грудь. Весь сбор от продажи «флажков» (Кроме лозунга, на них был изобра-жен пылающий факел – символ защиты революции) – по две-три копейки – пошел в фонд газеты «Набат» и «Меч Свободы». Такой же сбор провела уча-щаяся молодежь на свой журнал «Заря ученической жизни».
В народе еще до Февральской революции шли слухи о каком-то «завеща-нии» купцов Дягилева и Мешкова, будто бы подписанном ими в пользу горо-да.
Поэтому особенно усердно обыскивал народ склады и магазины этих куп-цов, их книги и документы. И нашли в складах Мешкова, продали населению более тысячи двухсот пудов рафинада, восемь тысяч пар ботинок и сапог во-енного образца или «давно устаревших фасонов». Нашли и «завещание», ко-торое оказалось предреволюционным диалогом купцов, записанным ими соб-ственноручно.
В «диалоге» говорилось:
«МЕШКОВ: – Как ваше мнение насчет будущего России?
ДЯГИЛЕВ: – Если дело остановится на Михаиле, как ходят слухи, то можно и помириться. А с англичанкой и с французом сторгуемся, они деньги любят…
МЕШКОВ: – …Но и территорию любят, и сало любят, хлеб любят, власть любят. Не проиграть бы на этом?
ДЯГИЛЕВ: – А что же ты предлагаешь?
МЕШКОВ: – Надо, пожалуй, припрятывать товары и продукты для избе-жания внезапности…
ДЯГИЛЕВ: – Насчет прятанья – мысль правильная. Я уже припрятал золо-то. Это во все века ходовой товар. А насчет территории… Тут, я думаю, мож-но и поступиться. У нас этой территории – пропасть сколько, черт с ней. Это лучше, чем большая революция без рамок. Революция, конечно, будет, и за Николая II никто пальцем не пошевелит, но рамку революции нужно дать, для этого хороши англичанка и француз…
МЕШКОВ: – Хороши они, может быть, и хороши. Но засядут, не скоро выгонишь…
ДЯГИЛЕВ: – То неправда, уйдут. Поляки в кремле сидели, а вот ушли. Уйдут и англичанка с французом. А спор наш пусть в тайне сохраняется: от-кроем запись в 1940 году…
МЕШКОВ: – Почему же в сороковом?
ДЯГИЛЕВ: – Пророчество Белинского к этому году приурочено. Писал он в предисловии к «Месяцеслову», что позавидует внукам и правнукам, кото-рым придется жить в России в 1940 году. А чем мы не внуки?
МЕШКОВ: – Да-а-а, чем мы не внуки? По годам годимся, если доживем. А в остальном, может быть, народ не разберется. Что ж, подождем девятьсот сорокового… Читал вот я в пятнадцатом году «Литературное и популярно-научное приложение к журналу «Нива». Встретил там интересный очерк гос-подина Лядова «Новейшие взгляды на старость и борьбе с ней». Утверждает господин Лядов, что со старостью можно успешно бороться. Мы с вами денег не пожалеем, если наука до этого дойдет и возьмется продлить нам жизнь… от разных микробов…
ДЯГИЛЕВ: – Обязательно. Раз у нас есть золото, не должны нас микробы одолеть…
МЕШКОВ: – А, думаешь, у Александра Македонского было меньше золо-та? Нет, брат, у него было больше, а укусил его в Вавилонии малярийный ко-мар, вот и… скончался Македонский…
ДЯГИЛЕВ: – А мы не скончаемся, не должны. И на этом я спор кончаю и записываю».
– Да что же ты делаешь, молокосос?! – закричал Кузьма Сорокин на Виль-гельма Ильстера, белобрысого худенького поэта, который взял из рук това-рищей купеческое «завещание» и запалил его на огне своего факела. – Эта бумага нужна для истории…
– На факеле нашем бумага сгорела, – возразил Ильстер, сверкая глазами. – Факелы наши жарко горят. Не жить в сороковом году мироедам: мы туда са-ми прилетим, как снаряд!
– И то, правда, – перестав сердиться, усмехнулся Сорокин. – Я верю! Мо-лодцы вы, ребята: по сигналу «Факел» вышли на бой и поддержали нас, ста-риков. Слагай, поэт, стихи про факел, ждем.






9. В КУРСКЕ

Было совсем еще рано, когда Афанасий Иванович с Галей пришли на трамвайную остановку. В не успевшем растаять утреннем тумане солнце ка-залось большим тускло-красным пузырем, плавающим в седом мареве.
– Тепло будет, – присаживаясь рядом с Галей на скамью, приметил Афа-насий Иванович. – Солнце распарилось, как в бане…
– Пока прохладно, – поежилась Галя. – И людей что-то не видать…
– Тут что-то не так, – задумчиво ответил Федотов. Прислушался, потом вопросительно поглядел на Галю. – Что же там такое?
Из раскинувшегося на заречных буграх города слышались неясные звуки траурной музыки и еле уловимые обрывки массовой песни, похожей на стон. Уловив в песенном стоне то, что люди называют мелодией, Федотов встал и обнажил голову.
– Видать, в Курске тоже пролилась кровь наших товарищей: поют люди «Вы жертвою пали в борьбе роковой…»
– Что же это народ везде обозлился, дядя? – встала Галя и тоже прислуша-лась. – При короткой жизни нашей, а все бьются и колотятся…
– Придется идти пешком, – не отвечая на вопрос Гали, сказал Федотов. – В таком случае трамваев не бывает…
С безлюдной Привокзальной улицы они свернули на пустырь и по влаж-ному от росы травянистому бугру спустились к Тускари. Справа возвышался мост на цементированных кирпичных быках. По настилу патрулировали лю-ди с ружьями, на съезде два человека лежали у пулемета. Ни те, ни другие, казалось, не обращали внимания на Федотова с Галей и не мешали им сесть в стоявшую на приколе лодку. Но когда осталось плыть меньшую половину ре-ки, к причальному пню побежали люди, лязгая на ходу затворами винтовок и крича, чтобы пловцы гребли быстрее и не пытались удирать.
– А ты не робей, – ободряюще шепнул Федотов племяннице, у которой побледнело лицо и затряслись губы. – Не робей, говорю. Видать, рабочие. Они нам плохого не должны сделать…
– Откуда, отец, приехали? – спросил совсем еще юный черномазый парень с тугими пунцовыми губами. Косясь озорными карими глазами на Галю, на-чал хозяйственно привязывать лодку к обмытому водой и заросшему тиной серому корневищу склонившейся над речкой ивы. – Дальние?
– А ты чей будешь? – в свою очередь спросил Федотов, выходя из лодки на берег и помогая Гале. – Что-то я не припоминаю тебя в здешних местах…
– Как это не припоминаете?! – вспылил парнишка. – Нас все знают Ям-ской и даже в Курске. Рудцкие, живем на улице Попова. Домик наш с кры-лечком и в голубой кирпичик выкрашен. Меня зовут Григорием…
– Вот и познакомились, – улыбнулся Афанасий Иванович. – Моя фамилия Федотов, Афанасий Иванович. Так меня и зови. Познакомься и с моей доч-кой, Галей, – преднамеренно солгал Федотов, чтобы избежать лишних объяс-нений.
Парнишка поправил наплечный ремень, тремя пальцами примял блин фу-ражки, придав ей распространенный в это время вид «керенки», молодцевато шагнул к Гале.
– Красногвардеец Ямского отряда! – козырнул он, потом протянул руку и добавил: – Гриша Рудцкой…
Оставив Галю с Григорием, Федотов направился к стоявшему с ружьем «на изготовке» более пожилому рабочему и предъявил свой документ. Они разговорились. Патрульный рассказал, что вчера состоялась в Курске демон-страция против расстрела рабочих Петрограда и что у военного госпиталя провокаторы стреляли в демонстрацию. Есть раненые, а рабочий типографии Владимиров убит наповал выстрелом из револьвера. Стрелял, говорят, семи-нарист в милицейской форме, брат полицейского, убитого Владимировым в прошлом году во время бабьего бунта против Раппа, спекулировавшего про-дуктами Красного Креста.
– Царствие небесное старику! – сказал Федотов. – Я его лично знал…
– Для людей старался, не считаясь со своей жизнью, – подтвердил пат-рульный. – Вот и похороны ему всем городом устроили. Женщины, говорят, кумачом его увили, цветами усыпали. Говорят, солдатка одна, Ирина Бары-шева, очень по старику убивается… А мы вот тут дорогу охраняем. Говорят, губкомиссар Марков карателей вызвал. Запрещал он демонстрацию, не по-слушались рабочие. Вы уж извините, что задержали, никого в Курск не впус-каем без проверки. Контра разная туда старается пробиваться, чтобы рабочих провоцировать…
В это время с Ямской горы внезапно вывернулся извозчик на взбешенной карей лошади. Пролетка была пуста. Из подвязанной над задними рессорами прорванной торбочки сквозь прореху желтыми всплесками сыпался овес на булыжную мостовую.
– Стой, стрелять буду! – побежал один из патрульных навстречу извозчи-ку. И тот напугался. Запрокинувшись на козлах и натянув вожжи в готовности разрезать удилами лошадиные губы до самых ушей, он вздыбил кобылу и чуть не опрокинул ее, остановил.
– Ай-я-яй! – укоряюще кричал Григорий, подбегая к извозчику. – И ло-шадь вас не слушается, и овес вы рассыпали и недозволенным галопом скаче-те под гору… Мобилизуем вас поэтому. По срочному делу свезете вот этих товарищей. Они скажут куда, – кивнул он на Галю и Федотова, тут же записал в книжечку номерной знак пролетки.
Извозчик покосился на винтовку в руках Григория, отстегнул торбочку с овсом и сунул ее под сиденье, быстро взобрался на козлы, хмуро бросил че-рез плечо:
– Садитесь! Но, упреждаю, лошадь у меня бешеная…
Подсадив Галю и сам сев рядом с нею, Федотов подумал: «Обстоятельст-ва. И не хотелось бы ехать, да уж лучше уехать, пока не задержали…»
Лошадь, невзирая на гору, то и дело срывалась на галоп. Вскоре от нее по-валил пар, она сбавила резвость и даже перешла на шаг, но тут случилось не-ожиданное: пролетку качнуло в сторону, потом она осела на левый бок и за-скрежетала жестяной подножкой о булыжник.
– Тпру-у, окаянная, тпрру! – закричал извозчик, кубарем скатившийся с козел. Заглянув под пролетку, он недоуменно развел руками: – Вот оказия, господа-товарищи, ось перегорела. Извиняйте на этом…
Охотно оставив испорченную пролетку и поблагодарив извозчика, Федо-тов с Галей продолжали шагать на крутую гору.
– Господи, зачем же их строили, если народ идет мимо?! – воскликнула Галя при выходе на Московскую улицу. Ее удивили огромные ворота, колон-ны которых венчались высоким аттиком, могучие своды тяжелой арки, каза-лось, вот-вот кого-нибудь придавят.
– Строили их не по нужде, а по случаю и закреплению славы царя-лицемера Александра Первого, – возразил Федотов. – Дурь пришла дворянам в голову, вот и построили их к приезду царя в Курск в тысяча восемьсот два-дцать третьем году. На том месте построили, где царя встречали с хлебом-солью. Так и прозвали «Московскими воротами», направление к Москве. Рас-точение народного труда, а сказать напротив ничего нельзя, потому что власть предержащая за это или в тюрьму сажала или в сумасшедшие человека записывала…
По Московской улице, обставленной казарменного вида желтыми домами и забитой демонстрантами с красными флагами в траурной кайме, добрались до Знаменского монастыря. О нем Галя знала из «Курских епархиальных ве-домостей», что он построен в 1829 году в честь победы России над Наполео-ном и что 8 марта 1898 года под иконой Знамения Пресвятой богородицы ра-зорвалась здесь бомба террористов и сдвинула с места двухсотпудовую сень над иконой, не повредив самого образа. Тогда это газеты раскричали в каче-стве «чуда».
– А что же теперь «чудо» не совершается? – вспомнив о давно прочитан-ном, спросила Галя и показала на украшенный красными флагами монастырь. – Значит, богородица ослабела, Не оборонилась от флагов?
Федотов восхитился зрелищем: на двойной колокольне монастыря, на стройных коринфских колоннах и на изящных карнизах – везде красными фа-келами полыхали кумачовые флаги. Казалось, что огонь революции изнутри жег собой старинные монастырские стены, и отдельные языки этого пламени уже пробивались через расселины стен, готовые слиться в бушующий пожар.
– Что же против красного флага выступать богородице, – сказал Федотов и погладил Галю ладонью по плечу. – Красный флаг есть на свете самая большая святыня…
Сдавленная корпусами красных кирпичных зданий, Херсонская улица круто спускалась от монастыря к замурованной досчатым настилом речке Куре, имя которой носил город с десятого века, потом снова поднималась в гору, к Херсонским воротам.
Похоронный кортеж с поставленным на дроги гробом двигался под широ-кое красное полотнище, протянутое от тротуара к тротуару над головами лю-дей и над черной параллелью трамвайных проводов, над серой паутиной те-леграфной проволоки. Полотно качалось на ветру, белели слова: «Да здравст-вует Учредительное собрание! Свобода, равенство и братство!»
Звенела траурная мелодия, пели печальную песнь люди. С полсотни крас-ногвардейцев с ружьями и саблями наголо сопровождали Владимирова в по-следний путь, охраняя похоронные дроги и гроб, заваленный зеленью и цве-тами.
– А это Иринка Барышева убивается по соседу, – услышал Федотов воз-глас какой-то женщины за его спиной. Не обернулся, но присмотрелся к дро-гам. Маленькая женщина в синей матерчатой кофте и в черной юбке. Разме-тав по плечам длинные каштановые волосы, коленопреклонно стояла на дро-гах у изголовья лежащего в гробу широкобородого седого старика. Придер-живаясь левой рукой за гроб, чтобы не упасть при толчке, Барышева прости-рала правую руку к народу, глядела на всех печальными и полными слез ка-рими глазами и кричала:
– Граждане, поймайте и убейте убийцу! Поймайте и убейте его!
– Кто же ей приходится этот старик? – спросила Галя у шагавшей с нею рядом всхлипывающей женщины.
– Да не ей одной, всем он нам приходится заступником, – ответила жен-щина рыдающим голосом. – Дети у нас умирали от голода, а Павел Сергеевич помог нам, сорганизовал забастовку в прошлом году, заставили Раппа дать нашим детям муки и сахару. У Барышевой четверо детей спасены, а человек этот за нас всех даже в тюрьме сидел. Вот он кто нам всем доводится, заступ-ник наш, совестный человек…
«Сложное у людей поведение, – вздохнув, подумал Федотов о Барышевой, так как знал из рассказа Кузьмы Сорокина, что она однажды продала Влади-мирова полиции за два пуда муки, потом ходила освобождать его из тюрьмы, теперь вот кричала и не боялась, что убийца Владимирова может убить и ее. И что же в ней происходит: совесть заговорила или только фасон времени и желание показаться другим лучше, чем есть на самом деле? Одолевает в че-ловеке, конечно, совесть, но часто и шкура одолевает, потому что есть на све-те жадность и нужда, неравноправие и произвол, порождающие лицемерие и подлость. От властей исходит: они заставляют человека не только предавать других, но и на себя что угодно наговаривать, чтобы избавиться от голода или пыток. Пожалуй, Барышеву надо простить и понять, а вот тех, кто правит страною и толкает Барышеву на подлость и подличание, тех надо проклясть во веки веков. Они страшнее зверей и разбойников. И тем страшнее, чем вы-ше носят чин и занимают пост…»
– Дядя, – прервав размышления Федотова, придержала его Галя за рукав вблизи кинотеатра и показала на островерхую цилиндрическую будку с пла-катом. На нем была изображена Россия в виде экзальтированной женщины с мечом и боевым щитом в руках. Она стояла на фоне пожаров и взрывов вой-ны, призывая сынов Отечества подписаться на «Заем Свободы» и, извещая весь мир, что Временное Правительство продлило подписку на Заем до само-го начала предстоящих работ Учредительного собрания. – Дядя, мы подпи-шемся на заем?
– Да ну его к черту! – сердито сказал Федотов. – Государство выманивает деньги у народа, чтобы крепче сидеть у нас на шее и подгонять, куда хочет. Помнишь, зимою читали мы у Гоголя «Вий»? Там один парень не успел разо-браться, а ведьма прыг к нему на спину и поехала. И ноги у парня заработали: не желает, а бегает до упада. Так вот и Временное правительство целит к нам верхом на спину… Сядет, денежки выкачает, а облигации на вечные века от-срочит. Бумага останется, да и то непригодная, непригоже говорится… Ну его, этот заем, пойдем!
– А вот еще ворота, и покрасивее Московских! – сказала Галя, залюбо-вавшись построенными в классическом стиле, с четырьмя колоннами. Но без капителей, Херсонскими воротами. – Погляди, ангел каменный на крыше во-рот и боевая труба ко рту приставлена…
– Да, эти ворота красивее Московских, – согласился Федотов. – А ведь они старше по возрасту: в 1787 году построили их в честь Екатерины Второй. Она тогда ехала из Крыма, по Обоянской дороге. В ту пору тут еще пустовала земля. Но епископ Севский, Феоктист, наделал шуму. Он тогда в Белгород-скую епархию переводился, решил не ударить в грязь лицом: строили ворота, проверяли уже построенные по всему пути, где Екатерина ехала. Пригласил он в комиссию разных искусников-строителей и самого главного из них – обоянского строителя Иеракса. Приказано было во всех церковных воротах и звонницах колоколов в предосторожность не качать, в разгонку не звонить, при Высочайшем проезде Ея Величества через ворота совсем не звонить во избежание рушения, а когда Ее Величество пройдет через святые ворота, то-гда начинать снова колокольный звон, – Федотов усмехнулся: – А как же, важных вельмож давить нельзя кирпичами и колоколами. Это народ можно давить, его много. Но только мы за то и боремся, чтобы вельмож не было и чтобы на бесполезные украшения вельможи не тратили наши деньги. Нам на-плевать на их любовь к славе, нам нужны дома для жилья, а не сырые подва-лы… Ну, вот, там и госпиталь. За ворота выйдем, потом совсем рядом…
Галя вся встрепенулась, задрожала. Федотов умышленно не заговаривал с ней всю дорогу о госпитале, значит, и о Василии, чтобы она не волновалась. Но теперь он решил, что ей пора волноваться и это нужно перед встречей с женихом, чтобы обошлось при самой встрече без возможной истерики и воз-можного разочарования видом обезображенного ранами лица и тела любимо-го человека.
– Ты, Галя, лучше сейчас пореви немного, рассолоди сердце, а уж там не тревожь раненого: ему покой нужен. А любить, если всерьез, любить всякого можно – и без руки и без ноги. Была бы голова цела да сердце честное… Ну вот, вот, я же и сказал, чтобы ты поплакала, – он остановился с Галей у боль-шой толпы женщин, осаждавших высокого человека в белом кителе, и Галя рыдала, уткнувшись носом в его грудь.
Так и простоял он минут пять, пока Галя наплакалась и пережгла в огне душевных мук все возникшие в ее воображении страхи и самые худшие пред-положения об изуродованном войной лице и теле Василия, примирилась при-нять его всем сердцем таким, каким он окажется перед нею теперь. Она пере-стала всхлипывать, вытерла платочком глаза и сказала:
– Дядя, пойдем к Васе. Чего же мы ждем?
– Своей очереди, Галя. Не мы одни, все пришедшие сюда женщины кого-либо любят, о ком-либо страдают… И нам не надо рваться впереди тех, кото-рые пришли раньше нас.
Пристроившись в очередь, Федотов с Галей медленно продвигались к че-ловеку в белом кителе, записывавшем просьбы и выдававшем разрешения на свидание с ранеными. Впереди Федотова шла огромная широкоплечая жен-щина, из-за которой он ничего теперь не видел перед собою, но был гаранти-ровать от различных толчков, шел за женщиной, будто бы прикрытый боевым щитом. Он знал, что человек в белом кителе как раз и есть тот самый знако-мый фельдшер Заворыкин, к которому нужно было Гале по делу встречи с Василием, а ему, Федотову, кроме того, еще и по делу встречи с Аристархо-вой.
– А вам к кому? – механически, как и у всех других, спросил Заворыкин, когда широкоспинная женщина отошла в сторону, а Федотов оказался пер-вым в очереди.
– К вам, – тихо ответил Федотов, приветственно улыбнулся. – Не ожида-ли?
– Ожидал, Афанасий Иванович, ожидал. Меня поставили в известность по телефону, что приедете в гости.
– А еще со мною вот она, – кивнул Федотов на Галю. – У нее телеграмма от поручика Костикова. Галя, покажи…
– К сожалению, ничем не могу помочь, – просмотрев телеграмму, сказал Заворыкин. – Для этой партии раненых у нас не хватило мест в госпитале. Я лично переэвакуировал Костикова и его товарищей в Старый Оскол…
У Гали засверкали на ресницах слезы, и она как-то сразу заспешила, гото-вая хоть в эту минуту бежать в Старый Оскол. А Федотов возмутился.
– Ну, как же так получается? – развел он руками. – Везут раненых, а мест не оказывается… Запросили бы телеграммой, чтобы людей не мучить…
– А чем же начальство будет свое время занимать, как не путаницей? – прищурив глаза и, пошевелив рыжими усами, серьезным голосом, хотя и в стального цвета глазах плескалась ирония, сказал Заворыкин. – И почему это начальство будет о людях заботиться, когда они – не коровы, молока не да-ют…
Это была условленная фраза для удостоверения, что Заворыкин действи-тельно продолжает выполнять функции большевистского связного. Галя это-го не поняла, а Федотов знал. И теперь, уточнив функцию Заворыкина, эзо-повским же языком спросил у него адрес Аристарховой:
– У меня с желудком плохо, врачи молоко предписали. А где же молоко можно купить?
Заворыкин назвал улицу и номер дома, об остальном Федотов никогда не расспрашивал. Он поблагодарил фельдшера и, взяв Галю под руку. Напра-вился по адресу.




10. ВЫСЫЛКА ДЕНИСОВА

На состоявшемся совещании при Старооскольском Комитете РСДРП(б) Федотов доложил о результатах поездки в Курск, сделал краткую оценку соз-давшегося в губернии и уезде положения.
– Хотя и не удалось Временному правительству у нас повторить петро-градскую кровавую баню, – заключил Федотов, – но опасность репрессий не исчезла. И в Старом Осколе можно ожидать различных подлостей, так как контрреволюция не разгромлена, а лишь напугана и загнана вовнутрь, вре-менно примолкла, а все руководящие должности находятся в руках меньше-виков и эсеров. Но чьи интересы представляют эти партии? Интересы кула-ков и мелкой буржуазии. Они уверяют, что революция закончена и ее надо оберегать на теперешнем уровне. Товарищ Аристархова говорила мне, что в некоторых уездах, особенно в Льгове, меньшевики и эсеры развернули работу по созданию «Комитетов спасения революции». Лев Денисов получил в ЦК партии эсеров указание делать тоже и в Старом Осколе. И Я полностью со-гласен с советом товарища Аристарховой выслать Льва Денисова из города и уезда…
– Легко сказать: «выслать». А вот как? – возразил Щенин и пошептался о чем-то с Кузьмой Сорокиным. – У нас вот есть мнение пустить Денисова в расход…
– Нет, не нужно, – возразил Федотов. – Об этом сейчас же узнают, будет создан повод для нового выступления контрреволюции. Да и в массах может произойти опасное для нас колебание, так что не выдержим. Льва Денисова мы должны освободить и заставить без шума покинуть город, дать в газетах объявление, что добровольно отходит от политической деятельности…
– Против такого плана я не возражаю, – сказал Ширяев, вставая, чтобы пожать руку Федотову. – А убивать Денисова глупо. Это же возрождение так-тики эсеров-террористов…
– Запугивание и насилие над волей тоже есть террор! – с горячностью воскликнул Воробьев. Он рьяно поскреб подмышкой, нахохлился.
– Что же ты предлагаешь, Владимир Федорович (Это подпольное имя Во-робьева)? – спросил Ширяев. – Простое возмущение не приближает нас к ре-шению вопроса.
– Расстрелять! – коротко бросил Воробьев, еще больше нахохлившись.
– Бездоказательное предложение! – начиная сердиться, взмахнул рукою Ширяев. – И не думайте, что я жалею Денисова или побоюсь выпустить в не-го пулю, если меня убедят здесь в необходимости такого решения. Но пока я убежден в другом, в возможности и полезности просто отстранить Денисова от влияния на дела в Касторном и Осколе, нашем уезде, а это вполне уклады-вается в рамки высылки. У товарища Федотова есть хорошие основания на-деяться на успех такого плана. И товарищ Аристархова не только посоветова-ла, но и помогла нам документами, чтобы заставить Денисова покинуть го-род…
– Выпустим его, а он и пойдет с жалобой к начальнику милиции Трубави-ну, – усомнился Кузьма Сорокин. – А того вы хорошо знаете, тарарам подни-мут на всю Россию…
– Никуда Денисов жаловаться не пойдет, – уверенно заявил Федотов. – Уже сколько времени знаем этого авантюриста. Он всегда держит нос по вет-ру. Вот и надо ему дать ветра в спину…
– А кто даст? – спросил Воробьев.
– Мы дадим, я и Мещанинов, совместно, – сказал Федотов. – Послушайте мои соображения. Почти все мы своими глазами видели поведение Денисова в коммерческом саду на уездном крестьянском съезде. Он тогда таким другом крестьян представился и обещал им всю землю бесплатно отдать, что его на руках носили и никому не позволяли выступить против Денисова, за ноги ораторов стаскивали с трибуны.
– Видели, но что из того? – прервал Щенин Федотова.
– А вот что, товарищ Щенин, – повернулся к нему Федотов. – Такой вне-запный авторитет Денисова мы сразу погасили, когда зачитали нотариальную бумагу, что Денисов давно заложил и перезаложил свою землю, так что кре-стьянам обещает одни слова для обмана…
– И все равно Денисов был избран в Исполком и в председатели Исполко-ма Совета Крестьянских депутатов, – выкрикнул Воробьев. – А если бы мы ему, как Рябцев, по зубам дали для наглядности, другое бы дело…
– Нет, товарищ Воробьев, в этом деле вы много проглядели, – возразил Федотов.
– А что мне проглядываться? Я разозлился на крестьянских делегатов и ушел из сада…
– Ну вот, в том то и дело, что вы ушли, а я все до конца видел и точно знаю, как Лев Денисов стал председателем Исполкома Совета крестьянских депутатов. Когда съезд разволновался, что у Денисова фактически нет земли и что он обманывает всех своими обещаниями, раздались голоса переголосо-вать кандидатуру Денисова в Комитет. Он смекнул, что могут провалить, вбежал на трибуну и громогласно прочитал мандат о своих полномочиях принимать любые меры по организации власти в уезде, в том числе распус-кать съезды и утверждать составы комитетов. «На основании полномочий, полученных от Правительства, – заявил тогда Денисов грозным голосом, – я утверждаю уже избранный Исполком под моим председательством. Запре-щаю всякое переголосование, а съезд, подверженный влияниям контррево-люционных и диктаторских большевистских элементов, распускаю!»
Тогда начальник милиции, эсер Трубавин, поспешно выполнил решение Денисова и с отрядом милиции разогнал крестьянский съезд. Вот как Денисов стал главою Комитета крестьянских депутатов…
– Это не меняет дела, – возразил Воробьев.
– Нет, меняет, – настаивал Федотов, роясь во внутреннем кармане и разы-скивая документ. – Товарищ Аристархова передала мне копию секретной те-леграммы командующего Московским военным округом полковника Грузи-нова губернским властям, что Лев Денисов – самозванец и что его нужно аре-стовать. Правда, эту телеграмму скрыл в свое время губкомиссар Лоскутов, действовавший заодно с Денисовым, и теперь ее нельзя осуществить…
– Тогда о чем же разговаривать? – упорно сопротивлялся Воробьев.
– Разговаривать надо вот почему, – Федотов поднял голос и вытаращил на Воробьева глаза. – Мы хорошо знаем повадки Денисова скрывать от народа правду. Он и теперь не рискнет объясняться со старооскольцами… А мы при-грозим опубликовать эту телеграмму в газетах, если Денисов заупрямится бесшумно выехать из Старого Оскола. Если же выедет, мы обещаем ему не публиковать телеграмму…
После некоторых прений, точка зрения Федотова и Ширяева победила. А через час после решения о высылке Денисова его ввели с завязанными глаза-ми в незнакомую комнату, и здесь сняли повязку.
Перед Исполнительной партийной комиссией предстал толстомордый рыжеусый человек с наглым выражением больших темно-серых глаз. На его красном картофелеобразном носу была ржавая царапина. Прихрамывая от раны в мизинец правой ноги и оправляя на себе слегка помятую новенькую офицерскую форму, Денисов подошел к столу. Он узнал Мещанинова и Ан-пилова, подвергнувших его аресту на станции Роговое.
– К смерти будете приговаривать, узурпаторы? – болезненно улыбаясь, спросил он жиденьким козлячьим голоском. – Ну что ж, практикуйтесь на мне, чтобы потом умелее приговаривать к смерти миллионы русских людей, если захватите государственную власть…
– Начинайте, Федотов, – сказал Сорокин злым угрюмым голосом. – Нече-го с ним тратить время.
– Да, да, начинай, – баритонно поддакнул Мещанинов.
Денисов обомлел. В голосе этих людей он почувствовал свою обречен-ность, ноги его подломились и он без приглашения опустился на свободный стул. Наглость в его глазах погасла, лишь отсвечивалась готовность унижен-но просить комитетчиков о сохранении ему жизни. При этом Денисову осо-бенно стало жалко себя, когда внезапно в его памяти встала жена, Валентина Михайловна, дородная женщина, не упускавшая случая вовлечь кого-либо из мужчин в свои любвеобильные сети. «Сволочь! – с омерзением подумал он о жене, которую уже давно подозревал в связях с Трубавиным. – Наверное, об-нимается теперь с начальником милиции, а я вот доживаю последние минуты жизни…»
– Убивать не станем, – как бы откликнувшись на охватившую Денисова тревогу, сказал Федотов. – Вы сами должны исчезнуть из города…
– То есть, как это исчезнуть? – недоумевая и в то же время начиная сме-леть от догадки, что он является стороной, которой другая сторона, больше-вики, ставит какие-то условия. «С осужденным на смерть так не разговарива-ют, – решил Денисов. – Теперь бы вот узнать, чего они добиваются от меня и зачем?» – Я исчезать не намерен…
– Вам надо уехать! – сказал Сорокин.
– У меня здесь семья. Никуда из города не поеду…
– Поедете! – Сорокин двинулся было на Денисова с кулаками, но Федотов успел остановить его, потом показал Денисову текст телеграммы с требова-нием его ареста за самозванство.
– Сами видите, вас разоблачили в подделке документов…
Денисов немного подумал, потом нагло усмехнулся:
– А вы разве теперь на службе у полковника Грузинова, что так усердно пытаетесь исполнить его устаревшую телеграмму о моем аресте?
– Мы Грузинову не служили и не служим. Мы депутаты из Старо-Оскольского «Смольного»…
– Вы забываете, депутаты, что июльские события в Петрограде открыли новую страницу истории, так что никто из законных властей не будет меня арестовывать. А вы – самочинцы, вы не имеете права. И не ссылайтесь на полковника Грузинова. Кажется, его и самого уже отстранили от должно-сти…
– Но факты нельзя отстранить, – прервал Федотов Денисова. – Мы распо-лагаем не только телеграммой Грузинова, но и другими компрометирующими вас документами. Если вы примите наш ультиматум о немедленном выезде из города и подпишите для публикации заявление о добровольном отходе от по-литической деятельности, мы не станем публиковать ни одного документа. В противном случае мы обнародуем все до последней строчки. Вы лишитесь тогда тех последних крох авторитета, который еще имеется, а мы начнем компанию за отдачу вас под суд... Да и, возможно, придется вас ликвидиро-вать, в интересах революции…
Денисов вздрогнул, но промолчал.
Несколько минут длилось в комнате тягостное молчание. Потом Денисов встал и прошелся, преувеличенно хромая.
– Думаете, за свою шкуру боюсь, потому и соглашаюсь на ваш ультима-тум? – сказал он, остановившись перед исполнительной комиссией партии. – Нет. Я просто считаю глупым бороться с грубой силой, когда она в перевесе. Мне обидно только, что эта грубая сила, расправляясь над Денисовым, кует кандалы если не для себя самой, то для грядущих поколений…
– Брось, а то зубы выбью! – замахнулся Сорокин, и Денисов, подавшись от него, чуть не упал. – Принимаешь ультиматум или как?
– Хорошо. Отпустите меня, сегодня же уеду в Елец, к родственникам…
– Нет, – возразил Сорокин. – На север не пустим. Через час будет поезд на юг, туда и повезем. А чтобы вы не сомневались, могу сказать: на Купянск-Узловую отправим вас и определим на работу. Предупреждаем, если появи-тесь в наших краях без позволения, расстреляем без всякого разговора… А теперь подпишите вот эту бумагу для публикации, что добровольно отходите от политической деятельности…
Денисов дернул плечами, закусил губу. Молча подписал бумагу, и ему сейчас же завязали глаза.
– Это чтобы вы не знали, где сидели, – пояснил Федотов. – А так не ро-бейте, не тронем. Отвезем сейчас к поезду, и сопроводят наши ребята до са-мого места высылки. С Мещаниновым и Анпиловым поедете. Только уж с ними не фордыбачьте, могут и бока набить…
Так состоялась высылка Денисова. А в эти минуты, когда решалась судьба авантюриста Денисова, Галя уже была в Старо-Оскольском госпитале и, за-мирая от нежности и радости, ласкала руку Василия: вопреки ее страхам, он был хотя и сильно ранен и контужен, но по-прежнему прекрасен лицом.




11. СТАРООСКОЛЬСКИЕ КАРТИНЫ

Кадеты превратили дом купца Лихушина с его оригинальной башенкой над парадным входом и расположенную напротив Михайловскую церковь в свои боевые клубы. День и ночь священник Мазалов служил молебны за да-рованием за дарованием победы «демократическим» партиям на выборах в Городскую думу. А когда валился с ног от усталости, его заменяли другие священники – Тимонов и Каллистратов.
С балкона дома Лихушина и с крыльца церкви ораторы произносили речи.
– В совдепе засилие большевиков! – кричали они. – Совдеп для демокра-тии и свободы потерян. Нам нужно единодушным доверием вдохнуть силы в Городскую думу, в единственный представительный и полномочный орган народной власти, которому суждено стать во главе борьбы за порядок и за-конность в уезде. Голосуйте за наших кандидатов, проваливайте большеви-ков!
– Страшное творится насилие в уезде и в губерниях, и в этом виноваты большевики! – кричал Щепилов. – Подумайте только, что делается! Вслед за разбоем долгополянских крестьян, захвативших землю имения Чекунова, вслед за насилием ястребовских крестьян над землевладельцем Бобровским, начался разбой крестьян в селе Воробьино: мужики захватывают в имении Треповой сенокосы, прогоняют сторожей из леса, рубят лес и захватывают недвижимость. В Знаменской волости грабят владелицу Решетову. Лукьянов-ские крестьяне и дезертиры напали на владение Софьи Васильевны, стянули с тележки и поломали ребра ее управляющему, Богдановичу, и разделили паро-вую землю и заявляют, что «земля наша», власть нам не нужна. В имениях Кульхен и графа Орлова-Давыдова вырубают леса. В Краснодолинской во-лости мужики разгромили имение Суковкина. Это же погром и анархия…
– Ха-ха-ха-ха! – раздался хохот стоявшего в толпе Воробьева. – Анархия вам? Нет, не анархия. Это народ распрямляет спину. Скоро он вас насквозь прочистит…
– Ты, воробей, замолчи! – Виктор, Степана Лукича сынок, ухватил было Воробьева за воротник и двинул кулаком в спину. Но тот изловчился, ударил Виктора головой по салазкам и, отбросив от себя, закричал: – Факел! Факел! Факел!
Десятки парней, рассыпанных по толпе, стремительно бросились на крик. Через несколько минут улица опустела, сторонники Щепилова и попа Маза-лова заперлись в церкви, а вдоль Курской улицы, обрастая все более и более густой толпой молодежи и рабочих, служащих, учащихся, шла стройная ко-лонна членов Союза Рабочей молодежи во главе со своим Комитетом.
Типографские рабочие – Николай Акинин и Степан Рябцев – несли на древках полотнище с лозунгом Старо-Оскольского УКома РСДРП(б): «Бой-котируйте выборы городской думы и укрепляйте всемерно Совет Рабочих и Солдатских депутатов, в котором сейчас насчитывается 43 делегата, все ра-бочие. Имеются 22 представителя большевиков и 3 социалиста-революционера. Да здравствует наш «Смольный»! Долой выборы в город-скую думу!»
Отряд молодежи из Ямской, Гуменской, Ездоцкой и Казацкой слобод ох-ранял шествие, рассыпавшись цепочкой вдоль обеих тротуаров.
– Кандау-у-уров, Васька! Где ты? – кричал Андрей Силков от гимназии Бирюлевой.
– Здесь я, у дома Лихушина! – отзывался Силков с угла Курской и Михай-ловской улиц. – Там наши стоят слева до особняка Балабанова и справа до хором Корнилевского, а снизу как?
– До самого дома Соломинцева и до Николаевской церкви обеспечено. Пашка Кондрашов подоспел с ребятами. Воробьев там ими командует. Не да-дим контре разворота...
– А у нас тут еще ездоцкие помогают и казацкие – Устинов, Денисов, дев-чата с ними… Сде-е-ержим…
– Ну и мы сдержим, не беспокойся…
Шумела бойкотистская демонстрация, хотя и была уже телеграмма гу-бернского комиссара А. Маркова с предупреждением запретить все демонст-рации, возникающие без предупреждения и разрешения властей Временного правительства. Марков даже угрожал, если будут повторяться неразрешенные демонстрации, созвать по этому поводу специальное совещание при Губко-миссаре.
Такое совещание Марков созвал 11 июля 1917 года из представителей Курского губернского народного совета, Советов рабочих, солдатских и кре-стьянских депутатов, представителей губернского земельного комитета, про-довольственного комитета, Курского уездного исполнительного комитета, губернской земской управы, Курской городской управы и Курского Комитета Всероссийского Союза городов помощи больным и раненым воинам.
Совещание постановило: «Впредь до отмены воспретить неорганизован-ные народные массовые собрания и демонстрации в городе и губернии».
Марков пригрозил, что «Виновные в нарушении постановления будут привлечены к законной ответственности».
Руководители Старо-Оскольской городской думы и уездного земства, а также уездный комиссар Гроздинский, напуганные бойкотистской демонст-рацией, немедленно направили губкомиссару А. Маркову своего специально-го уполномоченного, учителя Крученых, члена партии социалистов-революционеров.
В бумаге, которую он повез в Курск, писалось: «Старо-Оскольский Совет Рабочих и Солдатских депутатов узурпирован большевиками и не является демократическим органом: в него избраны одни лишь рабочие из расчета од-ного представителя от 40 избирателей. Большинство в Совете принадлежит большевикам, имеется всего лишь 3 социалиста-революционера, другие де-мократические партии исключены из Совета.
Народные массы еще не доросли до понимания и не желают верить нам, что большевики создают постепенно режим голой диктатуры и подавления грубой силой дум и мыслей народных о свободе и счастье. Массы не желают верить, что вместо одного большого тирана, каким был царь, большевики по-садят на шею народу тысячи маленьких, но более жестоких тиранов, которые присвоют себе славу безгрешных и непорочных и начнут править страной бесконтрольно.
В Старом Осколе это проявляется особенно ярко. Судите сами: Совет, ко-торый они именуют «Смольным», самочинно создал свой продовольственный комитет параллельно с продовольственным комитетом Временного Прави-тельства. Он создал вооруженные отряды рабочих параллельно нашей мили-ции. Он выслал Льва Денисова из пределов уезда, а теперь большевики отка-зались участвовать в выборах городской думы и провели самовольную де-монстрацию с призывом к населению бойкотировать выборы в городскую думу, разогнали наши митинги. Особенно разлагательски действуют больше-вики на молодежь: оная захватила самочинно помещение сторожки бывшего Успенского монастыря, создала там Комитет Союза рабочей молодежи и по сигналу «Факел» массами является в помощь большевикам и рушит все наши мероприятия.
Извещаем Вас, что выборы в Старо-Оскольскую городскую думу назначе-ны на 23 июля, и просим оказать помощь строгим приказом по поддержанию порядка и высылкой воинской силы для поддержания оного, иначе основы правопорядка и демократии могут быть в уезде навсегда загублены…»
Между тем пять различных партий приняли участие в выборах Старо-Оскольской городской думы, названия партий пестрели на плакатах:
1. Республиканцы-демократы (Так называли себя старооскольские каде-ты),
2. Социалисты-революционеры,
3. Мещане,
4. Домовладельцы,
5. Евреи.
Меньшевики своего списка не выставляли, но подписали соглашение под-держивать кандидатов республиканско-демократической партии в обмен за кредитование нужд меньшевиков из фондов республиканских демократов.
В день выборов большевики не стали призывать народ к демократии, а просто устроили массовое гуляние молодежи и рабочих, организованной пуб-лики и всех бойкотирующих выборы. Гуляние проходило в садах и по обоим тротуарам Курской улицы, главной в городе.
Это был своеобразный смотр сил и показ народу комедии думских «выбо-ров», опекаемых уездным комиссаром Гроздинским и губкомиссаром А. Марковым.
Между участвующими в выборах «партиями» завязалась борьба, приняв-шая комичные формы. Наиболее мощная партия республиканских демокра-тов привлекла на свою сторону всех извозчиков города, в том числе и казац-кого Ивана Рябчукова, славившегося мастерством завозить проезжих купцов в Обуховский лес и грабить их до нитки. Работал в этот день на республикан-ских демократов и ездоцкий лихач, Петр Ляхов. Тоже человек с дурной сла-вой: свою племянницу, Ксюшу, в сиротстве ограбил и оставил без помощи. Хорошо еще, что взял ее избищенский Иван Картузенков, ветеран первой русской революции, очаковец. Зато Ляхов приютил у себя в «сынках» Ивана Ансимова, сына ездоцкого урядника: с ним можно было не только Демидова Сашку убить по заказу Корнилевского, но и кого угодно.
Вот эти «лихачи» возглавили извозчичье войско. Они хватали «избирате-лей» и мчали с грохотом к избирательным урнам. Одному из оказавших со-противление Ляхов со своим приемным «сынком», Иваном Ансимовым, раз-били череп, другому «избирателю» вывихнули руку, а все же заставили голо-совать за кандидатов республиканско-демократической партии.
Да и вообще извозчики старались: поили и кормили их в этот день кадеты за свой счет, а окончательный заработок за день зависел от числа привезен-ных к урнам избирателей.
Под вечер выяснилось, что все возможные «избиратели» исчерпаны, но еще не достает десятка два голосов, чтобы выборы по форме оказались за-конными. Вот тут встрепенулись сами «вожди» республиканско-демократической партии: Щепилов, Магницкий, ветеринарный врач Калмы-ков, инспектор народных училищ Русанов, воинский начальник Михайлов лично подкатили на пролетках к богадельне.
– Надо немедленно ехать к урнам и подать бюллетени за республиканско-демократическую партию, чтобы спасти революцию и Россию от большеви-стской анархии, – агитировали «вожди» глуховатых и болезненных старух.
– Куда же нам, как же нам? – крестясь и стоная, отнекивались старухи. – Нам теперь о могиле думать, не о бюллетенях…
– Тогда мы прекратим отпуск кредитов на богадельню, – пригрозил Маг-ницкий, его поддержали все «вожди, – и вас, старых дармоедок, выбросим на улицу, а помещение сдадим под мыловаренный завод…»
Такая «агитация» подействовала. Старух кое-как одели, с грохотом пом-чали на пролетках к зданию городской думы на голосование.
– Ох, сердешные! – крестились старухи от страха и шептали молитвы, уп-рашивая лихачей-извозчиков ехать потише, – оставьте наши души на покая-ние…
– Держись, бабки, держись! – покрикивали лихачи, особенно Ляхов и Ряб-чуков, пьяные в дым. – Проголосуете, можете подыхать…
По Курской улице, бодря лошадей, извозчики мчались стрелой. Старушки, вцепившись худыми пальцами друг в друга и в пролетки, обезумевшими от страха глазами глядели на заполнившую тротуары публику и не знали, про-сить им помощи или нет?
– Глянь, бабки боятся! – кричали ребятишки, показывая пальцами на рас-трепанных старух в пролетках и на пьяных извозчиков. – А эти как стараются, жигают и жигают лошадей кнутами…
– Плохи дела у кадетов, – насмешливо кричала публика «вождям». – Очень плохи, если двинули в бой старушечьи резервы…
Боясь затронуть публику, «вожди» стерпели ее насмешки молча. Но вско-ре, когда Губернский «Народный Совет» прислал в Старый Оскол и уезд два карательных отряда для расквартирования в городе и поместьях, органы Вре-менного правительства в Старом Осколе проявили активность: разогнали «Союз трудящихся», в который объединились было городские кустари и ра-бочие по одиночному найму. Руководителей «Союза трудящихся» – Куликова и Струева – арестовали «за беспорядок» и посадили в тюрьму.
Сейчас же по уезду большевики начали создавать отряды самозащиты, вступившие в сражения с карателями.
Такие картины были и в Ново-Оскольском, Курском, Рыльском, Тимском, Щигровском, Льговском уездах. Ужаснувшись перед этими картинами, Губ-комиссар писал Керенскому:
«…За исключением разве Житомирской губернии, вверенная мне Курская губерния является самым опасным в России очагом анархии и крестьянского разгула…
Реквизиционные и карательные отряды бессильны, хлеба поступает все меньше и меньше. Из четырех миллионов пудов, подлежащих заготовке, с превеликим трудом удалось собрать только 200 тысяч пудов. Но и этот хлеб трудно вывезти из-за недостатка транспорта и забастовок железнодорожни-ков… В Старом Осколе потребителям выдается по одному пуду десяти фун-тов муки в месяц. Повышение цен на хлеб населением встречено враждебно, возможны эксцессы… Демонстрации и забастовки усилились с 12-го августа, когда открылось в Москве «Государственное совещание». Справиться с по-ложением своими силами не могу, прошу немедленно прислать вооруженную помощь из центра, так как местные гарнизоны насквозь охвачены большеви-стской заразой и не способны к поддержанию порядка. Вот характерные при-меры: старо-оскольский большевик, задержанный милиционером 4-го участка по Херсонской улице Курска в качестве дезертира и агитатора против Вре-менного правительства, отнят у милиционера и освобожден солдатами гарни-зона, крестьяне села Казачье арестовали, обезоружили и избили отряд Коро-чанской милиции вместе с его начальником Ивановым при исполнении слу-жебных обязанностей, то есть при попытке проверить военнообязанных, за-держать дезертиров и присутствовать при ликвидации имущества священника Досычева, самочинно устраненного крестьянами от прихода.
В Белгороде создан самочинно революционный комитет. Правда, он зая-вил о своем желании поддерживать Временное правительство, но это весьма проблематично: в польском полку арестованы 12 офицеров и командир полка полковник Шишков, ранее удерживавшие полк в нейтральном положении, а теперь в нем господствуют большевики… Вы понимаете, что это значит…»
Весть о мятеже Корнилова взбудоражила Старый Оскол и уезд, как и всю Курскую губернию. Всякий волновался по-своему. Эсеры послали из Старого Оскола телеграмму Керенскому, в которой выразили «Готовность кровью за-печатлеть свою преданность революции, как не пожалел своей правой руки в борьбе с немецкими насильниками сын писателя Максима Горького, лейте-нант французской службы Пешков Зиновий, снимок коего мы лицезрели в нумере 27 журнала «Искры» от 16 июля 1917 года вместе с вашим снимком по поводу присутствия на заседании армейского комитета и принятия Вами членов французской миссии».
Кадеты шумели: «Все решим закрытой баллотировкой!» Они сочувствова-ли Лавру Георгиевичу Корнилову и его попытке установить военно-монархическую диктатуру, но были вынуждены прибегать к иносказанию из-за боязни народа, жили надеждой получить большинство в Учредительном собрании и потом уже открыто подчинить Россию своей воле, своим интере-сам.
Черноморец, участник восстания «Очакова» против царизма в 1905 году, Иван Федорович Гребенков, председатель Амонского волостного земельного комитета Дмитриевского уезда, прислал копию своего письма на имя Керен-ского очаковцу Анпилову Константину Михайловичу и просил у него соли-дарности.
В письме говорилось: «Товарищ Керенский! Как печально смотреть на та-кую ужасную картину, которая переживается нами. Произвол вампира царя свергнут, революция в наших руках, а почему холопы вампира пользуются произволом? Рвут на куски революцию, терзают нашу жалкую родину, цели-ком отдают кровожадному леопарду Кайзеру. Какая это революция, если пра-вят не борцы за революцию, а холопы произвола; неужели то не люди были, которых вешали, расстреливали, на штыки сажали, на огне сжигали, и по ка-торгам гнили, отдавали свою молодую жизнь? За то святое дело, которое в настоящее время у нас в руках, те же палачи-людоеды и сейчас приговарива-ют нас к смертной казни, и вы их нянчите, как детей в коляске, чтобы они росли больше и больше, силы собирали, чтобы задушить нас всех с револю-цией. Я никогда не забуду тех ужасов, которые совершались в 1905 году, как терзали борцов за свободу, наших мучеников товарищей. Легко ли было смотреть, как расправлялись палачи Николая с мучениками-матросами в Чер-ном море? Как «Очаков» горел от рук палачей, как горели товарищи матросы, в воду прыгали и выплывали на берег, и их докалывали, как лягушек и как в Балтийском море баржами вывозили и пускали на дно? И кто же такие кор-ниловцы как в настоящее время, который собрал слепую дивизию и шел рас-стреливать мирных граждан. И еще скажу вам, товарищ, если вы так будете им коляски делать и по головам гладить, то революции долго не существо-вать. Я вам предоставляю письмо Корнилова и прочитайте его волчью душу; на бумаге он любил родину, а душой был предатель.
Я ему послал воззвание к солдатам в период прорыва под Тарнополем, то он мне ответил письмом, и посылаю вам, вот вы ему уткните в глаза, прокля-тому человеку.
Если только вы пропустите их безнаказанно, то я как социалист-революционер выхожу с партии социалистов-революционеров, это позор для идейного человека. Я революционер с 1905 года. Прошу дать ответ».
«Дорогой товарищ Гребенков, – немедленно ответил Анпилов на письмо, – одобряю ваши мысли, особенно рекомендую поскорее выйти из партии со-циалистов-революционеров и записаться в большевики. Они спасли револю-цию, разгромили Корнилова под Петроградом. А теперь еще опасность не уничтожена: разгромленный Корнилов, говорят, намеревается двинуть свои контрреволюционные эшелоны через Курскую губернию на Дон. Я с больше-виками работаю заодно, принимаем все меры. Был в Курске для согласования борьбы, был и в Белгороде. Условились все железнодорожники Курска и Льгова, Белгорода и Старого Оскола биться с корниловцами насмерть. На специальных паровозах сели добровольцы машинисты. Я тоже сел добро-вольцем. Эти паровозы держим все время под парами и пустим их навстречу эшелонам Корнилова, если он появится со своими бандитами на Курской земле. Смерть бандитам и изменникам революции! Да здравствуют больше-вики, историческая сила, способная закрепить революцию и спасти Россию от гибели! А «Очаков» я помню. Разве же можно забыть, если нам приходилось тогда самим гореть в нефтяном огне и получать штыковые раны от солдат Седьмого корпуса палача-генерала Миллер-Закомельского. Таким же пала-чом является и Корнилов, смерть ему!»
– Вот, Наташа, – перечитав письмо перед отправкой его Гребенкову, ска-зал Анпилов жене, – беда наша, что образованность у нас маленькая. А то бы вот записали все эти СТАРООСКОЛЬСКИЕ КАРТИНЫ для потомства, очень даже интересно будет их прочитать нашим поколениям…
– Кто-нибудь напишет, Костя. – Обняла его Наташа и склонила голову на могучую грудь мужа. – Обязательно напишет…




12. МАРЬИНА РОЩА

На некоторое время приутихли митинги: стороны накапливали силы, вы-жидали. На опустевших улицах обнаружилась многомесячная запущенность, так как никто не подметал их, не убирал с домов и заборов прокламации и афиши, шуршавшие на ветру. Лишь одни козы поедали те из них, которые были приклеены мучным клейстером.
Каких только не было бумаг и воззваний, начиная от обращений Продо-вольственного комитета, Городской думы и Совдепа, до Земства и Совета Крестьянских депутатов, республиканско-демократической партии и «Обще-ства Георгиевских кавалеров», кончая зигзагообразно написанными прокла-мациями странного для тех дней «Общества покровительства животным и призрения инвалидов». Людям покровительствовать тогда было некому, хотя говорили об этом все до хрипоты.
С началом выступления в августе 1917 года генерала Корнилова заботы легли на все лица, лишь тупые и неуемные в своей жажде наживы спекулянты ни на что не обращали внимания. Как стаи воробьев у конского помета, не-медленно собирались они вокруг каждой возможности поживиться. Спеку-лянты кишели всюду, покупая и продавая мыслимое и немыслимое: землю, имения, золото, дома, лошадей, мебель, сахар, керосин, денатурат, иконы, церковные свечи, зубные щетки, священнические ризы, дамские подвязки и наперсные кресты, сахарин и дореволюционные сторублевые кредитки с изо-бражением Екатерины II.
Паролем для спекулянтов стало выражение «Марьина Роща». В этом уголке Москвы спекулянты мешками сбывали деньги-керенки, не доверяя им и выменивая на «холсты» двадцаток и сороковок прочные и удобные сторуб-левые «Екатеринки».
В спекуляцию ударился бывший «медовый король» Поосколья, Соломин-цев, в союзе с геросимовским Прокофием Елейным. Как рыба в воде, плавал в волнах спекуляции купец Игнатов со своим компаньоном Терентьевым, с приказчиком-вояжером Кузьмой Селиверстовым и продувным Михайлом Лысых, сумевшим служить сразу Игнатову и Терентьеву.
Шикарная владелица номеров Трифонова на Белгородской улице, Анна Сергеевна, умевшая держать мужа в постоянных командировках, превратила свой двухэтажный дом с балконами в штаб спекулятивных дельцов и в место деловых и любовных свиданий.
Бывший депутат Государственной Думы, Леонтий Кочубей, использовал все свои столичные связи для содействия процветанию Старо-Оскольской «Предпринимательской компании» и осуществлял руководство ею через пет-роградского чиновника Беккера, который официально возглавлял Продоволь-ственный комитет в Старом Осколе, а на деле маскировал деятельность ком-пании спекулянтов: создав в городе безакцизный завод фруктовых вин, он сбывал через него добытые спекулянтами спирт, фрукты, сахарин и все, чего нельзя было достать помимо спекулянтов.
Дух коммерции и предпринимательства захватил и священников: Мазалов связался с бежавшим в Житомир отцом Захаром и привлек его сначала к контрагентным операциям по сбыту дефицитной продукции из спирта, воска, сахарина, а потом и пригласил в компанию по организации свечного завода, который тайно разместили в сторожке Михайловской церкви на Курской улице. Это здание в городе считали пустующей церковной школой, туда ни-кто не заглядывал, а для попов-заводчиков это настоящее удобство.
Под звон колоколов работали в потайном свечном заводе отцов Иоанна и Захара бессловесные верующие в бога единого – Селиванов Андрей, Чеченин Антон и еще несколько «рабов божьих», давших крестным целованием клятву хранить тайну сию. Работала здесь кассиром-учетчиком свечного производ-ства племянница отца Захара: она была «глазами и ушами» отца Захара, пре-бывавшего в Житомире на кафедре законоучителя женской гимназии и свя-щенника кафедрального собора, но озабоченного учетом процентов с паевых взносов своих на свечное производство.
Сложен путь отца Захара. И пусть читатели проследят его с пользой для себя, чтобы понять образ этого великого ханжи и лицемера. С одной стороны, он был кафедральным шпионом охранки и сам писал об этом в своих дневни-ках: «Духовенство писало доносы, выпытывало на исповеди тайны револю-ционного движения, делало из своих пасомых шпионов». Но, с другой сторо-ны, он всегда пытался представить себя жертвой обстоятельств и призывал именем Чехова написать о нем рассказ, как о проснувшемся рабе, в жилах ко-торого вдруг потекла человеческая кровь. Запутавшись, он, желая объяснить свою приспособляемость ко всем режимам, изрек нечто отправное для мето-дов раскрытия своего собственного образа: «В середине XVI века француз-ский философ Монтень в своем произведении «Опыты» учил, что в целях ус-тановления истины надо исходить из сомнений…»
Правильно. Будем исходить из сомнений по отношению к тому, что отец Захар когда-либо сказал сам о себе, займемся лучше показом объективных фактов его жизни и поведения, чтобы знать истину о нем и быть, как он сове-товал, не холодным и не тепленьким, быть горячим. Знать черты людей, пе-реданные нам из времен Мольери, нужно, чтобы преодолеть их и убить, ос-вободить живые поколения от кошмара традиций умерших классов и их пе-режитков. А сколько их еще есть в символической и действительной «Марьи-ной Роще»?
Ивану, сыну Елейного Прокоши, долго пришлось отказываться от совме-стной поездки в Москву, на Хитров рынок и в Марьину Рощу, вместе со сво-ей невестой, Варварой, но она категорически настояла, так как ее научили попы Мазалов и Захар.
– Хочу ехать. Да. И поеду. Да. Легенды о Марьиной Роще слышала, саму не видела. Да. Хочу увидеть непременно. Да.
«Деньгами торговать на этот раз не буду, начали, говорят, расстреливать за это на месте, – согласившись ехать с Варварой, размышлял Иван. – Нагру-жу чемоданы одним коровьим маслом и повезу. Если же что случится, убегу. А с Варвары спрос короток: зачастит им свое «да», «да», пока им надоест, от-пустят… На меня она не может обижаться, сама напросилась…»
Поездка удалась: масло сбыли по хорошей цене чуть ли не прямо на во-кзале, пообедали сытно в ресторане, но из своих продуктовых запасов, после чего отправились прямо на Сущевский вал, к Марьиной Роще.
– Вот еще, откладывать! – воскликнула Варвара в ответ на предложение Ивана повременить до следующего раза, так как дорогу перешел священник, не к добру примета. – Я уже плюнула три раза, примета потеряла силу. Да и не за этим двое суток я теснилась в вагоне и вдыхала дым и тяжелый запах немытых тел пассажиров, чтобы откладывать до завтра. Сейчас хочу. Да. Впереди меня иди, я так хочу. Да.
Был пасмурный день. От клубившегося над Москвой тумана портилось настроение. Варвара капризничала, шагала позади Ивана и требовала, чтобы он не оглядывался, а только «маячил» ей дорогу.
В «Марьиной Роще» Варваре тоже не понравилось.
– Чего же болтали люди, что здесь разбойники и жулики живут? – возму-щалась Варвара. – Ничего подобного не видать. Да. Погляди, приличные лю-ди гуляют, в котелках и шляпах. Да.
– Варя, зачем тебе жулики и разбойники нужны? – с хрипотцой в голосе возражал Иван, опасливо косясь по сторонам. – Ведь жулики, они могут при-творяться снаружи тихими, почти святыми, а сами на расстоянии умеют об-крадывать…
– Как это? – с живым интересом спросила Варвара, и в глазах ее заиграло, заискрилось. – Неужели на расстоянии могут?
– Они, жулики, ловки, особенно в какой части, в практической. Например, деньги у тебя за пазухой спрятаны, а жулики могут переложить их в свой карман, не заметишь даже…
– Не ври! – возразила Варвара и похлопала себя ладонью по высокой гру-ди. – Здесь нашим денежкам тепло. И любому разбойнику, если сунется за па-зуху ко мне, зубы вот этим кулаком вышибу. Да.
«Зачем же я отдал ей все деньги? – с тоской подумал Иван. – Болтает по дурости, а ведь у жуликов, по себе сужу, глаза и уши особенно чувствительно устроены…»
– Здравствуйте, молодые люди! – приподняв над бобриком каштановых волос серую шляпу, поклонился им элегантно одетый мужчина.
Ответив на приветствие, Попов и Варвара смущенно переглянулись. А не-знакомец продолжал ласковым тоном:
– Я здешний завсегдатай, Стрешнев Владислав Павлович. Молодого чело-века приходилось видать на деле, а вот вас встречаю впервые, – обратился он к Варваре. – Жена их?
– Невеста, – поспешил ответить Иван, сердясь и холодея от страха. – А вам зачем знать?
– Да так, знаете ли… Несговорчивая она у вас, замечаю: в таланты не ве-рит. Таких женщин приходится убеждать… Простите, я невольно стал свиде-телем вашего спора и решил, простите, убедить вашу невесту в правоте ва-ших слов о местных разбойниках…
Скуластое лицо Варвары озарилось внезапной радостью, что удалось все же увидеть в «Марьиной Роще» необыкновенного человека, а Иван стал заи-каться от страха, забормотал:
– Она, э-э-э, Влади-и-и-ислав Па-а-а-лыч, изз-звини-и-и-ите, пошшу-у-ути-и-ила…
– Это ничего, я тоже люблю пошутить. Впрочем, не станем отвлекаться. Разрешите познакомить вашу невесту с особенностями Марьиной Рощи?
– Зачем же, если я могу сам…
– А я хочу! – воскликнула Варвара, входя в роль. – Но, Владислав Павло-вич, к себе я вас не подпущу… На расстоянии знакомьте…
– Ну, конечно, же, конечно, – согласился Стрешнев, шагая в аршине от Варвары. – Главное, чтобы вы слушали меня внимательно…
Иван вцепился в руку Варвары и не сводил глаз с ее грудей, между кото-рыми, в лифчике, была запрятана вся вырученная сумма денег. Но и он вслу-шивался в сладкозвучный голос Стрешнева:
– Теперь, как видите, здесь осталась узенькая полоска реденькой рощицы тополей, осин, сосен. Вид обыкновенный, не примечательный. Вот и кладби-ще обыкновенное. Оно тоже называется «Марьиным кладбищем». Не правда ли, скука и полное отсутствие романтики? Но если мы заглянем в прошедшие столетия и восстановим их в своем воображении, то…, – Стрешнев покрутил головой и зажмурил глаза. Варвара тоже зажмурила глаза, чтобы вызвать в своем воображении картину прошлых столетий. Даже Иван не удержался, за-жмурился.
Тем временем Стрешнев подступил к Варваре поближе, нежно тронул ее за локоть.
– Тогда здесь были непроходимые леса и полное безлюдие. А потом поя-вилась церковь. Вот эта. Обратите внимание на странную архитектуру этой старинной церкви…
Варвара окинула здание взором расширившихся глаз, недоуменно покоси-лась на Стрешнева:
– Что же тут удивительного? Церковь, как церковь…
– А вы, молодой человек, как находите? – обратился Стрешнев к Ивану. – Вас не поражает архитектура?
– Мы по другой части заняты, в архитектуре не образованы, – ответил Иван, а сам подумал: «Не переодетый ли это агент? Загруби с ним, потянет в комиссариат, пропадешь за спекуляцию. А тут еще эти, сторублевки…» – Вы уж, пожалуйста, поясните…
– Вам повезло! – бодро воскликнул Стрешнев. – Я специалист по архитек-туре, и все вам сейчас расскажу. В архитектуре вот этой старинной церкви смешались разные стили, особенно русский с мавританским. Вы вот всмотри-тесь, чтобы доказательно понимать, о чем идет речь. Видите, здание двух-этажное, почти кубическое. Колонны перед западным входом. Это коринф-ские. А над зданием высятся две башни-звонницы, расположенные по углам западного ската кровли. Это символ, для раскрытия которого требуется целая лекция, но мы не располагаем временем: я спешу в Университет, меня там ждут студенты… Поэтому будем кратки, прошу слушать внимательнее. Опять же к этим башням вернемся. Видите, над ними русский купол с ярко выра-женным византийским влиянием. Теперь обратите внимание на восточную часть церкви, повнимательнее смотрите: над алтарем возвышается массивная глава с куполом, с восьмью окнами и со вторым ярусом барабана. Но барабан этот, обратите внимание, похож на башенку магометанского храма. Это и до-казывает нам наличие здесь мавританского стиля…
Варвара с Иваном лупились на купол и на барабан, стараясь что-нибудь запомнить, чтобы дома, в захолустной деревушке Геросимово или даже в Старом Осколе при случае похвастать полученными в Москве знаниями по архитектуре и русско-мавританском стиле.
– Но не в этом дело, – уже взял Варвару за плечи и повернув к себе лицом, сказал Стрешнев с улыбкой и шальным блеском в глазах. – Дело в истории. В романтике, если так можно сказать. И об этом не знать, ну просто обидно. Так уж и быть, еще немного задержусь, расскажу все по порядку. Располагае-те временем?
– Пожалуйста, очень же интересно. Да. – Варвара даже вцепилась в рукав Стрешнева, боясь, что он может уйти, не досказав. – Мы с Ваней послуша-ем…
– Как только появилась эта церковь, место перестало быть безлюдным, – продолжал Стрешнев, разглядывая бюст Варвары и, рассчитывая, в каком по-ложении вырез платья делает наиболее доступным проникновение руки к за-прятанным в лифчике деньгам. – Обратите внимание, церковь и роща распо-ложены теперь между двумя параллельными улицами. Это не случайно, уве-ряю вас.
– А как же оно это? – раскрыла Варвара рот от удивления. – Ваня, пони-маешь, все тут не случайно… Да что ты молчишь, как немой! Да и в руку вцепился, больно. Брось, я так буду, свободнее…
– С обеих сторон церкви, – продолжал между тем Стрешнев свой рассказ, – люди прорубили в лесу просеки, по которым ездили, купцы товары прово-зили издревле. В это время образовались церковные заезжие дворы, не менее трех. Ох, и дела здесь начали твориться разные на этом разбойном месте, уму непостижимые. Вскоре церковь разбогатела, монастырем стала в этом бору, потом прозванном рощей…
– Почему же эту рощу прозвали Марьиной? – нетерпеливо спросила Вар-вара. Стрешнев улыбнулся.
– Все от женского естества произошло…
– От женского?
– Да, в полной мере. И вот как это случилось. Одна купеческая вдова, Ма-рья, загримировалась под мужчину и, говорят, против всяких законов, сдела-лась настоятелем здешнего мужского монастыря.
– И что же она?
– Да то же, что и все, – махнул Стрешнев рукой, чуть не зацепив подборо-док Варвары. – Вот так и грабила, ловким путем. Однажды промахнулась при этом. Вот и купец полохнул ножом в грудь…
– Ах, до смерти?! – взвизгнула Варвара.
– С той поры стали здешнее кладбище называть «Марьиным», – продол-жал Стрешнев. – И рощу прозвали «Марьиной»…
– Церковные власти куда же глядели? – зябко ежась, спросил Иван, ощу-щая холодок во всем теле и страх перед страшным «ученым» Стрешневым, которому все известно и который так ярко рассказывает обо всем Варваре. – Должны бы пресечь…
– Церковные власти глядели туда же, куда глядело римско-католическое духовенство, когда папа Иоанн VIII родил внезапно ребенка на площади у со-бора святого Петра: замяли дело, чтобы не подорвать религию… Конечно, народ догадывается, считает «Марьину Рощу» притоном разбойников, но… Поглядите вокруг, разве непохоже на притон? Новых домов не видать, одни трущобы с курятниками во дворах. И живем мы здесь, как в древнем лесу. Только и видно отсюда, что синеют на горизонте башни Ржевского вокзала. Вы в них всмотритесь, потом закройте глаза. И перед вами предстанет ча-рующая картина. Она откроет вам тайны «Марьиной Рощи». Ну, смелее же, смелее!
Не успели Иван с Варварой раскрыть глаза, чтобы увидеть «чарующую картину и раскрыть тайны Марьиной Рощи, как Стрешнев демонически захо-хотал»:
– До свиданья, ловкачи! – насмешливо прозвучал его голос. – Я уверен, что убедил вас в искусстве и таланте разбойников «Марьиной Рощи». Но…, – он показал из кармана дуло пистолета, – не вздумайте кричать или преследо-вать меня: тогда придется вам остаться не только без денег, но и в костюме Адама и Евы, в каком они пребывали в Эдемском саду до изгнания их из рая ангелами разгневанного бога. Адье!
Стрешнев исчез за деревьями раньше, чем Иван с Варварой осмыслили происшедшее. А потом заголосили:
– Как же он так, из-за пазухи?! – вопила Варвара.
– И мой бумажник прихватил, – хрипел Иван, Елейного Прокоши сынок. – Из внутреннего кармана. Да беги же ты за ним, упрашивай, чтобы хоть поло-вину вернул!
Варвара перестала плакать, злыми глазами поглядела на Ивана и проши-пела:
– Нет, я не побегу и кричать не буду. Сам кричи, Тартюф проклятый! Я помню, как ты меня обманул, не по правилам сломал куриную «дугу» и обе-щал закопать меня лопаточкой пораньше. Сам беги и сам кричи. Тогда, мо-жет быть, он тебя пристрелит а я закопаю… Это тебе будет за обман…
Иван стоял с помертвелым лицом и опущенными в землю глазами. Блед-ные веки его с тонкими синими прожилками казались прозрачными, как пленка на голубином глазу, и от этого ярче проступали в нем и во всей его фигуре все те черточки, которые собирательно назвала Варвара «Тартюфом», не сознавая еще того, что она уже полностью и безгранично связала с ним свою судьбу, пойдет за ним по всем стопам жизни и вместе с ним будет об-манывать людей и самих себя вот так и, может быть, тоньше, чем обманула их на этот раз их собственная стихия – «Марьина Роща».



13. ВЕСТИ-СЛУХИ

– Вот те крест святой! – молился Перфиша Толстопятый перед Иваном Каблуковым. И был он похож, как две капли воды, на Николая угодника, ко-торого рисовали богомазы на иконах: краснолицый, седой, с белой круглой бородкой и белыми бакенбардами, похожими на две горсти расчесанной овечьей шерсти. – Сам я был в этой Коренской пустыне и своими глазами всю эту страсть видел. Вот те крест святой! Только это крестьяне сняли само-вольно урожай с монастырской земли, монахи начали службу. Помолились они богу и пожаловались, а бог сразу обратил всех виновников в свиней с длинной щетиной и такими вот желтыми клыками…
– А чего же эти «свиньи» не порвали этими клыками штаны монахам за безобразие? – усмехнувшись, возразил Иван. – Вон ты в своем болоте закли-нание делал, иконки вешал на ольху-дерево, а все равно мужики порубили ольху, никому руки не свело, Перфирий Григорьевич…
– Окстись, Иван, окстись! – замахал на него старик руками. – Ты не зна-ешь, что говоришь. Бог, он делает каждому по заслугам, хотя и невидимо иногда. Сашка Мелаков, например, без ноги остался за свое воровство, а у Сандулея Титкова кила выросла… Тоже и мужики Афанасьевско-Пахомской волости Тимского уезда все до последнего грудного младенца обращены в крыс и мышей за самовольные земельные захваты, а жители села Спасского в Курском уезде в стрижей и воробьев обращены, чтобы церковную землю не трогали и не пожелали, как говорит заповедь божия, имущество ближнего своего…
– Вот что, не бреши-ка ты! – прервал его Иван. – Мы знаем, что Алексаш-ку Мелакова не бог наказал за твои ольхи-деревья, а упал он с краденым мешком из окна Сапожковой мельницы, повредился. Андрей Федорович Сан-дулей грыжу нажил на работе. Братец его, Титок, сам лишь голову маслом себе мажет и в церкви поет, а на Андрея всю тяжесть хозяйскую навалил, как он есть в бобылях и безответный человек… И ты не пугай меня, все равно я мнения того держусь, что надо землю всю мужикам захватывать. А что у Ев-теева мы выкупили не его, а Батизатулину землю, так это от обмана произош-ло: сицилисты-революционеры нас обманули, уговорили…
В это время Матрена, жена Ивана Каблукова, вязала позднюю пшеницу на ерыкаловском «загоне», отрабатывала занятый Иваном «Четвертной» на вы-плату Евтееву за землю.
Поблизости, надзирая за вязальщицами, стояла высокая белобрысая жен-щина с костлявыми плечами, плоской грудью и сухой коричневой бородавкой на квадратном подбородке длинного сухощавого лица. Это жена Ерыкалы, Дарья Ларионовна, сестра земского начальника, Какурина Якова, уже извест-ного нашим читателям по второй книге романа, по главе «Волки».
– Матрена, Матрена-а, – покликала она тягучим голосом и, когда та разо-гнула спину, показала ей бледно-серыми безжизненными глазами на Оста-нинскую дорогу. – Полюбуйся, потом Ивану своему расскажешь, чтобы он был смирнее…
Отряд конников с ружьями и саблями, подымая пыль, свернул с Останин-ской дороги на Покровскую, помчался рысью. В самом последнем ряду отря-да ехал сынок Сапожкова, Леонид. Все лукерьевцы его издали узнавали по горбатой фигуре и по птичьему взгляду водянистых глаз. Матрена узнала его по горбу и потому, что он нетвердо сидел в седле, болтаясь мешком.
– Куда же это они? – спросила Матрена, от тревоги заныло сердце.
– Правительственный отряд, – с удовольствием и даже наслаждением от-ветила Дарья Ларионовна. Она помахала вслед конникам пучком усатых ко-лосьев, потом обернулась к Матрене. – Поехали пороть круто-верховских мужиков за своевольство. Землю позахватили у барина Арцыбашева, паровую мельницу повредили у Помельникова…
– И за это пороть? Э-э-эх, креста на вас нету!
– Поговори мне, поговори! – погрозила Дарья Ларионовна пальцем, похо-жем на клевец граблей. – Расскажу сыну своему, Митюшке, он тебя палкой по спине огреет…
Митюшкой она звала старшего сына, который учился в Каплинской учи-тельской семинарии, летом бывал дома. Рослый, широкоплечий парень с ог-ромным круглым лицом, плутоватыми голубыми глазами и сифилитичного вида перешибленным носом, Митюшка был туговат на учебу, но дерзок на руку. Батраки его побаивались.
Услышав о Митюшке, Матрена тоже сначала поежилась, представив себе картину, если этот детина огреет желтым сучковатым костылем по плечам. Но тут же обида царапнула ее сердце, отчего там сразу вспыхнула смелость и даже решительность.
– Видишь, Дарья Ларионовна, держалень на моих граблях не ореховый, а дубовый. Хрястну твоего Митюшку, что башка у этого Дуная развалится.
– Замолчи, бесстыжая! Вся деревня знает, что ты с Антоном Упрямо-вым…
– За собою следи, за Васюткой своим, – возразила Матрена. – В подсол-нечнике с Головлевой Катюшкой они всякий раз…
– Я вот пойду в воскресенье к обедне и поставлю свечку вверх корнями перед Иваном Воином и Афанасием Сидячим, чтобы тебе язык обожгло! – совсем рассвирепела Дарья Ларионовна. – Или лучше вот что, солдат сейчас покличу, чтобы они тебе настегали…
– Небось, посовестятся стегать, – подняв фартук и показав крутой живот, сказала Матрена. – У меня тут мальчишка, солдат…
– Работай, не болтай! Теперь наша сила пересилила. А если не успоко-ишься, донесу о твоем Иване. Он у тебя дезертир…
Накал души и сердца Матрены мгновенно достиг того предела, за кото-рым человек теряет контроль над собою. Матрена бросилась на Дарью Ла-рионовну, но сильные рези в левом боку парализовали ее. В глазах потемне-ло. Присев на землю, Матрена до крови наколола ладони о жнивье и застона-ла.
В полдень пришел Иван. Он молча слушал рассказ жены о случившемся. Лицо его мрачнело, ноздри вздернутого носа широко раздувались. Дожевав кусок густо посоленного хлеба и запив теплым квасом из деревянного жбана, Иван встал. Он вытащил из-за голенища розово-бурый брусок в хворостяной оправе, плюнул на него и начал точить зазвеневшую косу.
– Значит, Дарья Ларионовна, сказала, что их сила теперь пересилила? – спросил Иван Матрену и тут же матерно выругался, плюнул под ноги и рас-тер подошвой. – Не верь, Матрена, по нашему будет… У них есть разные вес-ти-слухи, у нас тоже есть. Денисов Митька из Путивля приехал. Рассказывал про матроса Приходькова. Он против царя выступал в Свеаборге, потом жил за границей, теперь в Россию вернулся. С Лениным виделся, вот какой мат-рос. И он выступал на вокзале в Путивле и сказал, что нам не надо растрачи-вать силы, а собирать их для борьбы с капиталом надо, тогда наша возьмет, наша пересилит… Сколько Керенский не пори мужиков, а мы все живы и жи-вы…
До вечера Иван косил и косил, как одержимый: без отдыха, без перекура и без глотка воды.
«Народ у нас похож на тесто, – злился Иван, размышляя о том, что никак не удается склонить людей на полный захват земли. – Напугались карателей, присмирели. Да и разве из теста огонь высекешь? Вот если бы по-рабочему, заодно стояли, тогда народ кремнем бы стал, не обидишь. Кремень-камень особый: ударь по нему, искры посыплются, пожар начнется. А из теста власть лепит любой крендель без опасения, черт ее возьми! Теперь бы вот с Шабу-ровым поговорить, совета послушать. Осмелели буржуи: Ерыкалиха пригро-зила доносом, будто я дезертир… Сволочь какая!»
– Да не реви ты! – Иван поднял на склонившуюся над ним Матрену воспа-ленные, залитые потом глаза, походившие на красноватые раны на посинев-шем и припухшем лице. – Я не умираю, а только присел отдохнуть, дух мне захватило…
– Да как же присел? – возражала ахающая Матрена. – Я же видела, ты об-хватил голову и упал, чуть не на косу напоролся…
– Ну что ж. Так пришлось! – огрызнулся Иван, встал. В голове его шуме-ло, в затылке и висках колотилась боль. Никогда еще в жизни он так не утом-лялся и не был так зол на богачей.
– Ваня, смотри, Ерыкала приехал, – сказала Матрена таким голосом, будто просила мужа не высказывать своей физической немощи перед хозяином. – Ты бы ему сказал, что теперь мы не должны, отработали должок.
Иван так и понял Матрену. Преодолевая немоготу и ломоту в костях, он молодцевато вскинул крюк на плечо. Пошел по жнивью рядом с женой.
– Вот, Василий Игнатьич, полностью твою «Четвертную» бумажку мы с женой отработали, в долгу не состою.
– Состоишь, – возразил Ерыкала. – Нуте-с, выбирайте: или пшеницу со-ставьте вместе с женой в копны или помогите Антону возы наложить, тогда и в расчете…
– Ладно. Жене нельзя, она в положении, а я подам снопы на воз.
Принимая от Ивана снопы и топчась на возу, Антон рассказывал Ивану разные вести-слухи, привезенные из города, откуда лишь два часа тому назад приехал.
– В деревне Беломестной Ново-Оскольского уезда большевики, говорят, власть в свои руки взяли, а знаменские мужики в Щигровском уезде захвати-ли имение генерала Каменева. Тоже и в селе Знаменском дела делаются в Старо-Оскольском уезде: у помещицы Решетовой рожь в копнах мужики за-брали…
– Везде кипит, а мы носом трюкаем, – заворчал Иван. – Да и с вами разве что можно? Прячетесь и боитесь…
– Тебе хорошо не бояться, если белый билет в кармане, а нашего брата ло-вют… Знаешь, строго сейчас насчет дезертиров. В Курске, говорят, сплош-ную облаву устроили в саду купеческого собрания. Хватали, говорят, и отпу-скных, и подлежащих призыву и даже белобилетников, если без документа…
– Ладно, ты о Старом Осколе расскажи, какие там дела?
– Да что? Раненых опять понавезли, страсть. Мы тут насчет мира толкуем-гадаем, а война разгорается. Откуда бы раненым браться, не будь боев? На вокзале Керенский приказал всех проезжающих солдат досыта поить сладким чаем: пей – не хочу. А на фронте, выходит, кровь солдаты ручьем пускают, хочешь – не хочешь. Милиция в городе расхрабрилась, хватает и тащит к во-инскому начальнику. Присматривались и ко мне насчет дезертирства, но бо-рода спасла. Зарос я ею, что черт под Ивана Купалу, а то бы потащили. А по-том, сколько нас было на базаре с подводами, всех в облаву зацепили, выдали нам брезенты и заставили раненых с вокзала возить в госпиталь.
Один раз отвез я незнакомого солдата. Нога у него правая начисто отбита. До того он стонал, бедный, что и я расплакался. Другой раз положили на мою повозку офицера. Санитарки его усыпили снадобьем, он и не шевелился и не стонал. Повернул я от моста на Покровскую улицу, а за мною, гляжу, никого нету. «Дай, думаю, свалю офицера под колесо, ударю по лошади и… держи меня, свищи!» Ей-богу, не брешу, хотел сотворить греха. Но тут присмотрел-ся я к раненому получше, обличие знакомое. И, знаешь, кто он оказался? Сы-нок Шабурова Петра, машиниста…
У Ивана выскочили из рук вилы вместе со снопом от неожиданных вес-тей-слухов.
– Ты не обознался? – прошептал он.
– Да нет, у меня глаз цепкий. Я же этого парня до войны видел и в войну приходилось. Мы с ним в поезде ехали от Москвы. Это когда я коробки Луки Шерстакова пораскидал…
Больше Иван уже не слушал рассказов Антона. В каком-то полусне додал он на воз последние снопы, помог утянуть и увязать веревкой воз. Но на во-просы Антона не отвечал. Он даже не ответил и на окрик Ерыкалы, взял Мат-рену под руку и зашагал с ней в деревню, переполненный думами о Василии. «Вздремну немножко, – прикидывал он в уме, – и пойду. За ночь дойду. Не так уж я устал, чтобы не дойти до госпиталя и не повидать Васю».
Так взволновали и обрадовали Ивана эти вести-слухи о друге, о Василии, что он уже не мог усидеть в Лукерьевке, не мог не увидеть этого человека, которого считал для себя нужнее всего и чья судьба волновала его не менее своей собственной судьбы.



14. НАДО ГОТОВИТЬСЯ К ДРАКЕ

В госпитале Василия положили в неудобной комнате, у входной двери. Все шумы улицы доносились сюда и утомляли. А сон был неспокойный, кошмарный. Казалось Василию, что он попал в засаду и на него наступает с колотушкой в руках тот самый сторож в брезентовом плаще и в валенках с калошами, который участвовал при аресте подпольщиков в 1915 году в саду и на квартире московского зубного врача Бермана.
Обливаясь потом и стараясь отбиться от наседавшего на него старика, Ва-силий с трудом проснулся. В соседней комнате стонали и бредили в духоте раненые.
Через верхние не забеленные краской стекла длинного узкого окна бил жаркий поток ослепительного солнечного света. Падая на грудь Василия и захватывая его подбородок с густой черной щетиной, луч жег, и Василий сде-лал конвульсивное движение, чтобы скрыться в тень. Но отодвинуться оказа-лось некуда: узкая раскладная койка стояла у самой стены с высокой масля-ной панелью орехового цвета.
– Сестра, пить!
Василию никто не ответил. Сердитый голос сестры слышался из-за двери.
– Сказано, нету, значит нету! И уходите, пока я не позвала начальника! – В коридоре началось топанье и сопение. Потом шум борьбы прекратился, взвизгнул металлический засов. Высокая мужеподобная сестра возвратилась в палату, ворчала с негодованием: – Мужичье! Барабанит и барабанит, будто ему не госпиталь, а постоялый двор…
– Что там такое, сестра, кто стучит? – спросил Василий.
– Лежите, больной. Это не ваше дело. Какой-то мужик ломится к Шабуро-ву и не верит мне, что у нас нет Шабурова…
Василий чуть было не вскрикнул при этом известии. Но, быстро овладев собою, умоляюще поглядел на сестру.
– Мы служили с Шабуровым вместе, его убило, – сказал он. – Впустите гражданина, я ему расскажу. Возможно, это родственник Шабурова… Прошу вас…
Сестра странным взглядом молча посмотрела на Василия, рванула с ве-шалки запасный белый халат, вышла в коридор.
Возвратилась она со светлоусым сероглазым мужчиной в настолько длин-ном белом халате, что полы его волочились по полу.
– Разговоры не здорово заводите, больной! – предупредила сестра и на-правилась к двери в соседнюю палату. – К моему приходу чтобы закончили. Не хочу из-за вас получать выговор от дежурного врача…
– Вот где, Иван Осипович, снова наши дорожки перекрестились, – радост-но улыбнулся Василий, едва сестра скрылась за дверью.
– Вася, живой! – смущенно восклицал Иван, упав перед койкой на колени и терзаясь болью при виде бледности и худобы своего друга. – Ну и то хоро-шо, что жив. А я узнал, что ты в госпитале, ночью же ушел. Накопилось в жизни, поговорить надо…
– Вот и поговорим, – чувствуя внезапный прилив сил, сказал Василий. – Только называй меня Костиковым, не Шабуровым. Пока так нужно…
Иван понятливо кивнул головой. Он почувствовал, что говорит с членом той партии, которую газеты называют «немецкой шпионкой» и которую об-виняют во внутреннем заговоре против Временного правительства, в срыве «Займа Свободы» и в постигшем русскую армию новом разгроме на фронте.
– Так, значит, социалист-революционер Сыромятников порекомендовал вам купить землю у Евтеева, а теперь посылает карательные отряды пороть мужиков? – переспросил Василий, выслушав рассказ Ивана о положении в деревне. – А ведь мы с ним лежали когда-то на одних тюремных нарах, и он клялся тогда, что социалисты-революционеры, если попадет власть в их руки, никогда не обидят народа…
– Брехал он все, брехал, – замахал Иван рукою. – Добрался до власти, стал таким же кожедером, каким был раньше земский начальник или жандарм. Все они такие, революционеры, до власти дорвутся и хлещут народ плетью. Где же теперь выход, скажи мне…
– Теперь надо готовиться к драке, Иван Осипович!
Василий говорил горячо, взволнованно, будто все в нем кипело и бушева-ло. Его Иван мог бы слушать целые сутки, но мужеподобная сестра вернулась и сказала:
– Уходите, врач ходит по палатам! – она бесцеремонно стянула с Ивана халат, чуть не взашей вытолкнула из палаты. – Сказано, уходи, значит, нечего сопротивляться…
На улице Иван еще долго стоял, всматриваясь в высокое узкое окно с за-беленными краской стеклами, будто можно было увидеть за этим окном рас-кладную койку и лежавшего на ней раненого друга, слова которого зажгли сердце, звали к действию.
…Дома у себя Иван застал знакомого крутоверховского мужика. Разгово-рились.
– Наши Сероуховы и Помельниковы, богачи несметные, передали списки карателям. Включили всяких – кто землю захватывал, кто дезертир, кто с большевиками заодно. Мне успели сообщить, я в стог прошлогодней соломы забился, всю эту страсть видел своими глазами, – рассказывал мужик, кре-стился, икал от еще не выветрившегося ужаса. – Прямо на выгоне мужиков наших пороли шомполами. Разложили как поросят, на соломе и пороли. А потом связанных и подожгли. Мой сосед, Мишка (ты его знаешь, корноухим прозывали, так как в детстве Сероухова свинья ухо ему отгрызла), сгорел до смерти… Сбывается вот предсказание библии о скором конце света и что со-сед восстанет на соседа, брат на брата…
– Ты мне про библию молчи! – сердито перебил Иван собеседника. – Бур-жуйская власть нас порет, а мы сдачи боимся сдать…
– Да ведь обидно, – снова заскулил человек. – Ежели бы нас за воровство пороли, то и пусть, а то ведь за божью землю…
– Зря они тебя не нашли в омете и не отдули шомполами до крови, – хму-ро сказал Иван. – Таких вот, как ты, власть всегда может пороть и приговари-вать: «Мы тебя порем за воровство, чтобы ты не воровал колосья со своего поля!» Ты и согласен будешь. Вот какой ты есть, с такими землю не завою-ешь и не удержишь в своих руках…
– В чем это я провинился? – отодвигаясь подальше от Ивана и косясь на него прищуренными серыми глазами, спросил взлохмаченный крестьянин. Он подергал себя за рыжие усы, оскалил от боли зубы. – Разве я за помещи-ков?
– А в том и провинился, что при помощи библии хочешь землю пере-страивать. Такой теленок очень даже для власти удобен: по левой щеке хлоп-ни, правую подставит. Прямо, как поп учит. Тебя, черта рыжего, надо бы ис-чесать шомполами, чтобы ты обиделся и злее стал. Тогда бы у тебя и мысль появилась правильная. Да ты не бойся, я тебя не буду бить. Сиди и слушай…
Иван рассказал мужику слышанное от Василия и то, во что сам верил и сам выстрадал на дорогах и перекрестках жизни.
– Теперь вот про Учредительное собрание разговоры. А мне ученый чело-век сказал, что мы не должны промахнуться, должны готовиться к драке, – продолжал Иван. – А если промахнемся, в один счет посадят нам на спину какого-нибудь черта, похуже Николая кровавого. Да еще как расхвалят пара-зита, выше бога поднимут… скажу вот тебе про нашего Ерыкалу и про Дусь-ку Бухтееву. Собрали они мужиков и начали читать книжку о генерале Кор-нилове. «Первый, мол, народный главнокомандующий генерал-лейтенант Лавр Георгиевич Корнилов, его и поддерживайте». А какой же он народный? Спроси, если хочешь, у Гребенкова. Сейчас он, по газетам слышно, живет в деревне Родионовке Дмитриевского уезда, работает председателем Амонско-го волостного земельного комитета, а на фронте был с нами вместе. Хорошо этого Корнилова знает во всей паскудности его души.
Мы на фронте узнали, что Корнилов не казак-крестьянин, как обрисован в книжке, а сын царского чиновника на хлебных должностях. Да и воевал он с нами по соседству. Из Галиции мы тогда отступали, в апреле. Корнилов тогда сорок восьмой дивизией командовал. Завел он с перепугу свою дивизию в ок-ружение к немцам, а сам убежал от страха в лес. Тысяч шесть солдатских душ, говорят, в плен попали.
Проголодался Корнилов в лесу, навострил нос на кухонный дымок и… ушел в плен. Только из плена помог ему бежать при случае один чешский фельдшер. Этот фельдшер и сам бежал к русским, нам потом рассказывал обо всем этом приключении.
А Ерыкала с Дуськой все это наоборот в книжке вычитали. Побег Корни-лова из плена называли они героическим и гениальным планом. Корнилов, мол, знал, что делал: он, хотя и попал в плен со всей своей дивизией, зато разведку произвел и ухудшил продовольственное положение противника, за-ставил его прокормить целую русскую дивизию пленных.
Вот и призывали они нас отдать голоса за этого мудрого генерала при вы-борах в Учредительное собрание. Теперь ты знаешь, какой он «мудрый». На-до таких удавливать на веревке, чтобы он не переводил христианский мир. И писарей, которые книги составляют о таких «мудрых» генералах, тоже надо удавливать. Это же люди без стыда и совести, за одну свою шкуру дрожат и восхваляют генералов.
– Кто же такую книгу написал? – спросил гость, осмелев и заинтересо-вавшись рассказом Ивана.
– Мне один образованный человек рассказал, что книгу о Корнилове на-писал Завойко, адмиральский сынок и владелец поместья в Подольской гу-бернии.
В нашем полку и даже в нашем взводе служил человек из местечка Дунав-цы. Рассказывал, что Завойко спекулировал разными товарами-сахаринами и был дворянским предводителем в Гайсинском уезде. Революция девятьсот пятого напугала его до смерти. Тогда собрал он всех крестьян местечка на сходку, подарков надавал, потом и угрозой прельстил, чтобы его вместе с сы-новьями записали в крестьянское сословие. Теперь он этим прославляется и называет себя и Корнилова народными сынами. До чего же они, богатые про-хвосты, носом чуют, куда надо повернуть. Вот и вчера знаменские мужики рассказывали в городе, что Шерстаков Лука семейное собрание провел и на-казал сыновьям, внукам и правнукам в бедняцкое сословие записаться для от-вода от себя всякой народной грозы…
– Хрустко, видать, приходится Шерстаковым…
– А как же, они чуют, что народ готовится к драке…
– Ива-а-ан, Ива-а-ан! – постучав в окно, закричал с улицы Андрей Баглай. – Выходи скорее, такое делается на улице…
Иван вместе с гостем опрометью выбежал из хаты.
– Папка, папка! – кричали наперебой Сережка и Танька, прибежавшие со школьного бугра. – Там идут Катериновские, Бутырские, Новоселковские, Лесковские кулаки и попы – туча тучей. Ерыкала с ними, Галда с ними, Ната-лья-матушка. Идут все линиями и поют за царя…
Теперь и сам Иван и все набежавшие к его хате мужики увидели и услы-шали происходящее: от земской школы, стоявшей на бугре, широкий люд-ской поток медленно и величаво катился под гору. Трепыхались над ним трехцветные монархические знамена, сверкали церковные хоругви, поблески-вали золотые и серебряные ризы на священниках, солнце жаром играло в медных и золотых окладах икон, на золотых рамах портретов Николая II и членов августейшей семьи.
«…Многая лета, многая лета,
       Православный русский царь!
       Дружно, громко пелась эта песня
       Прадедами в старь…
Дружно, громко и теперь
Народ ее твердит,
С ней на целое полмира
Имя царское гремит…» – шумели многочис-ленные голоса.
Впереди манифестации шагал с золотым крестом в руках, в серебряной ризе красавец-священник, любимец супруги сенатора Похвиснева, Елизаветы Алексеевны, служитель престола церкви в Екатериновке, иначе – в Малых Бутырках.
Светло-русый, с крохотной курчавой бородой, с румяным лицом и крот-ким выражением голубых добрых глаз он казался людям олицетворением ан-гельской справедливости, почему и многие-многие присоединились к воз-главляемому им шествию.
– Видишь, они уже организовались, – шепнул Иван крутоверховскому мужику. – А ты о библии говоришь! Царя на шею желают нам вернуть…
– Расшарахать надо! – пощипывая свою козлиную бородку, предложил Андрей Баглай.
– Я тоже такого мнения, – сказал Иван и тут же обратился к Антону Уп-рямову: – Ты что думаешь?
– Ничего не имею против. Расшарахать, так расшарахать.
Шествие остановилось у Кочанова амбара, начался молебен.
Мимо собравшихся в Бригадновом проулке мужиков под руководством Каблукова Ивана, спотыкаясь и крестясь на ходу, пробежала к красивому священнику перегнутая пополам горбатая Гаврилиха с поминальником и про-сфорной сумочкой в руке.
Это одинокая вдова. Жила она на падине в прокопченной дымом хате с соломенной крышей, томилась ожиданием весточки о сыне, Митеньке, про-павшем в боях еще с декабря 1914 года. Вера, что сын вернется, поддержива-лась в Гаврилихе служением молебнов о его здравии и тем «знамением», ко-торое послала ей природа: под воздействием двух перекрещенных световых полос, падавших на картофельный огород из двух окон Гаврилихиной избы (Вдова не гасила ламп всю ночь, чтобы Митенька не заблудился, а световой крест образовала с помощью направляющих фанерных щитков), вырос из картофельной ботвы живой зеленый крест – символ счастья матери.
Вслед за Гаврилихой пробежал Петя дурачок в исподней рубахе и под-штанниках, с целым иконостасом крестов и медалей на груди. Петю звали в шутку «генералом». Мечтал он всю жизнь, что вот-вот позовет его царь и сделает управляющим всей России. Так в этой мечте он поседел, не дождался. Теперь, услышав пение о царе, упал на колени рядом с Гаврилихой перед красавцем-священником и молился, слушая странное, тревожащее душу, пе-ние и шевеля голыми потрескавшими пятками, на которые садились злые му-хи.
Пока шел молебен, мужики под руководством Ивана Каблукова подготав-ливались к драке, приняли свой план напасть на монархистов с помощью по-жарных машин.
Через полчаса, когда манифестанты вышли на церковный выгон, загудел набат. Подымая столбы пыли и отчаянно звеня и грохоча, с разных сторон помчались к манифестантам повозки с противопожарными машинами, бочки с водой.
Люди не успели ахнуть от неожиданности, как машины были развернуты для действия. Стоявшие у ручек насосов добровольцы начали качать с неве-роятной быстротой. Расправленные и удерживаемые на руках заговорщиков парусиновые шланги вздулись от напора воды, у брандспойтов встали Назар-кин Иван и Жилин Михаил, тонконогий бегун, с которым не могли состязать-ся даже самые резвые лошади.
– Искупаем монархистов! – жестяным голосом кричал Жилин. – Давай, ребята, качай!
– А ну, черти косматые, ну! – отзывался с другой стороны Назаркин. Ше-веля подстриженными усами, он прицелился свистящей прозрачной струей воды сначала в красавца-священника, потом в Ерыкалу и в других, сгрудив-шихся у вынесенного на выгон стола со скатертью и хлебом-солью.
Несколько рослых мужиков с красными лицами и подстриженными в кружок промасленными волосами, обороняясь от струи выставленными впе-ред локтями, ринулись к Назаркину. Но тот, искусно маневрируя бурым брандспойтом с острым медным наконечником, сбивал атакующих с ног се-кущими ударами струи, обратил их в бегство. Тогда в толпе манифестантов началась паника.
Над мокрыми разбегающимися по выгону людьми насмехались, им улю-люкали глазевшие зрители. Понабежали фронтовики и молодые парни. Они догоняли беглецов, вырывали и затаптывали в грязи и пыли монархические знамена.
Добрый священник колотил крестом по чем попало манифестантов, ме-шавших ему бежать подальше от водяной свистящей струи. Светлые космы его волос были взброшены струей с затылка на макушку головы и торчали мокрыми султанами. Наперсный крест на серебряной цепочке сбился под-мышку. Застежка ризы порвалась, сама риза волочилась за священником, будто сползающая с него серебряная кожа. Лицо священника было переко-шено от испуга и злобы, расширенные глаза потемнели, он шептал и выкри-кивал проклятия.
Под общий шум разгона монархической манифестации начались на выго-не частные драки: люди сводили счеты за давние обиды.
Широкоплечий невысокий крепыш с синими глазами и небольшой окла-дистой русой бородой, прозванный в народе Гришкой Синяевым, тихонечко подкрался к долговязому Лебедькову, хохотавшему вслед мокрому попу и с размаху ударил его кулаком в бледное интеллигентное лицо.
Упав на землю, Лебедьков повернул голову и увидел Гришку Синяева, ко-торый стоял над ним с широко расставленными ногами и с так нацеленной головой, будто хотел боднуть каждого, кто посмеет вступиться за Федьку Ле-бедькова.
– Я тебя, прохвоста, бью за идею! – хриповатым голосом сказал Синяев: – Отбил ты у меня старую невесту, а потом и новую прозвал «куницей»…
– Сволочь ты, Гришка! – возразил Лебедьков. – Не я же прозвал твою Ва-силиху «куницей», а Кузьма Палыч, староста…
– Ты еще возражать!? – закричал Синяев и размахнулся успетком. Но уда-рить не успел, так как Лебедьков крикнул:
– Чур, лежачего не бьют, не бьют!
– Хорошо, поднимайся, – ответил Синяев, задержав удар. – Я тебя настояк смажу по уху…
– Нет уж, спасибо, до вечера пролежу, пока наши соберутся, с тебя кожу спустят…
– Тогда получай без правила! – Григорий размахнулся сапогом во всю бо-гатырскую мощь, но Лебедьков мгновенно вильнул в сторону, и его обидчик, не сдержав равновесия, упал. А пока поднялся, Лебедьков был уже далеко, не догнать.
Кроме того, послышались крики:
– Везу-у-ут, везу-у-ут!
– Кого же там везут? – огляделся Синяев по сторонам. Люди бежали впе-регонки, поспешая на Лукерьевскую дорогу. Гришка Синяев побежал тоже.
На колокольне в это время набат прекратился, начался тоскливый похо-ронный перезвон.
Когда миновал Гришка церковь и ограду, увидел эскадрон конников с об-наженными клинками у плеч. Охватив с трех сторон орудие, на лафете кото-рого стоял высокий свинцовый гроб, конники не разрешали никому подхо-дить к гробу, хотя люди уже узнали, что это привезли с Кавказского фронта прах убитого там священника, отца Ивана.
– Опасно, господа, опасно! – кричал чернобородый поручик на толпу. – Возможны чумные заболевания или холерные, так что никакого вскрытия гроба, никакого прощания, кроме как на расстоянии…
Медленно катилась пушка с гробом на лафете, медленно ехали конники со сверкающими клинками, медленно нарастала и приближалась толпа людей.
Прекратились драки, улеглись страсти. Стряхивая с себя грязь и воду, мо-нархисты присоединились к траурной процессии. На лицах всех людей цари-ло изумление: зачем пошел этот священник добровольцем на фронт, оставив молодую жену и богатство? О каком счастье мечтал он, получив турецкую пулю в сердце?
Свинцовый гроб миновал нищие хатенки Филиппковых и Прошенковых, Коровчихиной и Ховрошка на пригорке. Сюда заходил когда-то отец Иван, отрывая пятаки от нищих доходов оборванных крестьян. Теперь вот прах его безмолвно лежал в тяжелой броне свинца.
Потом гроб провезли мимо утопающего в кустах вишен и сирени домика псаломщика Василия Воскобойникова. Сам он даже не вышел, а его красави-ца цыганка-жена с дочкой Клавой, похожей на черную розу (Так мила и смуг-ла) испуганно выглядывали на похоронный кортеж из-за раздвинутых ветвей живой ограды.
Гроб остановили против высокого дома с зеленой железной кровлей и уб-ранными в железные цветы двумя трубами с серыми выпуклыми сетками над каналом. Это был дом погибшего священника.
Через двор от него тянулся длинный-длинный низкий одноэтажный дом с многочисленными перегородками и окнами, с немазаными стенами и огнен-но-красной железной кровлей, усыпанной осколками кирпичей и костей.
Вся многочисленная семья обитателей этого дома – богачей Толстопято-вых – попрятались от опасного гроба, запыленного пылью дальних дорог и зараз. Лишь старик Перфиша, похожий на Николая угодника своей сединой и бакенбардами, приоткрыв дверь, глазком посматривал на гроб и думал о по-гибшем священнике: «Молился ведь, а все равно убила басурманская пуля. Избави нас, боже, от участи его…»
Во дворе билась и кричала овдовевшая молодая попадья. Два офицера держали ее под руки, уговаривали. Но на все ее просьбы вскрыть гроб, чер-нобородый начальник неумолимо отвечал:
– Не приказано, опасно!
Тоскливо было вокруг. Жужжали мухи и овода, брыкались и свистели хвостами оборонявшиеся от укусов насекомых лошади.
Погребальная панихида состоялась посреди обширного выгона. Отпевал коллегу красавец священник из Екатериновской церкви, не выдержав перед мольбой вдовушки.
Окончив отпевание, священник приказал снять с гроба рогожи. Их зажгли на костре. Потом пламенем факела священник обмахнул весь гроб на лафете пушки. А когда погас костер и погорела зараза, даже образовались на гробу свинцовые наплывы расплавленного было, потом застывшего металла, гроб сняли и понесли в ограду, где рабочие подготовили могилу.
– Погодите, погодите! – послышался голос всем известной в этих местах капитанши Анны Ивановны. Она сидела в шарабане рядом со своим любов-ником, местным ветеринаром, у ее ног сидел Поликарп Васильевич Сапож-ков. Белый мерин о трех ногах (четвертая, передняя, была толще бревна и он носил ее навесу) гордо расталкивал людей головой, пробираясь к гробу. – По-годите, люди! Привезла я, изловила скудельника, ктитора нашего. Сейчас он вам слово скажет насчет могилы… Ну, говори же, слушают люди!
Пощипывая клинышек бороды и заикаясь, Поликарп Васильевич загово-рил без желания, просто боялся, что иначе капитанша осуществит свою угро-зу и расскажет людям, что застала его в постели со своей любовницей, Марь-ей Петровной.
– Я пока живой, а отец Иван мертвый, погиб за Отечество, вечная ему па-мять и царствие небесное! Вот поэтому и по просьбе уважаемой нами Анны Ивановны, уступаю ему свое место в церковном склепе и прошу там его на вечное усыпление похоронить…
Не имея сил говорить дальше от расстройства, Сапожков достал из карма-на связку ключей, направился в церковь. Вслед за ним понесли гроб на руш-никах. Когда же подвесили гроб крючками на массивные цепи в склепе под колокольней, в ограде прогремели три ружейных залпа: эскадрон, поскакав тысячу верст от фронта, отдавал усопшему воинские почести.
В этот же день и в этот час на кладбище Покровской церкви великомуче-ников крутоверховские крестьяне опускали в землю шесть гробов с трупами своих соседей, измученных до смерти и сожженных карателями Керенского.
Там не гремели ружейные залпы. Стоял стон сирот и вдов. Вдруг все уви-дели невысокого смуглого человека в солдатской шинели. И узнали его: это был Дорофеев, бывший батрак барина Арцыбашива, теперь пришел с фронта.
– Товарищи! – воскликнул он, взобравшись на могильный холмик и под-няв руку с зажатой в ней солдатской зеленой фуражкой со сломанным ко-зырьком. – Не плакать надо сейчас и не стонать, а крепить наши ряды, чтобы в другой раз не приехали каратели и не убивали бы, не жгли нас. Хватит тер-петь! Надо готовиться к драке!




15. НАКАНУНЕ

Бухтеева Дуська привела с собой группу избирателей на участок и потре-бовала принять бюллетени с именем экс-императора Николая Романова в де-путаты Учредительного собрания.
– Арестовать ее! – потребовал Кузьма Сорокин, вошедший вслед за мо-нархистами в помещение. – Она требует восстановить на престоле вампира-царя, отправленного вместе с семьей в Тобольскую ссылку…
– Не имеете права арестовывать, – неожиданно раскрылив руки и защитив Дуську от бросившихся к ней мужиков, закричал Белоруссов, член ЦК партии социалистов-революционеров. – Предупреждаю, за бесчинство будете отве-чать перед законом. Вас большевики зовут к бесчинствам потому, что сами думают захватить власть самочинно и самочинно управлять Россией. Остепе-нитесь, товарищи! Не в бюллетене дело: гражданка Бухтеева протестует про-тив надвигающегося большевистского произвола и вы должны ее понять…
– Да мы и так понимаем, – прервал его Сорокин. – Она открытая контрре-волюционерка, а вы – ее социалистический щит. Недаром пришлось вас на диспуте в Старо-Оскольской гимназии запереть в чулан, чтобы не разглаголь-ствовал разные пакости…
– Ну вот, видите, сами слышите, – оттирая Бухтееву спиной поближе к двери, кричал Белоруссов. – Сорокин большевик, потому и кричит по узурпа-торски. Верно, он мне руки назад выкручивал, когда в чулан тащил. Если та-ких допустить до власти, они всему народу руки повывернут. Призываю вас, граждане, к бдительности. Голосуйте за список № 1, за социалистов-революционеров. И вам советую голосовать за этот список, если хотите сча-стливой жизни, – обернулся он к бледной и трясущейся от страха Бухтеевой. – Вот, глядите, до чего большевики довели женщину, до нервного потрясе-ния…
Сорокин хотел что-то возразить Белорусскому, но в этот момент Иван Каблуков выхватил из кармана гранату-бутылку и на виду у всех шлепнул ею Белорусского по щеке, потом грохнул Бухтееву по голове. Та вскрикнула и присела на пол.
– Сволочи! – заругался Иван, пряча гранату. – Сколько же вас развелось в России? Как блохи, везде прыгаете и людям житья не даете…
В тот же день Ивана арестовали, отправили в город в городскую тюрьму. А дней через пять в Старо-Оскольский «Смольный» зашел широколобый бритый человек с гладко причесанными светлыми волосами и толстыми шну-рами тугих усов под коротким мясистым носом. На боку, у туго перехватив-шего в талии военную гимнастерку ремнем, желтела кобура с торчавшим из нее колечком «Нагана».
– Унтер-офицер Восемьдесят Восьмого Сибирского полка! – отрекомен-довался он члену военной комиссии Совдепа Сорокину Кузьме. – Прибыл в ваше распоряжение вместе с товарищами – Наумовым из Симферополя, Ки-словым из Николаева, Анпиловым из села Чуфичева…
– Пошире о себе расскажите, – приподняв картуз над седой стриженой го-ловой и блеснув темными глазами, потребовал Сорокин. – Да и фамилию свою назовите, имя и отчество. Мы ведь не боги, чтобы самим все это напе-ред знать…
– Извиняюсь за упущение. Зовут меня Николаем Александровичем Лазеб-ным. Работал я раньше подпаском в Рождественском имении графа Орлова-Давыдова. В девятьсот пятом проводил сходку крестьян в селе Мышенка вместе с Павлом Бурего, социал-демократом из Старого Оскола. Обсуждали мы вопрос о захвате графской земли, но тут налетели жандармы. Мне удалось вышибить раму и скрыться. В ноябре девятьсот восьмого призван в армию, попал в Кременчугскую артиллерийскую команду… Что, может быть хватит? – остановился Лазебный, приняв хмурое выражение лица Сорокина за не-одобрение.
– Рассказывай, рассказывай дальше, – поощрил Сорокин. – Я, признаться, люблю слушать про боевую жизнь. А тут мысль пришла насчет твоего опре-деления, биография нужна… Да садись ты, не торчи перед глазами.
– За чтение газеты «Пролетарий», – продолжал Лазебный, присев у стола, – посадили меня на пять суток строгого ареста, в Кременчуге. Ну, тут я по-знакомился с писателем Рубановым. Умственный человек. Брал он меня с со-бою в город, когда увольнительные давали. Познакомил он меня с чиновни-ком Кременчугской городской думы, с Мерцаловым. А тот оказался членом подпольной социал-демократической организации. Он учил нас, как вести ра-боту среди солдат против царизма, снабжал нелегальной литературой. Жан-дармерия выследила военную группу, тогда Мерцалов помог мне перевестись на работу в Николаевский артиллерийский склад. Там, изучая пиротехнику, я выполнял поручение социал-демократической организации – вел кружок ра-бочих на Николаевском судостроительном заводе.
Однажды беседовал я с людьми о деле еврея Бейлиса и о несправедливом суде в Киеве, а нас подслушал один провокатор и выдал. Меня и товарищей держали под арестом, а тут война нагрянула. Конечно, мне не доверили пиро-технику, послали носильщиком в передовой перевязочный отряд 79-й пехот-ной дивизии.
Там оказалась подходящая обстановка для работы среди солдат. Я даже составил антивоенную пьесу «Кумова могила», потом спектакль разыграли. Старший врач Воробьев разгадал нашу пьесу, и на другой день попал я на по-зиции 314-го Ново-Оскольского полка.
Должно было начаться наступление, но пришел строгий приказ немедлен-но переформировать полки из четырех батальонного состава в трех батальон-ные. Наш батальон оказался лишним, послали его во вновь формирующийся 88-й Сибирский стрелковый полк. В нем я пошел в гору, когда царя свергли: сначала избрали председателем полковой писарской команды, потом – в сек-ретари полкового солдатского комитета, потом и в делегаты 5-го армейского корпуса.
С группой товарищей (они сидят а приемной, не дадут соврать, спросите их) мы подняли полк на восстание и отказались солдаты наступать в июле… Восстание Правительство подавило, начались аресты… Куда же нам? Сдела-ли «липовые» документы, будто бы командируемся в распоряжение Старо-Оскольского воинского начальника, добрались до Старого Оскола и вот яви-лись к вам… У воинского начальника нам, сами понимаете, делать нечего… И мы с оружием приехали, годиться…
– Это верно, – почесав в затылке, сказал Сорокин. – У воинского началь-ника вам делать нечего, а у нас найдется работа. Мы ведь сейчас живем вроде как накануне Великдня: готовимся и готовимся, а все мало и мало. Вот, на-пример, имеется у нас отряд Красной гвардии. Командует им Завьялов, из офицеров. А нужен еще отряд… Командир требуется. Вот что, товарищ Ла-зебный, идем-ка мы сейчас на митинг, на Верхней площади. Ну, речь твою послушаем. Кстати, там будет член военной комиссии, Мирошников, вместе и решим… А мысль у меня есть – поставить тебя командиром второго крас-ногвардейского отряда…
Митинг был бурным. Тут и обсуждали кандидатов в Учредительное соб-рание, высказывались за большевистский список № 5, и снова приняли резо-люцию против военного «Займа Свободы», и говорили о необходимости уве-личить численный состав отряда Красной гвардии и о том, что нужно создать второй городской отряд. Наконец, предоставили слово Лазебному.
– Товарищи, я хочу начать словами Манифеста Шестого съезда больше-виков, – сказал Лазебный. Он достал из кармана маленькую брошюрку и, по-листав ее, громко прочел: «… Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!» – Вот, товарищи, все ясно, что и как нужно делать. Кроме того, жизнь показывает наши пути-дороги. В газете «Меч Свободы» прочел я сегодня важные сообщения: мирная демонст-рация в Белгороде, организованная Советом Рабочих и солдатских депутатов, потребовала передать власть в руки Советов, отменить смертную казнь и ос-вободить политических узников, установить контроль над производством и распределением продуктов, немедленный переход всей земли безвозмездно в руки земельных крестьянских комитетов.
Конечно, товарищи, мы стоим за это же самое. Но никто, как видно, не позволит нам мирно осуществить наши желания. Контрреволюционные силы готовятся к разгрому народа. Кое-где уже перешли в наступление. В Ямской слободе города Курска контрреволюционные офицеры напали на собрание рабочих в «Татьяновском бараке» и разогнали его. Имеются раненые и аре-стованные. Старооскольская городская дума формирует контрреволюцион-ный отряд «защиты демократии от надвигающейся анархии». Кулачество села Бродок помогло начальнику милиции Трубавину арестовать большевика Ме-жуева, и он теперь заключен в тюрьму за призыв к захвату земли помещика Солнцева.
По всем городам губернии организуются офицерско-юнкерские отряды. Курский губернский «Народный совет» решил с начала октября именоваться «Комитетом общественной безопасности». Все это означает, что над револю-цией нависла новая опасность. Мы не имеем права оказаться безоружными перед лицом такой опасности. Я лично и мои товарищи-фронтовики объявля-ем себя ядром второго отряда Красной Гвардии в Старом Осколе и призыва-ем трудящихся записываться в этот отряд, который будет в распоряжении «Смольного».
…К вечеру в отряд записалось сто пятьдесят человек. Начальником его был избран Николай Александрович Лазебный.
События же в городе разрастались, как снежный ком, катящийся с горы в оттепель и по молодому снегу.
– Или нас побьют или мы должны побить совдеповцев! – кипятился «не-устрашимый» председатель городской думы-четыреххвостки, Магницкий. Это учитель словесности в духовном училище, кадет по партийности. В горо-де его называли шаром: толстопузый, седой, розоволикий, он, казалось, не ходил, а катался по тротуару, так как его короткие ноги совершенно не были видны под длиннополой синей поддевкой, которую он не снимал с плеч в хо-лод и жару.
– Нас не должны побить, – усмехаясь, возражал Магницкому его шеф и покровитель, настоящий хозяин думы, купец Федор Васильевич Дьяков. Этот человек не научился за всю жизнь самостоятельно подвязывать себе галстук, но был образован и умен, имел даже предложение занять профессорскую должность по кафедре юридических наук при Тифлисском университете. – Нас не должны побить, мы умеем маневрировать…
– Святая истина, – крутился вокруг Дьякова думский секретарь Красни-ков, социалист-революционер, человек с несомненными талантами подхали-ма и взяточника и с тугоплавкой внешностью: прилизанный и влажный, будто из воды вылез. Сквозь редкие рыжеватые волосы светилась розовая кожа обозначившейся плешины, серые плутоватые глаза неспокойно бегали из сто-роны в сторону, губы презрительно оттопырены, морковного цвета лоб свер-кал жемчужинами пота. Потел Красников от напряжения и боязни промах-нуться перед начальством. – Святая истина, с этим вашим маневром. Я даже в мемуары записал…
– Что ты записал, дурак? – обернулся к нему Дьяков. – Сейчас же дай мне прочитать!
– Извольте, я мемуары в столе храню, под замком…
– Гм, гм, – кряхтел Дьяков, читая мемуары Красникова и не обращая вни-мания на умильно устремленный на него взор автора. – Наблюдателен этот мемуарист, тала-а-ант…Ишь, черт, как чеканит… – Дьяков покрутил головой и еще раз перечел обведенное красным карандашом, перечел не в слух: «Фе-дор Васильевич, безусловно, гениален, умеет в политике учуять направление на далеком расстоянии. Разве же это не признак гениальности, если в день свержения монархии, он выступил с заявлением об отмежевании от своих бо-гатых дядей – владельцев крупного деревообделочного завода и ряда ссып-ных пунктов, особенно от Ивана Алексеевича, состоявшего во директорах тюрьмы. Ведь после этого заявления старооскольцы признали в Федоре Ва-сильевиче демократа-народника. Но он видит и метит еще дальше. Это видно из его еще более гениального поступка: Федор Васильевич вмешался в пуб-личную драку своего дяди, Ивана Алексеевича, с рабочими, когда они осво-бождали солдата-дезертира из тюрьмы, и так отменно отколотил своего дядю, что рабочие торжественно покачали на руках Федора Васильевича, ставшего их любимцем, и к закрепленному за ним прозвищу «народника демократа» прибавили новое: «Пролетарский волкодав». В десницу такого человека вло-жить бы можно было хоть императорскую власть…» – Гм, гм, гм. Да, тонко и наблюдательно… Беру слова обратно, так как дурак такие тонкие мысли не сумеет облечь в письмо… Спрячь мемуары, придет пора, опубликуем их в зо-лотом переплете…
Красников радостно вздохнул. «Значит, не промахнулся, – мелькнуло в мозгу. – Значит, он мне верит и залечит мои раны, нанесенные рабочими ме-ханических мастерских. Ведь они, сволочи, отозвали меня из Совдепа, поме-шали моим планам…»
– Будем жить надеждой, Федор Васильевич. Спасибо за ободряющие сло-ва, – Красников поклонился, одернул короткие рукавчики серого своего «де-мократического» пиджачка. – Хотелось бы вот теперь услышать от вас, Фе-дор Васильевич, какой же новый маневр применим в борьбе с большевиками?
– А вы лучше со своим начальником подумайте, – показал Дьяков глазами на нахмурившегося Магницкого. – Подумать есть о чем: и о «Займе Свобо-ды», и о квартирной плате, и о втором отряде Красной Гвардии при Совде-пе… Подумайте, а я пока пойду…
Уходя, Дьяков все же успел тайком подмигнуть Красникову, и тот понял, что нужно придти к Дьякову на квартиру и секретно о чем-то поговорить. Чуть заметным кивком головы Красников дал согласие и покосился на спину Магницкого, вставшего у окна и задумчиво смотревшего на улицу.
Городская дума была в желтом двухэтажном здании против Николаевской церкви. Внизу находился магазин купца Сафонова с дегтем и булками с изю-мом. Через стенку помещалось управление милиции.
На второй этаж здания, где размещалась Дума, из нижнего коридора вела длинная деревянная лестница с покрытыми ковром ступеньками. Мусору бы-ло полно на ступеньках, так как все курили и рвали бумаги, а сторож решил, что подметать и не стоит: снова набросают окурков, нарвут бумаг.
После подавления корниловского мятежа в Думу особенно много прихо-дило людей, в зале заседания было шумно: даже на закрытые заседания не-редко врывались рабочие и вмешивались в дебаты, говорили от имени «Смольного».
Новые дебаты о «Займе Свободы» начались по хитроумному плану Дьяко-ва, который замыслил провалить Магницкого и заменить его более гибким Красниковым на посту председателя. Красников знал об этом плане, внутрен-не радовался и пугался, внешне держал себя в рамках почтительного секрета-ря, готового услужить Магницкому. «Не промахнуться бы, не проиграть бы?» – колебался он, но все же шел шаг за шагом к намеченной цели и гадил, как мог, Магницкому, толкал его на провальные дела.
Пять дней спорили о займе. Наконец, рабочие окружили городскую думу, ворвались в зал в большом числе.
– На черта нужен нам этот заем! – кричали они. – Мы сами нуждаемся за-нять денег у кого-либо на пропитание семьи, а тут еще на военщину тянут…
– Цены на продовольствие удвоены. А зарплата – старая…
– Мы знаем решение Упродкома ввести новые покупные и продажные на хлеб. Это грабеж среди белого дня…
– Князь Дондуков-Придонов, Курский губернский предводитель дворян-ства, получил льготы от правительства, а с нас заем тянут. Не желаем, к чер-ту!
– Нам нечем платить за квартиры, домовладельцы угрожают выселением. Требуем от Думы одернуть домовладельцев, иначе мы разгоним думу…
– Оставьте зал, вы не приглашены! – кричал Магницкий на рабочих. Он волновался и катался шариком вокруг стола. – Немедленно оставьте зал, а то я вызову милицию!
Дьяков молча наблюдал всю эту картину, хмурясь и тарабаня пальцами о крышку стола. Потом он кивком головы подал знак внимательно смотревше-му на него думскому секретарю Красникову, который сейчас же попросил се-бе слово.
Красников помнил свой утренний уговор с Дьяковым:
«Поскольку милиция слаба и ненадежна, а Совдеп располагает реальной силой и двумя отрядами Красной Гвардии в городе, надо маневрировать ус-тупками и прислушиваться к голосу рабочих о займе. Мы ничего не потеряем, если откажем правительству, но можем завоевать симпатии рабочих и всего населения. Пусть этот петух, Магницкий, хорохорится: нам он, неустраши-мый, больше не нужен, пустим его в тираж. От моего имени внеси проект ре-золюции о займе».
Эти слова звучали в ушах Красникова, он выучил их наизусть, столько пе-револновался, ожидая сигнала. И вот наступила, наконец, желанная минута.
– Господа гласные! – приглаживая ладонью волосы, воскликнул Красни-ков и начал ожидать тишины, которая устанавливалась медленно, с трудом. А когда установилась, Красников вежливо поклонился рабочим: – Господа, то есть граждане мастеровые! Нам вместе с вами предстоит сейчас принять ис-торически важное решение, соответствующее моменту и умонастроению. Вот в моих руках проект резолюции о «Займе Свободы». Проект составлен из-вестным печальником о нуждах народных, уважаемым Федором Васильеви-чем Дьяковым…
Гласные зашумели, Магницкий, пораженный неожиданным ходом-маневром Дьякова, встревожено начал кататься шариком у стола, то и дело вытирая платком розовое, густо вспотевшее лицо и широкую потылицу. Ра-бочие переглядывались и, усмехаясь, поталкивали друг друга локтями.
– Но я прошу, тишины прошу, – простер Красников руки в зал. – Немнож-ко терпения, резолюция краткая…
Лишь через полчаса успокоились утомленные гласные, сел в кресло и как бы задремал в нем Магницкий. Тогда и Красников огласил резолюцию:
«В ходе дебатов выяснилось, что «Заем Свободы» выпущен несвоевре-менно, почему и в Старом Осколе пока неприемлем».
На этой компромиссной резолюции и остановились. Хотя перед тем Кузь-ма Сорокин заготовил от имени «Смольного» более ясную резолюцию: «Заем Свободы отменяем и ни копейки не дадим правительству на войну. Да здрав-ствует мир всем народам!»
Резолюцию Сорокина не голосовали, так как вбежал в зал заседания курь-ер «Смольного» и воскликнул боевое слово:
– Фа-а-акел!
Это было поздним вечером 14 октября 1917 года: в Старом Осколе полу-чили телеграмму начальника гарнизонов Курской губернии генерал-майора Щеголева о запрещении под угрозой немедленного расстрела уличных де-монстраций, собраний и митингов, о введении по всей губернии военного по-ложения.
В ночь, покинув зал городской думы, депутаты Совдепа собрались на экс-тренное заседание. Городская дума тоже заседала всю ночь. Те и другие об-суждали телеграмму Щеголева, но приняли противоположные решения:
«Одобрить твердую меру генерал-майора по установлению порядка в гу-бернии, – говорилось в решении думы. – Привести в боевую готовность отряд «Защиты демократии», принудительно взыскать с неплательщиков квартир-ную плату, выселить Совдеп из самочинно занятого им дома купца Дягилева, взыскав арендную плату за прошлые месяцы. Просить комиссара Гроздин-ского о полном содействии».
«Приказ генерала Щеголева не выполнять, – гласило постановление «Смольного». – Послать представителей Совдепа в казармы гарнизона, в ка-раульную роту и госпиталь для разъяснения солдатам текущего момента и склонить к невыполнению приказа о военном положении. Решение Старо-Оскольской городской думы о квартирной плате и о выселении Совета из до-ма купца Дягилева отменить и запретить думе в дальнейшем решать подоб-ные вопросы».
Магницкий внезапно заболел, а Красников, рекомендованный Дьяковым к исполнению обязанностей председателя, немедленно же помчался к Гроздин-скому.
– Комиссар правительства не должен оставить нас в беззащите, – стучал себя Красников в грудь и доказывал Гроздинскому, что теперь есть самая подходящая пора одернуть Совдеп и даже арестовать, чтобы он не мешал го-родской думе полновластно управлять делами. – Чего же вы молчите, това-рищ комиссар? Как жаль, что нет в Курске губкомиссара Маркова, к нему по-ехал бы…
– А вы поезжайте к Рождественскому, он теперь губкомиссар вместо Мар-кова, – хмуро возразил Гроздинский… Между прочим, я тоже уважал Марко-ва за его смелость и дальновидность, за глубокий анализ обстановки в губер-нии. Могу вас ознакомить с его телеграммой в Министерство внутренних дел. Был я там на днях, знакомили комиссаров…
– Да, желательно, – согласился Красников, любитель всяких новостей и тайностей. – Будьте настолько любезны… Вам многое доступно, что для нас, низших чинов, скрыто за семью печатями… О чем же телеграмма?
– О настроениях работников местных органов власти… Прикройте, пожа-луйста, дверь на крючок, чтобы не вошли случайные… Об этом ни-ни…
Набросив крючок и потолкав дверь ладонью для верности, Красников вернулся к столу, уселся.
«Наблюдается стремление комитетов, – читал Гроздинский списанную им в МВД копию телеграммы Маркова от 15 сентября, – стремление комитетов, особенно крестьянских организаций, к переизбранию уездных комиссаров, которые наиболее неуклонно проводят в жизнь распоряжения Временного правительства. Со своей стороны с такими стремлениями по мере возможно-сти борюсь и при поддержке правительства надеюсь ликвидировать.
Увеличиваются ходатайства уездных комиссаров об установлении долж-ности помощников ввиду переобремененности делами.
Губернский исполнительный комитет постепенно фактически упраздняет-ся, не имея определенного дела. Это объясняется неудачным его составом и переходом дела к другим организациям и учреждениям…»
– Вот это же святая истина! – перебив Гроздинского, воскликнул Красни-ков. – Если мы не дадим отпора Совдепу и его притязаниям-вымогательствам, наши дела перейдут к нему, а мы фактически упраздним-ся… Извиняюсь, что помешал, прошу, читайте дальше. Весьма интересно…
Гроздинский вздохнул, продолжал чтение:
«…Наблюдается общее увеличение преступлений, борьба с которыми за-трудняется отсутствием хорошей милиции и тяжелыми условиями суда, кото-рый не пользуется доверием широких масс… Продовольственный комитет настроен пессимистически. Нет еще уверенности, что в связи с повышением продовольственных цен увеличится подвоз.
Арест члена губернского исполнительного комитета Голощапова, который настаивал на захвате крестьянами земли и лесных разработок лесоохрани-тельного комитета, вызывает недовольство крестьян-эсеров. Есть возмож-ность на этой почве осложнения в Щигровском уезде
Политические партии чрезвычайно слабы интеллектуально, настроены не-определенно, исключая эсеров, где преобладает максимализм…»
–Но, позвольте! – снова прервав Гроздинского, воскликнул Красников. – Это же оскорбление. Максималисты совершают «эксы» – вооруженные гра-бежи и захваты денег в банках и магазинах, а губкомиссар поставил их в один ряд с нами, с социалистами-революционерами. Они даже организационно от-кололись от нашей партии еще в 1904 году, а в октябре 1906 года создали свой «Союз социалистов-революционеров-максималистов»…
– Это не имеет значения, – устало взмахнул Гроздинский рукою. – Теперь все перемешалось. Про Епишку слышали? Ну вот. Это же член партии социа-листов-революционеров. И громила какой, с колокольню ростом. Дети-и-на! А пошел в максимализм, в разбой. Милиция доносит, что резиденция Епишки где-то в «Горняжке». Может, пещера там есть или другое укрытие. Собак этот Епишка развел штук двадцать и нападает с ними на проезжих и прохожих, на торговых людей особенно: собаки сядут вокруг и лязгают зубами, пока Епишка грабит. Возрази если ему, он собак натравит, разнесут в клочья. А еще помогают ему – Петр Ляхов из Ездоцкой и Рябчуков Иван из Казацкой, извозчики, наши – социалисты… Вот и разберись, где граница между социа-листами-революционерами и максималистами. Трудно быть комиссаром в та-кую пору. Вот Беккеру, тому легче жить. Просто этот Владимир Иванович родился, как говорят, в рубашке. Сидит в Продовольственном комитете, а держит все в своих когтях, как орел. И вид у него орлиный. Перед просителя-ми он выступает не то, что мы, серенько одетые. Он обязательно наденет ста-рорежимную фуражку с серебряным двуглавым орлом вместо кокарды. И ни-кто ему ничего, а он выделяется, влияет. На днях беседовал я с ним, посове-товал осторожность, а он мне в глаза засмеялся и нотацию прочитал: «Я, ска-зал он, прислан из столицы в провинцию, должен поэтому выступать перед толпой обязательно в эмблемах власти, иначе перестанут почитать. Эмблема – это идея, а идеи всегда долго живут в сознании масс, отставая от обстанов-ки. Я и сам однажды встал во фронт перед шутом, приняв его за генерала, так как он был в отличном мундире и при всех регалиях заслуг и власти. Вот как, не иначе, в жизни устроено». А я вот думаю и думаю, выгодно ли мне быть комиссаром уезда, если Беккер своим примером показывает, что можно жить выгоднее. Ведь он берется и устраивает любое дело, а ему платят. За умерен-ную взятку устраивает сынков и дочек спекулянтов в гимназию. Купчику Алентьеву Андрею из Ездоцкой сумел даже достать сверхизумительную «ко-пию» метрической выписки о рождении его дочки, Варвары, в …1925 году…
– Ма-а-ать моя! – раскрыл рот Красников от удивления. – Да как же он на восемь лет вперед узнал, что у Алентьева родится дочка?
– Да не узнал, – досадливо поморщился Гроздинский. – Дочка уже роди-лась, в девятьсот двенадцатом родилась. Ей уже пятый год, но она капризни-чает, кричит: «Не хочу быть с двенадцатого года, хочу быть с двадцать пято-го!» Вот и папаша купил ей документ наперед, чтобы не старела…
– Теперь понимаю, – засмеялся Красников. – Сбывается пророчество Ио-анна Кронштадтского, что «встанут к кормилу власти люди, для которых пре-ступление будет казаться доблестью, а честность – пороком». Не пропадет Варвара среди таких людей… Но, позвольте, мы отвлеклись: Варваре придет-ся действовать потом, а вот сейчас… Я же к вам по конкретному делу…
– Сейчас и о деле, – согласился Гроздинский. – Слушайте многомудрые заключительные слова телеграммы Губкомиссара Маркова. Вот они: «Край-няя необходимость издания закона о комиссарах». Это Марков писал, а зако-нов до сего дня нет. Что же мне прикажете делать? – Гроздинский покрутил головой по-совинову, побегал по кабинету, давая жестами рук понять Крас-никову, чтобы тот молчал. А когда набегался, задышал в лицо Красникову, взвизгнул дисконтом: – Я, между прочим, правоверный католик и человек твердого характера. Мне совершенно безразлично, как говорил священник отец Петр Райский, кому служить, была бы выгода. Вот и прошу не втягивать меня в необдуманные действия. Теперь время такое, что надо жить и побаи-ваться. Не имеется закона о комиссарах, пятый день никаких инструкций не присылают, что вы мне прикажете?
– Мне кажется…, – начал, было, Красников, но тут зазвенел телефон, Гроздинский взял трубку.
– Что, что? Солдаты гарнизона отказались выполнять приказ генерала Щеголева и подчинились решению Совдепа? Все ясно, все ясно. Нет, я ниче-го не могу, они усилились… Да-да, два отряда Красной гвардии. Фронтовики, с пулеметами… – Повесив трубку, Гроздинский растерянно посмотрел на Красникова и прохрипел: – Сами вот слышали… Уходите! Я тоже сейчас уйду и скажу своей Ядвиге, чтобы вещи упаковала. Здесь, в Старом Осколе, страшно…Мы находимся накануне какого-то поворота!




16. СВЕРШЕНИЕ

Василий начал уже поправляться, когда в госпиталь прибыла новая меди-цинская сестра, Валя. Старую, мужеподобную, куда-то откомандировали, так что приходилось привыкать к новой.
Валя была красива собою. И голос ее детски задушевен и ласков взгляд карих глаз, но только никогда не исчезала у нее вертикальная складочка пе-режитой горечи, отчего разделенные этой складочкой густые черные брови казались как бы нахмуренными.
С приездом Вали начали появляться в госпитале, читаемые тайком, боль-шевистские газеты. И Василий подозревал, что Валя имеет к этому отноше-ние, но не удавалось ему и не удавалось уточнить, кто же такое Валя есть в действительности?
Однажды в госпитале появилась листовка с рассказом об одном Георгиев-ском кавалере, который на митинге команды выздоравливающих в Курске ответил на призыв агитатора социалиста-революционера голосовать за Ке-ренского в Учредительное собрание короткой репликой: «Мы за Учредиловку голосовать не собираемся. Нам только бы получить винтовки, мы проголосу-ем по-фронтовому за Советы».
В палатах Старо-Оскольского госпиталя листовка имела большой успех. Узнали также здесь и о приказе генерал-майора Щеголева, вводившем воен-ное положение в губернии, и о забастовках железнодорожников Готни, Коре-нево, Курска, Белгорода, рабочих сахарных и винных заводов, печатников против приказа Щеголева. А при получении известия, что Старо-Оскольский Совет отверг ультиматум Щеголева и призвал гарнизон города к поддержке Совета, ознаменовалось в госпитале митингом.
С трудом врачи успокоили раненых, уговаривая их не волноваться и от-решиться от политики до выздоровления. Да и то раненые успокоились лишь тогда, когда было выполнено их требование, чтобы немедленно удалился из помещения социалист-революционер Трубавин, начальник милиции. Он за-являл здесь, что отныне сам будет заботиться о культурном содержании гос-питаля и недопущении в него всего вредного, что мешает защитникам Отече-ства быстрее вернуться в строй.
– Вон! – кричали раненые. – Свободу политическим узникам! Освободите бродковского большевика Межуева, освободите фронтового солдата Каблу-кова!
Василий не мог еще ходить самостоятельно, чувствуя сильное головокру-жение. Но товарищи, по его просьбе, открыли дверь настежь во внутреннюю палату, где митинговали раненые, так что все было слышно…
Взволнованный митингом и утомленный всем гамом и шумом, наполнив-шим госпиталь, Василий уснул. Он не слышал, как вошла Валя в комнату. И она не стала его будить, хотя и пора было дать ему лекарства.
«Что ж, сон для человека – лучшее лекарство, – подумала Валя, бесшумно присаживаясь на стул перед койкой и поглядывая на исхудалый профиль Ва-силия, на казавшиеся от синевы проваленными его закрытые глаза. – А вот Володя мой уснул навсегда, сгорел…»
Она горько вздохнула, задумалась. Из глаз Вали, сверкая, искринками скользнули слезы по щекам, она закусила губу и, как всегда делала, чтобы ус-покоиться и забыться, достала из-за нагрудника маленькую фотокарточку. Некоторое время рассматривала ее, потом поднесла к губам и поцеловала.
Василий, проснувшись, видел это и не удержался.
– Счастливец! – воскликнул он, и это было так неожиданно, что Валя вы-ронила карточку на подушку Василия.
– Простите, – сказала она, протягивая руку к карточке. Но Василий успел взять ее и взглянул. С карточки глядело молодое знакомое лицо с впадинами на щеках, с коротким заострившимся носом, с невысказанными страстями в больших карих глазах.
– Где вы взяли эту карточку? – взволнованно спросил Василий, в памяти которого встал зал Московской судебной палаты, речь прокурора и выкрик Чаркина. Он тогда выглядел именно вот таким, как на карточке. – Кто вы?
Валя настороженно пожала плечами, спрятала карточку. Потом внима-тельно посмотрела на Василия и сказала:
– Какое вам до этого дела? Я была невестой этого человека, но он умер… в прошлом году. Умер, мой Володя Чаркин…
Вся кровь плеснулась к сердцу Василия. Внезапные силы рванули его с места. Он сбросил с себя одеяло, вцепился в руку Вали.
– Знаете ли вы, кем для меня был Володя Чаркин?! – почти невменяемо простонал Василий. – Он был мне другом, братом… С ним вместе сражались с произволом, нас вместе судил царский суд…
С трудом Валя уложила Василия на койку, осторожно укрыла одеялом, положила на лоб компресс. А когда он пришел в себя, рассказала ему о своей последней встрече с Владимиром в Усть-Выми и о том, что умиравший от ту-беркулеза Владимир настоял тогда на ее отъезде в Центральную Россию для продолжения партийной работы.
– Это был человек великого духа, – смахивая слезы с глаз, шептала Валя, чтобы не разбудить других раненых. – Сам он уже не мог воспользоваться личным счастьем, но последний свой вздох завещал освобождению России от произвола и голода, от угрозы ссылок и арестов, от всего того кошмара, ко-торый веками укоренился на Руси. Он тогда подарил мне эту карточку, кото-рую храню бережнее любой ценности…
– Вот этой самопожертвованностью во имя счастья народа сильно наше поколение революционеров, – вздохнув, сказал Василий. – Как хочется ви-деть нашу победу и своих наследников…
– Не надо, Василий, вы так разволнованы, – Валя взяла его руку, сжала пальцы. – Не надо волноваться столь сильно… Мне и вам, если уж мы теперь признались друг другу, кем являемся, нужно беречь силы для последнего уда-ра… Недалек час, быстро близится. И это, конечно, правда, что наше поколе-ние есть жертвенное поколение: к великому и опасному делу всегда примы-кали люди с великими сердцами. Жизнь никогда не сулила им иного, кроме страданий. Вот почему авантюристы не попадали в поток их жизни. А если попадали, то лишь в качестве провокаторов… О некоторых из таких я должна сказать Вам. Мы должны, нам надо сообщить об этом и старооскольским то-варищам. Об этом просил Володя Чаркин, просили и другие, погибшие в ссылке… Но это не сегодня, потом: через сутки я буду в ночном дежурстве, вот тогда и принесу тетрадь…
Через сутки Валя пришла на ночное дежурство. А когда все уснули, под-села к Василию и показала ему толстую тетрадь в сером коленкоровом пере-плете.
– Дневник старооскольца, Василия Григорьевича Бессонова, – пояснила Валя. – Человек этот погиб в ссылке. С Владимиром Чаркиным он виделся за несколько часов перед своей смертью. Он умер в Усть-Сысольске, когда Вла-димира пригнали туда с партией ссыльных. Перед смертью Бессонов просил Владимира передать дневник старооскольским большевикам, а Владимир ме-ня просил об этом, когда я, возвращаясь после отбытия срока своей ссылки, заезжала к нему. Он был тогда в Усть-Выми. Я прочитала дневник, даже поч-ти наизусть выучила. Потрясающий рассказ революционера о жизни, о чувст-вах, о любви и борьбе. Когда вы выздоровеете, тоже прочтете. А сейчас речь идет о другом: дневник нужно передать старооскольским верным людям… Это и привело меня в Старый Оскол – мое желание выполнить просьбу Вла-димира и Бессонова. Вот, послушайте, Бессонов писал в дневнике:
«Май, 1913 г. Возвратившись с прогулки по берегу Сысолы, я твердо ре-шил умереть. Какой же смысл жить дальше? Туберкулез душит, друзей со мною рядом нет, власти запретили мне писать и получать письма. Даже к се-стре, к Таисии Григорьевне… А так хочется знать, что с ней после моего аре-ста, как живут товарищи в Старом Осколе».
 Так писал Бессонов, поставленный в условия безнадежности. А вот что написал он в другое время:
«Август, 1913 г. Сегодня две радости обрушились на меня: познакомился с зырянкой Марой. Кажется, она будет моей подругой жизни, завтра обещала зайти ко мне на квартиру. Вторая радость – передали мне письмо с Родины. И вот, если разобраться, ничего радостного в письме нет, но я все же ликую: шутка ли, письмо с Родины, от сестры! Таисия пишет, что теперь она выяс-нила условия нашего ареста в апреле 1912 года на демонстрации. При оче-редной явке сестры в полицию (А ее обязали являться на регистрацию ежеме-сячно после исключения из гимназии), она застала там начальницу гимназии, фрейлину Мекленбурцеву. Та и проговорилась, будучи в возбужденном со-стоянии, что Безбородов Митрофан, Лазебный Николай и я арестованы по доносу провокаторов – токаря Алексея Грудинина, обойщика Исаака Хромо-вича и токаря Владимира Юрканова. Просила Таисию написать об этом, что-бы я знал и понял… Да, конечно, я понял: фрейлина Мекленбурцева по тру-сости изгнала мою сестру из гимназии, а теперь боится и нас, меня с товари-щами. Она не знает, что Безбородов и Лазебный уже погибли на сибирском руднике, а меня вот прислали умирать на берегах Сысолы. Но я теперь не хо-чу умирать, хочу бороться, пока ни один человек не будет простой пешкой в руках правительства. Я не хочу видеть, как этими живыми пешками двигают правители по своему произволу, уничтожая их или делая негодяями. Мне нужна жизнь для борьбы, чтобы сестру не заставляли ходить в полицию на ежемесячную регистрацию, чтобы за свободно сказанное слово не ссылали в рудники и не гноили в тюрьмах, не пытали в застенках. Я хочу, чтобы нака-зывали провокаторов, которые добились нашего доверия, узнали о нашей подпольной типографии в подвале купца Землянова на углу Мясницкой и Ус-пенской улиц в Старом Осколе, а потом продали нас полиции за пятьсот руб-лей. Я хочу жить, хочу любить Мару, а для этой любви, как и для борьбы за народное счастье, опять же нужна жизнь, жизнь…»
Теперь я прочитаю тебе последние строки дневника Бессонова:
«Апрель, 1916 г. Мара стала моей радостью, моей жизнью. И она мне ми-ла еще и тем, что внешностью и душой походит на мою сестру, Таисию: она любит свободу и самоотверженна в своем стремлении приносить счастье дру-гим людям. Я чувствую, что скоро умру. Мне трудно стало записывать, даже дневниковую тетрадь трудно доставать из «тайника», за меня это делает Ма-ра. Но сегодня ее не будет до обеда: ушла на могилу матери, и я набрался сил, взял тетрадь сам… Мне нужно записать последние строки, свое завещание. Не знаю, удастся ли передать дневник верным людям, но я завещаю им, про-шу их не забывать нас и нашу борьбу, ненавидеть правительство, терзающее народ. Говорят, что скоро революция очистит землю от скверны. Хотелось бы увидеть своими глазами, но надо сказать правду, я не доживу до этого времени. Пишу последние строки и заклинаю кровью своей и последним ды-ханием: будущие поколения, сделайте Россию такой, чтобы лишь уголовные преступники – воры, убийцы, изменники лишались свободы, а все другие лю-ди пользовались бы свободой, жили бы богатой жизнью и не рисковали бы гнить в застенках за идеи. Пусть будет борьба идей, в итоге чего засияет ис-тина, а не убийство, уничтожающие взгляды и их носителей. Пусть слово мое живет и борется за свободу, во имя которой я боролся и умираю теперь на бе-регах Сысолы… Сегодня я пишу последние строки последними каплями сво-ей крови и жизни… Прощайте, товарищи! Не забывайте нас: мы боролись, как умели, гибли, чтобы вам, поколениям жилось лучше и счастливее, чем нам…»
Некоторое время Василий и Валя молчали, кончив читать дневник Бессо-нова и растревоженные им до слез. Потом Василий нарушил молчание.
– Валя, мы должны завтра же передать дневник Бессонова староосколь-ским большевикам, – прошептал он. – Провокаторы должны быть наказаны немедленно. Они уголовные преступники, а не люди идей и страстных поры-вов к борьбе, эти Юркановы, Хромовичи, Грудининым. Их надо уничтожать, как бешеных собак, иначе они приспособятся и к революции, станут согляда-таями, наушниками, провокаторами, доносчиками…
– Все это правильно, но как можно передать дневник? Время сейчас опас-ное, можно…
– Я и сам понимаю, что можно попасть в тюрьму, к старо-оскольскому эсеру Трубавину. Но Галя – верная девушка, она придет ко мне завтра… Да, да, моя невеста, которая позавчера была здесь. Она передаст дневник Федо-тову, члену Комитета РСДРП(б)…
………………………………………………………………………………..
В конце недели Валя была в городе, вернулась с новостями для Василия: Совет постановил арестовать провокаторов, выдавших полиции подпольную типографию в 1912 году, но из этого ничего не получилось…
– Что, сбежали? – испуганно спросил Василий.
– От народного суда сбежали, подлецы. Грудинина красногвардейцы при-стрелили в Заимнике, так как он оказал вооруженное сопротивление при аре-сте. Исаак Хромович застрелился на своей квартире, а Владимир Юрканов пытался бежать переодетым, но его узнал железнодорожник Анпилов, по-гнался за ним. Тогда Юрканов бросился под колеса шедшего поезда. Пере-хватило пополам…
– Туда дорога всем этим скорпионам! – сказал Василий. – И не хочу больше о них разговаривать. Как с газетами?
– Опять одну «сытинскую» прислали, – ответила Валя и показала пяти-дневный комплект «Русского слова», редактируемого кадетом Н. А. Астапо-вым…
– Ну что ж, почитайте, послушаю…
Восьмистраничный номер «Русского слова» 230-тый за 19 октября 1917 года был заполнен убористым петитом. У Вали даже зарябило в глазах от этой густоты букв и длинных статей, но, усевшись поближе к Василию, нача-ла читать.
Он слушал без проявления каких-либо чувств раздражения или восхище-ния. Он просто улыбался и даже пытался покрутить головой, как любил раньше выражать свою насмешливость к чему-либо из окружающего мира. А когда Валя прочла рекламу «Ваш живот растет», Василий расхохотался:
– Да что же это за реклама?
– Обыкновенная. Дельцы одной фирмы пробковых корсетов и резиновых бандажей сочно расписывают опасность ожирения живота и предлагает кол-лективно бороться с этой опасностью: люди с большими животами взнесут деньги, фирма продаст для коллективов бандажи и корсеты со скидкой в пят-надцать процентов. Чем не коллектив, чем не кооперация?
– Жирных скоро вылечим пулей…
– Тише, – Валя поспешила закрыть Василию рот ладонью. – Тише, идет доктор Сабынин ярый кадет…
– Сабынин на минутку остановился. Недвижным взором сердитых серых глаз посмотрел из-под косматых бровей на Василия и на Валентину, постучал подметкой ботинка о пол.
– Газеты читать вредно, – сказал он хриповатым голосом и, покашливая, прошел дальше, что-то бормоча и покашливая.
Когда замерли звуки шагов Сабынина, Валя стала читать дальше.
«Квартира Ленина, – приподнятым тоном начала она читать новую ста-тью. Потом вздохнула и продолжала ровным певучим голосом: Ленин, как известно, выставленный большевиками кандидатом в Учредительное собра-ние по Москве, заявил в Московскую комиссию по выборам в Учредительное собрание о том, что он проживает в Петербурге, на Широкой улице, в доме № 48, квартира 24.
Эта квартира была до последнего времени занята неким Елизаровым, же-натым на родной сестре Ленина. Но после событий 3-5 июля, когда в этом доме был произведен ряд обысков в целях обнаружения Ленина, домовой ко-митет постановил о выселении Елизарова из квартиры.
Около месяца назад Елизаров переселился на другую квартиру, на Малом Проспекте, где часто видят и Ленина. Однако по официальным справкам в городском адресном столе В. И. Ульянов-Ленин проживающим в Петрограде не значится…»
– Кто подписал статью? – порывисто спросил Василий.
– Без подписи, – сказала Валя. – И не волнуйтесь, пожалуйста. Мало ли пишут сейчас в газетах противного…
– Без подписи? – с гневом переспросил Василий, пытаясь встать с крова-ти. – Это означает, что сволочь, написавшая эту статью с намерением помочь Керенскому найти и арестовать Ленина, не посмела подписаться. Но я дога-дываюсь, кто автор статьи… Позавчерашний номер «Русских ведомостей» со статьей о капитане Воронцове вы сохранили?
– Цел. Сейчас принесу. – Валя вернулась с газетой, вслух прочитала инте-ресующую Василия статью:
«…капитан Воронцов выполняет роль инструктора по обучению больше-вистских дружин действию оружием с целью узурпации власти. Квартирует он в доме № 17 на Сампсониевском проспекте. Сюда часто приходят подоз-рительные лица из рабочих…»
– Эту статью кто подписал? – перебив чтение, спросил Василий.
– Ватрушев, Дубравин, Тихон, трое подписали…
Василий стиснул зубы, вспомнил о случайной встрече со всеми этими журналистами весной 1916 года в привокзальном московском ресторане. Там они хвастались, что ловко сумели оклеветать учительницу, которая обрати-лась в редакцию с письмом «К русской чести». Они состряпали фельетон с перевернутыми вверх дном фактами и загнали этим пасквилем учительницу в петлю, а потом еще дали информацию в разделе «Происшествия», гонорар пропили. Журналист Аркадий Николаевич Нецветаев подписал тогда фелье-тон дебревой фамилией-псевдонимом «А. Дубравин», а в кругу пьяниц-собутыльников провозгласил своим кредо девиз: «Можно, не имея по суще-ству никакой связи с производственной деятельностью, держаться за землю с цепкостью сорняка и жить роскошно, богато».
– И вот эти прохвосты держатся за землю с цепкостью сорняка! – прервав молчание, воскликнул Василий. Он торопливо рассказал Вале о капитане Во-ронцове и журналистах, которые избрали особую форму доноса на большеви-ков, на Ленина – статьи в кадетских газетах. – Одни и те же люди писали о Воронцове и о Ленине. Следует повесить бы таких журналистов…
Откинувшись на спину и страдая от боли в ранах, Василий несколько ми-нут лежал с закрытыми глазами. Валя вытирала полотенцем пот, катившийся градом с его бледного лба. Но когда она предложила Василию стакан воды с валериановыми каплями, он отстранил его рукой.
– Не надо. Я вполне спокоен за справедливость своих слов. Прочтите лучше что-нибудь отвлекающее, если можно…
Порывшись в пачке газет, Валя отыскала в «Русском слове» за 22 октября 1917 года рассказ Алексея Толстого «Солдат и черт».
Слушая этот аллегорический рассказ, Василий успокоился, даже развесе-лился ловко обыгранной Толстым ситуации: спавший в стогу солдат проснул-ся вдруг от смердящего запаха черной шинели полевого жандарма, но совер-шенно не испугался облаченного в эту шинель живого черта.
– Вот, Валя, до чего дело дошло, – усмехнулся Василий: – в разозлившем-ся против войны солдате завелся черт такой силы, что придется бояться его другим чертям, вроде Александра Керенского… Да, чуть было не забыл. По-шлите, пожалуйста, эту газету с рассказом о солдате и черте Трубавину, на-чальнику милиции. Это ему будет мой ответ на предложение поскорее выздо-равливать и ехать добровольцем в действующую армию…
В Старом Осколе в это время ничего точно не было известно о разыграв-шихся в Петрограде событиях: газеты большевистского направления сжига-лись еще на границах губернии специальными отрядами генерала Щеголева, а газеты правительственного блока искажали истину до полной неузнаваемо-сти. Особенно держали власти в неведении политических узников тюрьмы, переполненной к этому времени.
С того часа, как только начальник гарнизонов Курской губернии генерал-майор Щеголев объявил военное положение, эсер Трубавин, толстенький лы-сеющий человек с лягушачьими губами и в зеленом кителе английского фа-сона (четыре нашивных кармана с клапанами, стоячий воротник, обшитые сукном пуговицы), запретил давать политическим узникам всякие газеты.
Пытались жаловаться, но в руках Трубавина оказалась власть и над тюрь-мой (Дьякова прогнали) и над уездной милицией Временного правительства: там и сям был он начальником-совместителем.
– Сам буду вести просветительную работу в уезде и в тюрьме, – заявил Трубавин. – К вашему сведению, одна партия социалистов-революционеров остается верной революции и своему долгу перед народом, остальные рассы-паются и расползаются, как клопы от света. К примеру если взять, то Курская объединенная организация РСДРП раскололась. Об этом прямо пишет газета «Курская жизнь» в нумере семьдесят четвертом. Заявление об этом, сделан-ное студентом Булгаковым, произвело на социал-демократов ошеломляющее впечатление. Первое время оно показалось даже детской шуткой со стороны Булгакова. Даже Софья Львовна Аристархова, которую вы считаете в губер-нии большевистской Брешко-Брешковской, матерински пожурила Булгакова за поспешность и скрытность в предпринятом шаге. Но, в сущности, вопрос ясен: большевики чувствуют приближение часа расплаты за свои преступле-ния и убегают. Но им никуда не убежать от фактов. Ведь по их указке в селе Косьмодемьянском Тимского уезда днем сожжена и разграблена усадьба коннозаводчика Сверчевского, опустошен сад и избит управляющий в имении Гроза Корочанского уезда, а в Старом Осколе саботируется приказ генерала Щеголева о военном положении… По вине большевиков начались беспоряд-ки в Белгороде. Злонамеренные элементы, руководимые председателем Сове-та рабочих и солдатских Меранвилем, требуют ареста уездного комиссара Холодова и назначении поручика Кучинского начальником уездной милиции вместо утвержденного земской управой Макагонова. А вы знаете, кто есть Холодов? Он член партии социалистов-революционеров, председатель Сове-та крестьянских депутатов и председатель земской управы…
– О-о-о, – раздалось с нар насмешливое восклицание. – Холодов здорово похож на старооскольского Льва Денисова, которого большевики выгнали из города…
Трубавин сделал вид, что не расслышал реплики, продолжал агитировать:
– Мы свои люди, я не намерен никого из вас погубить, хотя и могу, если захочу…
– Так в чем же дело? – снова послышался голос с нар, и все узнали, что голос принадлежал большевику Межуеву из села Бродок. Человек этот, вер-нувшись с фронта, на первом же сельском сходе потребовал забрать само-вольно у помещиков землю и скот, а всю землю на селе поделить по душам. Кулакам это не понравилось. Под руководством Неляпина они решили убить Межуева. Однажды вечером в доме Киселева во время очередного схода не-ожиданно погасла лампа и разъяренные голоса закричали: «Бей смутьяна Межуева!»
Разбросав кулаком, Межуев выскочил на улицу. В открытом бою никто не решился драться с великаном Межуевым. Тогда кулаки примчались к началь-нику милиции Трубавину, а тот немедленно прискакал арестовывать больше-вика, но сам был обезоружен Межуевым. Лишь потом, окружив Межуева це-лым взводом милиции, посадили его в тюрьму. Но и здесь Трубавин побаи-вался его, не хотел ввязываться с ним в разговор. Но Межуев еще громче по-вторил свой вопрос: – Так в чем же дело?
– А дело в том, Андрей Емельянович, что я предлагаю всем политическим заключенным благородный выход из положения: идите добровольцами на фронт. Россия зовет вас на революционную войну до победного конца. А те-бе, Межуев, и тебе, Каблуков, особенно следует подумать о своей жизни. Вот из Лукерьевки и Бродка мужики приговоры прислали. Пишут, что Каблуков Иван в Лукерьевке самого Белоруссова из ЦК партии социалистов-революционеров обесчестил и ударил при нем бутылочной гранатой на изби-рательном участке Учредительного собрания дочку почтенного гражданина Бухтеева, Евдокию…
– А чего же она царя Николая требовала избрать в Учредительное? – не вытерпел Иван, – вот за это я двинул ее и адвоката Белоруссова…
– Молчать, когда я разговариваю! – затопал ногами Трубавин. – Разболта-лись, как у тещи в гостях. Тоже вот бродковские мужики единодушно про Андрея Межуева пишут и требуют сослать его в Сибирь, либо на остров Са-халин вместе с семьей, чтобы ужас не наводил словами и гранатами, так как землянка его отца вроде штаба большевистского стала…
– Долго ты, черт тебя возьми, будешь каркать?! – неожиданно соскользнул с нар и встал Андрей Межуев перед Трубавиным во весь свой саженый рост. – Знаешь бабаевскую породу, в грудь кулаком – в спину ребро вылетит…
Трубавин, держась за кобуру револьвера, козлом отскочил к двери. Не за-был еще, как две недели назад разоружил его в Бродке вот этот самый вели-кан бабаевской породы.
– Но-но, наряд вызову! – сказал негромко, следя за Межуевым встрево-женными желтоватыми глазами. – За нападение на посту, знаете?…
– Только вам все можно, да? – осмелев, бросился Иван Каблуков к Труба-вину. Маленький, в потертой солдатской гимнастерке, с колючей щетиной на исхудалых щеках, он выглядел несколько комично рядом с огромной фигурой Межуева. – Вот, слухи есть, что вы раненого Василия, нашего земляка, цепью приковали к госпитальной койке, голодом морите, а вот нас просвещать при-шли…
– Неправда! – пятясь задом в коридор, возразил Трубавин. – Василий и все другие в госпитале успешно выздоравливают, просятся добровольно на фронт…
– Василий… и на фронт? Чего же ты брешешь? – Иван весь взъерошился, метнулся опрометью к стоявшему у параши окомелку, но Трубавин, чуть не сбив с ног рыжебородого надзирателя, пулей вылетел из камеры. Лязгнуло железо засова, узники снова оказались за крепкими запорами.
Вечером на вторые сутки Трубавин вернулся в сопровождении вооружен-ной охраны и впустил в камеру человек тридцать уголовников.
– Занимайте свободные места, нечего тут с ними церемониться! – при-крикнул он на уголовников, растерявшихся перед Межуевым, который встал спиной к нарам и расставил перед уголовниками руки.
– Убью, кто сунется! – бросил он кратко, в белках глаз огнем полыхнуло прилившая кровь.
На мгновение в камере наступила мертвая тишина, уголовники попяти-лись. Но тут Трубавин вспомнил что-то, и, усмехаясь толстыми лягушачьими губами, выхватил из планшетки газету, злорадным тоном сказал:
– А этого ты, Межуев, не знаешь? Вот, в нумере «Русского слова» за 24 октября напечатано объявление генерального квартирмейстера подполковни-ка Троицкого. Послушайте ошеломляющую для вас новость, – и Трубавин с особым удовольствием зачитал вслух воззвание к населению России всеми мерами вылавливать большевиков за вознаграждение от тысячи до десяти ты-сяч рублей за голову. – Заметьте, за рядовую голову. А за Ленина предложен миллион рублей. Вот, любуйтесь и раздумывайте…
Трубавин развернул огромного формата газетный лист и стоял в руках с ним, как мануфактурный купец с турецкой шалью или с шелковым узорным платком на ярмарке.
С листа, позоря историю, крикливая реклама французской фирмы предла-гала использовать полученные за предательство «сребреники» на покупку продукции фирмы: «Примерьте корсеты Ж. Руссель. Москва. Столешников переулок, 5».
Рядом с позорным воззванием подполковника Троицкого эта реклама бы-ла особенно омерзительна, но кадетская газета не гнушалась ничем. В тексте рекламы, опушенные виньеткой, помещены фигурные клише: толпа изящных дам с голыми плечами и коротко подстриженными завитыми волосами упо-енно примеряла корсеты.
– Продажная газета нуждается в деньгах, вот и печатает всякую ересь, – сказал Межуев и плюнул на рекламу. – Мы вот примеряем корсеты по-своему…
– Нет, Межуев, хватит, отпрыгались! – смахнул Трубавин плевок с газеты. – Это новенькое известие, решающее. Предупреждаю: только пикните, могу я на ваших паршивых головах сто тысяч заработать…
…В эту ночь политические не спали до рассвета, боясь нападения набитых в камеру уголовников. Но те не проявляли никакой активности, спали с хра-пением и посвистом.
– Ладно, отдыхайте, а мы с Иваном посидим, подежурим, – зевая во весь рот и с сочувствием поглядывая на осоловевших без сна товарищей, сказал Межуев. И они присели на приступочке у окна. – Тут и удобнее, на всякий случай, и от стены прохладней, чтобы не так дремалось…
Но все-таки они задремали, сидя.
Иван Каблуков открыл глаза первым, разбуженный музыкой и гулом на-рода в тюремном дворе. Вероятно, поэтому и снилось Ивану картина разгона демонстрации с помощью пожарных машин.
– Андрей Емельянович, творится что-то! – тревожно растолкал он Межуе-ва. – Слышишь, не монархисты ли тюрьму окружили?
Межуев протер кулаком глаза:
– Не похоже на монархистов, музыка иная. Пособи-ка в окно заглянуть.
Опираясь на плечо Ивана и вцепившись в торчавшую в стене скобку, Ме-жуев подтянулся к не заделанному кирпичами верхнему краю окна, глянул на улицу сквозь запыленное стекло и густую железную решетку. От собора до самой тюрьмы кипело людское море с огненно полыхающими над ними в лу-чах восходящего солнца красными флагами.
– Ну, как? – кряхтя под тяжестью тела Межуева, нетерпеливо спросил Иван. – Что видно?
– Революция, брат, революция! Ей-богу, революция! Вижу, командует Красной гвардией Николай Лазебный. Трубавина не видать. Ура-а-а! Свер-шение, свершение! – Межуев грохнулся на пол, сбив Ивана с ног, потом под-бежал к двери камеры, стал колотить ее пудовыми кулаками.
Проснулись все обитатели камеры, столпились вокруг Межуева, кричали, весело ругались. В это время послышался топот бегущих по коридору людей. Чем-то тяжелым кто-то грохал по замку.
Завизжали петли отворенной двери.
– Политические, выходи! – распорядился молодой красногвардеец, держа винтовку за дуло и сверкая в сумерках камеры алой лентой, перехватившей околыш черной фуражки. – Воришки там разные, убивцы, мошенники, под-дельщики документов о возрасте и учености, спекулянты, подождать выхо-дить. С вами пролетарская революция разберется потом… А-а-а, Межуев! Здравствуй, товарищ! Поздравляю с победой и свободой! Да, новость: твой крестник, начальник милиции Трубавин, которого ты отколотил и разоружил однажды в Бродке, сдался нам без бою со всем своим милицейским войском. В «Смольном» сейчас, в доме купца Дягилева, на службу к революции про-сится…
– На службу? – переспросил Межуев. – Тогда я побегу. Нельзя такого прохвоста брать на службу революции.
Иван Каблуков торопливо разыскал свою шинель, встряхнул, бросился вслед за Межуевым.
– Я тоже политический, – пояснил он красногвардейцу. – Бил разную сво-лочь: монархистов, эсеров, за то и попал…
Кто-то из толпы обнял Ивана, кто-то поцеловал его в губы и чуть не заду-шил в объятиях. Другие пожимали ему руку, поздравляли с победой социали-стической революции. Перед его возбужденным взором мелькали незнакомые молодые и пожилые лица, кепи, фуражки, рабочие пиджаки и солдатские гимнастерки, смеющиеся женщины.
Потом, перенасытившись захватившими ее людьми, тюрьма как бы из-рыгнула с невиданной силой, и людской поток, наподобие морского отлива, покатился назад, на вспененном гребне понес Каблукова по сумрачному сводчатому коридору к светившемуся вдалеке открытому золотисто-голубому от солнца проему двери. На демонстрации Иван узнал, что Старо-Оскольский «Смольный» занял отрядами все главные пункты, узнав о событиях в Петро-граде.
… В полдень, одолев очарование демонстрации, Иван пробился в госпи-таль.
Василий сидел у столика. Он был наголо острижен и выбрит, отчего лоб его казался непомерно большим, а височные впадины глубокими. На нем бы-ли голубой фланелевый халат, затянутый узким матерчатым поясом, корич-невые замшевые тапочки с желтой хромовой окантовкой и широкая марлевая перевязь через плечо, поддерживая согнутую в локте раненую левую руку.
– А я уже думал, что ты забыл меня от радости, – здороваясь с Иваном, сказал Василий и подвинул к нему эмалированную миску с ароматными ща-ми. – Обедать хочешь? В самый раз, у нас подают…
– Обедать буду, – присаживаясь и подувая на миску, сказал Иван. По щам пробежала волной янтарная пленочка. – Видать, вкусные. А у меня со вче-рашнего вечера во рту ничего не было, ни крошки. Дайко-сь хлеб и ложку… А тебя я не забыл. Хотя и жили мы рядом, а воли для встречи не было: дер-жал нас Трубавин в тюрьме строго. Фу-ты, горячие щи, жгут. А вкус сладкий, будь холодные, махнул бы их через край для скорости…
– Не спеша успеешь, теперь уж победа, буржуев согнем…
– Это верно. Но вот и неясности много, – прожевывая, успевал Иван воз-ражать. – Ты вот мне расскажи самую середину всей нашей революции. На демонстрации, признаться, я ошалел от музыки и песен, вроде пьяным ходил от радости, и не сумею передать мужикам главное, а без этого, какой же смысл?
Наслаждаясь мясными госпитальными щами и прикусывая хлеб, Иван внимательно слушал Василия и удивлялся перемене жизни и тому, что Васи-лию все ясно и понятно, а вот ему, Ивану, приходится понимать не сразу, пе-респрашивал.
Из рассказа друга, с которым вместе участвовал в девятьсот пятом году в армавирской забастовке, Иван узнал подробности о свержении Временного правительства, о бегстве Керенского из Петрограда, о Втором съезде Советов и его декретах о мире, земле, власти.
– Ну, теперь я домой двину, – заспешил Иван. – Это ничего, что ночью идти придется, в сердце и голове зато ясный день. Революция пришла в свершение!




17. БЕЗ ВЫКУПА

Карпатов Андриан Алексеевич (раньше был он по фамилии Монаков, по-том прозвали Карпатовым за полученное на Карпатах ранение в бою) первым принес весть из города о новом перевороте. Туда он поехал утром на какое-то собрание, связанное с письмом товарища министра земледелия Вихляева о волнениях старооскольских и новооскольских крестьян, о порубках леса во владениях Трепова и Орлова-Давыдова в Обуховке – жителями сел Чернико-во, Выползово, Обуховка. Но так и не попал на это собрание при комиссаре Гроздинском, не нашел и самого Гроздинского (он бежал в Елец при первом известии об Октябрьской революции вместе со своей женой, Ядвигой), зато своими глазами видел демонстрации и торжества победившего народа, не-медленно помчался домой. И вот тут выяснилось, что Карпатов ничего не может рассказать односельчанам, кроме самого факта, что Временное прави-тельство свергнуто, власть перешла в руки трудящихся, создано рабоче-крестьянское правительство во главе с вождем большевиков товарищем Ле-ниным…
– Да что же насчет подробностей не разузнал?! – ругали мужики Карпато-ва. – Обрадовался перевороту, хвост в зубы и примчался… Нам ведь нужна яственность насчет земли и мира, это же самое главное, как и что, а ты… Хоть и Карпатов, а ротозей!
– Ротозей я не очень, – возражал Карпатов. – Винтовку вот привез – по дороге разоружил одного трубавинского милиционера. Он было ко мне с во-просом насчет дезертирства, а я его по мусалам. Шапку тоже с него снял, ба-ранью. Нечего ему форсить. А ленту красную я уже дома разыскал и на шап-ку, для революционности…
– И все же ротозей! – уверяли мужики. – Был там, сбоку во всем, а прие-хал без подробностей, с одной радостью…
– Ладно, мужики, если на то пошло! – Карпатов ударил шапку с красной лентой о землю. – Отдохнет мерин, подкормлю овсецом, на зорьке поеду опять в город, до тонкости разузнаю…
Ехать в город Карпатову не пришлось: подоспел оттуда на рассвете Иван Каблуков.
В узкой улочке, именуемой в насмешку «Московской», так жили здесь са-мые бедные люди – Маланьины и Херовы, Медиковы и Парахины, Осметки-ны и Подметкины, прямо у хаты Карпатова, рядом с «Мареичевой» кузницей, начался самозванный сход. Понабежали сюда старые и малые, для интереса пришли и богатеи, хотя раньше не любили заглядывать в этот грязный уголок «голытьбы» с его плетнями и хатами без дымарей, с нахлобученными соло-менными крышами под притугой, с вечно стелющимися по улице дымом из дверей и окон отапливаемых «по-черному» жилищ.
– Папка, начинай рассказывать, и домой поскорее. Мамка велела! – про-звенел откуда-то сверху голос Сережки. – Она картошек наварила, квасу за-няла у Бригалевых, а ты не зашел домой, прямо сюда…
В толпе засмеялись.
Иван, топчась на грубом некрашеном табурете и не имея сил одолеть вол-нение, перехватившее ему горло, обрадовался голосу сына, поднял глаза.
Сережка сидел на закопченной продырявленной тесовой кузничной кры-ше, прижавшись спиною к шершавой кирпичной трубе и выставив коленки ног в пестрядинных портках и веревочных чунях. Пятками, чтобы не упасть, упирался в сизое ребро голой латины.
 Рядом с Сережкой, оседлав прогнувшийся гребень крыши, примостилась Таня, сверкая на солнце голыми коленями из-под задранной ветром юбчонки и придерживаясь руками за концы перебитых досок.
С другого бока трубы, выпачкавшись в сажу и вцепившись в железный решетчатый колпак трубы, стоял Володька Сапожков в нарядном бархатном костюме и в красных шнурованных ботинках.
У его ног, на крутом скате крыши, пристроился Гришка Тире, Бесиков внук. Обхватив скрещенными руками согнутые колени, он ловко упирался ногами в прибитую поперек досок толстую планку, чтобы не скатиться на землю, откуда он только что вскарабкался сюда.
– Я вот вас, неслушники! – незлобно погрозил Иван пальцем на ребят, чувствуя в груди какое-то освобождение и внезапно наступившую мягкость в горле. – Взобрались куда… А ты, Гришка, неминуемо полетишь со своего престола легче Керенского...
– Не полечу, держусь! – храбро возразил Гришка, сверкая черными бусин-ками зрачков. – Я цепкий…
Упомянув о Керенском, Иван уже не слушал Гришку. Притопнув на табу-рете, он выразительным жестом руки показал слушателям, как именно, по его мнению, полетел Керенский со своего главного министерского кресла.
– Нету больше временного правительства, а Советская власть должна быть на местности. Вам уже рассказывал, оказывается, Карпатов, что Ленин всему голова. И это правильно. Я лишь добавлю: в Петрограде, на Втором съезде Советов, рабочие и солдаты избрали Совет народных комиссаров, а Ленин – председателем Совнаркома. Мы за него по списку нумер пятый голо-совали, еще до моего ареста из-за этой… Дуськи Бухтеевой. А теперь това-рищ Ленин, наш вождь народный, по-другому все и по-нашему в России по-рядок заведет. Я вас заверяю на этом, товарищи, а мне обо всем сказал Вася Шабуров, машиниста Петра Шабурова сынок…
Слова «Ленин», «товарищи», «Совнарком», «Советская власть на местно-сти» – звучали в это утро особо многозначительно. Они были свежими и вол-нующими, будоражили и окрыляли массу, наполняли ее огнем жизни, надеж-ды. И сами казались сказкой, прозвучавшей, наконец, над измученной Росси-ей.
– Грабительской войне конец! – продолжал Иван, все более разгораясь и вспоминая слова, сказанные ему Василием Шабуровым в госпитале. – Совет-ская Россия предложила мир всем воюющим народам. Справедливый мир – без захвата чужих территорий и без взыскания дани с побежденных стран. Ну, без этих самых, без аннексий и контрибуций. А если мы будем воевать, то лишь с врагами свободы и народного счастья…
В толпе раздался радостный плач женщин и выкрики:
– Значит, скоро наши придут с фронта? Дождемся?
– А с кем опять воевать, какие это враги народа?
– Врагов этих много, они шустрые! – Каблуков погрозил кому-то пальцем. – Если их не поопасаешься, сразу укусят за икру, как собаки. Про начальника милиции скажу, про Трубавина: при Керенском нас арестовывал и в тюрьму. Даже совсем недавно, позавчера с угрозою в тюрьму приходил и сказал, что наши паршивые головы за сто тысяч продаст какому-то подполковнику Тро-ицкому, а за Ленина целый мильон рублей хотел выручить. Сам он зачитывал нам газету с этой расценкой, а теперь Трубавин хвост поджал, на службу к Советской власти просится. Вот вам, какой он враг: крутится и обвивается, пока пронырнет…
Или еще картинка. Выхожу я из Ездоцкого, а Федор Лукич по шляху, от Барановой скачет – мчится на коне. Седло скрипит, желтое, а сам весь в во-енном и с погонами офицерскими. Глянул на меня и закричал: «Что-о, ка-торжник, из клетки бежал? Ну, мы тебя скоро туда, в тюрьму-клетку, обратно загоним…» Я это хватил булыжник, а он по жеребцу плетью, только пыль пошла. Наверное, почуял конец кулацкой власти, в город помчался вынюхи-вать резон. Вот вам и наши враги. Если мы их не своюем, они нашим сынам и внукам мстить будут, жизни не дадут. Волк он ведь, сколько ни кори, в свою берлогу заворачивает. А вам, бабы-солдатки, я вот что скажу: готовьтесь встречать. Ваши мужья и дети придут из окопов в родные избы. Они будут пахать землю…
– Опять за выкуп? – закричал Лубошев Василий Гаврилович…
– За выкуп если, то плохо, мать ее изъетак! – выругался Андрей Баглай, зашумели в толпе. – Не желаем за выкуп…
– Да вы погодите шуметь, я еще не договорил! – закричал Иван. – Ну, кто это панику подымает? Я же вам говорю верно, как мне разъяснили: Второй съезд Советов утвердил декрет. И сказано в декрете, что помещичья собст-венность на землю отменяется без всякого выкупа.
– А если опять Евтеев за дело возьмется? – сомневаясь, выкрикивал Лу-бошев. – Он при Керенском взял с нас по четырнадцать рублей за десятину, а при Ленине, может, и за двадцать восемь рублей не помирится…
– Извиняемся! – привстав на носки и стараясь заглянуть Лубошеву в лицо, возразил Каблуков. – Второй Всероссийский съезд, мне эту прокламацию по-казывали в госпитале, написал в декрете, что земля передается в безвозмезд-ное пользование крестьян через уездные Советы крестьянских депутатов на уравнительных началах. Мне, скажем к примеру, и ему вот, – указал на Федо-ра Галду, – Елейному Прокоше или какому-нибудь Шерстакову луке-мироеду – всем на душу поровну, чтобы они не жирели и на батраках верхом не ката-лись, плетью бы их за поломанные клевцы в деревянных боронах не стега-ли… Вы же знаете, как меня Федор Лукич хлестанул, чуть не убил… А теперь мы их уравняем…
В толпе прошел одобрительный гул. Это встревожило кулаков, зашепта-лись. Потом наступила небольшая пауза, которая всегда имеет место на сход-ках, если какая-либо весть ошеломляет одних радостью, других тревогой.
Иван даже оглянулся вокруг, недоумевая, чего же сразу притихли люди? Аль Ерыкала появился или Безмен-староста, без которого сходку открыли самовольно? Но ни того, ни другого не было видно. Зато по лицам людей Иван понял, что шум может начаться ежесекундно, потому что речь шла до этого о самом главном для крестьян, и это главное не все желают одинаково понять.
– Имею вопрос для разъяснения, – прервав тишину, густым басом прогу-дел Федор Галда. Он прикинул в уме и решил придать сообщению Каблукова другой смысл и повести мужиков за собой. – Что ж, это, значит, земелька пойдет по одинаковому количеству на всякую душу в России?
– Совершенно правильно, – ответил Каблуков. – Разве это плохо?
– Плохо и даже очень. – Громко сказал Федор с нотками огорчения в го-лосе. Повернувшись к настороженно смотревшим на него мужикам и зная, что Советский декрет о земле не сулит ему ничего хорошего при правильном и точном исполнении, он сказал: – Вот, гражданы, сами рассчитайте, если мне не верите, какая же нам выгода от подушного раздела земли? Да никакой. Во-первых, в России много помещичьих душ, а декрет не запрещает давать землю на эти души… Ого, сколько им потребуется десятин! А откуда? Опять же из общего фонда и за счет уменьшения земли на крестьянскую душу. Вы думаете, знаменские или лукьяновские мужики не разобрались в этом? О-о-о, там политики, на пять верст в глубину видят. Они еще до большевистского декрету зачали своих помещиков изводить, имения у них захватывать. Зна-менские, например, мужики вместе со своим комиссаром волостным ночью пошли и разнесли владение помещицы Решетовой, лукьяновские тоже свою помещицу, Софью Васильевну, разнесли…
– Неверно, – выкрикнул кто-то. – Самой помещицы давно уже нету в Лукьяновке. Это мужики стянули с тележки и перебили ребро управляющему имением, Богдановичу, за то, что он арендную плату требовал и не давал па-ры пахать…
– Вот и я же об этом говорю, – продолжал Федор свою линию. – Не в са-мой земле нужно искать уравнение, а в разделе имущества помещиков. Надо крушить все в каменья, как в пятом крушили. Поэтому предлагаю сходку за-крыть, отправиться всем миром в Покровское. Разнесем имение по бревныш-ку, чтобы там нового помещика большевики не создали и землю бы у нас не отрезали для этого помещика…
– Ты, Федор, не сбивай людей с дороги! – закричал Каблуков. – У нас те-перь власть наша, она по закону сделает, без нашего бунта. Да и не в руку нам Арцыбашево именье: там покровские и ширинские мужики, зачем же нам с ними в драку из-за этой земли вступать, если у нас под боком земля Батизату-лы, ее и разделим. А насчет помещиков – не бреши, Советская власть их не восстановит и не благословит. Тебя тоже не благословит. Скажи вот всему народу, кто ты есть? Кулак ты есть и кровопивец… Разве неправда?
Люди одобрительно закивали головами, а Федор покраснел.
– Я тебе сейчас отвечу! – с угрозой подступил он поближе и прицелился ногой для удара по табуретке, чтобы сбить ее вместе с Иваном.
– Папка! – тревожно закричал Сережка с крыши. – Гляди, Галда ударить хочет…
Иван мгновенно повернулся к Федору, впился в него злыми глазами.
– Ты что, контру устраивать?
– Ничего я, ничего, – тряся руками и отступая, возразил Федор. – Сережке померещилось, а я лишь хочу смысл уточнить. А если сохи у кого нету, тоже лошадки и семян? Зачем таким земелька в таком смысле? Большевики об этом не подумали. Им это и не нужно, немецким шпионам, а нам, хлеборобам русским, надо обо всем подумать. Россия голодом подохнет, если не обсеме-нит землю, сорняками загадим…
– Ага, теперь ты стал благодетелем, о России заботишься? Почему же ты не кормил нас, когда мы в твоем болоте мальчишками грачат вытаскивали из гнезд и жарили их на костре, поедали с голодухи? А ведь земля тогда была вся обсемененная. Ты и теперь нас кормить не будешь, тебе выгоднее нани-мать голодных батраков по дешевке…
– Да я не об этом, – досадливо махнул Федор рукою. – Я об том, что без семян и без инвентаря земли не дашь ладу…
Каблуков усмехнулся в ответ, сокрушенно развел руками и выпалил, чего уже никак не ожидал Федор:
– Тогда ничего не поделаешь. Придется нам обществом пострадать, да за ваших лошадок взяться, также за сбрую и семена. Ровно они у вас все равно в излишке…
В толпе раздался смех, крики:
– Пра-а-авильно…
– Вот это отрезал, Иван Осипович, молодец!
– Не имеете права, топорами будем вас рубить за прикосновение к нашему добру. Покажи нам такую бумагу, чтобы нас грабить разрешалось!
– Покажите бумагу! – закричали сторонники Федора. – Покажи-и-ите! Ага, нету такой бумаги и быть ее не может…
– Шку-у-урники вы все, шку-у-урники! – закричал матрос Гаранин, встав возле Ивана Каблукова и узрившись бешено вытаращенными глазами на ку-лаков. – Вам нужна бумага? Мы ее сейчас напишем! Ты, Каблуков, как это сказал насчет власти?
– Власть на местности, вот как я сказал…
– И праведно, голосуй за эту власть, я первый подымаю руку. Это будет праведно…
– Неправедно, неправедно, неправедно! – хором горланили друзья и собу-тыльники Федора Галды, мешая говорить и слушать всем остальным…
– Бей их, костоглотов, ей-богу, бей! – закричал Антон Упрямов и вцепился сзади в плечи Галды.
– Бей шкурников! – вопил Гаранин, налетев петухом на Галду, успевшего отшвырнуть от себя Антона. И тут началась свалка. Будто цепы на току, за-хлопали кулачные удары.
– Улюлю-ю-у, улюлю-ю-у! – дружно кричали ребятишки с крыши кузни-цы, радуясь драке и тому, что Галда, вырвавшись из рук мужиков, смешно бежал вдоль улицы, виляя змейкой и закрывая руками голову, в которую чер-ными галками летели комья земли и угольная жужелица. – Улюлю-юу, улю-лю-у!
Народ разволновался, бушевал, как брага в чану. Не верилось в случив-шееся, казалось сном. И все же это был факт: масса ощутила свою силу и власть реально.
– Учительница идет, Мария Матвеевна-а-а! – закричал кто-то. – Чего рас-шумелись? Неудобно перед учительницей…
– Тише, товарищи, тише! – размахивая руками, кричал Каблуков. – Про-пустите Марию Матвеевну в центр, в самый центр…
Люди расступились перед смутившейся учительницей, и она, маленькая, подвижная, в черной жакетке и белом платке, оглядываясь и мигая большими серыми глазами, прошла в центр сходки.
Каблуков мгновенно спрыгнул с табуретки, вытер ее полами шинели, сду-нул соринки и поклонился учительнице:
– Просим вас, Мария Матвеевна, садитесь за секретаря. Решаем мы во-прос о власти на местности, записать надо форменно. Тоже и наше согласие записать насчет земли: берем мы ее без выкупа и дальнейших разговоров…
– Что вы, что вы? – замахала Мария Матвеевна руками. – Я же не вошла в курс дела, а вы… Я же просто пришла за ребятами: разбежались они из клас-са революцию глядеть, а у меня срывается урок русского языка. Прямо беда с ними. И вот этот забияка, Алеша Шульгин, и ваш Сергей – все разбежались…
Тем временем ребята птицами слетели с крыши кузницы, окружили Ма-рию Матвеевну. За пазухами у них торчали тетради в желтых и синих облож-ках, в карманах болтались самодельные пеналы с ручками и карандашами.
– Мария Матвеевна, Мария Матвеевна! – наперебой восклицали они, во-рошили учительницу. – Запишите Советскую власть на местности. Мы еще ни разу в жизни не видели, как Советскую власть записывают. А урок мы вы-учим, обязательно выучим…
– Что ж, уговорили, – улыбаясь, сказала Мария Матвеевна и присела на стул. – Давайте бумагу, запишу…
– Вот и бумага! – Каблуков выхватил пачку тетрадей из ранца Сапожкова Владимира и подал Марии Матвеевне, тут же рванул мальчика за руку назад, так как он потянулся за тетрадями и сердито посмотрел на учительницу. – Тетради твои для приговора нужны. И как ты есть буржуев сын и у тебя дома еще имеется целый воз тетрадей, то подчинись реквизиции для общего дела, не ерепенься перед народом…
Мария Матвеевна улыбнулась, сверкнув кипенно-белыми дробненькими зубами, деловито пересортировала тетради.
– На приговор хватит одной, чистой, а эти лишние, в них уроки записаны, – сказала она, вернув тетради Каблукову.
– Ну, лишние нам не нужны, пусть он пишет, – согласился каблуков и пе-редал тетради хмуро смотревшему на него Владимиру. – Ты не серчай. Со-ветская власть хоть и хрусткая будет для буржуев, а против учебы ничего не имеет. Садись ты в школе рядом с моим Сережкой и учись на здоровье. А станешь баловать, обществом попросим Марию Матвеевну поставить тебя в угол. Понял? Школу, брат, тоже революция должна подымать и в условия ставить…
А теперь, товарищи, проголосуем, кто за Советскую власть на местности, за мир и за землю без выкупа и на каждую душу, прошу поднять руку.
С шумом взметнулся лес рук, утверждая Советскую власть в Лукерьевке, и ее декреты.






18. КОНВУЛЬСИИ

В ту же ночь кулаки, даже пока не сговариваясь, инстинктивно и каждый по своему разумению, начали готовиться к отпору и организовывать голод, эту конвульсию умирающего в борьбе врага.
Ненависть, злость и нанесенная им на сходке обида двигала кулаками, подсказывали им формы действия: Федор Федорович опустил в картофель-ную яму дубовые наполы и, заполнив их пшеницей, забил досками, поверх дубового напола насыпал земли и расфигурил ее под общий вид огородных грядок, даже натыкал маскировочные кочерыжки недавно убранной капусты. В сарае тоже вырыл ямы, запрятал в них пшено в наполах, завалил сверху се-ном и соломой.
Монаков Егор Афанасьевич не только запрятал в землю зерно, но и при-нялся за конную сбрую. Чтобы не досталось бедноте, выдернул из клешней хомутов кожаные гужи и, густо смазав дегтем, в железной бочке зарыл во дворе. Плуги тоже разобрал. Все гаечки и «баранчики» смазал гусиным са-лом, завернул в клеенку, зарыл в погребе.
Сапожков Поликарп Васильевич организовал на тополевой аллее сада по-тайные склады сотен пудов муки и зерна, а железный инвентарь – плуги, бо-роны, «лобогрейки» – утопил в пруду.
В Знаменском был свой переполох, когда прибыл туда Ерыкала посовето-ваться с Лукой Шерстаковым: прятали, зарывали, портили богатства. Но к предложению Ерыкалы организовать какой-нибудь «кооператив» Лука сейчас же прислушался, размышлял при этом ревниво: «Я же своим сынкам и вну-кам внушал мысль записываться в бедняцкое сословие на период скрутного времени и для обмана революции, а вот о кооперативе не подумал, – в глазах плеснула досада, но сейчас же погасил ее. – Этот черт Стриженый дальше меня глазом проникает, но я его практикой опережу. У меня с городом связи пошире, вот и возьму всю эту его затею на свой поводок…»
– Ты, Василий Игнатич, правильно план придумал, – на словах согласился Лука признать Ерыкалу изобретателем и даже притворился недопонимаю-щим, спроси: – А вот как ты мыслишь, если нам приклониться к Знаменскому Совету, волостному? Есть у меня некоторое знакомство с депутатами, с Пав-лом Волобуевым из Красных Кустов, с Яковом Головиным из Нижних Апо-чек…
– А что они, как они могут содействовать нам в приспособлении? – насто-роженно спросил Ерыкала. – В чем смысл, если к ним приклониться?
– Да тут дело такое, окольное, – почесал Лука в затылке. – Слышал я вы-ступление Гришки Наумова перед батраками в имении Егорова, в Григорьев-ском. Предлагает он захватить имение и создать здоровую почву для комму-нистического хозяйства. Ну, думает трудовую коммуну организовать… У ме-ня и мысль сейчас сверкнула: нельзя ли нам туда прикоммуниться? Сдадим инвентарь, семена…
– Да ты что, рехнулся?! – перекрестился Ерыкала, отодвинулся от Луки. – Своими руками предлагаешь передать гольтепе все наше имущество…
– Нет, я в здравом рассудке, – возразил Лука. – Знаете Федора Чабовского, учителя? В волостном отделе просвещения орудует вместе с Василием Глад-ковым. Высказывает сомнение в долговечности большевистской револю-ции… Вот и смекни, Василий Игнатьич: отдадим в Григорьевскую коммуну немножко, вроде как на сохранение, а когда она полетит вверх тормашками, наложим на нее всю руку. Наше, мол, там, скажем…
Ерыкала потер руки, вздохнул.
– Соблазн имеется, но уверенности нет. Нуте-с, по иному, насчет коопера-ции…
– Фе-едо-ор! – покликал Лука сына, только что вернувшегося из города и сидевшего над миской супа. – Обрисуй нам городское положение…
– Дела средние, – невесело сказал Федор, поправляя офицерский ремень и одернув саржевую гимнастерку. – Комиссар Гроздинский бежал в Елец. Го-ворят, туда почему-то всех польских беженцев направляют. Остальные власти на месте… Читал я «Курскую жизнь». Пишет, что губернский «Комитет об-щественного спасения» переименован в «Комитет спасения родины и рево-люции»…
– А нам это полезно? – в один голос спросили Ерыкала и Лука, покосив-шись друг на друга и потом узрившись на Федора. – Ну?
– Полезно, если не провалится дело. Губкомиссар Рождественский вошел в этот комитет, врид начальника гарнизонов Курской губернии подполковник Фирсов и разные другие. Не в фамилиях дело, а в том, как меня проинформи-ровали сведущие люди, «Комитет спасения родины и революции» борется против установления Советской власти…
– Хя-хя-хя-хя, – затрясся Лука от смеха, а Ерыкала потер руки.
– Нуте-с, нуте-с, интересно! А другие силы?
– О других силах «Курская жизнь» другое пишет, – недовольным тоном сказал Федор. – Например, на собрании 1-й мортирной артиллерийской за-пасной батареи в Курске обсуждался текущий момент и постановили требо-вать всей власти Советам, землю и леса передать земельным комитетам, на-чать немедленно мирные переговоры, отменить смертную казнь – наследие старого режима, установить рабочий контроль над производством. И даже не письмом по почте послали эту резолюцию в Петроград, а повезли избранные люди – канонир Белоконь, бомбардир Суглобов, старший фейерверкер Руб-цов.
Центральное бюро профсоюзов города Курска такую же резолюцию при-няло и считает совершенно недопустимым возврат бывшего правительства власти… Рабочие требуют сместить губкомиссара Рождественского и кричат открыто: «Не желаем видеть кадета!»
– Ммда-а-а, – почесывая в затылке, промычал Лука. Ерыкала глядел на Луку насмешливым взором, будто бы говорил: «Вот тебе и трудовая комму-на! Туда, брат, нельзя отдавать имущество на сохранность, если канониры против Комитета спасения родины и революции…»
– Курск Курском, а ты про Старый Оскол скажи пополнее, – прервав мол-чание, потребовал Лука у сына. – Как там другие власти, кроме Гроздинско-го?
– Другие пока на месте, но не очень прочно…
– Ах ты, черт! Ну, ладно, Беккер жив?
– Этот жив. Он уже вокруг большевиков увивается, предлагает им коопе-рацию наладить, восхваляет большевиков при всякой возможности, прямо не узнать…
– А я вот сразу узнаю Владимира Ивановича, – возразил Лука. – Больше-вики тоже любят похвалу, вот и Беккер поведет их за нос… Тебе, Федор, придется сейчас же снова ехать в город, вместе с Василием Игнатичем. Пря-мо к Беккеру и поедете. У нас с ним дружба, он не откажет нам, пристроит нас к кооперативу или найдет покупателя на имущество. Ведь у нас на миль-он наберется, не спрячешь всего…
– А купчие сейчас оформляют? – поинтересовался Ерыкала.
– Пока оформляют, даже на землю. Но есть слухи, что скоро все поотбе-рут, – сказал Федор, начав одеваться. Что-то вспомнив и боясь поездки в го-род («Как бы не арестовали там?» – подумал он), добавил: – Может быть, по-временить связываться с Беккером? Есть сведения, что «Дикая» и офицерская «Ударная» дивизии под командованием генерала Корнилова движутся из Бы-хова Могилевской губернии в наши края, на Курск и на Белгород. Возможно, Старый Оскол крылом захватят. А мы, офицеры, собираемся ударить с тыла на Курск, Солнцево, Ржаву… Если соединимся с корниловцами, то…
– Ну и что ж, дай бог, одно другому не мешает, – настаивал Лука. – А упускать момента нельзя. Глядишь, месяца через три-четыре, если корнилов-цы не прорвутся в наши края, большевики все купчие ликвидируют, тогда и ничего не продашь, все так заберут. Да и не поверят потом, если в коопера-цию попросимся с опозданием: на все должно быть время свое и расчет. С Корниловым, пожалуйста, соединяйтесь, но и свои меры принимать надо, чтобы ниоткуда удара по нас не было. Меняй обличие и меняй, всем кажись за своего и не упускай случая обвести всех вокруг пальца, сынок. Так что со-бирайся и езжай к Беккеру, такова моя воля… А ты знаешь нашу породу, Шерстаковскую – если уж затеяли что, не отступимся, хотя бы пришлось ты-сячу человек умертвить или самим на карачках ползать перед властями, пока они обманутся и по нашему сделают. Наука, сынок, наука. Усваивай!
Из города Ерыкала вернулся бодрым.
– Дела вот какие, – шептал он своим друзьям. – У Беккера встретились мы с самим Константином Павловичем Белоруссовым, кандидатом в Учреди-тельное собрание от партии социалистов-революционеров по списку № 1. Ободряет нас и уверяет, что, наверное, все восемнадцать большевистских кандидатов в Учредительное собрание по Курскому избирательному округу (это список № 4) провалятся. А если и пройдет Луначарский, так это не имеет значения: один гусь поля не вытопчет, а мы решим все вопросы закрытой баллотировкой. Дай, боже, победы и здравия Учредительному собранию! Оно соберется и наведет порядок в России. Кроме того, говорю вам по совершен-ному секрету, ведет на Курскую губернию Корнилов текинские и офицерские полки. Есть слух, уже до Льгова подошли. Старооскольские большевики вол-нуются, паровозы под парами держут, чтобы против Корнилова запустить по рельсам. Да разве он дурак, чтобы на эти паровозы наскакивать? Стороной обойдет. А еще большевики в депо заволновались. Ехал с нами Андрей Бели-ков, репецкий, а сын его в Старо-Оскольском депо кочегаром состоит, Тихон. Рассказывал Тихон ему, а он нам про все это проболтался. И говорит он, что в депо бронепоезд делают, а Тихон кочегаром будет на этом бронепоезде. Ставят в вагонах вторые стенки, засыпают песком и прорубают бойницы для орудий и пулеметов, а на паровоз навешивают броневые щиты. Думаете, от добра они за это взялись? Нет, от испуга. И Белоруссов сказал, что большеви-ков скоро повесим на осину вместе с Лениным. Против них вся Россия на-страивается и поднимется. Каледин собирает на Дону целую армию казаков с саблями и пиками. В Курске «Комитет спасения Родины и революции» отряд формирует и не признает Советскую власть. Дело ведь такое… Клянитесь крестом, что будете эту тайну держать! Ну вот, – сказал он, когда все набож-но перекрестились и подставили уши поближе к Ерыкале, – в слободе Орлик, в Терехово и в самом Старом Осколе готовится вооруженное восстание. Ку-пец Дягилев полмильона пожертвовал. Мы еще воспрянем и поживем. Но на святое это дело нужны деньги. Мы с Лукою Шерстаковым уже взнесли, но, но требуется всем миром, чтобы сила была… А деньги собирать меня упол-номочили…
…Конвульсии поверженного врага отражались на всем укладе жизни, от-ражались и в газетах, впервые так широко хлынувших в народ. К этой поре многие газеты оказались покойниками: не было «Русской воли», основанной еще царским министром Протопоповым. Не было крайне непримиримых «Биржевых ведомостей» и бурцевского «Общего дела», закрытых Петроград-ским Военно-Революционным Комитетом в первые дни вооруженного вос-стания.
Не было этих контрреволюционных газет, зато широко хлынула в народ «Правда», печатаемая в типографии закрытого «Нового времени», «Солдат-ская правда» и «Деревенская беднота», печатаемые в закрытых революцией типографиях кадетских газет «Речи» и «Дня».
Если в большевистских газетах народ находил живительную струю бодрой правды, то оставшиеся пока незакрытыми буржуазные и «социалистические» газеты спешили травить большевиков. Эсеро-меньшевистские вожди печата-ли разносные статьи.
Абрамович возмущался, что Ленин проливает море братской крови, в Рос-сии нет законного правительства, газеты не выходят. Осадное положение ду-шит народ и… ни захват власти большевиками, ни передача ее Советам ни в коем случае не могут быть признаны другими частями демократии.
Слышался визг Мартова об установившейся в России системе террора, ко-торый выродится потом в полный произвол и загубит миллионы людей.
Мартов протестовал, что арестованы железнодорожные комитеты проф-союза «Викжель» и считал неправдой сообщение большевистских газет об аресте «викжелевцев» самими рядовыми железнодорожниками за отказ от борьбы с контрреволюцией.
«Левые эсеры» провозгласили блок с Каменевым и Зиновьевым. Малкин от имени социалистов – революционеров извещал планету тоскливым голо-сом:
– Ленин оказался в победоносном одиночестве!
Даже начисто отмененные революцией дряхлые сенаторы подняли голову и напечатали в «Русском слове» 10 ноября 1917 года свое постановление о непризнании ими Советской власти, хотя днем раньше эта газета опубликова-ла подробные статьи «Большевики у власти» и «Гражданская война в Моск-ве», обрисовав большевиков в виде власти кровавых и безжалостных вампи-ров. А чтобы усилить впечатление читателей, редакция поместила тут же воз-ражения Наркомпроса, Анатолия Васильевича Луначарского, против ленин-ского приказа обстрелять засевших в Кремле юнкеров и допустить политиче-ские страсти в школе.
«Дезертирский мир» – гласила передовица одного из номеров «Русского слова» и доказывала:
– Большевистская мирная политика приведет лишь к ухудшению жизни народа. Не голосуйте, граждане России, за большевистский список № 4 в Уч-редительное собрание, отдайте голоса за списки № 2 и № 1, представляющие демократию, а не диктатуру над народом…
И вдруг над волнами всей этой мути и мучительных ожиданий, над баш-нями надежд и вожделений набатом загудел голос Ленина:
– … Только большевистское правительство может быть теперь, после Второго Всероссийского Съезда Советов… Ни на минуту и ни на один волос не поколебало единства масс, идущих за партией, предательство нескольких дезертиров, вроде Каменева и Зиновьева… Задача теперь в том, чтобы прак-тикой передового класса – пролетариата доказать жизненность рабочего и крестьянского правительства…
На этот раз в доме Ерыкалы друзья его собрались днем. Ждали Федора Шерстакова, одного из участников готовящегося в городе и уезде восстания.
– Здравствуйте! – хмуро сказал Шерстаков, войдя в комнату. Без пригла-шения подсел к столу и, выхватив из-за борта шинели газеты, бросил их на стол. – Все к черту! Сплошные неудачи… Читайте сами!
– Нуте-с, посмотрим, – протерев очки платком и водрузив их на нос, ска-зал Ерыкала каким-то странным дрогнувшим голосом.
Развернув «Курскую жизнь» № 119, Ерыкала начал читать то вслух, то про себя, отчего на душе слушавших его становилось еще смутнее и тяжелее.
«…Население Белгорода и ближайших окрестностей в связи с продвиже-нием к Белгороду 6 ударных батальонов переживает тревожные минуты… Жители ближайших деревень также покинули свои дома… Между прочим из Петрограда прибыли 2 эшелона войск, численностью около 2000 человек… матросы Балтийского флота и красногвардейцы… Начали прибывать войска и артиллерия из Харькова… Мобилизованы красногвардейцы Белгорода… Особый отряд начал продвижение по Белгород-Сумской железной дороге по направлению к станции Свекловичной, занятой ударниками.
Расквартированный в Белгороде польский запасный полк… до сих пор за-нимал нейтральное положение… Под влиянием петроградского отряда и аги-тации большевиков начал принимать большевистскую окраску… После про-должительных и страстных прений полковой комитет постановил присоеди-ниться к большевистским войскам…»
– А куда же вы глядели, почему не послали в Белгород своих людей? – взглянул Ерыкала на Шерстакова, но тот даже не поднял опущенной на руки головы, сказал раздраженно:
– Посылали. Но все они на станции разоружены, задержаны. Хорошо еще, если не выдадут наши планы и не поставят нас под угрозу уничтожения…
Пошевелив газету и поглядев на молчавших гостей, Ерыкала начал читать дальше:
«…представители ударных батальонов надеялись, что польский полк зай-мет нейтральное положение, и вечером 24 ноября со станции Томаровка, за-нятой ударными батальонами, вызвали представителя полка для разговоров по телефону… Генерал заверил, что ударные батальоны не принадлежат к корниловским или калединским. Конечный их маршрут – Кавказский фронт, куда они отправляются по предложению Могилевского военно-революционного комитета. Предложение генерала о пропуске было отклоне-но постановлением полкового комитета… По некоторым данным, перегово-ры от имени ударников вел генерал Деникин. Из его слов можно заключить, что генерала Корнилова во главе ударных батальонов нет… Из-за обладания станцией Тамаровкой, в 28 верстах от Белгорода…, сражение приняло ожес-точенный и кровопролитный характер… первый эшелон ударников разбит, и поезд, в котором он следовал, взят… Сражение продолжалось целый день и минувшую ночь… По распоряжению революционного штаба в городе теле-фон и телеграф заняты войсками. Над телеграммами установлен контроль. Среди рабочих, красногвардейцев, солдат и матросов, по словам председате-ля революционного штаба Меранвиль де Сент-Клер, царит полнейшая уве-ренность в успехе».
– Нуте-с, уверенность еще ничего не означает, – сказал Ерыкала и подал газету Шерстакову. – Вы просто разнервничали…
– Вы тоже разнервничаетесь, если дочитаете до конца, – огрызнулся Шер-стаков. – Уже распущен в Курске Губернский «Комитет спасения», требуют упразднить губернского комиссара. Смотрите, это написано в «Курской жиз-ни» № 120: «Корниловцы деморализованы и частично отступают». А вот что сообщается в № 121: «Вчера, 30 ноября, утром, в дом Курского губернского комиссара явились для очередной работы губкомиссар Рождественский и по-мощник его Ливотов. Находящиеся там в это время члены президиума рево-люционного Совета объявили им, что они смещены Советом с занимаемых ими должностей и обязаны передать все дела президиуму…» Это вам ясно или нет? А вот еще привез я копию одной депеши, слушайте:
«Красногвардейские отряды Льгова, Готни, Белгорода, Коренево, руково-димые большевиками, успешно отбили атаки превосходящих сил Корнилова, перешли в согласованное контрнаступление и разгромили лучшие текинские и офицерские полки. Генерал Корнилов бросил войска и, по сведениям от пленных, бежал на Дон…»
– Ах, он собака! – проскрипел зубами Ерыкала. – Бросил полки и убежал! А что же нам теперь делать?
– Прошу не раскисать! – воскликнул Шерстаков, вставая. – Я затем позна-комил вас с обстановкой, чтобы вы поняли, чтобы вы убедились, что больше-вики схватили нас за горло и душат нас, а мы отвечаем только словами, нас только сводят конвульсии, судороги… Да, судороги! Мы слабо действуем, но должны действовать сильно. Между прочим, у Корнилова не было другого выхода, а у нас есть. И вы готовьтесь к нему. Крепите силы, накапливайте. Я вам скажу, когда и как начинать. А пока…, пока прячьте хлеб, убивайте скот. Нужно организовать голод, и он задушит большевиков, мы добьем их… Бе-лоруссов, возможно, не поедет даже на заседание Учредительного собрания: он объезжает уезд, вдохновляет наши силы на святой бой, чтобы это был бой, а не конвульсия…




19. КАПИТАН МЕШКОВ

25-й Смоленский полк в ноябре расквартировали в Австрийской Волыни, населенном пункте Берестечко, в 30 верстах от железнодорожной станции Горохов. Лесопильный завод стоял, торфяные разработки бездействовали, на-селение большей частью бежало, так что солдаты скучали в бездействии и муссировали слухи о будто бы существующем приказе о демобилизации.
Но порядки в полку не менялись и не менялись: личный состав носил по-гоны, газеты сюда не приходили, подпоручик Занин, уполномоченный Юго-Западного фронта по организации власти, беспрепятственно выступал с эсе-ровскими речами и уверял, что большевики окончательно разбиты, положе-ние Временного правительства прочное. Иногда ему кричали, что он врет, но Занин тогда обижался и назначал новое заседание полкового комитета, кото-рый заседал часто, но не смог принять ни одной из ста уже обсужденных им резолюций, кроме как невыполненную резолюцию, чтобы в полк пропускали письма из России.
Лишь когда пришли вести о разгроме корниловских полков на железных дорогах Курской губернии, состоялось полковое собрание, которое решило послать в отпуск 20 солдат и 5 офицеров в Центральную Россию узнать, что же там делается?
На первых же русских станциях толпа угрожающе кричала на отпускников 25-го Смоленского полка, завидев погоны:
– Ловить их надо, бить старорежимщиков!
Побаиваясь за свои бока и головы, отпускники сняли погоны с шинелей, оставив лишь на гимнастерках. Один капитан Мешков остался при форме.
– Чего, граждане, волнуетесь? – спрашивал он нападающих задушевным голосом. – Идеи не в погонах, они в голове и сердце. Погоны я немедленно сниму, как только решит 25-й Смоленский полк, в котором служу и подчиня-юсь дисциплине… Если хотите послушать, расскажу историю погонов, чтобы вы меня поняли?
Люди переглянулись.
– Рассказывай! – потребовали они, взяв Мешкова в кольцо. – До отхода поезда времени много, так что если сбрешешь, успеем голову тебе оторвать…
Мешков спокойно закурил, присел на чемодан, будто угроза не его каса-лась.
– На Балканах в древние времена было государство, – начал он рассказ. – Называлось оно Спартой. Воевать людям приходилось часто, вот и решили в Спарте придумать форму одежды, чтобы она была признаком боевой добле-сти человека. Придумали красную одежду для воинов, чтобы кровь раненого не была заметно и не смущала малодушных. И никому тогда не приходила мысль отрывать голову воину за то, что он отличается от гражданского насе-ления по форме одежды…
– То одежда, а тут погоны, – не сдавались некоторые, хотя и кричали те-перь без злости. – Да ты рассказывай, мы не лиходеи. Это мы для порядка и острастки пугнули насчет головы…
Мешков улыбнулся, слушатели тоже улыбнулись, начали присаживаться, кто как – на мешках, чемоданах, просто на полу, согнув по-турецки ноги.
– На Руси как раз и началось все дело с одежды, – пыхая цигаркой, сказал Мешков. – Издревле считалось среди воинов чуть ли не самой высокой на-градой, если дарили военную одежду. В 1469 году, например, Иван III награ-дил устюжан за храбрость в сечах с врагами Руси сермягами и бараньими шубами, удобными для ратных походов.
Потом же Петр Первый, это труженик-царь и воин хороший, на военную форму смотрел так: она должна быть удобной и укреплять дисциплину каж-дому в его ранге. На унтер-офицерские камзолы стали по обшлагам нашивать золотой галун, также и на поля шляпы. Таким же галуном обшивали борты и карманы офицерских кафтанов. Кроме того, на кафтане были золоченые пу-говицы, на офицере – белый галстук. На парад офицеры были обязаны наде-вать шляпу с красно-белым плюмажем, то есть с украшением из крашеных птичьих перьев.
В строю офицер был обязан иметь на шее особый металлический значок власти. Штабные и обер-офицеры носили шарфы с золотыми и серебряными кистями для своего отличия. И все воины ценили свое обмундирование, обве-янное славой громких побед, без которых не было бы самостоятельной Рос-сии.
Когда взошел на престол самодур Павел, он отменил легендарные бляхи Петра, выданные воинам за взятие Нарвы, а идею русского мундира как сим-вола боевой чести затоптал в грязь, ввел прусскую форму и различные унизи-тельные порядки.
Вы думаете понравилось это народу? Нет. Полководец Суворов восстал против самодура. Он всегда напоминал солдатам и офицерам о славе, с кото-рой связаны их знаки отличия и форма одежды. Прибыв к войскам из кончан-ской ссылки и готовясь вести солдат в Итальянский поход, Суворов приказал снять павловские парики с косами (Они были грязными и мешали здоровью и жизни солдат), восстановил русские порядки в армии и повел полки к побе-де…
Кто же из нас и теперь не чувствует уважения и гордости к Суворову, хотя он носил иную, чем мы сейчас, форму одежды?
– Это верно, Суворова уважаем и даже любим, – раздались голоса. – Из-маил, такую крепость, никто не надеялся взять, а Суворов ее преклонил… А насчет погонов, кто их и когда завел? Наверное, для эксплуатации народа?
– Впервые погоны в русской армии введены в 1801 году, закрепились в ходе войны с Наполеоном, но символ или образ погона пришел к нам из глу-бины седых веков. Это память о древнерусских витязях, носивших продоль-ные металлические наплечники для защиты от меча. В наше время погоны предохраняют одежду от быстрого износа при ношении ружей «на плечо» или «на ремень», также и не так трется одежда от лямок вещевого мешка…
– А это правда, – подтвердил один из слушавших Мешкова, молодой красногвардеец. – Я вот недавно ношу винтовку на ремне, а уже протер оде-жду по плечу…
Мешков поощрительно кивнул головой.
– Сейчас идет ломка всего и вся, коснулось и погонов, мундиров. Револю-ция, она чистку любит. Но будет создана новая армия, потребуется снова от-личить военного от гражданского, тогда и решение придет какое-нибудь, в иной форме… Трудно все предугадать сразу, но одно ясно: традиция, при-вычка быть верным долгу и чести войсковой, наверное, закрепится и в новой армии… На Руси это давно повелось, от дедов и прадедов… Один поэт, слу-живший в Павлоградском лейб-гусарском полку, выступил однажды на пол-ковом празднике со своими стихами о верности полку. Перед знаменем про-чел:
«Твой редкий кивер бирюзовый
       Носил и я. За свой мундир,
       За честь полка идти готовый
       На смерть с восторгом, как на пир…»
       Мешков умолк, задумался. И все поняли, что перед ними сидит честный и прямой человек, не способный на перекрестке дорог сворачивать на ту или другую из них лишь по соображениям своей шкуры. Нет, такие люди выби-рают дорогу, если убеждены в ее правильности, оставят ее, если заметят об-ман…
– Капитан, капитан, – осторожно толкнул Мешкова незнакомый солдат в папахе с вырванным на лобовой части шматком, где была недавно царская кокарда. – Поезд отходит в вашем направлении. Поезжайте. И, бог с вами, носите погоны, если не созрели снять. Только против народа не вздумайте, раздавим, ей-богу…
Сидя в переполненном купе вагона и сквозь мутное стекло окна наблюдая бежавшие навстречу поезду знакомые пейзажи начавшихся родных мест, Мешков вспоминал свои беседы с народом и напутственные слова незнако-мого солдата насчет погонов. В груди становилось тревожно и больно. «Ну что ж, против народа я, конечно, не выступлю, – носились мысли. – Не вы-ступлю. Но и погоны не сниму, пока их носит 25-й Смоленский полк. Пусть будет мне, что будет, не сниму…»
Остановившись в одном из своих домов, где проживала старшая сестра, Мешков решил в полк не возвращаться. Написав длинное письмо полковому комитету с объяснением, что и как происходит, по его мнению, в России, он попросил сестру сдать письмо на почте, а сам с неделю никуда не выходил.
Запершись в комнате, он пил вино, курил и часами молча шагал, удивля-ясь беззвучию когда-то шумного дома. Грызла тоска. И вдруг пришлось раз-веселиться: неожиданно зашел к нему в гости Шерстаков Федор Лукич в кре-стьянском зипуне и в шапке-треухе.
– Что за маскарад? – спросил Мешков, когда гость сбросил зипун и ока-зался в офицерском кителе с погонами.
Шерстаков молчал, подняв длинное лошадиное лицо с подведенными под лоб глазами.
– Да что вы петушитесь? – усмехнулся Мешков. – Садитесь, рассказывай-те…
– Перед капитаном могу и постоять, – с ноткой обиды в голосе сказал Шерстаков, щелкнул каблуками. – Я пробирался к вам с опасностью для жиз-ни, погоны зипуном прикрыл, а вы…, оказывается, свободно носите погоны. Разве запаслись охранной грамотой от большевиков?
– Я не борюсь с ними, они меня не трогают…
– Впадаете в иллюзию, капитан, начинаете верить в мирное течение жиз-ни? Глупости! Они не трогают вас лишь потому, что мы действуем и умери-ваем их пыл… Кстати, почему вы не явились на регистрацию в «Союз офице-ров»? Я спрашиваю от имени «Союза», обеспокоенного вашим поведением и той общей опасностью, которая все более нависает над нами…
– Вы все это преувеличиваете, – прервал его Мешков. – Если не затронем народа, как мне сказал один солдат в пути, глядя на мои погоны, нас никто не тронет…
В глазах Шерстакова сверкнули недобрые огни.
– Ваше благодушие объясняется неосведомленностью, – сказал он. – А события неумолимо развиваются против нас. И они нас задушат, если мы бу-дем смирненько сидеть в своих уютных комнатках. Большевики узурпирова-ли власть и считают своей платформой – признание Верховной власти Сов-наркома. Зачем же тогда созывается Учредительное собрание, для обмана? И оно не сможет ничего сделать, если мы не обеспечим собранию мощную воо-руженную поддержку. Имейте в виду, мы можем досидеться, пока уравни-тельное землепользование не только отберет землю у помещиков, но и у нас…
– То есть, у вас, – засмеялся Мешков. – Ведь у меня земли нет…
– Но у вас капиталы!
– Я их не наживал…
– Вы, капитан, напрасно ведете себя легкомысленно. – Шерстаков ин-стинктивно оглянулся на дверь, потом шагнул к Мешкову, зашептал: – Мы готовим большое восстание и вам отведена значительная роль…
– Уездную Вандею? – засмеялся Мешков. – Ребячья игра, не более…
Шерстаков разъяренно прошипел:
– Не игра, капитан, а смертный бой предстоит. Я слишком доверился вам, но… не вздумайте выдать: я у вас не от своего имени, наши придут и задушат вас тогда в постели…
– Предпочитаю нейтралитет, – спокойно возразил Мешков.
– До свидания, Николай Сергеевич!
– Зипун, зипун забыли! – крикнул Мешков. Шерстаков вернулся, натянул зипун поверх кителя с погонами, быстро вышел. Закрыв за ним дверь, Меш-ков усмехнулся: – Желал бы я, чтобы этому держиморде большевики сверну-ли шею. Но только, думается мне, Шерстаков увильнет в сторону в реши-тельную минуту: восстание делать, не солдат по щекам хлестать. Струсит и змеей отползает в сторону, да еще и к режиму приспособится, чтобы кусать исподтишка. Знаю эту породу, шерстаковскую...





20. ПОГОНЫ СРЕЗАНЫ

Два красногвардейца с винтовками вошли, когда Мешков пил утренний чай. Сняв серые смушковые шапки с красной перевязью и потоптавшись не-много у порога, они шагнули к продолжавшему невозмутимо сидеть Мешко-ву.
– Мы к вам с приказом, – сказал лобастый парень с черными кудрявыми волосами и небольшой кругленькой бородой. – Военный комиссар Лазебный требует вас к себе.
– Прошу на стакан чая, – сказал Мешков. – А к комиссару зайду после обеда…
– Нет, товарищ-господин капитан, – возразил второй красногвардеец, ши-рокобородый усач, через могучие плечи которого шли на грудь перекрещен-ные ленты с патронами. – После обеда невозможно. Приказано, чтобы вместе с нами. А за чай благодарствуем: чайку выпьем и даже закурим, если позво-лите. Папиросы у вас, чую, ароматные…
Удивленно дернув плечами, Мешков положил перед красногвардейцами портсигар с папиросами, приказал прислуге, Нюсе, подать спички и налить чай товарищам, сам отошел к гардеробу одеваться.
– Еще одного повели, – услышал Мешков, шагая по улице с красногвар-дейцами, женский голос и невольно оглянулся. У хлебного магазина чернела плотная толпа. – Чего оглядываешься, золотопогонная гидра? Он вас всех, Шабуров, из норок повытащит…
– Кто это есть Шабуров? – не отвечая на выкрики женщин, спросил Меш-ков у своих конвойных.
– Заместитель председателя Ревкома, – ответил широкобородый. – Тоже офицер. Был поручиком на фронте, потом лежал в Старо-Оскольском госпи-тале, недавно выписался…
– А-а-а? – вопросительно простонал Мешков, начиная чувствовать себя как-то очень неудобно. «Могут еще и расстрелять, – внезапно метнулись ца-рапнувшие сердце мысли. – У них это просто: назовут «контрой», поставят к стенке…» – Что это за плакат? Можно посмотреть? – спросил у красногвар-дейцев, тем самым разведая, арестовали они его или просто ведут по вызову, пока не арестовали?
– Можно, – ответили оба и завернули вместе с Мешковым к забору с пла-катом. – Это Совдеп установил хлебные нормы…
Мешков прочел на плакате, напечатанном крупными буквами: «Покупная цена ржаного зерна – 2 рубля пуд, отпускная цена муки – 5 рублей пуд.
НОРМЫ ОТПУСКА МУКИ:
1. На человека от 6 лет и старше – в месяц 50 фунтов.
2. На человека моложе 6 лет – 3 фунта на душу.
3. На каждую рабочую лошадь – 6 фунтов в день или 10 фун-тов овса до нового урожая.
4. На корову по 4 фунта в день до 15 мая.
Примечание: за приготовление самогонки, меда и всяческих одуряющих суррогатов – в первый раз штраф в сумме 300 руб-лей, а при несостоятельности заменяется трехмесячным арестом. Во второй раз предаются рецидивисты-одурманщики революци-онному суду. УИСПОЛКОМ»
– Значит, власть налаживается? – спросил Мешков.
– Завинчиваем гайку, – широко улыбаясь, ответил широкобородый, шагая теперь не позади его, а справа. – Вот сюда заходите, здесь Военный комис-сар…
Лестница и коридор были забиты красногвардейцами, демобилизующими-ся солдатами, разными людьми, среди которых Мешков узнал солдата Калю-кина Филиппа из Лукьяновки. Тот разговаривал со своим командиром взвода из Караульной роты, покосился на погоны Мешкова с капитанскими звездоч-ками, ошалело выкрикнул:
– Попались, ваше благородие?!
От звучания этого короткого, но емкого вопроса по спине Мешкова, не знавшего даже, что ответить на это, пробежали мурашки. Он заспешил, шагая сразу через две ступеньки скрипевшей и качавшейся лестницы. Люди молча расступались перед ним, красногвардеец открыл дверь.
В общей канцелярии Мешков увидел своего старого знакомого, Кулиба-бина Андрея Николаевича, который еще до войны служил чиновником у во-инского начальника и часто бывал у Мешковых гостем на вечерах.
– Значит, Андрей Николаевич, на австрийский лад? – здороваясь с Кули-бабиным, покосился Мешков на серебряные звездочки на твердом воротнике статного защитного кителя Кулибабина. – Офицерские погоны долой, звез-дочки – для украшения…
Кулибабин блудливо отвел глаза в сторону, шепнул из-под руки, чтобы другие не слышали:
– Требуется, чтобы свои с чужими не перепутали, если что… А вот и вас военком вызывает. Идемте, доложу…
В кабинете Лазебного также сидели люди. Слева от двери, за массивным старинным столом с инкрустациями на тумбах, работал бывший воинский на-чальник полковник Михайлов, хорошо знавший Мешкова. На стенке висела этикетка «МОБИЛИЗАЦИОННЫЙ ОТДЕЛ».
«Мастер приспосабливаться, – едва сдерживая смех, подумал Мешков о Михайлове. – При царе услужил Шерстакову Луке и помог мобилизовать, а потом отправить в ссылку «за шпионаж» зингеровского агента швейных ма-шинок, Якова Каца, как писала сестра еще на фронт. И все из-за корысти Лу-ки: долг не захотел отдать Кацу за машинки, загнал человека в ссылку. При Временном правительстве Михайлов опять отличился с мобилизацией старух в богадельне для голосования за кандидатов республиканско-демократической партии в городскую думу, теперь вот этот «стратег» служит большевикам в мобилизационном отделе. Чем же он кончит, мошенник»?
Перед Михайловым возвышались вороха бумаг, рядом с которыми мерцал медный подсвечник с тремя оплывшими стеариновыми свечками. Одна из них была залита фиолетовыми чернилами, в боку другой торчало воткнутое перо. Полковник чистил им время от времени грязь из-под ногтей. Узнав Мешкова, молча кивнул ему, хитро прижмурив левый глаз, будто хотел ска-зать: «Берегись, стреляю!»
Справа от двери, склонившись над широким столом, двое военных нике-лированными циркулями измеряли расстояния на сиреневой двухсотверстной стратегической карте. В одном из военных Мешков узнал бывшего штабс-капитана лейб-гвардии Измайловского полка Анпилова Андрея Павловича из Ямской, владельца маслобойки, женатого на купчихе Топоровой, и известно-го в слободе под кличкой «Казакин». У военкома он служил в должности во-енного руководителя, что опять же было видно по этикетке на стене, за его спиной. Второй – высокий, полный, рыжеволосый сам, оглянувшись, покло-нился Мешкову. Это был штабс-капитан Лапин из слободы Казацкой.
«Значит, меня не будут расстреливать, – повеселел Мешков. – Военком, видимо, набирает кадры. Нахватал уже некоторых. Что он с ними делать бу-дет? А форсовитые офицеры: работают над стратегической картой, будто в штабе фронта, не меньше…»
Кулибабин провел Мешкова еще мимо одного стола, за которым сидел опять же знакомый царский офицер, Кузьма Завьялов. Он встал во весь свой высокий рост, поприветствовал Мешкова. Кулибабин успел, обернувшись, проинформировать:
– Это командир первого отряда Красной гвардии и заместитель Уездвоен-кома. А вам вот сюда, пожалуйста.
Из-за обширного стола на тумбах, также заваленного бумагами и устав-ленного двумя бронзовыми подсвечниками по четыре стеариновых свечи в каждом, поднялся бритый широкоплечий человек с молодым лицом и свет-лыми украинскими усиками. На нем была простая солдатская гимнастерка с черной дырочкой прожженного цигаркой правого рукава.
Кулибабин сразу весь преобразился, глотая слова и вынужденное «това-рищ», сделал реверансный шаг в сторону, замер в положении «смирно» и не-ожиданно доложил:
– Товарищ военком, вызванный вами, капитан Мешков доставлен…
И это «доставлен» покоробило Мешкова. «Почему не прибыл, а достав-лен? – взглянув на почтительно стоявшего перед военкомом Кулибабина, со злостью подумал он. – Угодливая рептилия, хотя и служит большевикам из страха, жалеет о прошлом, мечтает о реставрации…»
– Очень хорошо. Садитесь, – обращаясь к Мешкову, запросто сказал воен-ком, бывший унтер 88-го Сибирского полка. Но это снова больно задело ка-питана. «Почему военком соглашается, будто Кулибабин доставил меня сю-да? – подумал он. – Я не согласен и подчеркну это, пусть что будет».
– Товарищ военный комиссар! – стукнув каблуками и подав немного к ремню согнутую в локте левую руку с офицерской фуражкой и с лайковой перчаткой на козырьке фуражки, громко доложил он, – капитан Мешков при-был по вашему приказу.
Теперь уже Лазебный смутился. Глаза его забегали с предмета на предмет, рука заегозила по гимнастерке, непроизвольно ущипнула бритый раздвоен-ный подбородок. «Кто же он есть, этот Мешков? – понеслись мысли. – Убеж-денный враг Советской власти, носящий золотые погоны после стольких не-дель после социалистической революции, или просто кадровый армейский служака? А, может, капитан просто насмехается над бывшим унтер-офицером, докладывая ему, как генералу? Вызову, пожалуй, Шабурова, пусть он с ним сам…»
– Андрей Николаевич, позвоните в Ревком, Шабурову. Скажите, капитан Мешков у нас. А вы, капитан, садитесь, ожидайте…
Голос Лазебного стал неприветливым, сухим и строгим. Брови нахмури-лись.
«Отсюда, наверное, меня не выпустят, – догадывался Мешков, присев на стул. Сердце его упало, дышать стало трудно, как в наполненной горячим па-ром сухой бане. – Вызывают того самого Шабурова, о котором даже на улице разговаривают женщины… Неужели по делу Шерстакова? Черт меня дернул остаться здесь, не вернуться в 25-й Смоленский!»
Вскоре в кабинет вошел прихрамывающий человек в военном, с раненой левой рукой на черной широкой перевязи. С Лазебным он поздоровался за руку, остальным поклонился, потом стремительно повернулся к сидевшему в углу кабинета Мешкову.
Тот узнал его и вскочил, будто ужаленный змеей, вытянулся. Лицо по-бледнело, в серых глазах отразилось острое смятение.
– Поручик Костиков! – воскликнул Мешков. – Какими судьбами?
– Здравствуйте, капитан Мешков! – сказал Василий, но руки не подал. – До каких же пор будете носить погоны?
Мешков принужденно улыбнулся и, подавив в себе внутреннюю дрожь, упрекнул Василия:
– Для дворянина, оказывается, легче поступить в разрез с волей нашего полка…
– Полк поступил так же, – прервал его Василий. – Кроме того, революция освободила меня от горькой необходимости жить по дворянскому паспорту и под вымышленной фамилией: перед вами стоит Шабуров… Что же касается чести полка, то… Товарищ военком, разрешите нам поговорить об этом в присутствии одного вас.
Лазебный сделал знак рукой, все остальные вышли.
– Вчера был я в Воронеже, – продолжал Василий. Разговаривал с коман-диром полка, полковником Пузеевым. Вместе со всем 25-м смоленским пол-ком, разгромив контрреволюционные отряды, вставшие на пути у Шепетовки, он прибыл в Воронеж и отдал себя в распоряжение Совета рабочих и солдат-ских депутатов…
– И офицеры сняли погоны?
– За исключением отсутствующих, – жестко сказал Василий: – капитан Мешков значится не вернувшимся из отпуска, поручик Сазонов дезертировал по пути. Бежал, кажется, на Дон, к Каледину…
– Какая подлость! – возмутился Мешков. Густая краска залила его лицо, ноздри широко раздулись. – Разрешите мне, товарищ военком, сегодня же выехать в полк… Я вместе с ним буду в распоряжении Воронежского Сове-та…
– А в этом нет нужды, – возразил Шабуров. – Вы и в Старом Осколе мо-жете определить свое место в жизни. Мы вас за этим и вызывали…
– Василий Петрович говорил мне, что вы отличный пулеметчик, – сказал Лазебный. – Так это?
– Так точно. На фронте командовал пулеметчиками…
– А нам пулеметчики очень нужны. Решили мы создать пулеметную ко-манду при караульной роте, но ни командир ее, поручик Симонов, ни его по-мощник, прапорщик Дроженко, не берутся. Говорят, не знают расчета и тех-ники…
«Врут, – мысленно возразил Мешков. – Я знаю этих людей: Симонов – торгаш из слободы Казацкой, окончил Казанское военное училище, убежден-ный монархист. Дроженко Александр тоже, сын урядника. Но сказать я сей-час ничего не могу… Не поверят моему мнению, предубеждены, ведь и я – сын крупного купца…» Вслух он сказал другое:
– Почему же полковник Михайлов не даст расчеты?
– Бумаги, говорит, пожгли с перепуга, когда Октябрьская совершилась, на память не надеется. Кроме того, – Лазебный весело улыбнулся, – сказать если откровенно, полковник Михайлов живет еще временем и познаниями Сева-стопольской компании и, разумеется, устарел. Так вот, мы вам предлагаем составить штаты и боевой расчет, потом и взять на себя командование пуле-метчиками…
Наступила пауза, значение которой все они понимали: капитан Мешков определял свое место в жизни.
– Я согласен, – сказал Мешков, и все они втроем облегченно вздохнули. Испарилась натянутость, они разговорились, как друзья о пулеметах, об ар-мии, о корниловцах и Каледине, о Центральной Раде и «Национальных сове-тах», областных правительствах на Дону и на Кубани, о немцах, с которыми, вероятно, не избежать столкновения.
– Ведь что, сволочи, делают? – кипятился Лазебный. – Генерал Гофман заявляет: «Ни одного миллиметра захваченной земли не вернем» Да еще тре-бует Моозундские острова, Рижский залив, Ригу, Польшу, Литву, часть Лат-вии и Белоруссии…
– Воевать нам сейчас пока нечем, придется уступать, – вставил Василий. – А тут еще на окраинах поднимает голову контрреволюция, не исключены мя-тежи и в нашем уезде. Мы же чувствуем, все бурлит…
Теперь Мешкову уже не казалось странным или смешным, что в уездном военкомате Центральной России занимались стратегической картой: в чьих руках судьба революции, те должны уметь пользоваться большими и малыми масштабами.
В тот же вечер Мешков устроил дружескую пирушку, ощущая на сердце все освобождающую легкость, что он снова на службе у самого народа. И не на словах, а на деле. Он даже и не особенно пережил отказ родных присутст-вовать на пирушке (Разгневались за его переход к большевикам), поскольку сестра все же пришла. Потом пришли знакомые офицеры, продолжавшие но-сить погоны на гимнастерках под шинелями или пальто. Явился и Шерстаков Федор с поручиком Корнилевским, хлестким высоким мужчиной с крохот-ным детским лицом в густых рыжих веснушках, с голубыми мутными глаза-ми и острым птичьим носом. Это был тот самый Корнилевский, о котором однажды рассказывала Ядвига в городе П… Василию. Но она тогда не знала еще, что отец Корнилевского, Григорий Аксенович, все же доставил скучав-шему по женщинам сынку резиновую женщину, изготовленную одной фран-цузской фирмой за десять тысяч рублей.
С негодованием выслушали гости рассказ Мешкова о переходе 25-го Смо-ленского полка на сторону большевиков.
– Это измена долгу и присяге! – кричал Шерстаков. – Это невероятно… Впрочем, большевики приневолили полк… Но мы не стерпим, мы, – он шагал по комнате с подведенными под лоб глазами и растопыренными руками, буд-то лунатик по карнизу дома, – мы, солдаты партии социалистов-революционеров…
– Мы тоже не верим, что полк снял погоны добровольно! – кипятились другие, наседая на Мешкова. – Большевики и вас приневолили поступить к ним на службу…
– Но ведь я, как видите, в погонах, - возразил Мешков. Никто меня не приневоливал…
– А почему вы, господа, думаете, что полк под насилием снял погоны и перешел на службу Советам? – спросил молчавший до этого Корнилевский. – Кто бы мог помешать полку уйти к Каледину, будь у него желание?
– Вот, совершенно резонное объяснение! – воскликнул Мешков, пожал руку Корнилевскому. – Полк нельзя было приневолить прорваться через контрреволюционные кордоны к большевикам, не пожелай он этого сам… Да и, друзья, глупо из-за погонов ссориться с народом. Я это понял теперь всей душой. Обратимся к истории, господа. Генрих IV Бурбон, будучи королем гу-генотов и желая прекратить тридцатилетнюю смуту во Франции, даже принял католичество и мотивировал это, что Париж стоит обедни. Неужели вы ду-маете, Россия не стоит наших погонов?
– Мы слабо разбираемся в купеческих делах! – желая этим намеком ос-корбить Мешкова, воскликнул Шерстаков. – Но мы приветствуем бегство по-ручика Сазонова. Он предпочел бегство разжалованию. Снятие погонов рав-носильно разжалованию, господа…
У Мешкова от гнева раздулись ноздри, зрачки светились, как острия иго-лок. Он вспомнил фронтовой блиндаж и надпись на одном из топчанов по ад-ресу Шерстакова, вспомнил, как Шерстакова уличили в избиении солдата и залезании в чужие планшетки, выгнали из полка.
– Что ж, в купеческих делах и я не успел научиться, – сказал он, понизив голос до шепота, будто говорил для одного Шерстакова. – Но восхищаться дезертирством Сазонова не нахожу основания. Да и он, наверное, побежал пополнять коллекцию тех своих «уникумов» нравственности, которые однаж-ды прапорщик Шерстаков чуть не выкрал у него и чуть не подсунул в план-шетку другому офицеру, ныне работающему в Старо-Оскольском Ревкоме…
Шерстаков обомлел от неожиданности. А Мешков равнодушно отвернул-ся от него к другим офицерам.
– Друзья! – сказал он торжественно. – Сегодня сестра отыскала в подвале «блондиночку» с фартучком, то есть бутылку настоящей николаевской вод-ки…
– Что же вам шампанское надоело? – засмеялся Корнилевский. В это вре-мя лишь сестра Мешкова заметила, что Шерстаков порывисто переложил пистолет из заднего кармана брюк в боковой. С глубокой тревогой она шаг-нула поближе к нему, готовая повиснуть на руке и не дать выстрелить.
– Ему вообще жить надоело, – прохрипел Шерстаков.
– Нет, господа, мне и жить хочется и быть к народу ближе. А «блондиноч-ка» к народу ближе, чем шампанское. Кроме того, я готовлю вам сюрприз, - не замечая встревоженного поведения сестры и нервничающего Шерстакова, он достал из буфета бутылку с красной сургучной головкой и синим фартуч-ком, как называли тогда акцизный ярлычок, и, пританцовывая и рассыпая прибаутки, при шумном одобрении части гостей, сломал сургуч, ловко вышиб пробку ударом ладони под дно бутылки и наполнил освободившиеся из-под коньяка рюмки светлой, как слеза, водкой. – А теперь, господа, о сюрпризе. Вы знаете рыцарское правило: если офицеру срежет погоны мужчина, он должен поплатиться кровью. Если же это сделает женщина, ее положено по-целовать в губы. Слава богу, с нас никто и никогда не срывал погоны, мы са-ми вызрели до понимания снять их в настоящее время. Эти погоны снять, царские. Моя сестра, признаюсь, господа, уже неоднократно советовала мне не ссориться из-за погонов с народом. И вот я стою перед сестрой на коленях. Срежьте, родная, и мы за это поднимем наш тост… Вот ножницы, срезайте, сестра, смелее…
– Прошу и мои срезать, – подставил плечи Корнилевский, опустившись на колено перед разволнованной женщиной в голубом бархатном платье. На зо-лотистых ресницах дрожали слезы. «К чему все это поведет? – тревожно, почти с суеверием, по-женски почувствовала она великое значение и немалую опасность задуманного братом поступка. – А вдруг Шерстаков выстрелит, прольется кровь?»
Потом еще двоим офицерам срезали погоны. Шерстаков следил за этой негаданной церемонией молча, хмуро. Пальцы его руки, всунутой в карман, нервно щупали железо пистолета. Но теперь боязнь кралась в сердце: Меш-ков не один, выстрел в него не пройдет безнаказанно, а порода Шерстаковых любит напакостить, не любит отвечать.
– Теперь, друзья, выпьем за нашу новую жизнь и обновленную Россию!
Шерстаков и два его товарища опрокинули на стол свои рюмки, по ска-терти водка прошла темными полосами.
– Мы уходим, мы не желаем иметь дело с людьми позора! – воскликнули они, бросились к двери.
– Не задерживать, пусть уходят! – строго сказал Мешков. – Наши погоны срезаны, и мы с этими людьми ничего общего не имеем. С этого перекрестка, друзья, наши дороги пошли в разные стороны. И пусть против шерстаковщи-ны всегда кипит наш возмущенный разум!




21. АТАКА ОТБИТА

После решения Старо-Оскольского Ревкома объединить все отряды Крас-ной гвардии (Железнодорожный, № 1 и № 2) в один сводный, красногвардей-цы были размещены на казарменном положении в двухэтажном здании на Михайловской улице, неподалеку от Михайловской церкви, священник кото-рой, Мазалов, встал к этой поре душою готовившегося контрреволюционного выступления черносотенцев.
Для усиления городского сводного отряда Красной гвардии были переве-дены в город и размещены в казарме также красногвардейцы Знаменской во-лости. Командиром сводного отряда был Лазебный, совмещая в то же время обязанности Уездвоенкома. Командир отряда № 1 Завьялов был теперь в по-мощниках.
Среди делегированных крестьянами в сводный отряд Красной гвардии был Кривошеев Евдоким Прохорович из Лукьяновки. Этот человек еще в де-вятьсот пятом году, работая мраморщиком, участвовал в вооруженном вос-стании ростовских рабочих против царизма. Февральская революция застала его в Лукьяновке. За свое антивоенное выступление на многотысячном ми-тинге возле лукьяновской церкви и за избиение теплоколодезянского священ-ника Николая и инспектора народных училищ Галевского, предлагавших «воспринять конституционную монархию в России», он был посажен в тюрь-му и прозван «якобинцем».
– Я вам говорю точно, – гремел его голос в казарме, когда проводились митинги или собрания (А они проводились почти каждый день). – Надо всех противников Советской власти хватать за ноги и бить головой о каменные стены. Вот это правильно совершилось, как вот в газете написано: генерал Николай Духонин воспротивился приказу Совнаркома приостановить воен-ные действия и начать мирные переговоры, так Ленин послал к нему, в Моги-лев, матросов под командованием Дыбенко. Они генерала арестовали и хлоп-нули на вокзале головой о бандаж паровозного колеса. Так вот и нам нужно сопровождать врагов революции в штаб Духонина, на тот свет. А мы их не отправим, они нас отправят, как пить дадут… Как вот вы скажете, товарищ Шабуров, – заметив вошедшего в казарму работника Ревкома и желая зару-читься его поддержкой, спросил Кривошеев. – Я это к тому спрашиваю, что к казарме подходят вечерами темные личности и пугают нас восстанием на весь уезд и предлагают разбегаться, пока не поздно. Мы об этом доложили начальнику отряда (Спросите товарищей Щербатенко и Романченко, они хо-дили докладывать), а он не очень разволновался, только сказал: «Без разре-шения из казармы никуда не отлучаться. Усилить караулы».
– И правильно поступил начальник отряда, что не поднял паники, – сказал Шабуров. – Криком и шумом делу не поможешь. Нужно больше выдержки и больше бдительности. Вот почему вы не задержали тех, которые подходили к казарме и предлагали красногвардейцам разбегаться? Вот и молчите, потому что оправдания нет…Вы, товарищ Кривошеев, не правы и в своем призыве к самосуду. Зачем? У нас теперь твердая Советская власть. Задерживайте по-дозрительных и в Ревком. Разберемся. Сейчас, товарищи, обстановка в стране сложная, тяжелая, и мы не должны растериваться. Враждебные нам силы сейчас выставили лозунг: «Вся власть Учредительному собранию!» Они по-нимают под этим ликвидацию Советской власти и, конечно, будут бороться за это даже с оружием в руках, мятежи будут организовывать. В борьбе, как в борьбе. Наши органы власти не дремлют. 29 ноября Совнарком издал декрет об аресте членов ЦК кадетской партии и объявлении их врагами народа. А вот 13 декабря напечатаны ленинские «Тезисы об Учредительном собрании». В них ясное требование: собрание должно безусловно признать Советскую власть и ее декреты, иначе… на это собрание народ положит крест…
– Ну, меня извините, я и в самом деле очень горяч в рассуждениях, в делах даже сдержаннее, – сказал Кривошеев, не обидевшись на замечания Шабуро-ва. – А вот все же зло берет, что существуют и существуют разные думы и земства у нас, в городе и в уезде. До какой они поры-времени будут?
– Сейчас я на этот вопрос не отвечу вам, Евдоким Прохорович, – сказал Шабуров. – Вы об этом узнаете и сами будете говорить сегодня на заседании Совета. Вручили вам повестку?
– Да нет пока. Но я и сам приду, если там Файнберг про меня забудет…
– Вот и хорошо, обязательно приходите. Вечером, часов в десять…
… Бурным было в эту ночь заседание в Старо-Оскольском «Смольном». В принятом единогласно решении говорилось, что Совет, основываясь на пока-заниях работника пожарной охраны товарища Кострыкина и на подтвержде-ниях расследования о подготавливаемом городской думой и уездным земст-вом мятеже против Советской власти, распускает городскую думу и земство, облагает городскую буржуазию контрибуцией, чтобы подсечь ее капиталы и средства, считает необходимым привести в боевую готовность сводный отряд Красной гвардии, конную милицию, караульную роту, пулеметную команду и все другие подразделения гарнизона для подавления контрреволюции и отня-тия оружия посредством обысков…
В это же время горели огни в здании городской думы. Там шло объеди-ненное заседание гласных думы и земства с участием представителей партий «демократии».
В полночь было принято предложение Щепилова «Держаться твердой по-литики и обратиться к населению с призывом не выполнять никаких требова-ний Советов до установления Учредительным собранием законной формы власти в России».
Еще продолжали греметь аплодисменты гласных, когда в зале появились уполномоченные Старо-Оскольского Совета – Сорокин, Щенин, Завьялов, Кривошеев. Они потребовали слова для сообщения.
Выступление Кривошеева с сообщением гласные выслушали с ирониче-скими усмешками и убежденностью, что дни Совета сочтены. Ведь гласные знали, что в домах и во дворах уже собраны вооруженные, готовые к дейст-вию люди, чтобы разогнать Совет. Когда же Кривошеев потребовал от глас-ных подчиниться воле Совета и разойтись по домам, начался взрыв негодова-ния:
– Якобинец! – кричали одни.
– Комиссар, собачий депутат! – поддерживали другие.
– Евдоша-переметчик! – надрывались третьи, намекая, что Кривошеев был когда-то членом партии социалистов-революционеров.
Потом слово взяла эсерка Благосклонова, молодая учительница с некраси-вым, но решительным лицом. Улыбающимися карими глазками она погляде-ла на растерявшийся президиум, потом повернулась к уполномоченным Сов-депа.
– Выборы в Учредительное собрание показали, что народ не с вами. И вы это знаете. А если забыли, напомню, – горячо заговорила она, выхватила из кармана газету «Курская жизнь» за 18 декабря и прочитала: «Петроград. Все-выборы. Авилову. По Курской губернии подано при выборах в Учредитель-ное собрание 1.058.356 голосов. За список № 1 подано 867.743. По этому списку партии социалистов-революционеров избрано 12 членов в Учреди-тельное собрание. По списку № 4 социал-демократической рабочей партии большевиков избран 1 член в Учредительное собрание, Анатолий Васильевич Луначарский из 18 выставленных большевиками. Всего список № 4 собрал лишь 119.127 голосов». Понимаете, совдеповцы, арифметику истории? Нет, вы плохо понимаете законы демократии, потому что признаете только силу и насилие, являетесь узурпаторами и разрушителями народной свободы во имя диктатуры одной партии. Мы не намерены терпеть вас. Мы ответим на вашу силу своей силой! – она отвернулась от делегации Совета и закричала в зал пронзительным голосом:
– На улицу! К народу! Мы начнем, нас поддержит вся свободолюбивая Россия…
– В «Смольный», они не шутят! – распорядился председатель Укома РСДРП(б) Щенин. – В «Смольный»!
Едва успела делегация возвратиться в «Смольный» и доложить об отказе думы и земства выполнить решение Совета, на улицах зашумела толпа.
Прасолы и купцы, шибаи и слободские «ухари», выпущенные из тюрьмы уголовники и переодетые офицеры, сельские кулаки и церковные причты, вся грязь контрреволюции выползла на улицу.
Горели чадные факелы. В кровавых отблесках пламени метались слова пьяной песни Пуришкевича:
Быстры, как волны,
Все дни нашей жизни:
Что ни день, то короче
К Германии путь.
Налей, пролетарий,
За гибель Отчизны,
Мир без аннексий
Устрой, как-нибудь…
В рядах, переодевшись в шубу картоякского покроя и в охотничью шапку с длинными ушами из лисьего меха, чтобы не узнали, шел высокий человек с цыганским лицом и черными лоснящимися усами. Это казацкий урядник, Агафон Дроженко. Трудно было ему: сын, прапорщик, служил помощником командира Старо-Оскольской караульной роты, все больше отмалчивался и не выяснял своих взглядов. «А вот как теперь придется, если совдеп разго-ним? – тревожился урядник. – Вешать его или как? Тоже и с этими мерзавца-ми морока, с Ванькой Денисовым и Володькой Бурцевым. Факт, они приду-мали в Казацком Союз рабочей молодежи и дом Владимира Ивановича Ус-пенского захватили нахрапом под свои разбойничьи и безбожные собрания. Ну, этих высеку до крови, а вот с сыном как, с Сашкой? Вразуми, господи, и укажи! А если нас Совдеп осилит, тогда как? Разум мутится, боязно, а все же не могу я им так всего этого простить, большевикам. От них у меня нету сча-стья и удачи в жизни…»
Вулканом кипела злоба в груди Дроженко. Он готов был перебить все на-селение города и даже России. В первые ряды восставших он встал еще и по-тому, что разведал самолично: у «Смольного» дежурили в эту ночь котель-щик железнодорожного депо, Сычев Николай, и помощник машиниста, Ан-пилов Константин. С ними хотелось рассчитаться. Сычев чуть было не убил урядника Дроженко молотком в девятьсот пятом году, Анпилов не дал уряд-нику на станции Горшечное в 1916 году арестовать агента РСДРП(б) Степа-нова, а ведь из-за этого упущена большая награда и возможность повышения по службе.
«Они у меня, я их, – мысленно лютовал Дроженко, щупая рукой револьвер в кармане и стараясь в то же время посторониться в тень, спрятаться от пла-мени, шипевшего в руках Виктора- гармониста, который шел рядом. – Этому сволоченку терять нечего, еще не женат и только по сучкам лазает, а мне обо-значаться на свету не след…»
Виктор шумел:
– Долой Совдепы, смерть узурпаторам! Да здравствует полновластное Уч-редительное собрание!
Купчишка Алентьев, обряженный в шубу шерстью наружу и до неузна-ваемости вымазанный в сажу, размахивал руками и что-то кричал невнятное. Он все время пытался отступить в задние ряды: денатуратное опьянение у не-го уже выветрилось, робел при мысли, что из «Смольного», наверное, начнут стрелять, могут убить.
– Куда пятишься, крыса паршивая! – всякий раз покрикивала на Алентье-ва, шагавшая позади него красивая женщина в шубке с пышным воротником. Это была Анна Сергеевна Трифонова, владелица номеров и постоялого двора на Белгородской улице. Она старалась, чтобы пламя факела освещало ее лицо и показывало бы всем ее красоту. Алентьев злил Анну Сергеевну и своей тру-состью и тем, что, пытаясь попятиться, заслонял собою жаркий факел Викто-ра. Она хлопала кулаком по спине Алентьева, и он тогда снова храбрился, выравнивался и начинал кричать невнятное.
– Укрепи, господи, сердца их, – шепотом молился за восставших священ-ник Тимонов, одетый в крестьянский зипун поверх полушубка. Жидкую свою гриву он запустил под воротник, опустил борты солдатской серой папахи и стал неузнаваем. – Против диавола идем, против антихриста. Помоги, госпо-ди, одолеть силу адову…
Переодетые офицеры шли молча. Зато разные Чечулины, Жилины, Лиху-шины, Сотниковы, Грачевы, Шерстаковы, Волчанские, Лавриновы, Корене-вы, Ильниковы, Голевы, Гребенешниковы, Топоровы, Пойминовы, Игнатовы, не есть им числа, галдели немилосердно. Они восхищались храбростью друг друга, храбростью дамы Трифоновой и храбростью сынка Степана Лукича из зеленой лавки, шедшего с факелом впереди всех.
Среди всей этой толпы, будто шакалы, стоная и дрожа от страха перед возможностью сражения у «Смольного», но, желая быть на виду у всех, что-бы не оказаться обойденными в случае удачи, метались из ряда в ряд и скака-ли петушками сбоку колонны дельцы из числа выбившихся в купеческое со-словие через ступеньки приказчиков, компаньонов, бесчестной коммерции и «двойных бухгалтерий» своих «неясных» доходов.
«Ах ты, беда какая, что так приходится! – тревожился сердцем Николай Игнатов, горбоносый купчишка с повадками и ужимками беса. – Если меня убьют, останется Сашка, не доведенный до смысла. А сколько пришлось хит-рить в жизни для накопления, пока нажил капиталы… Ай-я-яй-ай!»
И пронеслась перед его глазами вся жизнь: до девятьсот седьмого служил агентом Новочеркасской фирмы Пузанова по продаже свеч, потом завел свое дело с конторой в слободе Ильинке Сальского округа Войска Донского. Удобно же было бесплатно пользовать помещение и лошадей компаньона Ивана Логвиновича Ильшенко, собирать утиль по всем краям и губерниям. Деньга, что червь, завелась: новый дом поставил на Осколецкой, Сашка в ре-альном науку одолевает, в деле сноровист: прошлым летом рубль на рубль прибыль нагнал.
Игнатов вздохнул, невольно улыбнулся, и снова поплелись мысли: «Да и то сказать, Сашке осьнадцать лет, пора на самостоятельность. Мне в его пору пришлось уже целую деревню и пять церквей так ловко надуть, что и стано-вой пристав концов не нашел. Чу-у-удно, дела-а-а! Какой же смысл для талан-та, если убьют?» – от этой мысли снова похолодело сердце. Подался на пра-вый бок колонны, чтобы удобнее нырнуть в сторону: пламя факелов освеща-ло лишь крайние дома, кровавым пожаром отражалось в стеклах окон, а в глубине переулков царила темень, нырнешь туда и спасен. «У них сила. Чуд-но-о-о. Капитан Мешков, такой несметный богач, а перешел к большевикам и, говорят, пулеметами командует. Неужели их сила нас пересилит? Господи, вразуми, куда вернее броситься? Отгони робость от сердца моего… Если большевиков не спровергнем, кровь нашу высосут, все богатство отнимут. Но я знаю, что делать, если они начнут одолевать: нырну в переулок, спасусь, потом…, господи, вразуми! И святые пророки твои превращение имели… Да, верно, Ягненковым стану, Сашку научу Ягненковым стать. Прельстимся к победителям, не разберутся, словами ласковыми ублажим, а сами будем под-кусывать… по одному… Чу-у-удно, дела-а-а…»
Купчик Терентьев разгадал замысел соседа, растревожился: «А мне то умирать зачем, если Игнатов в проулок целится? – робел и старался не прозе-вать момента. – В Знаменском жить мне приходилось не жирно, был вошью против Луки Шерстакова. В Чернянке хватил капиталец, когда был приказчи-ком. Завел потом магазин в Старом Осколе, два дома купил… А тут револю-ция, все пропасть может. Но и под пули лезть – дураков нету, увильну в пере-улок за Игнатовым: у меня не две головы на плечах. Тоже растут ребятиш-ки… Лизка – шустрая, вострая. Ванюшка вызревает… Кто же им посоветует в жизнь носом пролезть, если меня убьют? Дудки, в дураки не полезу, увиль-ну. И Лизку научу, Ваньку научу жизни. Вручал же я людям гнилой товар, а что они, люди, умнее стали? Да ничего они не поумнели, не разберутся в сор-те… Черт с ними, пусть одолевают по виду, а по смыслу мы останемся над ними: дома сохраним за склонность, а магазин пусть захватывают, не жалко. Что там осталось, если мы товарец спрятали? Да ничего, одни мыши стрику-ляют…»
Мятежники энергично готовились к восстанию против Советов.
В это время караул, выставленный Совдепом еще с утра у колокольни Михайловской церкви, откуда ожидался сигнальный набат к началу мятежа во всем уезде, был ловко снят заговорщиками и ложной бумагой Ревкома на-правлен к Гуменскому мосту «для предотвращения» будто бы намеченного вторжения в город мятежников из Атаманского. Замок с колокольни мятеж-ники не стали снимать, так как набат решили подать с колокольни Николаев-ской церкви в тысячепудовый колокол, слышный на 25 верст в округе. Цер-ковь же имени Михаила Архистратига и не была замкнута красногвардейца-ми, так что в ней беспрепятственно могли собраться заговорщики на бого-служение в случае провала штурма «Смольного».
Когда толпа шумно проходила мимо его дома, купец Платонов вышел из ворот своего двора и направился в церковь, как было условлено со священни-ком Мазаловым.
В неосвещенной церкви было тихо, перед царскими вратами голубым огоньком мерцала копеечная свечка в канделябре.
– Открывайте врата! – сунув деньги священнику, прошептал Платонов. – Наши пошли на «Смольный», да облегчит господь рождение победы…
Ощупав деньги, отец Иоанн возликовал душой. Зашептал молитву, при-гнул Платонова у аналоя лбом к полу, сам шагнул к алтарю. И Платонов, рас-пластанный в страхе перед таинством «разрешения», слышал звон скольз-нувших по металлическому стержню медных колец завесы, отдернутой свя-щенником, характерное шипение распахнувшихся «царских врат».
– Даруй, господи, победу и разреши жизнь без боли против супостатов «Смольного», – вполголоса читал священник составленную им для Платонова молитву. – И пусть силы адовы развеются, яко дым смрадный, перед волей твоей. Благослови и помилуй ныне и присно и во веки веков…
Хвост колонны миновал церковные двери, когда Платонов вышел на ули-цу. Перекрестившись на церковь, потом на факельное зарево над черным ме-сивом людей, он медленно пошел по тротуару вверх. Тяжелый револьвер «Смит-Вессон» болтался в кармане поддевки, и Платонов жалостливо поду-мал о себе: «Может быть, через несколько минут кончится моя жизнь и так не узнаю, что будет с сыном, Мишкой. Он же, дьявол его задави, кричит за большевиков, хотя и весь в соплях. Неужели, какую ясность предвидит?»
Священник хотел было тоже выйти на улицу, но еще раз ощупал деньги в кармане, оробело зажмурил глаза. Он представил себя убитым и даже ощу-тил, что кто-то вытаскивает у него деньги. «Нет, я лучше здесь побуду, - ре-шил он и прислонился лбом к холодной позолоте иконостаса. – Пути Господ-ни неисповедимы…»
В «Смольном» была объявлена боевая тревога, с кличем «Факел, факел, факел!» по всем подрайонам города носились связные Комитета Союза рабо-чей молодежи, тревожно загудело на лесопильном, прерывисто зарыдали па-ровозы на станции.
Файнберг, юркий невысокого роста худощавый человек с редкими черны-ми волосами на шишковатой голове, робко бегал по комнатам «Смольного», мешал всем и всякому.
– Нет, нет, прошу не портить и не открывать стеклянную дверь на балкон, – растаращился он перед Сорокиным, которому Шабуров приказал обяза-тельно выйти на балкон и охранять его от проникновения мятежников. – Зи-ма, топлива у нас нету, а стекла могут лопнуть, все промерзло…
– Да что вы, председатель, о двери страдаете? – Хмуро возразил Сорокин. – Если мятежники оторвут нам голову, дверь не потребуется. Отойдите!
– Не отойду! – взъерепенился Файнберг. – Дверь есть народное достояние, а вы его ломаете…
В комнату энергично вошел Шабуров.
– Пререкаться некогда! – сердито распорядился он. – Ваше место, това-рищ Файнберг, у документов «Смольного». Берите красногвардейцев и двух железнодорожников – Сверчкова и Ефремова… А вы, товарищ Анпилов, по-могите Сорокину открыть дверь.
Анпилов молча отбил каблуком нижний крючок, рукоятью револьвера вышиб из петли верхний, надавил плечом на створки. Затрещало, через рас-пахнутые двери ударила в комнату волна морозного воздуха, под ногой на балконе мягким пухом раздался молодой снежок.
Было видно, как во всю ширь улицы плескались чадные факельные огни, вились вокруг красных языков пламени черные кудри копоти, срастающиеся с чернотой безлунной ночи. По стенам домов метались широкие тени. Все двигалось, грохотало и шумело. Похожее на бушующее ночное море, когда огни кораблей отражаются в волнах, гребни которых рассыпаются много-цветными брызгами и вьются кудрями в фантастических отсветах прожек-торных лучей. Это сходство мятежной улицы с морем, а домов – с кораблями вызвало мгновенно в памяти Анпилова и Сорокина картину восстания Чер-номорского флота в ноябре 1905 года. Враг тогда оказался сильнее револю-ции, а свой брат – солдат колол штыком матросов при выплыве на набереж-ную из нефтяного костра на море. «На что же теперь надеются мятежники? – со злостью подумал о них Анпилов. – Надеются побить нас в расчете на нашу нетвердость, сволочи! Но это их ошибка, сейчас покажем…»
– Кузьма, упреди их голосом!
Сорокин, перегнувшись через дубовый брус перил, закричал:
– Именем Советской власти приказываю разойтись!
Но толпа с разгона хлестанула своей волной по стене «Смольного», загро-хотала дубьем по окованным в железо запертым дверям и воротам, ударила камнем по окнам второго этажа. Сверкая в отблесках факелов, со звоном брызнули разбитые стекла, по мгновенно приставленной к балкону лестнице начали шустро карабкаться люди, чтобы через стеклянные двери прорваться во внутрь здания.
Анпилов сильным матросским ударом ноги опрокинул лестницу вместе с карабкающимися по ней людьми. Сейчас же внизу, ослепительно сверкнув, грохнул выстрел. Пуля ударилась о карниз, с визгом зарикошетила в сторону. Потом снова грохнуло, левую щеку Сорокина обожгло, но он успел увидеть, что стрелял Виктор-гармонист, прицелился в него из маузера.
От грохота выстрела Благосклонова выронила из рук факел с алыми лен-тами на древке, толпа отхлынула, и Сорокин увидел рядом с горевшим на тротуаре факелом распростертое тело убитого наповал Виктора. Мерцал в его руке револьвер.
– Убийцы, узурпаторы, собачьи депутаты! – завыли в толпе, заголосили.
– Расходись! – кричали с балкона. – Расходись, пулеметом начнем стре-лять…
– Ха-ха-ха-ха, – заливисто засмеялась Трифонова. – Совдеп сидит в мы-шеловке, а нас пугает. Не верьте, люди! Поджигайте Совдеп, штурмуйте!
– Нас окружают! – истерически закричал кто-то из мятежников. Толпа оцепенела, прислушалась: со стороны Нижней площади и со стороны Гусевки нарастал гул человеческих голосов и звон какого-то железа. От здания быв-шего воинского начальника загромыхали колеса пулеметных повозок. По Мясницкой, от здания духовного училища, слышался топот бегущих красно-гвардейцев, звучали команды.
Первой вышла из оцепенения Благосклонова. Она молча затоптала пламя своего факела. Ее поняли мятежники, начали гасить свои факелы. Через ка-кое-то мгновение все поглотилось густой темнотой. Надрывно звучал смя-тенный крик Трифоновой:
– Спасайтесь, большевики всех нас порежут, всех поубивают! Нас преда-ли, нас обманули…
– Анна Сергеевна, замолчите, давайте бежать, – взяв ее за плечи и, увлекая подальше от «Смольного», шептал на ухо Платонов. – Я знаю окольные ходы выходы к Михайловской церкви, а там будем спасены: за богомолье не может наказать ни одна власть в мире, а ведь наступает воскресенье…
– Убили Витьку, парня хороших кровей, – переодетый в одежду казацкого горшечника, вполголоса говорил вахмистр Кичаев уряднику Дроженко, с ко-торым они пробирались буграми и балками в слободу с неудавшегося мятежа. – И нам теперь нельзя оставаться в городе, заарестуют…
– Зайдем ко мне, возьмем белье и хлеб на дорогу, махнем к Каледину, на Дон, – сказал Дроженко, скользя вниз по заснеженному бугру. – Спасемся, даст бог…
У «Смольного» состоялся ночной митинг.
– Атака отбита, товарищи, но контрреволюция еще не разгромлена, - го-ворил Лазебный. – Она будет действовать исподтишка и в лобовую, как угод-но. Нужна бдительность и осторожность.
– Надо опечатать сейчас же думу и земство, чтобы не водились там оси-ные гнезда! – кричали красногвардейцы. – И обыскать надо всю буржуазию, отобрать оружие!
– И контрибуцию взыскать без промедления, жиры буржуям растрясти. Мало что атака отбита, наступать на них надо, арестовывать. Сколько их тут было буржуев и офицерья, а куда девались, будто моль их поела?
– Найдем, в воду не прыгнут, найдем! Главное, атака отбита!




22. ДЕНЬГИ

К утру обыски закончились, в зале «Смольного» лежали вороха отобран-ного у буржуев и разных подозрительных лиц оружия.
– Мало отобрать оружие, нужно отобрать и деньги, – беседуя с Анпило-вым, сказал Сорокин и развернул только что принесенный курьером экстрен-ный выпуск газеты «Меч свободы» с напечатанным постановлением Совета о контрибуции. – Интересно, как оно тут выглядит…
– Как будто не знаешь, – бросил ему Анпилов через плечо. – Сам же по-становлял…
– Постановлять – одно, а вот, как оно напечатано? – Сорокин покашлял и добавил: – Наш редактор, Файнберг, человек оглядчивый. Иной раз редакти-рует, что и не узнаешь своей мысли, завод называет каретной мастерской, а деревянное колесо колодезного ворота – силовым цехом предприятия… Вот и лучше самому прочитать и подправить, если редактор заврался. Ты вот, Костя, слушай и замечай, я вслух прочитаю…
– Давай, чтение люблю слушать…
«…местные промышленники и торговцы, прочие нетрудовые элементы, – читал Сорокин, – обязаны к шести часам вечера сего числа внести в кассу Совета добровольно в обязательном порядке всю сумму контрибуции, коя указана в именных повестках, вручаемых курьерами…»
– Напрасно именные повестки, – прервав Сорокина, сказал Анпилов и по-крутил головой. – Надо бы список всех буржуев пропечатать рядом с денеж-ной суммой, а то наши внуки знать не будут, кого мы именем революции би-ли и деньги их контрибуцили… Не понимаешь, зачем это нужно? Я тебе рас-скажу, Кузьма. У буржуев память крепкая, не забудут про контрибуцию. А народ, буржуи, грамотный, к нам же в государство на службу понабьется и будут вроде как ласковые снаружи, а из середки – те же черти, что и раньше. Придешь к такому с жалобой, а он тебя к другому переправит, тот – к треть-ему. И будут гонять сколько лет, пока из тебя пар выйдет, а ты и знать не бу-дешь, кто тебя и по какой причине гоняет… Ну, читай дальше, Кузьма.
«…за невзнос денег, виновные подлежат арестованию и посажению в тюрьму…»
– Опять же Файнберг напутал, – возразил Анпилов. – Мы предлагали за-писать не «посажению», а «заключению в тюрьму». Буржуи-то ведь нас не посаживали, а заключали и в кандалы заковывали…
– Не сразу, Костя, не сразу. Научимся и мы заключать и кандалы механи-ческие на руку и ногу застегивать. Важно вот только, чтобы не свои в эту обузу попадались, а настоящая контра. Вот чего я хочу… Пусть сидят в тюрьмах все, кто награбляет деньги и народ обижает…
… В этот день депутаты Совета не расходились по домам: намечено было, если буржуи не выполнят приказа о контрибуции, провести экстраординарное заседание.
– Придут или не придут? – перешептывались депутаты, узнав от курьеров, что все именные повестки о взносе буржуями денег, вручены. – Вот будут де-ла, Федотов: ты и кассу отобрал у Корнилевского, приготовился, а деньги буржуи не принесут…
– Я терпеливый, до шести часов, – неторопливо отвечал Федотов, поедая скромный обед, принесенный ему племянницей, Галей. – Погрызу головочку лука, картошки в мундирчиках и подожду…
– У меня есть суд иной, – возразил Евдоким Кривошеев. – Нечего там тя-нуть до шести часов, а возьму взвод красногвардейцев и тряхну деньги…
– Ты, комиссар, не горячись, – прервал его Федотов. – На лучку, погрызи. Тебя вот слеза прошибет, добрее станешь. Ведь и буржуям надо подумать, с мыслями собраться, расчеты разные концы с концами… Деньги, брат, это в их понятии, что твоя кровь в жилах. Иной, может, повесится из-за денег, вот как. А ты поспешаешь. Раз мы срок дали, нужно выдержать, чтобы власть считалась твердой, без обману… А придти – придут, напугались буржуи по-сле своей атаки на «Смольный»… А кто это там, внизу, галдеж такой поднял?
– Сейчас выясню, – ответил Кривошеев. – Безобразие такое устраивают в государственном присутствии…
Возвратился Кривошеев с группой парней, среди которых один был в форме матроса.
– Знаете, товарищ Федотов, что они вздумали, на Лазебного пришли с жа-лобой?
– На начальника сводного отряда Красной гвардии? – переспросил Федо-тов, присматриваясь к парням. Некоторых из них он немного знал.
– На него, – сказал Кривошеев, и сейчас же заговорили сразу все парни.
– Чего же он зазнался, не записывает и не записывает?! – горячился чер-новолосый парень похожий на цыгана. – Мы вот уже в третий раз заходим в духовное училище, а нам, по приказу Лазебного, командуют «кругом» и вин-товкою прицеливаются…
– А ты, случайно, не Петра Кандаурова сынок из слободы Гумны? – пере-бил его Федотов. – Обличием похож…
– Ну, его сынок, а что? – продолжая сердиться, ответил парень. – Меня Василием зовут и я бедняцкого происхождения, так что не имеет права Ла-зебный отказывать мне в Красной гвардии. У отца была одна десятина земли на девять душ, а пять моих сестер, старшая Дуня, модистками у купца Плато-нова третий год бесплатно в ученицах работают. Сам я тоже работал у купца Черных Кузьмы, в Ездоцкой: беговых лошадей ему кормил и козла в конюш-не. А в четырнадцатом году купец проиграл свое состояние в игру «девятку» купцу Коротких Николаю, что на Рыльской живет, а я поступил к купчихе Болотовой Елене, что на Успенской улице…
– Ну, вот и рассказал всю свою биографию, – снова прервал Федотов Кан-даурова и усмехнулся: – Зачем же козла держал купец в конюшне?
– Лошади у него дорогие, по две тысячи рублей каждая, хотя можно хо-рошую лошадь купить за двести рублей. Но Кузьма Никифорович верит, что лошади худеют, если их щекочет зверек-ласка. Козел своим запахом убивает ласку, вот почему…
– Хозяйственно придумал, об этом надо записать, – Федотов заметил ка-рандашом в книжечку, потом повернулся к стоявшему молча белобрысому матросу в тельняшке под расстегнутом бушлатом.
– А тебя я знаю, Петр Горелов из Пушкарки, плясун. Ты, наверное, у ребят за главаря?
– Так точно, – козлетоном доложил Горелов. – В Балтику меня не берут по ранению, а в Красной гвардии могу. Ребят согласовал, а Лазебный не согла-шается. С нами вот все – Пашка Кондрашев, Миша Махнев, Андрей Сил-ков…
– Вижу, ребята боевые, – согласился Федотов и повернулся к Кривошееву: – Евдоким Прохорович, позвони Лазебному в отряд. Чего он с ребятами так?
Кривошеев вышел в соседнюю комнату, к телефону. Вернулся сердитым.
– Чего же вы голову морочите? – набросился он на парней. – Проситесь в Красную гвардию, а по тревоге «Факел» не прибежали бить буржуев, когда они чуть «Смольный» не сожгли…
– В этом виноваты, – вступился за всех Горелов. – Сдурили мы еще с ве-чера, денатуратику немного выпили, да и проспали тревогу. Мы же во всем Лазебному признались, обещали исправиться, а он и слушать не желает, тре-бует от нас героического поступка. Как же это мы будем проявляться, если взашей гонят?
– Да, ребята, промашку вы большую допустили, – Федотов почесал в за-тылке, похмурился. И вдруг глаза его оживились, засверкали. – Вот что, я вам помогу героизм проявить. Нам нужно пошевелить купцов разных и промыш-ленников, да без оружия, а так, уговором напомнить, что люди в Совдепе ждут и что пора нести контрибуцию, а то, мол, в шесть часов ото всех сразу кассир не сможет принять…
– К кому идти, мы это мигом! – обрадовались парни, зашумели, – Можем весь город обежать и слободы, всех буржуев знаем на перечет…
– Евдоким Прохорович, дай ребятам списки, пусть…
Через час под окнами «Смольного» зашумели:
– Идет, идет!
– Деньги, деньги идут!
Задремавший у стены Анпилов продрал глаза.
– Кто идет, какие деньги? – спросил он, широко зевнув.
– Купчиха Мешкова решила первой раскошелиться…
Это было начало. Дородная женщина в сопровождении бухгалтера с охап-кой книг в переплетах, похожих по окраске на арбузные корки, гордо вошла в комнату.
– Кто здесь принимает контрибуцию? Проверяйте книги, расплачусь…
– Ага, попалась! – забегал вокруг женщины Кривошеев. – Мы с купчих последние юбки стащим…
– Ну, ты, Евдоша-переметчик! – смело остановила его Мешкова. – В мою юбку не лезь: запутаешься, до самого второго происшествия оттуда не выбе-решься. Это тебе не из анархистов-максималистов переметываться к больше-викам. Комиссар… Я и на тебя найду управу, если через край будешь пере-хватывать…
– Я с этой контрой разговаривать не буду! – Кривошеев рассвирепел, по-нюхал какого-то лекарства из пузырька «для унимания зуда» и выбежал, хлопнув дверью.
Члены комиссии засмеялись, кто-то подвинул купчихе стул, пригласил са-диться.
– Спасибо, не привычна сидеть! – возразила она и вывалила из вещевой сумки на стол перед Федотовым целый ворох «керенок». – Нате, присваивай-те. Сполна, все двадцать тысяч. На муку если перевести – десять тысяч пудов по закупной цене, четыре тысячи пудов – по отпускной цене. Тоже и насчет наемных ваших солдат-красногвардейцев. Слышала я, что приказ есть Кры-ленко или Антонова платить красногвардейцам по 200 рублей в месяц. Моих денег хватит вам на отряд в сто человек, а за месяц этот отряд может на мильон наделать…
– Насчет присваивания напрасно разговариваете, – сердито прервал куп-чиху Анпилов. Скуластое лицо его покраснело, в глазах задрожала обида. – В ноябре девятьсот пятого пришлось мне выполнять задание лейтенанта Петра Петровича Шмидта, освобождать потемкинцев из плавучей тюрьмы судна «Прут». Проломили мы там перегородку, золото посыпалось. И столько его, на три воза не уложишь: вся флотская казна Черного моря. А мы монеты еди-ной не тронули, поставили стражу у золота, чтобы революции передать спол-на. Куда же ваши деньги в сравнении с тем богатством, а вы еще вздумали упрекать… Мы не себе присваиваем, не для наживы…
Мешкова, уронив от неожиданности муфту, уставилась на Анпилова круг-лыми от изумления зеленоватыми глазами. По тугим ее щекам запрыгали су-дороги, на пухлой нижней губе зубы оставили белесые следы.
– Господи! – всплеснула руками. – Столько золота и не тронули? Да вы совсем ни черта не понимаете в золоте и деньгах…
Кто-то поднял муфту, со смехом подал купчихе, кто-то подвинул ей круж-ку с водой.
– Испейте, – сказал Федотов, чтобы вам дурно не сделалось…
– Сами пейте! – толкнула она кружку, вода расплескалась. Члены комис-сии дружно захохотали. – Вот заржали, как лошади над овсом. И не понимае-те, какое богатство зря упустили. Я бы на такое золото магазинов на всю зем-лю наделала, а вы… бесхозяйственники! – она махнула рукой, вытерла пла-точком набежавшую на глаза слезу. – Мое это бумажное дерьмо считать бу-дете или так примете в зачет?
– Подсчитаем, – сказал Федотов и начал, разрывая пачки, перекидывать по одному листочку двадцатирублевые желто-бурые «керенки».
– Видать, мастер! – рассердилась Мешкова. – Будет целый день по лис-точку перекидывать. – Я же разложила пачками, по тысяче рублей…
– А если листочки не все на месте? – возразил Федотов, но Мешкова ус-мехнулась.
– Для обсчета у купцов есть другая техника, а уж фирму свою мы не зама-жем: подсчитано и штампиком нашим удостоверено, тут уж верно, мы на этом себя не загадим… И в книгах можете не сомневаться, прямой учет… Раньше, когда муж был жив, наш бухгалтер, Смирницкий, вел нам двойные книги: для нас одни, для налоговых властей – другие. А теперь это ни к че-му… Да, скажите, скоро у нас все достояние отнимите или повремените?
– Повременим, – сказал Федотов. – Но книги бухгалтерские приносите нам на проверку каждую пятницу. Будем проверять весь ваш дебет, кредит, сальдо, перенос… И будем свою метку ставить… для контроля.
Так взыскание контрибуции с первого же часа начало перерастать в нечто большее, качественно новое – в установлении контроля Совета над опера-циями купцов и промышленников города.
Вскоре пришли в «Смольный» целые толпы купцов и промышленников с мешками денег, с бухгалтерскими книгами, с различными справками. Шер-стаков подал Федотову запечатанный пакет, в котором оказалась бумага-справка: «С сегодняшнего дня Фабком мукомолов взял на себя обязанности контроля за работой мельницы и будет помогать Совету взыскать с Шерста-кова-Коренева положенные законом контрибуции».
Справка пошла по рукам членов комиссии, потом ее Федотов положил в несгораемую кассу наравне с деньгами: этот документ, написанный наивным стилем, говорил о многом, о том, что и в Старом Осколе начался действи-тельный профсоюзный рабочий контроль над производством, о чем декрет ВЦИК был написан еще 27 ноября 1917 года, эсеры тормозили его выполне-ние до сих пор.
«Деньги большевики отбирают, деньги! – с ужасом перешептывались буржуи. – Надо бежать, пока есть возможность, надо переводить капиталы за границу».
Чернянсий маслозаводчик, Найденов, непостижимыми путями сумел пе-ревести через французское посольство и содействие всемогущего Беккера сто тысяч рублей золотом в Лионский банк. Сам он наметил было бежать за гра-ницу, но умер, как рассказывают, дворником на Масандрской улице в Ялте. Купца Дягилева поймали в районе Нового Оскола при попытке бежать на Дон с золотом на сумму около трех миллионов рублей и расстреляли за эти день-ги. Это происходило еще до известной телеграммы Государственного банка о конфискации золота, серебра, платины и других ценностей: «При ревизии стальных ящиков в банках золото, серебро, платина в слитках, монеты, ино-странная валюта подлежат конфискации. Кредитные билеты подлежат внесе-нию на текущий счет. Впредь до полного окончания ревизии никакие выдачи из ящиков не разрешаются».
А фронт гражданской войны уже разгорался на юге, на Украине, в области Войска Донского. Старооскольская буржуазия стала очень скрытной, чутко прислушивалась к угадываемому ею гулу орудий, надеялась на поворот собы-тий.
Когда пришел сюда декрет ВЦИК 27 декабря 1917 года о национализации частных банков, кадет Щепилов, седой старик в золотых очках, собрал у зда-ния банка на Белгородской улице толпу вкладчиков.
Были тут всякие люди. Теснились коллеги Щепилова по учительской про-фессии в духовном училище. Торчали священники – Мазалов с остренькой мордочкой грызуна; черный с проседью отец Матвей из Соборной церкви; здоровенный рыжий поп из Николаевской церкви. Они перешептывались:
– Письмо из Житомира получено, от Захара, – говорил Матвей. Мазалов помалкивал, не желая признаться, что письмо и он получил, свечной завод наладил по совету Захара. – Пишет, что в Центральной раде народ живет на-дежнее, и что удалось все документы охранки с донесениями священников по делам исповедным пожечь. Спрашивает, как у нас дела с этим и нет ли опас-ности?
– Кто его знает, – шептал рыжий. Голубые глаза блудливо бегали. Беккеру мы отвалили немало денег, тоже и Трубавину, чтобы они побольше этих до-кументов спалили. Ну и жгли, а вдруг, вы же знаете, выявились как-то Груди-нин, Юрканов, Хромович… И даже их расписку на 500 рублей разыскали, за донос они брали деньги, типографию большевистскую выдали в девятьсот двенадцатом… Отец Захар пишет, что у него мысль появилась побродяжни-чать на период смутного времени…
– Да, да, мне он тоже писал и советовал – запрячь пару лошадок в повозку и передвигаться по стране, вроде как в розыске родных. А как смута уляжет-ся, тогда и определиться в безопасном месте, чтобы никто не знал, когда и кого выдавали по исповедным откровениям…
Отец Матвей тяжело вздохнул и добавил:
– А бежать на повозке не так опасно от патрулей, дорог разных больше, чем на поезде. Дягилева вон расстреляли, царствие ему небесное…
– Но ведь кто его знает, куда бежать? – вмешался Мазалов, брызнув слю-ной. – Может, нам к Захару, может, ему к нам…
– Господь просветит и укажет, – вздохнув, сказал рыжий. Только если за-велись гайдамаки на Украине, придут они и к нам. Надеяться надо и бога мо-лить о ниспослании благодати. А теперь вот о банке надо подумать, деньги там наши, а тут эта… национализация. Неужели, посмеют все суммы?
Шнырял по толпе горбатоносый Игнатов Николай. Заискивая перед всеми и подтравливая «быть посмелее, держаться дружнее», сам все охал и охал. Что могут пропасть и его деньги, нажитые у Пузанова и на своем личном деле в Сальском округе области Войска Донского.
Прижавшись к стенке, жадно вслушивался в разговоры купчик Степан Те-рентьев.
– Все перевертывается и перевертывается, ладу не дашь, – жаловался сто-явший возле Терентьева ястребовский купец Мухин. – Когда царя свергли, понаехали в Ястребовку разные люди из города. Василий Васильевич Яков-лев, например, брат управляющего Русско-Азиатским банком. В Земельном комитете начал работать, теперь госконтролем в Ястребовке. Доктора Собо-лева, Ивана Прокофьевича, поставили у нас тогда председателем волостного комитета, а заместителем к нему назначили Свинухова Ивана из Стужня. Ну, думали мы, на этом и успокоимся. А тут тебе, бац, Октябрьская революция! И опять начали переворачивать. Тишку Бакланова из Земельного комитета по-ставили волостным военным комиссаром, житья нам не дает, подводами и реквизициями замучил. А тут еще Негуляев. Вы его знаете? О, черт человек, в большевики, говорят, записался, на уездный съезд Советов теперь его избра-ли… Слава богу, в Ястребовке пока контрибуцию не взыскивают. Да оно и не так уж страшно: наши деньги в банке. Страшнее, если банк не отстоим, хотя и народу собралось много… Кровный интерес, каждому деньги жалко…
Кадет Щепилов, выставив арбузовидный живот и распахнув от возбужде-ния шубу на соболях, кричал:
– Мы начихаем на их декреты, если стеной единой встанем! Что представ-ляют из себя они и чем являемся мы? Советы издали 23 ноября декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов, назвали всех людей «граждана-ми России». И что же вышло? Они величают нас и по сей день буржуями. А почему? Да потому, что мы есть существенная сила, нас никаким декретом не запретишь. Если рабский страх не ослабит нашего сердца, будем жить вечно. Мы – соль земли, без нас Россия прокиснет. Вот и о банке сказать. В сейфах наши деньги, а сам «Русско-Азиатский банк» есть вкладчик Лионского банка, почти французский подданный, почему и мы требуем для него и для наших денег экстерриториальности. Господа, не подчиняйтесь приказам Совета, по-скольку заграница отказывается признавать этих самозванцев!
– Правильно, ангельски правильно! – воскликнул бывший думский секре-тарь Красников.
– Правильно! – подтвердил стоявший рядом с Щепиловым тот самый Со-болев, которого вытеснила Октябрьская революция из думы и Ястребовского Исполкома, хотя он и, скрыв монархические убеждения, объявил себя левым эсером, прославился на весь уезд ораторским искусством. Он погрозил кому-то розовой палкой с большим медным набалдашником. Толстый, со светлыми усиками на бритом обширном лице, он все время жмурил глаза, почему и ка-залось людям, что он грозил палкой какому-то, ему лишь одному видимому, ослепительно сиявшему призраку. – Не позволим посягать на наши кровные деньги. Да и пусть Совдеп знает, что мы ценности передали в международ-ный банк, сами задолжали банку больше, чем туда внесли, а он захотел на-ционализировать, глаза у него разгорелись на чужие золотые деньги. Накось, выкуси! Керенками платим контрибуцию, и хватит, хватит. Оглохли разве: гудут на юге орудия…
Бесом шнырявший по толпе, Игнатов Николай вдруг бросился к Соболеву:
– Павел Прокофьевич, а если последний рубль заложил я в банк на про-центы, как же мне его назад выручить?
Соболев посмотрел презрительно на этого беса.
– Ты, шакал, собирал капиталы по всему Сальскому округу и дальше, Пу-занова обокрал в Новочеркасске, так что на припрятанном сто лет прожи-вешь, будешь проедать готовое. Юлить умеешь перед всяким режимом. На-кось, выкуси от меня ответ! – пырнул он кулак в горбатый нос Игнатова, и все стоявшие вокруг подняли дружный хохот.
– Этот шакал, правду вы, Соболев, сказали, бесом юлит, – неожиданно появился у банка Федотов и пробился к оратору. – Я про Игнатова говорю: к нам бумажку прислал в «Смольный», что возле банка контрреволюция собра-лась, а сам вот здесь крутится, чтобы не упустить поживы, если окажется ваш верх… Но только ваш верх не окажется…
Соболев сразу перестал жмуриться. Толкнув в сторону оторопевшего Ни-колая Игнатова, он посмотрел на Федотова и при всей притихшей толпе за-смеялся:
– Ха-ха-ха-ха, совдеповский кассир прибыл! Тот самый, который контри-буционные деньги считать не умеет, керенки в двадцать на мильон по листику считает день и ночь… Ха-ха-ха!
– Научился теперь считать деньги пачками, – спокойно возразил Федотов. – Поставим вот к банку стражу, а после уездного съезда Советов пересчита-ем, что там у вас и как лежит. Помаленечку справляемся в счете… Завинтим буржуям гайки до скрипа… А пока до свидания! Советую добровольно ра-зойтись по домам, чтобы не пришлось красногвардейцам свои кулаки отби-вать о ваши шеи…
– Улю-лю-лю-лю! – неслось вслед Федотову. Скоро вы, господа больше-вики, салом пятки себе смажете. Слышите, гудут на юге пушки? Улюлю!
Федотов повернул на Курскую улицу, шагал, не отвечая на выходку чер-носотенной толпы.
Игнатов Николай посчитал это окончательной победой вкладчиков и хозя-ев банка над Федотовым и большевиками. Чтобы все видели и слышали, он хохотал и приплясывал на тротуаре, обхватывая живот руками: – Ха-ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Деньги захотели взять… Ха-ха-ха-ха! Сила-то наша какая, глянь, несметная сила! Да еще я с этой силой заодно. Ха-ха-ха! Совдеповский кас-сир удрал, как заяц… Деньги, наши деньги, денежки наши неприкосновен-ные! Деньги!




23. УЕЗДНЫЙ СЪЕЗД СОВЕТОВ

Делегаты и просто желающие переполнили зал духовного училища, гроз-дьями висели на галереи второго яруса, где в дореволюционное время разме-щался певческий хор воспитанников, стояли между рядами скамей и стульев в зале, теснились в проходах. Демократичность сказывалась во всем – в со-ставе съезда и в доступности зала заседаний для всех граждан, в облаках си-неватого махорочного дыма, в нетопленом помещении и в духоте, которая постепенно накапливалась здесь, хотя и не грела, в разноголосьи спорящих людей.
– А что она из себя представляет, эта Центральная Рада? – спросил Каблу-ков у какого-то железнодорожника, который рассказывал делегатам об этой «Раде» и о том, что она наотрез отказалась признать Советскую власть. – Шишка что ли с нарывом, если Советскую власть отвергает?
– А черт ее знает, что она представляет из себя, – отругнулся железнодо-рожник. – Пишет вот мне Архипов Дмитрий, он там службу справляет в же-лезнодорожном девятнадцатом батальоне, что Центральная Рада из союза партий состоит с апреля 1917-го года, а теперь объявила себя верховной вла-стью Украинской народной республики, войска создает. Гайдамаками назы-ваются. Против России готовится, а вот Архипов пишет, что он ей, Централь-ной Раде, хвост крутит. О, боевой парень! Хочешь, я тебе его карточку пока-жу, недавно прислал?
– Чего же, карточки я очень люблю рассматривать, – сказал Каблуков и начал рассматривать групповую фотографию. – Какой же тут Архипов есть?
– А вот он, – пырнул железнодорожник пальцем. – Я с ним тоже служил, но по контузии и по болезни ослобонился…
– Фартовый! – крякнул Каблуков и присмотрелся. Слева, на примитивном креслице с трубчатыми ножками и низко расположенными круговыми подло-котниками и спинкой сидел человек в шинели, в серой меховой папахе. Мо-лодые глаза вытаращены, наверное, на объектив фотоаппарата. Короткий подбородок выбрит, под курнявым носом чернели небольшие усики, не вы-ходя кончиками за уголки губ неширокого рта. На лице не отражено никаких дум, кроме желания «получиться на снимке». Это его желание передалось даже пальцам правой руки, которые сжаты в кулак и как бы смотрели на ап-парат, прижатые к паху. Из-под шинели торчал носок сапога и часть голени-ща.
Правее Архипова стоял высокий детина, по фамилии Шикмайтес (подпи-сано на карточке). Усы у него подлиннее, чем у Архипова, белая меховая шапка похожа на рыболовный кубарь или на папскую митру. Глаза подведе-ны под лоб, лицо напряжено заботой так запечатлеться на карточке, чтобы всякий понял – он не чета другим, власть имеет. Об этом и одежда его гово-рила: английский френч с нашивными карманами, красивые хромовые сапо-ги, и поза – голова запрокинута, как у гордой лошади, руки – за спиной, и вы-зывающий поворот корпуса к аппарату и подчеркнутое пренебрежение к си-девшему у его ног солдату Ульянову.
Этот сидел на низеньком детском стульчике, закрывая собой левую ногу Архипова и правую ногу Шикмайтеса. На нем грубошерстная шинель и про-стые сапоги на скрещенных чуть не по-восточному ногах (сидеть на низком стульчике очень неудобно). На голове широкая кабардинская папаха с кудря-вым мехом. Лицо с пирамидальным носом и маленькими колючими глазками, чуть поднятыми на аппарат, выглядело свирепым особенно еще и потому, что длинные усы закручены кверху сердито и с подчеркнутой лихостью. У этого человека, видать, масштабный характер и много злости, что сил больше, чем дано ему власти и работы…
– А засняты они вот где, смотри на обороте карточки, там все пропечата-но, – сказал железнодорожник, внимательно следивший за Каблуковым из опасения, не передал бы он кому карточку, тогда и не найдешь, с кого спра-шивать в такой массе людей.
Каблуков прочитал на обороте снимка чернильную надпись с подписью Архипова: «Съезд борьбы за власть Советов рабочих и солдатских депутатов с 18 по 20 декабря 1917 года проходил в городе Бердичево Житомирской гу-бернии». Ниже этой чернильной надписи помещена противоречащая первой литографическая надпись: «В память съезда Желвойск Юго-Западного фрон-та 18 декабря 1917 г. Товарищи Архипов, Ульянов И., Шикмайтес. 19 Желбат Г. Бердичев».
– Что-то чудно? – с сомнением покачал Каблуков головою. – Архипов пе-ром написал, что съезд Советов, а напечатано, что съезд железнодорожных войск…
Железнодорожник сердито вырвал у Каблукова карточку, сунул себе за борт.
– Ты не задергивай нас, мы с ним в одной партии состоим, в социалистах-революционерах. Вот придут сейчас наши, на фракции совещаются с Бело-руссовым, мы вам покажем. Вот это все наши места, – он показал пальцем на скамьи с сидевшими на них в разрежку людьми: – места охраняем, потом стеснимся, чтобы все наши могли сидеть…
– Сидеть то вы будете, – возразил Каблуков, – но только партией этой не очень хвались. Я ее знаю: заставила нас твоя социалистка-революционерка землю покупать у кулака Евтеева, а вот большевики бесплатно отдают…
– Тьфу, черт! – выругался железнодорожник и отвернулся. – Ты, оказыва-ется, большевик, а я с тобою разговаривал столько, время тратил для выявле-ния сочувствия…
Иван расхохотался, но тут его кто-то похлопал по плечу.
– Не потеснишься? Рядом надо посидеть, поговорить?
– А-а-а, Василий Петрович! – Иван обрадовался Шабурову, толкнул в бок железнодорожника. – Давай раздвинемся на одно место, человека посадим…
Тот ничего не ответил и даже не оглянулся. Тогда Иван Каблуков хитро подмигнул Шабурову глазами, а сам внезапно сдвинул эсера на охраняемое им для своих фракционеров место, и дернул Василия за рукав, посадил рядом с собою.
Эсер свирепо глянул на Каблукова, но, увидев Шабурова, смолчал. Лишь лицо побледнело, пошло синеватыми косицами, глаза стали темными от яро-сти.
– Если бы эсеры были в большинстве, вряд ли бы они стали нас ожидать, а вот мы их ждем, не начинаем, – сказал Шабуров Ивану. – Вождь их из Петро-града вернулся, даже не стал заседать в Учредительном собрании… Надеется здесь чего-то выкусить, на съезде, фракцию свою муштрует, в Михайловской церкви совещаются…
– Чего же это они? – поинтересовался Иван.
– Ясно чего. В регистрационной анкете все эсеры подчеркнули: «Вся власть Учредительному Собранию и демократической коалиции». Советы им теперь уже не нравятся, раз мы там в большинстве…
– Вот же оглоеды, чума их задуши…
– Нет, Иван Осипович, они не только оглоеды. Они затевают серьезное. Мне кажется…
– Эсеры идут, эсеры! – перебив Шабурова, загремели голоса у входа, за-двигали люди стульями и скамейками. Все же интересно поглядеть, как идут эсеры.
Группа социалистов-революционеров шла со своим знаменем. Во главе ее шагал Константин Белоруссов, присяжный поверенный, уполномоченный ЦК партии эсеров, избранный в Учредительное собрание от Курской губернии. Русый высокий мужчина с лихо закрученными усами. На нем была черная шуба с белым смушковым воротником, черная каракулевая шапка-булочка, сдвинутая немного на затылок.
По пятам за Белоруссовым шагали правый эсер Лука Шерстаков и архи-правый социалист-революционер Порфирий Евтеев. Ни с кем не здороваясь, они гордо прошли вперед. Эсеровские функционеры, охранявшие места, ос-вободили для них скамью, а Белоруссову подвинули венский стул.
Утомленным движением руки он снял шапку и, пригладив ладонью длин-ные русые волосы, осторожно огляделся. На какое-то мгновение задержал глаза на Шабурове и на его согнутой на подвязке руке, усмехнулся и тронул ладонью плечо сидевшего впереди Бреуса:
– Олександр Ильич, – с володимерским оканьем сказал он довольно внят-но. – Все большевистские колеки пришли, чтобы задавить нас числом…
– Но дело не в числе на съезде, а в людях за съездом, – неопределенно возразил Бреус и поежил плечи, будто на его капал дождь.
– Слышишь, Иван Осипович, Белоруссов называет нас калеками, – шеп-нул Шабуров. – Значит, мы его проняли…
– Он меня тоже пронял, – ответил Каблуков: – Я его гранатой по ряжке, он меня в тюрьму до самой революции…
– Сыромятников приехал – появился! – загудели голоса, напоенные каки-ми-то странными тонами недоброжелательства и интереса. – Теперь все эсе-ры в сборе, даже крикун Завьялов из Геросимово прибыл. Можно съезд начи-нать. Уж если ломать бока, то всем эсерам сразу, как Святослав кочевни-кам… «Иду на вы!»
Съезд открыл председатель Укома РСДРП(б) Георгий Кириллович Ще-нин, и сейчас же завязалась борьба за состав Президиума, начинались даже рукопашные схватки. Наконец, утряслось: председателем съезда избрали Кобрысева Василия, высокого блондина с голубыми глазами. Это был кре-стьянин, только что прибывший из артиллерийской части.
В секретариат избрали каплинского учителя Петра Саплина и попа-расстригу Василия Белоконь.
– Ты, Белоконь, строчи аккуратнее все речи на бумагу! – смеясь, кричали из зала. – На фисгармонии в феврале исправно играл царю отходную, теперь пиши для ясности…
Кобрысев, встав у трибуны, долго тряс поднятыми руками, чтобы зал ус-покоился. Но шум и хохот нарастал, превращаясь в сплошное клокотание.
– Покажись, Авдотья, передом и задом, обрисуйся! – слышались возгласы, аплодисменты.
Кричали и шумели потому, что на правой стороне сцены, обороняясь от бывшего начальника милиции Трубавина и его теперешнего заместителя на-чальника пожарной команды Кострыкина, толстая грудастая женщина в се-ром платке и синем жакете, пыталась пройтись по краю сцены и показать де-легатам свою юбку из эсеровского знамени.
Юбку, видать, сшили не без умысла: на обоих боковых клиньях белели, написанные масляной краской, слова «Земля», «Воля».
– Да черт с ней, пусть пройдет! – потеряв терпение, крикнул Кобрысев на пожарников. Те махнули рукой, спрятались за кулисы, а Евдокия, виляя задом и, поводя бедрами, важно проплыла вдоль рампы. У левого конца сцены по-клонилась съезду и под грохот аплодисментов, свист и крики спряталась в боковой двери.
– Это местная дура! – кричал Ивану на ухо сосед-железнодорожник. – За-думала вот чудить, взобралась на сцену…
– Дура она, может быть, и дура, но не совсем, – возразил Иван и вытер выдавленные смехом слезы. – Партию она вашу эсеровскую здорово высмея-ла. Ведь если юбку немного повернуть на очкуре, «Воля» окажется на перед-ке, «Земля» на задке… Смекни-ка, в чем дело?
– Да, сделано тонко, – согласился сосед, нахмурился, замолчал.
– Предлагаю вниманию съезда Советов, – приятным сильным баритоном прогудел голос Кобрысева над притихшим залом, – только что полученную телеграмму солдат Фатежского уезда…
– О чем телеграмма? – загремели из зала. Мало ли кто пришлет…
– Солдаты Фатежского уезда ставят в известность наш съезд, что послали телеграмму Совнаркому и просят нашей солидарности с ним протестовать против войны Германии с Россией, считаясь с полной дезорганизованностью, необеспеченностью и голодовкой армии. Но если таковая именно является войною буржуазии с пролетариатом, то солдаты Фатежского уезда просят нашей солидарности с ними и готовы во всякий час и минуту воевать за инте-ресы трудового класса и останутся в полной организованности силой в борьбе с буржуазией. Такие же телеграммы, товарищи, фатежцы разослали и в дру-гие уезды губернии…
– Ответьте им, что они – предатели! – Закричал Белоруссов, – немецкие шпионы…
– Да, да, они предатели! – подхватил тепло-колодезянский эсер Воронин. Высокий, плечистый, черноволосый. Он встал и закричал: – С Германией на-до воевать при всех условиях, особенно теперь, когда нужно показать себя верными нашим союзникам – Англии, Франции и Америке. Долой болтовню фатежских солдат, да здравствует война с Германией до победного конца! Долой дезертирский мир, предложенный Лениным и позволяющий грабить Россию!
– Долой эсеров! – загремело вокруг, зашумело, затрещали стулья и ска-мейки. – Приветствовать фатежских солдат, проявить к ним солидарность!
– Долой!
– Да здравствует!
– Бей эсеров!
– Долой большевиков!
 Шум и гвалт потрясал здание около часа, пока крикуны охрипли и утоми-лись, потребовали перерыва.
Когда заседание возобновилось, Кобрысев прочел ответ фатежцам, приня-тый без прений: эсеры отступили, не захотели провалиться в самом начале съезда, ничего не решив, ни на что не повлияв.
Ответ гласил: «Солдаты Фатежского уезда! Старо-Оскольский уездный Съезд Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов выражает вам свою братскую солидарность и готовность вместе с вами бороться за интере-сы трудового класса, с буржуазией всех стран, если она посягнет на нашу ре-волюцию. Да здравствует мир с Германией и всеми народами! Да здравствует пролетариат и беспощадная борьба с буржуазией!»
Вслед за этим началась борьба по повестке дня. Второй и третий вопросы утвердили без спора: Выборы делегатов на губернский съезд Советов. Разные дела и вопросы. А вот первый пункт повестки дня: «Организация власти и контроля, земельный и промышленный вопросы» вызвал новую бурю.
Ястребовская и Знаменская делегации потребовали обсудить сначала их наказ Уездному съезду Советов. При этом выяснилось, что в среду Ястребов-ской делегации незаконно попал купец-яичник, Гришка Свистулаев. Обсуди-ли это, большинством голосов «свергли Гришку из звания делегатов».
Расстрига Белоконь и учитель Петр Саплин писали до пота, а тут еще ора-торы требовали прочитывать записанное, чтобы не было секретарского до-мысла в речи. Работы хватало.
Наказ все же был прочитан и обсужден до принятия повестки дня в целом.
– Белоконь, пиши, пиши! – покрикивали из зала. И Белоконь писал, как успевал схватить:
«Одобряются действия Старого Оскола по разгону думы и земства, и про-сить Уездный Съезд Советов упразднить все старые власти, не отчитываю-щиеся перед народом. Обеспечить хлебом, в котором нуждаются тысячи го-лодных животов, а всех инвалидов устроить в ремесленные училища и обес-печить нужным провиантом. Деревенские школы выровнять с городскими училищами, а эти с гимназиями по социалистической программе. Всю мили-цию заменить Красной гвардией из представителей по четыре-пять человек от волости, кроме конной милиции: эту оставить для быстроты действия, но не упускать из-под власти Советов для своевольства. И принимать в Красную гвардию лишь по рекомендательному приговору обществ. Вынести постанов-ление о прекращении пьянства и денежной игры в карты, которые мешают нам проводить в жизнь революционные резолюции. Немедленно начать про-водить земельную реформу в духе передачи земли трудящимся на началах уравнительного землепользования, чтобы все завершить к весеннему посеву. Учесть и оценить помещичьи имения и скот, также церковные, купленные земли и крестьянские, не обрабатываемые личным трудом. Лошадей у поме-щиков поотобрать и по дешевой цене продавать беднякам и разоренным сол-датам, а не кому попало, потому что лошадей мало, бедняков много. Произ-вести поголовную перепись всего хлеба в уезде: одно общество переписывает у другого, чтобы без обмана и для точности. Лишний хлеб ссыпать в общест-венные магазины для распоряжения Революционными советами, чтобы лю-дей прокормить и всю землю обсеменить. Весь торговый аппарат передать кооперативам, а граждане должны быть членами кооператива, иметь книжку для забора товаров и с указанием членов семьи. Одобрить и поддержать Кур-скую контору Московского областного продовольственного комитета в орга-низации ею в Курске складов товаров для крестьянского потребления. За то-вары платить подвозом хлеба, дабы двадцать пять миллионов жителей 20 гу-берний в центре и вокруг не умерли с голоду и обсеменили поля. Культурные помещичьи имения взять под организацию государственных хозяйств и уст-ройства проката скотом, инвентарем и прочим. Озимую рожь распределить так: вдовам, солдатам и всяким нетрудоспособным дать бесплатно и наравне со всеми. Лицам цехового труда – за установленную обществом цену. Деньги уплатить лишь тем, кто сам своим трудом обрабатывал лишнюю землю, а не работающим не платить за отчуждение озими, деньги включить в средства общества на нужды. Кредитные товарищества сделать достоянием народа, лиц, замеченных в злоупотреблениях, предать революционному суду…»
… Съезд шел несколько дней при бурных дебатах и острейшей борьбе партийных фракций. Лишь одного Георгия Щенина все фракции и беспар-тийные делегаты выслушали без обструкции.
Он поразил людей своим чарующим голосом, в котором плескалось целое море человеческой жажды счастья всем людям. Поразил красивым открытым лицом с добрыми всепроникающими темными глазами, вьющимися каштано-выми волосами и смуглым выпуклым лбом мудреца.
Даже не верилось людям, что перед ними – простой человек из портных подмастерьев, знавший до революции лишь колотушки мастеров и неспра-ведливый хозяйский гнев.
Среднего роста, плотный и статный, Щенин не вцепился в трибуну, как делали другие ораторы. Он встал у рампы и не произносил речь, а, скорее, вдохновенно размышлял вслух, спорил как бы сам с собою. И каждому деле-гату захотелось выслушать этот спор, в котором бились мысли всех оттенков и страстей, отражая ураган мыслей и страстей, кипевших в уме и сердцах де-легатов и гостей в зале.
Жесты Щенина то были мягки, то порывисты, лицо играло и менялось в зависимости от того, какую мысль защищал он или опровергал. При этом Щенин не высовывал на острие копья свое собственное мировоззрение, напе-ред отбрасывая мировоззрения и мнения других, как это делали предшест-вующие ораторы. Нет, он выстраивал перед слушателями в сверкающей ше-ренге, как бы на смотр. Все борющиеся взгляды и мнения. Освещая их про-жектором своей честной мысли, так что люди сами (так, по крайней мере, всем казалось) могли выбрать дорогу и взгляд для себя, встать на ту или иную точку зрения. Для великих принято такой дар размышления называть «вла-стителем дум». Щенин в простоте скромного председателя Старо-Оскольского УКОМА РСДРП(б) был в эти минуты именно тем, чем бывают великие «властители» дум в определенные отрезки времени.
– Все демократические партии, пусть даже не одинаково искренно, – го-ворил Щенин, – провозглашают целью своей борьбы прекрасное, чарующее и волнующее нас. Они провозглашают освобождение народа от материального и духовного гнета, от рабского страха перед большими и малыми тиранами и от рабской склонности кривить душой из-за шкурной выгоды и в ущерб сосе-ду и всему народу. Ведь никакое криводушие не может быть полезно народу, хотя бы и старались иные выдать его за полезное. Еще Энгельс говорил, что у сапожной щетки не вырастут молочные железы, если мы назовем щетку ко-ровой. Так и из подлости не вырастет добро, каким бы мы не прикрывали нашу подлость государственными или партийными соображениями: люди всегда видят наши дела, могут соблазниться дурным примером и начать под-личать со ссылкой на своих духовных руководителей.
Я это говорю не для красного словца, а чтобы подумали все, сидящие в зале фракции, сколь правы они в своем настоящем и сколь виноваты их про-тивники. Понимаю тревогу меньшевиков и социалистов-революционеров, ко-торые вот с этой трибуны обвиняли большевиков в насильном захвате власти и требовали гарантировать полную власть Учредительному собранию.
Это требование справедливо, поскольку большинство нашего народа ве-рит Учредительному собранию. Большевики не помешали поэтому, даже со-действовали скорейшему созыву Учредительного собрания. Мы вот с вами сидим здесь, а депутаты Учредительного съезжаются в Петроград или уже съехались туда, хотя и не все, – Щенин покосился на Белоруссова, но не на-звал его по имени. – Видимо, некоторые избранники народа предпочитают уклониться от прямого ответа на вопрос народа, что же будет делать теперь Учредительное собрание, признает оно революцию и ее чаяния или нет? А народ России ждет. И от самих депутатов Учредительного собрания зависит разобраться в действительных мыслях действительного большинства народа. Никто им этого не запрещает. Бывает иногда мучительно и горько признавать свою ошибку, но лучше бывает тому, кто умеет это делать с меньшей болью и не доводит ошибку до грани, за которой начинается несовместимость прин-ципов революции и народных чаяний с возведенной в «принцип» ошибкой. Тогда неизбежна драма, а в обществе – возникает угроза гражданской войны, если нечто подобное разъединяет партии и классы, скажем, в вопросе о фор-ме власти.
Само Учредительное собрание не есть форма власти, но оно может утвер-дить уже выбранную народом форму власти и стать одной из славных стра-ниц истории нашей Родины. Ему честь и слава. Собрание может и противо-поставить себя действительному желанию народа. Тогда оно бесславно по-гибнет. И виноваты в этом будут не большевики, а те, кто не понимает биение сердца народа сегодня.
Один из ораторов утверждал здесь, что однопартийная диктатура всегда подвержена опасности произвола и ошибок, поскольку монополист зазнается, начинает считать себя непогрешимым и не подвергается оживляющей струе критики со стороны зоркой оппозиции. Формально, это даже верно: постав-ленные вне контроля, политические силы всегда делали немало глупостей. Но при чем здесь большевики? Разве от них все зависит? Вы знаете, что в соста-ве Советского правительства находятся сейчас и левые эсеры. А вот есть ли гарантия, что левые эсеры или какая-либо другая партия не захочет едино-личной или даже военной диктатуры типа корниловской?
Вот беда в чем. Да и то надо иметь ввиду: парламентаризм на Западе пе-реживает кризис, вырождается, следовательно, в своей старой форме у нас совершенно невозможен. Но и на одном месте страна топтаться не может, не должна. Что же тогда делать?
Ленин предложил нам Советскую форму государства, не отрицая при этом и другого богатство форм для перехода от капитализма к социализму. Народ высказался за советскую форму. Партиям, если они действительно стоят за социализм и интересы народа, нужно примириться с желанием народа. Что будет через десятки лет и в других странах, покажет история. Во всяком слу-чае, они неминуемо учтут наши успехи и наши ошибки. Но они не простят тех партий, которые преднамеренно разжигают страсти с целью зажечь граж-данскую войну.
В нашей стране всем хватит работы. Ведь не обязательно всем сидеть у руля государственного руководства. Нам нужны капитаны государственного корабля, нужны и мичманы. Нужны нам матросы и адмиралы, но и без юнг не обойтись.
Я призываю все демократические партии встать на путь дружного строи-тельства новой жизни. Тогда и остро обиженные классы – помещики и бур-жуа – будут вынуждены присмиреть и найти себе место в труде, а не в разжи-гании гражданской войны.
Большевики зовут к дружной работе не потому, что слабы, а потому, что убеждены в своей правоте. Над этим нужно подумать всем и всем…
После выступления Щенина объявили перерыв, а потом снова загремела гроза: невозможно, оказалось, примирить страсти на том этапе, когда враж-дующие стороны где-то переступили Рубикон и теперь уж решили испытать историю критикой оружия.
Особенно враждебно зашумели меньшевики и эсеры, когда вышел на три-буну большевик Воробьев. Маленький, худой, большеголовый, в потертой фронтовой шинели, он начал свою речь гневно, торопливо.
– Никакого мира с социалистами-революционерами! В их партии сидят вон те барбосы! – он указал на Шерстакова Луку. – Меня собаками травил, еврея Каца в Сибирь загнал, чтобы не платить ему три десятки денег за ма-шинку компании Зингер. Вот сидит Гамов на скамейке, может сказать, правду я или неправду говорю…
Со скамьи поднялся толстый человек в шинели. Снял папаху, почесал ног-тем свое одутловатое лицо с бритвенными царапинами на щеках.
– Истинно сказал Воробьев, правильно сказал, – гундявым голосом вы-молвил Гамов, потом зажал пальцами нос: после ранений и контузии у него часты бывали рези в носовой полости, обжигало внезапной болью. – Пра-вильно, Шерстаков Лука есть барбос…
В народе Гамов слыл молчуном. На этот раз он тоже ничего больше не сказал, присел разволнованный на свое место и закурил цигарку.
– Слышишь, Лука? Люди подтверждают твое барбосничество, а ты еще в солдаты партии залез…
– Зря тебя до смерти не затравил собаками, – прохрипел Шерстаков.
– Да вот и теперь я жалею, что воли мне не дают, – крикнул Воробьев, – я бы вас связал с Белоруссовым нога с ногой и на осину, как Июду…
– Мы тебе, Воробей, крылья скоро обрежем! – пригрозил Белоруссов и воскликнул: – Долой Воробьева!
– Доло-о-ой! – зашумели сразу все эсеры. – Хватит демагогии и эффектов! Доло-о-ой!
– Получай задаток, Воробей! – и в оратора полетели из зала заранее при-готовленные лапти, гнилые огурцы, порванные галоши.
– Уберите черносотенцев-погромщиков! – увертываясь от ударов, закри-чал Воробьев президиуму. – Видите, какие они «демократы»…
Кобрысев шагнул к трибуне, что-то сказал Воробьеву, и тот, махнув ру-кою, сел на место, нахохлился.
Слово получил Прядченко, Григорий Кононович, бывший работник купца Панова, потом писарь воинского начальника. Рослый, в шубном пиджаке с опушкой из котика, он был с виду неуклюжим, не в меру плотным. Неловким движением руки свалил с трибуны красную материю и, не подымая ее, молча уставился в продолжавший шуметь зал.
Его широкое круглое лицо с оспенными рябинами, с толстым носом и ог-ромным лбом, с пронзительными серыми глазами, дышало суровой силой во-ли, соединенной с упрямством.
– Сколько вы не шумите, утихните и выслушаете! – сказал Прядченко, не обращая внимания на крики: «Доло-о-ой!»
– Наш, из Орлика! – с гордостью сказал кто-то о Прядченко в зале. – Не человек, а черт. Был в левых эсерах, а теперь в большевиках. За идею на нож полезет…
Единоборство Прядченко с залом продолжалось минут десять-пятнадцать. Он не ушел, ждал тишины. Крики начали слабеть, перешли в спокойный го-вор, потом в шепот.
Наконец, наступила тишина, как часто бывает и в природе после пронес-шегося над землей урагана.
– Я буду краток, – раздался глухой, но сильный голос Прядченко. – Здесь происходит спор об уже решенном вопросе: Советская власть установлена, никакому Учредительному собранию этого факта не изменить. Что же касает-ся диктатуры и однопартийной системы в стране с многими классами, то это, конечно, не лучший выход и не единственный для нормального развития страны. Но при нынешнем уровне сознания и сознательности так поведет се-бя любая партия, заглушая мысль и устремления своего противника. Разве не является доказательством этого, что даже на заседании Съезда Советов эсеры позволили себе бомбардировать большевика Воробьева старыми галошами за его слова и мысли. Заметьте, эсеры решились на это, будучи в меньшинстве. Позволительно спросить, на что бы они не решились, став у власти? Пожа-луй, они решились бы на все, даже на объявление большевиков вне закона. Керенский (а ведь он эсер) уже так и поступал, целя в Наполеоны. И вот, ока-зывается, «узурпаторы-большевики», куда демократичнее и гуманнее эсеров: они, находясь в большинстве, не взяли эсеров за шиворот и не выгнали со съезда за хулиганскую обструкцию.
Где же логика эсеров о равенстве и праве на существование всех партий в стране, если они уже загоняли большевиков в подполье и отдавали приказ об аресте Ленина? Это пустой звук! Любая партия в России, придя сейчас к вла-сти, зажмет все остальные и не даст им свободы действий. Что касается меня, предпочту быть зарубленным топором на посту диктатуры пролетариата и однопартийной большевистской системы, чем трепыхаться навозом в прору-би эсеровской демократии…
– Холу-у-уй, ныряла! – закричал Белоруссов.
– Кандидат в смертники! – поддержал Воронин и запустил в Прядченко свою лохматую овчинную шапку. – Жаль, гранаты не имею под рукою, дал бы тебе память…
Кто-то ткнул Белоруссова кулаком в спину, а Воронин наотмашь сбил это-го солдата с ног. Сейчас же раздался вопль возмущения, задние ряды волной двинулись к Белоруссову и Воронину, а через мгновение в зале царила нераз-бериха: трещали стулья и скамейки, летели клочья одежды, мелькали в махо-рочном синем дыму бьющие кого-то сжатые кулаки десятков людей.
Призывы президиума к порядку тонули в озлобленном гуле потасовки и разбушевавшихся страстей, накопившихся обид и желаний отстоять свободу, над которой незримый кузнец стоял с цепями и наручниками, готовый зако-вать ее, если будет повержена.
Это было в начале начал, когда могучий океан власти безбрежно бурлил еще в самом народе, не был разделен на реки и речки, на ручейки и каналы писаного правопорядка.
Наконец, преодолев сопротивление меньшевиков и правых эсеров, Съезд организовал власть в лице уездного Совета Народных комиссаров.
Делегаты потребовали от избранных комиссаров выстроиться у рампы и дать клятву на верность на верность служения народу.
Вслед за Прядченко, стоявшим на правом фланге, поклонился Съезду На-родный Комиссар Внутренних дел, Балычев Петр Васильевич, смуглый носа-тый слесарь-железнодорожник с черными вьющимися волосами.
– Клянусь в верности народу, – произнес он приятным тенором. Покарай-те меня смертью, если стану крючкотворцем и чиновником-бюрократом…
Делегаты шумно аплодировали. Люди знали, что Балычев не любит водо-леев-ораторов. Предпочитает речам живое дело. Потом выступил с клятвой Народный Комиссар Финансов Андрей Гамов.
– Финансовое дело знаю – гундявя и защемляя нос пальцами, сказал он. – Научился у компании Зингер. Но теперь буду переучиваться: одно дело слу-жить Зингерам, другое – народу…
От наркомпросовской коллегии выступили, кланяясь Съезду, трое.
– Клянемся, – чуть слышно прошептали друг за другом учитель-большевик Лобань и священник-расстрига Белоконь. Зато рослый смуглый Петр Тимофеевич Саплин величественно шагнул из шеренги поближе к рам-пе, сдержанно преклонил голову. На круглом его лице отразилось смешение чувств, невольно тронул пальцем густые темно-русые усы. «Братец запраши-вает из Житомира, не опасно ли священнослужителям в Старом Осколе, а я вот становлюсь во главе просвещения, – мелькнули мысли. – Удастся ли мне обеспечить безопасность братцу Захару, который ищет теплого места и без-наказанности за свою службу в полиции через церковную кафедру. И сам же говорил мне однажды, что сожительство церкви с государством есть прости-туция. Разъясню ему, что есть возможность этот союз построить иначе. Но что же сказать делегатам? Люди ждут, а в моем сердце нет еще ясности. Лад-но, скажу аллегорией…»
– Нива просвещения есть трудная нива, – начал он. – Очень жаль, что на-стоящий народ на ней пока лишь будет объектом наших экспериментов. А не пахарем и не жнецом. Клянусь охотно возделывать эту ниву и желаю, чтобы она когда-либо стала не орудием взнуздания воли и подавления гражданст-венности в людях, а средством развития этой воли и гражданственности, ина-че нет смысла в образовании. Верю, придет пора, когда сами люди смогут разбираться в учителях и сами выбирать наиболее талантливых и честных из них в руководители народного образования, то есть, появятся учителя из дей-ствительного народа.
Я лично клянусь бороться за трудовую школу и трудовое воспитание, ро-стки которого заложены давным-давно в нашем уезде, но заглушаются пока и не видят солнца. Например, с 1913 года открыта Знаменская сельскохозяйст-венная школа первого разряда на площади в 101 десятину земли и леса стои-мостью в 31.500 рублей. В первый же год поля школы, обрабатываемые са-мими воспитанниками, дали чистой прибыли 2562 рубля 50 копеек. Доказана этим фактом хозяйственная выгодность соединения учебы и труда на при-школьном поле. Воспитанники приобретают навыки культурного ведения хо-зяйства и уважение и уважение к труду, познают на практике основы произ-водства и сельскохозяйственной техники.
Мало кому известен факт, что опыт трудового воспитания и соединения учебы с производительной деятельностью учеников, использованный Зна-менской школой, накапливался в нашем уезде еще с XIX века, после отмены крепостного права. Уже в пятом разделе «Отчета Курского епархиального училищного совета за 1896-1897 год» говорилось о Лебедянской школе, где учащиеся обучались систематически рукоделию и различным ремеслам. По всей Курской губернии в это время имелось 9 таких школ, в которых дети учились наукам и ремеслам – слесарному, кузнечному, портновскому, искус-ству кройки и шитья, вязанию и вышиванию, домоводству.
При Кладбищенской церкви в Старом Осколе школа имела свой опытный участок земли, подаренный попечителем Симоновым для обучения учащихся основам садоводства и огородничества. На полдесятины земли учащиеся, ру-ководимые специалистами-любителями, завели питомник и пересаживали де-ревца в сад, научились прививкам и всем другим навыкам садоводства и ого-родничества.
Я прошу съезд принять мое сообщение как клятву, что нам уже сейчас из-вестно в практике многое из соединения учения с производительным трудом и что на это косо смотрели дореволюционные власти, но не имеем права мы так смотреть. Если же не примем достаточных мер для развития трудового воспитания, то забудутся и завянут ростки его на десятилетия, а потом неко-торые люди преподнесут их новому поколению вроде как свое собственное изобретение, что будет уже кощунственным отношением к истории: без исто-рии нет народа, нет традиции, есть оплевывание уже сделанного, есть «от-крытие» уже открытой Америки.
Правильные мысли о школе имелись в наказе, оглашенном ястребовской и знаменской делегациями, их надо осуществить, чтобы школа не блудила по-том много и много лет с завязанными глазами и в плену прожектов…
Зал долго и неистово аплодировал Петру Тимофеевичу, отступившему снова в шеренгу народных комиссаров. Его замысловатые слова «о ниве про-свещения» люди интуицией поняли глубже и шире, чем сам он смог и посмел выразить словами.
Потом делегатам поклонился похожий на цыгана Народный Комиссар Иностранных дел и начальник уездной милиции, беспартийный смазчик депо, Самсон Дмитриевич Малыхин.
Стройный, рослый, стриженный под машинку, с минуту стоял он молча. Он любил говорить, но речи у него не получались. Вот почему всем было ин-тересно узнать, что же он скажет в своем клятвенном слове. Никто не шумел, чтобы не мешать комиссару собраться с мыслями.
Так и не собравшись, Малыхин махнул напропалую рукой, восторженно посмотрел в зал и громко вымолвил:
– Клянусь, товарищи, буду рьяно дипломатическими средствами и с по-мощью вверенной мне милиции строить социализм во всемирном масштабе, чтобы никому не осталось от этого другого места. Вступай и баста!
Зал грохнул аплодисментами, скандирующими криками:
– Да здра-авству-ует Ма-алы-ихи-ин, Малы-ихи-ин!
От коллегии народного хозяйства клятву дали трое.
– Клянусь в точности работы и в наведении порядка! – кратко сказал Коб-рысев Василий.
Потом выступил Пушкарев Николай, высокий симпатичный мужчина со светлыми усиками. На нем было серое пальто нараспашку и украинская рас-шитая по подолу и полочке косоворотка с шерстяным поясом.
– Клянусь хозяйственно сберегать народное добро и развивать его! – ска-зал он и тут же подтолкнул локтем своего коллегу – переплетчика Козлова: – Ты, Григорий, расскажи о хозяйстве, по описи…
Маленького роста жизнерадостный блондин с умным лицом и суетливыми манерами, тоненьким голоском доложил:
– Мы учли пока некоторое хозяйство: 2 сапожных мастерских (одна в Старом Осколе, другая в Орлике. Эта мастерская царю поставляла по 80 ты-сяч пар сапог, теперь будет поставлять для Советской власти). Имеются 2 та-бачных фабрики, 4 маслобойных завода, 4 крупорушки, 4 крупных паровых мельницы, 36 мелких паровых мельниц, 61 водяная мельница. Имеется су-шильно-овощное дело. В промышленном отделе Совета мне дали справку, что предполагается национализировать 2 типографии и лесопильный завод с годовым оборотом в 500 тысяч рублей.
Это вам кратко, а до всего остального мы еще доберемся. Я вам клянусь за себя и моих коллег, что мы стащим буржуазию с ее хозяйства за ноги, как пришлось мне со стариком Федотовым стаскивать со стола в девятьсот пятом на вокзале исправника Успенского. Вот так с ними…
Делегаты долго хохотали словам Козлова. Не дождавшись полной тиши-ны, вышел из шеренги и поклонился съезду Военный Комиссар Лазебный, которого в народе уже прозвали к этому времени за горячий характер «малым огня».
– Клянусь использовать оружие для защиты свободы и независимости России. На нас лежит большая ответственность: Старо-Оскольский уезд, можно сказать, пограничный, а на юге враг поднялся. Против Каледина и всякой другой контрреволюции борются советские войска и наши Старо-Оскольские отряды. Центральная Рада продалась немцам, может и на нас двинуться. Мы должны встретить гайдамаков огнем и штыком. Да здравству-ет свободная Украина и непобедимая Советская Россия!
После Лазебного выступил с клятвой Председатель Политбюро. Рекомен-дованный на эту должность знаменской делегацией. Это крестьянин из села Нижние Апочки, гвардеец Измайловского полка, участник Октябрьской рево-люции и депутат Петроградского Совета Рабочих и Солдатских депутатов. В июльские дни был арестован и сидел в «Крестах», в Старо-Оскольский уезд прислан партией большевиков.
Среднего роста, коренастый. Большие рыжие усы, открытый взор боль-ших голубых глаз.
– Вот это настоящий Политбюро! – воскликнул кто-то в зале восхищен-ным голосом, любуясь статно сидевшей на Головине Якове шинелью, затяну-той ремнем. – Буржуям хвост отрубит…
– Мы помним декабрьское нападение контрреволюции на наш «Смоль-ный», – громким грубым голосом начал Головин и быстро прошелся взором по залу как бы выискивая участников этого нападения. – Вандея еще может повторить свой опыт. Особенно теперь, когда разыгрались события на Дону и на Украине. Туда бегут наши враги, чтобы вернуться к нам с огнем и мечом для смертельного удара. Некоторые ораторы выступали на съезде с призывом забыть о действительности, требовали свободы печати. Это не новая песня. Еще 4 ноября 1917 на первом заседании ВЦИК Ларин требовал отменить декрет Совнаркома о печати и о всех остальных стеснениях, создать трибунал с правом пересмотра арестов, закрытия газет и других обид, будто бы нане-сенных пролетариатом буржуазии. Это ведь есть прямое выражение недове-рия Советскому правительству, а мы такого недоверия не потерпим. Ленин правильно и за всех нас отвечал поборникам свободы печати и говорил: «Мы и раньше заявляли, что закроем буржуазные газеты, если возьмем власть в свои руки… Если мы идем к социальной революции, мы не можем к бомбам Каледина добавлять бомбы лжи…»
– Вы превращаете печать в средство гнусного насилия над человеком и в сплошную клеветническую трибуну! – перебив Головина, закричал Сыромят-ников.
– Мы этого, возможно, делать не будем, – возразил Головин. – А вот за-крытые нами газеты клеветали нагло, что будто бы красногвардейцы насило-вали ударниц и что большевики уничтожали исторические ценности Кремля. Эта клевета была настолько нелепой, что сами ударницы написали из Петро-павловской крепости опровержение. Да и корреспонденты иностранных газет опровергли эти нелепости в мировой прессе…
– Вот именно, в мировой! – поддерживая Сыромятникова, закричал Бело-руссов, снова перебивая Головина. – Вы, когда возьмете силу, не только за-ставите заключенных вами в казематы ударниц показывать обратное фактам жизни, но и заставите свои жертвы клеветать на самих себя и аплодировать зловонным фельетонам борзописцев. Вот уж будет «свобода печати»…
– Не хочу больше отвечать на ваши вымыслы! – раздраженно сказал Го-ловин. – Я клянусь народу, что буду беспощадно уничтожать контрреволю-цию, в какую бы она не наряжалась маску…
Головин умолк, направился было к столу президиума, потом вернулся на свое место в шеренге Комиссаров и замер в положении «смирно».
Наступила весомая тишина: молчали друзья, молчали враги. В этом мол-чании таилось грозное предзнаменование грядущих битв.
Последним выступал перед Съездом с клятвой Комиссар по контролю за всеми комиссарами и учреждениями, бывший помощник начальника пожар-ной команды, беспартийный Иван Данилович Кострыкин.
Длинный и тонкий, как жердь, стоял он в шеренге комиссаров, то и дело поправляя огромные очки на горбатом носу и гулко топая большими смазны-ми сапогами, будто надоело ему стоять и он спешил, как раньше, поскорее сесть верхом на лошадку и отправиться под охраной красногвардейца и мат-роса проверять порядок.
Старооскольцы знали, что горе тогда бывало нерадивому или бездушному чиновнику: такого Кострыкин немедленно снимал с поста или понижал в должности, если не отдавал под суд. Советовался он при этом со своей сове-стью и только с честными простыми людьми и не желал слушать разных вельможных адвокатов и защитников опрохвостившихся чиновников.
Люди полюбили за это Кострыкина. Вот почему, когда он снял шапку и поклонился рыжеволосой головой, в зале водопадом загремели аплодисмен-ты.
Гул был так могуч, что даже комиссар вздрогнул, стекла очков сверкнули. Бритое лицо его сделалось бледным от волнения, казалось людям зеркалом души Кострыкина, чутким к радости и горю всех, всех.
– Верим, верим! – закричали в зале, хотя Кострыкин не сказал еще ни од-ного слова. – Обороняй, Данилыч, народ от всякой нечисти и вельможных бюрократов, а мы тебе в этом всегда поможем, всегда!
Данилович еще раз поклонился съезду, потом достал платочек из кармана длинного стеганого пиджака, вскинул очки на лоб и вытер слезы с больших серых глаз.
– Спасибо за доверие! – сказал он. – А я клянусь стоять на правде, хотя бы и стала мне угрожать опасность для личной жизни и свободы. Не устрашусь за народное дело. Вижу я в зале Бороновского Прокофия Савельевича из Со-кового. Приходилось мне с ним на заработок ездить, и он помнит, в Семилу-ках было дело, под Воронежем: дал я себе вот палец отрубить, левый мизи-нец, в доказательство, что рабочие не виноваты и не обворовали купецкую лавку, а просто забастовали и не желают покупать гнилой товар-продукцию…
– Верно говорит человек, верно! – подтвердил Бороновский. – Такому че-ловеку можно всю нашу судьбу доверить…
– Еще раз спасибо за доверие…
И Старо-Оскольский уездный Съезд Советов снова аплодировал Костры-кину




24. ДЕЛО СЛУЧИЛОСЬ

На третий день Съезда, когда развернулся спор о кандидатах в делегаты первого Курского губернского съезда Советов, намеченного к открытию 24 февраля 1918 года, в президиуме появился Шабуров с какой-то бумагой и по-дал ее Кобрысеву.
Из зала видели, что Кобрысев сразу разволновался и что бумажка пошла по рукам членов президиума. Они заспорили между собою, будто забыли о делегатах и спорах между фракциями.
– Просим не скрывать от нас, – зашумели делегаты. – Мы же знаем, что Шабуров ходил на телеграф…
– Сейчас сообщим, – встал Кобрысев и жестом руки пригласил Шабурова к трибуне. – Объявите народу!
– Телеграмма из столицы сообщает, – Шабуров потряс бланком и продол-жил: – Сообщает, что сегодня утром разогнано Учредительное собрание за отказ провозгласить Россию Советской Республикой и за отказ одобрить дек-реты Второго Съезда Советов о мире, земле, власти…
Сыромятников, сидевший в президиуме, подбежал к трибуне.
– Дело случилось, как и мы ожидали! – с яростью закричал он: – Больше-вики совершили насилие над волей народа, которого не совершали даже французские якобинцы. История не простит этого, а народ заплатит жизнями миллионов своих лучших сынов. Теперь начнется террор…
Сыромятникову не дали говорить дальше, заглушив его криками, топотом ног, свистами. Тогда Белоруссов без всякого разрешения президиума прибе-жал из зала на сцену и с поднятыми кверху руками завопил:
– Чего же вы беснуетесь, темнота?! Неужели вы радуетесь, что большеви-ки отбирают у вас завоеванные свободы, чтобы посадить потом на пайковую карточку дарованных…
Каблуков не выдержал напора особо острых чувств восприятия им окру-жающего мира, протиснулся сквозь толпу сбившихся в проходе делегатов к трибуне и с обычной для него непосредственностью толкнул Белоруссова от трибуны.
– Этот оратор нам не нужен! – закричал он под бурные аплодисменты за-ла. – Этот буржуй. И тот буржуй, который Сыромятников. Я же его хорошо знаю, с армавирской забастовки пятого года. Он и тогда учил нас хватать жизнь за хвост, а не за голову. В прошлом году снова заставил нас землю по-купать у Евтеева, а теперь шумит насчет «пайковой карточки». Да нам пусть и по карточке, но вволю. Нам не нужно подарков, от которых живот подводит к спине. Да здравствует крестьянство, завоевавшее землю, и большевики с Со-ветской властью, написавшие закон о передаче земли крестьянам!
– Ду-у-урак! – закричал Белоруссов, округлив налившиеся злобой глаза. Отвернувшись от Каблукова, он громко бросил в зал: – Я покидаю съезд, по-лоненный большевиками-насильниками. Товарищ Воронин, ведите всю фракцию социалистов-революционеров в Михайловскую церковь… Нет, лучше в гостиницу Калинина на экстренное совещание!
… Во время съездовского перерыва, связанного с уходом эсеров и части беспартийных делегатов, члены большевистской фракции развернули актив-ную работу среди оставшихся на съезде беспартийных делегатов, особенно крестьянских. Советуясь с ними насчет кандидатов на губернский съезд Со-ветов и для занятия некоторых должностей в аппарате власти, оставшихся свободными после ухода эсеров.
Шабуров пригласил к себе на квартиру Каблукова Ивана и Межуева Анд-рея, начальника первого вооруженного крестьянского «Отряда революции».
– А что, Иван Осипович, если бы вы согласились по хозяйству в Уездном Совете поработать? – продолжал настаивать Шабуров за ужином. – На фрак-ции мы решили поддержать кандидатуру…
– Не-е-ет и нет, – крутил Иван головою, схлебывая щи с ложки, прикусы-вал хлеб. – От этого смысла меня ослобоните. У меня теперь есть самая глав-ная должность – землю пахать. Кроме того, сопротивленцев в деревне целая туча. Стоят они против нас и зубами по-волчьи лязгают. Вот с ними я буду управляться по всей линии жизни. В деревне меня так много мучили и про-учивали, что там я разберусь в тонкости, а в городе… не могу. Растерянность у меня наступает, когда вхожу в дома с многими комнатами…
– Неволить нельзя, – вздохнул Шабуров, потом обнял Каблукова за плечи: – А линию нашу, большевистскую, проведете на деревне?
– А то как же! На опыте мы убедились, что без линии жить нельзя. Уж нас без нее водили-водили за нос, плутать заставляли сколько в поисках мужиц-кой улучшенной жизни, а она оказалась вот на какой линии, на пролетарской революции…
– Обид все мы натерпелись, – положив ложку и вытерев губы ладонью, согласился Межуев. – Мы с отцом тоже по кривой линии ходили, счастья ис-кали. А в Бродке нас «Бабаями» прозвали за большой рост и за нищету. Мы недалеко от Василия Якушина жили, тоже крестьянин не из жирных. А с дру-гой стороны от нас – кулаки Мелиховы, в их семье стражники водились. Якушевы, бывало, последним куском хлеба поделялись, а Мелиховы пако-стили: доносы на нас в полицию писали, дегтем двери в нашей землянке ма-зали для насмешки, на сходке высмеивали. Однажды мы по причине слабой нашей линии пошли с отцом у помещика Солнцева доброту искать. Пришли, а он чай распивает за одним столом со стражником Мелеховым. Поклонились мы, рассказали, что нам нужно хлебушка и землицы с полдесятины в аренду. «Отработаем, сказали мы, помилосердствуйте». Видим, стражник шепнул что-то Солнцеву, оба они засмеялись, поглядели на нас странными глазами. Помещик и говорит: «Побудьте во дворе, сейчас выйду». Вышли мы, ждем. Вот и Солнцев с Мелиховым. Спустили они собак, давай травить для потехи. Отцу собаки портки в клочья разорвали, а мне икру прокусили. До сей поры синий рубец лежит. А нас теперь Белоруссов пугает «пайковой карточкой». Хуже не будет, как было…
– Будем жить по-новому, но и о старом будем рассказывать молодежи, чтобы ценили завоеванное нами, – сказал Шабуров и посмотрел на часы. По-том он прикрутил фитиль лампы и покричал в соседнюю комнату: – Хозяюш-ка, мы уходим, закрывай…
Все трое встали, чтобы идти в здание духовной школы продолжать съезд.
В коридоре их остановили красногвардейцы. Один из них, посвечивая сильным карбидным фонарем, доложил Шабурову:
– Задержанного привели, для выяснения личности…
– Проводите в комнату!
– Аль раздумали уходить? – стыдливо прикрыв рот ладонью, зевнула бе-локурая голубоглазая хозяйка, с которой столкнулись в комнате. Она не успе-ла закрыть дверь и, выбежав на зов, стояла посреди комнаты в небрежно на-кинутом на плечи полосатом халате, в матерчатых башмаках на босу ногу. – Задремала я было крепко, а вы разбудили…
– Извините, – сказал Шабуров, – дело случилось. Вы этого человека не знаете?
Задержанный тем временем быстро повернулся лицом к окну, спиной к хозяйке, заскулил пискливым заведомо измененным голосом:
– Я же, товарищ Шабуров, в пожарниках служу. Пришел на дежурство по наряду, а они сграбастали, будто я им есть кто ее знает кто… Отпустите, у меня служба…
– Поверни-ка его, Андрей Емельяныч, с лица посмотрим!
Межуев рванул человека за плечо, и он повернулся, но закрыл руками длиннобородое лицо с исковырянными оспой щеками и узкими желтоватыми глазками, будто хотел спасти их от резкого света фонаря.
– Не издевайтесь, я вам не подданный!
Красногвардеец начал рассказывать, что этого человека в брезентовой форме пожарника они задержали при попытке пробраться по черной лестнице на чердак здания и отобрали у него револьвер и флягу керосина. Хозяйка же, слушая рассказ, кошечкой ступала вокруг задержанного, настороженно при-сматривалась к нему.
– Ба-а-атюшки! – вдруг, всплеснув руками, воскликнула она. – Да это же Игнат Николаич Прядченко из Орлика. Зачем его черт обрядил в пожарника? Ослобоните его, человек знакомый. Я же сама из Орлика замуж в Старый Ос-кол взята, а он жил по соседству… Вот страсти, господи! Да я ж его хорошо знаю: у него шорная мастерская, а еще в Ивановке корзинами занимается…
– Язык бы у тебя обломился, чертова сорока! – выругался задержанный, и Шабурову стало ясно все.
– Идемте к начальнику пожарной охраны, там выясним! – приказал он. – А бородача держите покрепче…
– Нету его, товарищи, нету! – выйдя на стук в коридоре, сообщила соседка Трубавина по квартире. – Сама я видела, ей-богу! Они уже с час, как уехали. Взяли ружья с собою и уехали на санях все трое – Трубавин, Белоруссов и Сыромятников. И не сомневайтесь, я их хорошо знаю…
– Иди на съезд, – отведя Каблукова в сторону, шепнул ему Шабуров. – Скажи Бурицкому, чтобы тайком и без промедления прислал в «Смольный» начальника пулеметной команды, Мешкова. Подожди, Иван Осипович, вот этот блокнот передай Козлову Григорию Петровичу. Тут записано о задачах Совета народного хозяйства…
– Это, какому Козлову?
– Маленький такой, светло-русый. Борода у него подстрижена, будто ог-нем подпалена… Да он же почти рядом с нами сидел, в третьем ряду…
В «Смольном», не дожидаясь прихода Мешкова, Шабуров и Межуев без особой вежливости допросили задержанного, и он рассказал, что готовится восстание в уезде, сигналом к которому должен бы послужить пожар в ду-ховном училище, который в ночи будет виден верст за тридцать вокруг…
– Кто руководитель?
– Спросишь у Белоруссова, когда тебя поволокут вешать на телеграфном столбу! – сквозь зубы выдавил арестованный. – Скоро это будет…
– Отведите в тюрьму, вот записка! – приказал Шабуров красногвардейцам, и те вывели Прядченко из «Смольного».
– А вы, товарищ Межуев, немедленно со своим отрядом в Орлик! В горо-де справимся сами, сводным отрядом Красной гвардии и пулеметной коман-дой… С собою возьмите лишь конников, пехотинцев пришлите в мое распо-ряжение. Да постарайтесь доставить живыми Сыромятникова и Белоруссова. Хорошо будет, если захватите Воронина…
Мешков прибыл, когда Шабуров остался уже один.
– Пулеметная команда готова к бою! – доложил он, и Василий с тревогой остановился с протянутой было для приветствия рукой.
– Почему вы думаете, что предстоит бой? – спросил Шабуров, проница-тельно всматриваясь в лицо Мешкова и в его горящие углями глаза.
– С час тому назад, – спокойно выдерживая взгляд Шабурова, сказал Мешков, – пулеметчики доложили мне о попытке поджечь духовное училище и аресте промышленника, Игната Николаевича Прядченко. Я знаю этого че-ловека и уверен, что он действует не ради забавы. Вот почему я собрал пуле-метчиков по боевой тревоге…
В дверь громко постучали
– Войдите! Что случилось? – спросил Шабуров у запыхавшегося красно-гвардейца, переступившего порог.
– Патрульные наткнулись на двух зарезанных у соборной ограды красно-гвардейцев, которые сопровождали арестованного Прядченко. Нападали бан-диты из засады, Прядченко бежал…
Шабуров побледнел, глаза яростно сверкнули.
– Немедленно, товарищ красногвардеец, к помощнику командира сводно-го отряда, к Завьялову. Ревком требует выставить усиленные караулы, оце-пить район собора, выставить посты на улицах, задерживать всех подозри-тельных. Население не будоражить…
Когда красногвардеец вышел, Шабуров с глубоким упреком сказал Меш-кову:
– Почему же вы, заметив неладное и подняв пулеметчиков по тревоге, си-дели и ждали вызова, когда надо бы явиться самому?
– Не посмел, так как знаю из опыта, что начальники не любят подсказок…
– Так было в старой армии, не должно быть теперь, – возразил Василий. – Народ требует теперь от рядового человека и вождя относиться к революции не по степени занимаемого поста, а по всей полноте своих сил и личной ини-циативы. Как человек военный, вы лучше меня знаете, что инициативу в бою может подать не генерал, а простой солдат. А между мной и вами не так уж велика разница в служебных рангах…
– Конечно, мое происхождение дает вам основание не доверять мне, – обиженно сказал Мешков. Но Шабуров немедленно прервал его.
– Вопрос не в доверии. Ревком мог бы снять, если не доверяет. Вам дове-ряем, но требуем…
– Не надо, Василий Петрович. Я понимаю, все сделаю. Мы уже выставили пулеметы на гостинице Калинина, на балконе дома Лихушина. Думаю выста-вить…
– Хорошо, идемте вместе. Мы к вам не будем посылать комиссара, но я хочу поглубже познакомиться с действиями пулеметной команды по боевой тревоге…
Уже на улице, шагая рядом с Шабуровым, Мешков как бы случайно обро-нил слова:
– Говорят, свой глаз дороже алмаза. Вот и произведения Пушкина под ко-нец жизни не доверяли на просмотр ни одному второстепенному цензору, кроме венценосца…
Шабуров не ответил на эту жалобу. И они шагали по ночному городу. Бы-ло морозно, слегка вьюжило. По булыжной мостовой и по стенам домов ше-лестел снег. Тоскливо над головой стонали телеграфные провода, ветер ры-дал в промерзлых ветках бульварных кленов и тополей.
– Стой, кто идет? – окликнул, выступивший из ниши калитки человек, преградил ружьем путь Шабурову и Мешкову.
– Затыльник, – тихо шепнул Мешков, человек исчез в нише, будто его и не было на тротуаре.
– Это я пулеметчиков расставил, на всякий случай, – сказал Мешков, в го-лосе прозвучала гордость.
– Вот за это спасибо, – тепло ответил Шабуров и начал правой рукой под-нимать воротник шинели, пожаловался: – морозом обжигает ухо…
– Да, морозно, – согласился Мешков и заботливо помог Шабурову под-нять воротник. – Долго еще придется носить руку на перевязи?
– Думаю, не долго. Я уже хотел снять, доктора не разрешили. А одной ру-кой трудно справляться, когда дел хватает на целых десять рук… И вот это дело случилось.
– Рассеем, – уверенно сказал Мешков. – У нас хватит сил…
Присланных Межуевым пехотинцев частью посадили в засаду у здания почты и тюрьмы, частью у мостов через Оскол и Осколец, остальную полуро-ту с двумя «Льюисами» послали защищать вокзал на случай выступления мя-тежников.
К зданию съезда бесшумно подвезли двести винтовок для возможного вооружения делегатов. Лишь после того, как винтовки были сгружены с са-ней и размещены в кладовой училища, Шабуров вошел в зал заседаний.
Шло голосование за кандидатов на губернский съезд Советов.
– Григорий Наумов…
– Василий Попов…
– Яков Головин…
– Григорий Прядченко…, – одно за другим назывались имена, шумел лес рук голосующих.
Шабуров взглянул на часы. Три двадцать утра. Скоро рассвет.
Незаметно для других они с Бурицким вышли из зала через дверь со сце-ны, удалились в угловую комнату, где в дореволюционные времена содержа-лись провинившиеся воспитанники и в кровь разбивали себе лбы о цемент-ный пол: они исполняли в поклонных молитвах наложенную на них эпити-мию.
На стене висела желтая бумага со священными виньетками вместо рамки. Шабуров сорвал ее и прочитал:
«Съезд духовенства Старо-Оскольского училищного округа постановляет: 1. Дабы излишки учащихся из иносословных не переполняли классов и тем не вызывали излишних расходов духовенства на содержание параллельных от-делений, просить правление духовного училища сократить прием иносослов-ных в училище…
2. Строго воспретить воспитанникам духовного училища брать книги для чтения из городской библиотеки и где бы то ни было на стороне, помимо училищной библиотеки. Книга, взятая учеником со стороны, отбирается на-чальством и не возвращается ученику, если будет признана несоответствую-щею целям училищного образования и воспитания…»
– Да-а, – сказал он, комкая бумагу и суя в карман, – экономны отцы свя-тые…
– Это они скупились для просвещения народа, а вот на кредитование де-кабрьского выступления черносотенцев не пожалели, – возразил Бурицкий. – В Политбюро есть сведения, что лишь священники Тимонов, Мазалов и Ан-тонов отпустили четыре тысячи рублей. Не пора ли нам взяться за них и объ-явить съезду, что мятеж может вспыхнуть с минуты на минуту?
– Нет, пусть съезд спокойно завершает работу, – возразил Шабуров. – Мы все организовали к отпору. Я вот за этим и вызвал тебя, чтобы доложить, как и что. Раз дело случилось, будем вести его без паники и без шума…




25. ДРАКА НАЧАЛАСЬ
 
Бурицкий занял место в президиуме, Шабуров сел на скамью в углу сце-ны, где на столике стоял телефон с огромной старомодной трубкой на рога-тых никелированных вилках рычага.
Слово для оглашения общей декларации созданного уездного Совнаркома было предоставлено председателю Политбюро Якову Головину.
Будто бы желая подчеркнуть свое презрение к царившему в нетопленом зале холоду, Голованов вышел к трибуне в саржевой гимнастерке и в накину-той на одно плечо шинели. И в таком виде он был еще красивее, чем в наглу-хо застегнутой шинели и в ремнях, когда давал лично комиссарскую клятву съезду.
– Товарищи! – показав рукой на висевшую над столом керосиновую лам-пу, протрубил он грубым голосом. – Мы видим у стекла лампы круговое сия-ние радуги. Старики говорят, что такое сияние к непогоде. Почему так проис-ходит, должны ответить ученые. А вот создать таких ученых, которые вместе с нами будут объяснять и переделывать мир, наша задача. Мы видим сейчас небольшую волнистую шапку яркого пламени над фитилем лампы. Но мы не были бы настоящими людьми, если бы не умели видеть за этим огоньком це-лого огромного солнца, зажженного над планетой нашей социалистической революцией. И грош была бы нам цена, если бы мы в целом огромном солнце видели только маленький огонек нашей керосиновой лампы.
Я это говорю к тому, что Солнцем для нас является Советская власть. Она – центр всего человеческого. А радужное кольцо вокруг этого солнца – это органы, создаваемые Советской властью для прочности своего существова-ния.
Но радуга, товарищи, сияет при солнце в чистых брызгах воды, в хруста-ле, в зеркальных срезах стекла. Она не засияет в грязи. Об этом мы не долж-ны забывать, охраняя органы Советской власти от различной мерзости и мер-завцев, которые любят сидеть в мягких креслах власти не для народного бла-га, а ради своих шкурных выгод. Такие найдутся и в немалом числе. Будьте к ним беспощадны, как к чумным крысам, иначе от их черноты померкнут ра-дужные круги вокруг солнца Советской власти, глаза наши и сердца утратят радость и будут ощущать оскорбительный мрак бюрократизма, клубящийся вокруг Солнца и заслоняющий свет от нас.
Новые поколения, может быть, удивленно пожмут плечами, что мы своей волей установили в пограничном с Украиной уезде Политбюро, Совнарком, строили, как могут предположить, уездную республику. Но мы не занимаемся автономизмом, категорически против возврата России к временам удельных княжеств. Мы просто за все взялись с самого начала, без инструкций и учеб-ников государственного права и законности. Мы самочинно строим свою власть, почему и она наша без всяких оговорок. Никому такую власть не да-дим в обиду, но сами будем ругать за оплошность и хвалить за успехи от ду-ши, будем шлифовать и совершенствовать, чтобы она никогда не стала нашей мачехой. А чтобы некоторые не возомнили себя врожденными повелевать и не посчитали народ лишь только предметом повелевания, народ создал свой контроль и будет таких властителей беспощадно выгонять из аппарата. Тако-ва наша декларация в области политической и в области демократии.
Задачу хозяйственную и оборонную можно выразить так: с якобинской беспощадностью, как говорил Ленин, сметем все старое и переродим Россию хозяйственно, – Головин решительно взмахнул рукой, шинель упала с плеча на пол. Он не заметил этого, продолжал говорить. Клубы матового пара вы-рывались изо рта, таяли над трибуной, окрепший голос набатом гудел над притихшим залом, плескался под высоким потолком с картинами библейских сюжетов. – И никто не одолеет нас, если мы будем свободными и вооружен-ными. Никто не смеет повторить опыта Николая I объявлять человека сума-сшедшим за его любовь к истине и за свободолюбие: мы сами заключим та-кого любителя произвола в им же приготовленную тюрьму.
Да здравствует Советская власть – выразительница наших мыслей и на-дежд! Да здравствует Ленин и жизнь по Ленину! Иной жизни мы не хотим!
Когда Головин кончил речь, зал загремел аплодисментами. Потом, заглу-шая шум метели за окном, изгоняя усталость, вспыхнула песня:
С верой святой в наше дело,
Тесно сомкнувши ряды,
В битву мы выступим смело
С игом проклятой нужды…
… В пятом часу утра, когда еще продолжала греметь песня в зале, вбежал красногвардеец в заснеженной треухе и в пальто с поднятым воротником. На груди сверкала перевязь лент с патронами. Энергично протиснулся к Шабу-рову, дежурившему у телефона.
– Тут все прописано, – подал пакет Шабурову. – Драка началась…
– Началась все же? – переспросил Шабуров с тем чувством, которое из-вестно каждому, хоть раз в жизни пережившему минуты перед боем и сам бой – с чувством самоотрешенности и возвеличенного подъема духа. Он ра-зорвал пакет, прочел про себя донесение командира полуроты: «…на двух прицепленных к паровозу платформах около двухсот мятежников пытались прорваться в город из Чернянки. Каплинский «Черепок» – связной Межуева, посланный в Казачек еще с вечера для информации, позвонил нам об этом по телефону. Мешков и я послали пулеметчиков на дрезинах навстречу мятеж-никам. Из-за снежного заноса пулеметчики добрались только до Котла. Там они разобрали рельсы, паровоз мятежников лежит на боку, платформы – вверх колесами… Мятежники разбежались под огнем «Льюисов». Ждем ука-заний…»
– Вас задерживали по пути? – спросил Шабуров.
– На каждом шагу, – пожаловался красногвардеец. – Особенно придира-ются пулеметчики. Свои ребята, а требуют пропуск…
– Да это же очень хорошо, – радостно сказал Шабуров. – Идите и скажите командиру, что задание остается прежним… Постойте! Вместе пойдем. Об-становка, кажется, изменилась…
Шабуров сказал это и остановил красногвардейца потому, что совсем близко послышалась за окном стрельба из винтовок, застучал пулемет. Он подбежал к трибуне и начал короткую речь перед притихшими делегатами.
– Эсеры выступили, товарищи! Но прошу без паники. Наши боевые силы расставлены, в здании имеется оружие. Боеспособные делегаты могут воору-житься…
– Все мы боеспособные, стрелять умеем. Давай оружие!
Загудел басовитый колокол Николаевской церкви, задребезжал казацкий, заливисто разлился медью успенский, хриповатым гулом отозвался ямской, сполошно перекликались однозвучные покровский и троицкий колокола, размашисто бубнил соборный. Потом гул всех колоколов перемешался в ка-кой-то медный рев. Лишь молчала колокольня Михайловской церкви, забла-говременно занятая пулеметчиками: ее справедливо считали «трибуной мяте-жа», почему и замкнули.
На Нижней площади заполыхали кем-то подожженые ларьки, вспыхнули лабазы на Мясницкой, загорелся склад сосновых досок. Розовое зарево по-висло над городом. Пузатые огненные облака, будто корабли с раздутыми ветром и окрашенными кровью парусами, медленно плыли на юг. Снежное кружево вилось над улицей, тонуло в черных провалах проездов и дворов.
Военный руководитель, Завьялов, торопливо выстраивал вооруженных делегатов съезда перед фасадом кирпичного двухэтажного здания духовного училища, построенного старооскольским зодчим Иваном Петровичем Масо-новым в 1894-1899 годах, на рубеже двух веков. Здание казалось в предрас-светии черным, но красные отблески пожара трепетали на крыше и полуба-шенках над фасадом: горело что-то в слободе Казацкой.
Люди дрожали и стучали зубами от пронизывающего морозного ветра, от озноба и того боевого азарта, когда руки уже получили оружие. Но глаза еще не видят врага, с которым вот-вот нужно будет сразиться.
Выяснив, что главные силы мятежников развернулись в районе дома того самого купца Соломинцева, который был в предреволюционное время «медо-вым королем» Поосколья, Военный комиссар Лазебный хотел было двинуть туда группу вооруженных делегатов под командованием Андрея Павловича Анпилова-Казакина, но Шабуров категорически возразил и привел убеди-тельные доводы, после чего группу вооруженных делегатов повел на опера-цию Яков Головин.
Группа заняла юго-восточный проход из района дома Соломинцева на Мясницкую улицу, чтобы не дать мятежникам прорваться в гору к духовному училищу или к гуменскому мосту.
В это же время красногвардеец, принесший пакет Шабурову из полуроты на вокзале, помчался обратно с приказом оставить взвод пехоты для прикры-тия вокзала, взвод двинуть к Стрелецкому мосту через Оскол для охраны.
Мешков с пулеметной командой занял Курскую улицу, взял под огневой контроль всю Нижнюю площадь и выходы из города на Гумны и к Ямской слободе.
Сводный отряд красной гвардии под командованием Лазебного занял се-веро-западную часть города. Засадная группа делегатов под командованием Каблукова заняла городские спуски от района тюрьмы.
Оказавшись в тактическом окружении, мятежники после получасовой пе-рестрелки решили прорваться по Успенской улице к мосту, чтобы скрыться в слободе Стрелецкой. Внезапным ударом они прорвались до юго-восточного конца Покровской улицы, но тут заметили, что выход из города к мосту за-крыт группой красногвардейцев с ручным пулеметом.
Тогда они приняли новый план прорыва из города и воспользовались ошибкой красногвардейцев, оставивших свободной улицу Покровскую, хлы-нули мимо больницы к проходу на луг, чтобы пробраться к Цыганскому планту и двинуться в Каплино или в Ламскую по льду Оскола.
Патрульные на лугу обстреляли мятежников, и они в панике бросились по берегу Оскола мимо Компанской мельницы, прорвались все же на Стрелец-кий мост.
В это время разгорелась перестрелка в районе вокзала. «Наверное, наши подоспели из Чернянки? – подумали мятежники, бросившись по настилу мос-та. Гулко забухали сапоги по мерзлым доскам. – Прорвемся, захватим во-кзал…»
– Стой! – окрикнули засевшие на мосту красногвардейцы. – Кто идет?
– Свои, свои, – отозвались мятежники дрогнувшими голосами. Они заме-тили, что вдоль всего настила моста, у перил лежали притаившиеся красно-гвардейцы с нацеленными винтовками. – Мы свои. Закурить у вас есть?
– А-а-а, это ты Лаптев? – узнав по голосу сына казацкого владельца из-вестко-мелового завода, парня лет двадцати пяти, козлетоном спросил матрос Петр Горелов, добровольно присоединившийся к красногвардейской засаде вместе с несколькими гуменскими и ямскими парнями. – Сейчас закурим. Васька Кандауров, строчи по этой сволочи «Льюисом»! Я же тебя не даром обучал…
Струи визжащих пуль хлестанули по мятежникам. Некоторые упали мол-ча, другие застонали, остальные, даже забыв от страха упасть, завопили:
– Сдаемся, не стреляйте!
Лишь Лаптев молча отполз по мосту, скатился к речке и незаметно про-брался во двор Шабановых, где и спрятался в дровяном сарае.
К исходу дня возвратился Межуев из Орлика. Три бойца отряда были уби-ты, их привезли на специально устроенных конных носилках. Забинтованные раненые ехали в заботливом окружении поддерживающих их товарищей. Ря-дом с Межуевым, неловко держась за поводья, качался в седле скуластый широкобородый человек с синими и багровыми кровоподтеками, со ссадина-ми на щеках.
– Сыромятникова доставил, хотя и с поковырянным портретом, – доложил Межуев, – а Белоруссов, Трубавин и Воронин, как в воду провалились. На-верное, драпанули на Дон… А вот эту бумагу мы нашли при обыске сапож-ной конторы…
Шабуров развернул поданный ему Межуевым большой лист гербовой бу-маги. Это оказалась «Объяснительная записка» к финансовому отчету Орли-ковской сапожной мастерской.
– Имеется хозяйственный смысл, – заглянув в записку, сказал Кобрысев. – Разрешите, прочту.
Читал он вслух: «… с 1 июня 1910 года по 1 ноября 1911 года сапожная мастерская изготовила по нарядам Московского интендантского управления и сдала на Воронежский вещевой склад 70.353 пары сапог… Сорок девять с половиной пар не оказалось. Означенные сапоги были распороны интендант-скими чиновниками при приемке сапог и проверке качества их, они не могли быть после этого ни переделаны, ни исправлен…»
– Здорово орудовали чиновники ножами, – перебив чтение, усмехнулся Шабуров.
– Особенно, говорят, старательно вспарывал сапоги тот самый Игнат Прядченко, который хотел поджечь духовное училище и так ловко ушел из наших рук, – добавил Межуев.
– Кобрысев покашлял, продолжил чтение:
«… в 1912 году мастерская поставила интендантству 40.000 пар сапог из собственного материала. Чистая прибыль за 1912 год от поставки подошв и подметок собственного товара к сапогам – 8649 рублей 81 копейка, от шитья сапог – 17.598 рублей 31 копейка, а всего – 26.248 рублей 12 копеек.
Сапоги поставлялись в 1910-1911 годах интендантству по цене 2 рубля 24 копейки из казенных материалов и по 6 рублей 5 копеек за пару из материа-лов мастерской.
На 1913 год Земская Управа предложила «ходатайствовать перед интен-дантским ведомством о предоставлении подряда на поставку 80.000 пар сапог из казенных материалов, а при невозможности этого – из собственного това-ра…»
– Очень интересный документ, – сказал Шабуров. – У нас же, оказывает-ся, имеется возможность обуть целую армию, а раньше орликовцы говорили, что у них малая мощность…
– Совершенно правильно, – сворачивая бумагу, сказал Кобрысев. – Вы тут свое дело справляйте, а я побегу созывать свою коллегию. Сейчас же обсудим о загрузке сапожной мастерской заказами для обороны. Поговорим, нельзя ли из мастерской сделать сапожную фабрику…
–Якобинцы мечтают хозяйствовать за счет награбленного! – ядовито за-метил Сыромятников.
– Нет, мы злее якобинцев, – сердито возразил ему Шабуров. – Мы будем беспощадно уничтожать и не миловать врагов…
– Разрешите, я этого шлепну? – сказал Межуев, берясь за «кольт». – Все равно ведь трибунал приговорит…
Шабуров дико посмотрел на Межуева и тот понял, что ошибся со своим предложением.
– Тогда его сдадим в тюрьму, бойцам пора отдохнуть, раненых перевя-зать…
Напоминание о тюрьме почему-то покоробило Шабурова в эту минуту. Сложные, противоречивые чувства заметались в его сердце, вспомнилась пе-ресыльная тюрьма и нары, на которых лежал он вместе с Сыромятниковым и спорил о будущем России, о демократии и диктатуре. Не совсем ясно пред-ставляя себе мотивы своего решения не отправлять Сыромятникова в тюрьму, он вдруг распорядился:
– Заприте, товарищ Межуев, Сыромятникова в угловой комнате духовного училища, поставьте удвоенный караул. Покормите его, Сыромятникова. Зав-тра будем судить. Драка началась, на этом не кончится…




26. ОБЫГРАЛ

Утром Сыромятникова в комнате не оказалось. Вместе с ним сбежал и ча-совой второй смены. Не рискнув выйти через парадные двери на Михайлов-скую улицу, они, как показало расследование, проникли через секретную ляду в подземелье. Потом лабиринтами ходов пробрались в отопительный подвал и, выставив раму, скрылись.
В душевном смятении вышел Шабуров из здания и направился в «Смоль-ный». В это время послышался шум на Курской улице. Поспешив туда, Ша-буров увидел парня в черной треухе и в полушубке с овчинной опушкой. Рас-корячившись, он обеими руками вцепился в крепкую, из прутового железа, скобку чемодана и, поставив его между ног, не давал красногвардейцам уда-рить по чемодану сапогом.
– Мы тебе, спекулянтская морда, все равно яишницу в чемодане натво-рим! – хохоча и прицеливаясь для удара, прыгали вокруг два молодых крас-ногвардейца. От Михайловской церкви бежал высокий белобрысый матрос, в котором Шабуров узнал Горелова Петра.
– Полундра! – кричал он, – по кумполу надо спекулянта, чтобы руки и но-ги ослабли…
– В чем дело? – строго спросил Шабуров, остановившись у парадного входа в пепельно-синее двухэтажное здание купца Лихушина, украшенное башенкой серебристого цвета.
– Спекулянта поймали, – в один голос доложили красногвардейцы: – Яич-ками торгует, денатуратом… Мы вон скляницу хлопнули о мостовую… А яички – сопротивляется…
– Предъявите документы! – приказал Шабуров, косясь на темную прота-лину в снегу и на сверкавшие осколки стеклянной посуды. Потом он сморщил нос и чихнул от расслабляющего запаха денатурата. – Предъявите докумен-ты!
Парень дернул плечами и молча поднял голову. «Сынок Елейного Проко-ши! – чуть не вскрикнул Шабуров. Нельзя было не узнать этого человека с нешироким разрезом плутоватых серых глаз и с молитвенно приспущенными бледными веками. – Он остался таким же, каким я встречал его в вагоне по пути в Петроград, когда он измерял свою судьбу дужкой от куриной кобылки, обыграл свою невесту. Кем же он все же будет, попом или учителем?»
– Что же, Прокофьевич, и революция не отучила от спекуляции?
– Да я же просто так, в подарок привез своим знакомым, Игнатову, Соло-минцеву, – забормотал Иван. – Спичек хотел раздобыть, солицы. В Героси-мово с этим продуктом трудно…
– В мятеже участвовал?
– Нет, что вы? – заикаясь, возразил Иван. – На лошади я приехал, у знако-мого купчика остановился, у Алентьева. Знаете, двухэтажный домик пониже богадельни…
– С Варварой приехал?
– Один. Мы еще не поженились… Время сейчас скрутное, не утряслось…
– Да что вы с ним, товарищ Шабуров, ласковый разговор заводите? – не сдержался матрос Горелов, у которого чесался кулак. – Я же по запаху чую, сволочь он первосортная…
– Разве от него порохом пахнет? – пошутил Шабуров, но Горелов сейчас же обнюхал Ивана и сморщил нос.
– Пропади он пропадом! – сплюнув, воскликнул под смех товарищей. – Не пахнет, а воняет куриным пометом. Наверное, на курятнике прятался…
Шабуров присмотрелся к Ивану, но у того лицо продолжало сохранять молитвенное выражение, сам он судорожно держался руками за дужку чемо-дана, как сказочный черт за грешную душу.
– Мне бы пропуск для выезда из города, – неожиданно взмолился Иван. – А то патрули будут и будут хватать…
Шабуров подумал, написал на листке из блокнота, что «Гражданину По-пову из деревни Геросимово Горшеченской волости разрешается до двена-дцати часов дня выехать из города на пустой подводе».
– А как же кладь? – растерянно спросил Иван, просмотрев пропуск. – Я же…
– Клади у вас не будет, – возразил Шабуров и повернулся к Горелову. – Отведите гражданина Попова в госпиталь. Он жертвует яйца для больных и раненых. Пусть примут по счету, дадут расписку жертвователю, а мне вы до-ложите лично. Я буду в «Смольном».
– Полундра! – скомандовал Горелов, высвободил чемодан из рук позеле-невшего от скупости и злобы Попова, передал красногвардейцам. – Сами бу-дете нести. Это груз народный, а спекулянт еще может по злости уронить его для безвременного разбития яичек…
«Ну, кажется, опять я их обыграл? – размышлял сынок Елейного Проко-ши, шагая рядом с несущими его чемодан красногвардейцами. – Этот Шабу-ров, видать, слишком доверчивый человек, иначе бы мне каюк. И не оправда-лось бы куриное предсказание, что я зарою Варвару лопаточкой раньше… Она бы меня прежде зарыла. Судьба все же есть, есть: понюхали меня и от-пустили, идиоты. Они думают, что по запаху и «душку» можно узнать мою политическую симпатию. Кретины! Даже не проверили, почему я куриным пометом воняю. Ведь мне же и в самом деле пришлось в курятник спрятаться, когда началась пальба в городе. Вот и не знаю, жив ли отец? Я же хотел зайти к Игнатову и к Соломинцеву разузнать, не там ли он скрывается. А яйца – для отвода глаз. Теперь и они пропадут, пожрут их в госпитале, ни копейки не за-платят. Если запротестовать, что не жертвую, придерутся и начнут копать, не вырвешься. Ладно, пусть лучше «жертвую». К тому же расписка, все же до-кумент для отвода глаз, пригодится в трудную минуту. Но где же наши, нико-го не видать? Понаехали по приказу Белоруссова, а вот тут войска кругом. Предательство или промах? Нет, пожалуй, рассчитали плохо. Если не навер-няка, зачем затевали? Теперь уж, пожалуй, не наверстаем, надо подаваться в другое место. Выкручусь, махну в Воронеж, к знакомому профессору меди-цинского факультета Воронежского Университета, к Сергееву. Ловкий чело-век, в моем вкусе: добился открытия клинической церкви и обосновал теоре-тически, что богослужением и пением тропарей можно лечить душевно боль-ных людей. Хорошо, если власти поверят. В этой церковке всегда можно скрыться от чекистов Дзержинского. Впрочем, власти обязательно поверят ему. Они и сами заинтересованы, чтобы «специалист» Сергеев признавал «сумасшедшими» политических противников властей, если трудно подыскать другие доводы для изоляции… Ну что ж, все верно: подлость властей для нас может сыграть пользу, поможет выиграть время. А потом мы так приладимся к власти, если не умеем пустить ее в тартарары, что она будет нас возить на своей спине, вытаскивать из огня и полым, посадит в теплые кресла. Вот же спас меня сегодня Шабуров, но мне он попадется, милости не получит, загры-зу до смерти… Он мне сказал однажды, что для меня выгоднее пойти в попы. Но это дудки: слишком наглядная профессия, чекисты разнюхают меня быст-ро. В учителя пойду. Пожалуй, займусь химией. Для дела, если что, химия пригодится. И преподавать ее можно в школах… Я им покажу, как меня об-нюхивать. «Куриным пометом воняет». А вот почему воняет, до этого бара-ньи головы не додумались… Теперь мы поживем, обязательно поживем… Бумажка на выезд из города лежит в кармане… Подставлю в ней по одной букве к слову, вместе с отцом выедем. Как же оно получится? Да, получится «гражданинам Поповым из деревни Геросимово…» Ничего, проедем. Грамо-теев сейчас среди патрулей нездорово, а печатку и подпись Шабурова знают. Здорово я их снова обыграл…» – сынок Елейного Прокоши сдержанно улыб-нулся и спрятал глаза под бледно-синими шторами молитвенно опущенных век.



27. ЯКОБИНЦЫ

Через день разыгралась новая сцена у отделения «Русско-Азиатского бан-ка» на Белгородской улице.
У этого красивого двухэтажного здания, нижний этаж которого облицован под серый мрамор, а верхний – под серый гранит, с утра собралась плотная толпа местной буржуазии и понаехавших вкладчиков из сел. Были тут макле-ры и векселедержатели, банковские агенты и владельцы дубликатных квитан-ций под грузы, промышленники и купцы. В толпе шнырял чудаковатый пар-нишка, сын купца Рощупкина, Колька Свистун, высвистывая какие-то стран-ные трели.
Служащие банка были в полном сборе. Распахнув внутренние рамы всех пяти арочных окон центральной части фасада и продув дыханием иней на стеклах внешних рам, они прильнули к волчкам проталин, со страхом и лю-бопытством рассматривали толпу у подъезда.
Кто-то из конторщиков залез на подоконник большого арочного окна в левом крыле здания, выдвинутом на аршин в сторону тротуара, другие слу-жащие глядели на улицу через стекла узких прямоугольных окон, симметрич-но расположенных по сторонам по сторонам большого арочного окна под балконом второго этажа.
Известный всему городу и уезду, бухгалтер банка, пугавшийся до револю-ции любого прохладного ветерка и хронически болевший насморком, теперь разъярился и распахнул стеклянные двери, вышел на балкон с женщиной в горностаевой шубке.
– Вот, Ксенья Васильевна, и дожили мы до унижения, – ворковал он, ста-раясь взять в горсть и пожать пальцы этой красавицы. – Сейчас вот придет Совдеповский комиссар с комиссией, все опечатает, все отнимет… Айя-яй-ай, пропадет добро, растащено будет голытьбой. А ведь какие дела мы тут делали, какие обороты! Одни торговые обороты контролировали на сто девя-носто миллионов рублей золотом в год…
– Перестаньте ныть! – бросила Ксенья Васильевна, вырвав свои пальцы из горсти бухгалтера. – Невидаль, вспоминать о проигранном…
– Да ведь не совсем еще проиграли, – заворковал бухгалтер снова, заходя с другого бока, чтобы заглянуть женщине в глаза. – И разве это невидаль, ес-ли мы не только торговлю в своих руках держали, но и заемно-закладные операции, операции с дубликатами под хлебные грузы. Яйца через банк от-правляли во все страны-государства, жмых, лес и доски, векселя учитывали, комиссионные бумаги в портфелях держали. Воинский начальник полковник Михайлов за счастье считал быть приглашенным на наши балы… С вами кадриль танцевать изволили они…
– Теперь этому полковнику грош цена, – прошептала Ксенья Васильевна. И вдруг рассмеялась: – Теперь надо брать курс на его бывшего писаря, на Прядченко, чуть ли не главу всей уездной власти. Помню, сама видела (была я в это утро в гостях у Дьякова): подкатил Прядченко на фаэтоне к дому Ми-хайлова, вызвал по тревоге, а потом сунул ему вожжи и приказал садиться на козлы, вместо кучера. Михайлов подчинился, зашевелил вожжами, а Пряд-ченко развалился на заднем сидении в кожаных подушках. Вот, революция, свержение властей…
– Айя-яй-ай! – покачал бухгалтер головою и снова цапнул было Ксенью Васильевну за пальчики.
Сердито отмахнулась.
– Молчите, если не умеете драться с оружием в руках! – упрекнула со зло-стью, собрав трубочкой вишневые губки и встряхнув нарочито выставленны-ми из-под собольей шапочки белокурыми прядями волос. – Теперь у меня один выход – бегство за границу…
– Помилуй бог! Как же можно? Айя-яй-ай! Не все же надежды рухнули, можно и прожить…
– Спасибо! Прожить бабой я не хочу, барыней – не дадут… А надежды? Какие же надежды, если даже управляющий отделением банка, господин Яковлев, струсил и перешел на службу к большевикам…
– Слышал, слышал, – вздохнул бухгалтер и звонко чихнул. – Пардон, хро-нический… Говорят, согласился Яковлев пойти бухгалтером в уездный зе-мельный отдел или в земельное управление, там у них не разберешь сразу…
– Полюбуемся отсюда, как он будет пресмыкаться перед большевиками при докладе собравшимся о всем происшествии, – сказала Ксенья Васильев-на. – Скоро он там?
– С минуту на минуту появится этот Христос народу, чего же там задер-живаться: все уже принято наркомфиновскими сатрапами, сейфы опечата-ны…
В хмуром молчании ожидала толпа. Даже Колька Свистун перестал забав-ляться своими трелями: дали ему под затылок, чтобы не бередил и без того больную душу, наполненное горечью сердце.
Не шутка. Уже несколько часов подряд, с ночи, хозяйничала в банке Сов-деповская комиссия. По толпе, успевшей продрогнуть и переволноваться, прокатился рокот голосов и вздохов, когда открылась, наконец, орехового цвета дверь с массивными медными скобками, на гранитной ступеньке бан-ковского подъезда, окруженный уполномоченными Наркомфина, показался управляющий, Яковлев.
Высокий, с лихо закрученными каштановыми усами и одетый, как всегда, по самой последней моде, Яковлев все же выглядел в эти минуты не таким, каким привыкли видеть его клиентура. Даже обычно деловые его манеры как бы стерлись, а всегда самоуверенная речь вдруг растворилась в потоке не-произвольных междометий.
Гмыкая, ахая и кряхтя, Яковлев прятал дрожащие руки за спину, страдаль-ческим взором бледного лица и погрустневших карих глаз под густыми чер-ными бровями пробежал он по смятенным лицам своих давних клиентов, по-кровителей, друзей и недругов, завистников и доброжелателей.
«Все они сейчас страдают, как и я, – мелькнуло в мозгу. – Но что подела-ешь?»
– Граждане! – чуть не со слезами в голосе воскликнул он. – Господа! Со-гласно правительственному декрету и вот их требованию, – Яковлев снова за-хмыкал, закашлялся и кивнул на уполномоченных Наркомфина. – Согласно их требованию, мы больше не хозяева банка. Отныне, как записано в акте, банковские сейфы со всеми ценностями в них и бумагами принадлежат наро-ду России. Все описано, опечатано, и я не могу ничего… Обстоятельства, господа-граждане, сильнее нас. Мы верно обслуживали ваши нужды, выпол-няли ваши приказы. Глубоко благодарны вам за внимание и теплоту, за посе-щение нас в эти тяжелые и ответственные минуты нашего общего расстава-ния с привычным порядком дел.
– Да здравствует наш управляющий! – выкрикнул кто-то из толпы. Яков-лев отчаянно взмахнул платочком, закашлялся, потом вытер набежавшие сле-зы.
– Не надо, господа-граждане! И не обижайтесь на нас, мы должны подчи-ниться силе. Теперь я не управляющий, не к нам обращайтесь. Взять из банка драгоценности, ценные бумаги или деньги можно лишь с разрешения Совета Рабочих и Крестьянских депутатов…
– А наживали нам ценности эти депутаты? – воскликнул Игнатов Николай, быстренько поскреб ногтем горбинку крючковатого носа. – Мы эти ценности с Иваном Логвиновичем Ильшенко в Сальском Округе и во всем Округе Вой-ска Донского годами собирали по копеечке, а они единым махом грабят…
– Верно, грабят! – завопил купчик Терентьев, туда и сюда шныряя сухонь-кой мордочкой с подстриженной бородкой. Глаза стали воспаленными, поло-умными. – Мы горбом прихитрялись каждую копейку привлечь к себе, а они ее царапают-хватают… Им недолго и до наших домов руку протянуть…
– Чего же, люди, как дундуки, молчите? – закричала Анна Трифонова. – Я вон своего мужа извела подрядами, пока номера выстроили и постоялый двор, а теперь все наше достояние расхватают, как разбойники… Давайте, люди, не дадим свое!
– Не дадим! – мощно, с гулом, дохнула вся толпа. – Не дадим!
– Бей совдеповских!
– Бей!
Яковлев раскрылился перед толпой, хлынувшей к ступенькам подъезда. Замахал на нее руками, побледнел еще более.
– Остепенитесь, остепенитесь! Нам сейчас нельзя лезть в драку. Погляди-те, якобинцы выставили пулеметы…
Толпа невольно остановилась, оглянулась.
Мешков в шинели стоял у саней на перекрестке Белгородской и Курской улиц, а пулеметчики прямо с саней развернули два пулемета на банк.
– Разойдись! – звонко закричал Мешков. – Полминуты срок, открываем огонь!
Первые номера, щелкнув рукоятками, застыли у затыльников, вторые рас-правили ленты, поданные в бронзовые рты пулеметных приемников.
И сейчас же, будто ураган огромной силы, страх погнал толпу в бегство. Скользя, падая и тяжело дыша, лавиной катились люди вниз, к Воронежской улицы, иные успевали нырнуть через калитки во дворы, прятались в туннелях проездов старинных домов.
Бежала среди других и старшая сестра Мешкова, управлявшая фактически всеми делами фирмы после смерти отца, Сергея Яковлевича.
«Все перевернулось на планете, – успела она подумать, пока бежала на Воронежскую улицу вместе с дочкой бывшего цензора, Валентиной Михай-ловной. – Отец много лет служил городским головой, брат пулеметом разго-няет именитых граждан города и помогает грабителям из Совдепа захваты-вать банк и наши капиталы. Что же творится, что творится? А я и не знала раньше, что все это можно назвать одним словом «Якобинцы». Спасибо Яковлеву за разъяснение: он дальновидный. Яко-о-обинцы!»






28. ИЗБРАНИЕ СЕРГЕЯ

В предвидении, что разномастный враг может ударить по народу неожи-данно и с любой стороны, делегаты возвращались со съезда не с пустыми ру-ками: на санях лежали винтовки, гранаты, патроны, политпросветские бро-шюры с агитками Демьяна Бедного.
Тонкие книжки с цветными обложками пошли по рукам, лукерьевские ре-бятишки загорланили частушки:
Что с попом, что с кулаком
Одна беседа:
В пузо толстое штыком,
Мироеда!
К этой поре Павел Ильич Байбак перешел из Екатериновки в Лукерьевку, дали ему обществом в распоряжение хату умершей старухи Лемешевой, его близкой родственницы, обещали соху и лошадь.
– А что ж, хватит мне по чужим углам с семьей ходить, – рассуждал Бай-бак. – Да и наниматься в батраки невозможно: от имения Букреева остался один серый щебень да заржавелый паровой котел чернеет. Супруга сенатора Похвистнева, Елизавета Алексеевна, убежала. Про Павла Павловича Букреева ни слуху, ни духу. Значит, жизнь складывается так, как Василий Петрович Костиков сказывал… Теперь вот еще оружия ты, Иван Осипович, привез, острастим богачей, если в случае шерсть подымут. Куда тебе его поставить? – Байбак захватил охапку винтовок, как дрова, и посмеивался, что они ему не в тягость…
– Не надрывай живота, не надо, – возразил Каблуков. – Винтовки повезем сейчас в почтовку. Там уже Михал Прокофьич Шульгин пирамиду мастерит, а Васька Чеботарев во взводные просится над винтовками. Он же в Учебной команде учился, в унтерах был, так ему скучно по молодости без дела и без командования…
– Мне же и труда ничего не составляет, – засмеялся Байбак. – Зачем ло-шаденку гнать в гору, если я за два раза все их снесу туда и расставлю в пи-рамиды. Мне это свычно…
– Ну и здоров ты! – удивлялся Каблуков, беседуя с Байбаком, когда он вернулся из почтовки, куда отнес не только винтовки, но и гранаты, патроны, даже семь штыков. – Лошадь вполне заменишь по силе. А я вот не такой, во-робьиный у меня размер, не мужицкий…
– Об чем ты горюешь? – закуривая, возразил Байбак. – Дело человека не в размере, а в сердце. Был у нас, например, унтер Приходько. Не велик по раз-меру, а настоящий зверь. У него вся линия на кулаке держалась. А ведь, пар-шивец, не из дворянского происхождения…
– Снаружи дворянина не узнаешь теперь, – усмехнулся Каблуков. – Те-перь они под мужика стригутся…
– Ничего не получится без подходящего обличия. К примеру, назовись я дворянином среди дворян, враз сцапают: и разговор у меня и личность совсем не дворянская. Погляди! – Байбак встал во весь рост, чуть не стукнув головой о липовую матицу. Он походил на толстую неуклюжую колонну, которой приделали такие же неуклюжие и сильные руки и ноги. Широкое круглое ли-цо Байбака было покрыто медными блестками коноплинок, из-под густых рыжих бровей твердо глядели круглые серые глаза с красными вывернутыми веками и сеткой красных прожилин в желтоватых белках.
– Верно, ты обличностью есть самый коренной русский мужик, и ум у те-бя цепкий, не то чтобы скользь-скользь и на ракушках… Вот я и хочу посове-товаться с тобою, нужен нам сейчас Ревком, как в городе, или повременим?
Байбак посопел, пыхая махорочным дымом и разгоняя его синие клубы взмахами широкой ладони, потом выпил две кружки воды, потопал ногой.
– Если в городе Ревком нужен, то и у нас потребуется, – сказал Байбак. – Для смелости потребуется, чтобы революция в куток не прижималась и не пя-тилась… А теперь пойдем на почтовку, народ валом туда валит, все обсудим. И прошу на меня не обижаться, я там кое в чем распорядился: Ваську Чебо-тарева поставил дежурным у винтовок, а твоего Сережку и Гришку Тире, Алешку Шульгина и других ребятишек приспособил принести тряпок для об-тирки винтовок и штыков: промаслены лишне… Из таких не стрельнешь…
– За что же тут обижаться, – одеваясь, сказал Каблуков. За хозяйствен-ность всегда надо хвалить, а не ругать…
На сходке было шумно, сделали много: избрали Ревком под председатель-ством Павла Байбака, при секретаре Нефедове Николае. Это мариупольский рабочий, черновато-желтый, носатый и худой, как тарань. Происходил он из дворян Бухтеевых, но жить с отцом не стал даже и теперь, когда голод при-гнал его снова в Лукерьевку со всей семьей: жена, Домна Петровна, красивая смуглая женщина, непрерывно что-либо ткала и мастерила одежду. Старший сын, Леонид, которого прозвали «кадетом» за недовольство Советской вла-стью, бродил по селу с длинной палкой, похожей на посох библейского вол-хва, и гонял собак и кричал: «Ничего я работать не буду, пока большевики построят в Лукерьевке гимназию, как в Мариуполе!» Собаки многократно рвали ему широченные штаны-колокол из серого домотканого сукна, даже однажды повредили полу брезентового пиджака, но от этого оппозицион-ность Леньки-«кадета» стала лишь более ярой.
Старшая его сестра, Натуська, никого не слушалась. Подстригшись по-мальчишески и завив плойкой белокурые волосы, она отчаянно красила свои маленькие пухлые губы, помадила длинную лебединую шею и старательно выгоняла верхушечки своих полных грудей за обрез голубого декольте, пан-терой набрасывалась на разных уполномоченных и комиссаров, осуществляя лозунг «о свободе любви». Младшая сестра Натуськи, Мария, крупнокостная блондинка с толстой косой и голубыми глазами, давала ребятишкам таких тумаков кулаками, что ее побаивались и называли «Маней-Кувалдой».
 Младший сын секретаря Ревкома, Илька, был одних лет с Сергеем Каблу-ковым. Это длинноносый, сероглазый парень в огромных валенках на потни-ковой подошве, с вихрастыми белыми волосами и белесыми бровями, блед-нолицый. Никогда Илька не сидел в своей хате, сделанной из длинного амба-ра с перегородкой, вечно рыскал по селу в поисках пищи. Дрался с ребятиш-ками и неистово рвал все большевистские книги и брошюры. Особенно не понравились ему пьесы-агитки Гандурина «Перед бурей» и еще какого-то ав-тора «Великий коммунар».
Но в пьесе «Униженные и оскорбленные», которую ставили в школе, он согласился играть роль помещика и хохотал более зрителей, когда Маня Ва-сютина, игравшая крепостную девушку Груню, пригрозила ошибочно поме-щику за приневоливание не тем, что «в первую ночь зарежу», а тем, что «в первую же ночь заезжу».
– У Николая Михайловича сынки и дочки к революции, похоже, горбом повертываются, – возражал Каблуков, когда обсуждали кандидатуру Нефедо-ва в секретари Ревкома. – Может быть, без него справимся?
Сам Нефедов промолчал, а мужики судили-рядили, перебирали, да так и в тупике остались: кого же иного, если грамотнее Нефедова не было.
– Предлагаю Сережку Каблукова, мать его черт! – загорячился, заругался кочан Никифор Алексеевич, отец Упрямова Антона. – В пятом классе образ-цовой учился, арифметику знает, проценты, даже за алгебру взялись…
– Молодой, не сдюжит, – возразили голоса. – Мы его лучше в курьеры выберем и в эти самые, в писатели, чтобы в газету строчил. Все равно дали нам разверстку на одного человека, а он сочиняет стишки и проказы. Антона Пряшникова так изобразил со скрипкой на свадьбе, животы порвали…
Еще раз проголосовали и снова подтвердили: быть председателем Ревкома Байбаку Павлу, секретарем – Нефедову Василию, а Сережке Каблукову сразу в двух должностях – в курьерах Ревкома и в корреспондентах для сочинения заметок, статей и рассказов в газеты…
Вторым делом оформили на собрании вооруженный бедняцкий отряд. На-чальником избрали Василия Гильдика.
– К роли подходит, – расхваливал Нефедов начальника отряда. – Из кава-лерии вернулся домой с саблей и винтовкой, на рыжем жеребце с отличным желтым седлом и с револьвером. Такого начальника городу показать не стыдно. Ну, Василий Иваныч, громани речь! Да не бойся. Все знаем, что ты маленький ростом и глаза у тебя синие и круглые, как у кота, зато на скаку – молодец: при всех вчера разлетелся на жеребчике и перемахнул плетень с торчавшими кольями, даже ничуть не зацепил. Громани речь!
– Да что же тут говорить? – вскарабкавшись на стол, возразил Гильдик, быстро шаря по мужикам глазами. – Раз имеется у нас оружье и отряд, не можем обойтись без партейной ячейки. Призываю…
– Дайте-ка, я скажу, – вызвался высокий рябой человек с раздвоенным квадратным кончиком длинного носа. Это был Максим Федоткин, сын про-дувного бельмастого старика, владевшего небольшим веревочным производ-ством. Максим сызмальства работал где-то на заводе, от отца отвык, считал себя «идейным». – Гильдик прав, ячейка партии большевиков нам нужна…
– Но ведь она безбожная?! – запротестовал хромой Афоня, бобыль из се-мьи Салтыковых. – Нам тогда придется иконы выносить…
– Какие у тебя иконы? – захохотали мужики. – Тебя и самого Митриха, невестка, дубинкой из избы выгоняет…
– Не всегда, не всегда! – возражал и горячился Афоня, – только, если пья-ный матершинюсь…
– От большевиков народу хорошего не дождаться, создавать ячейку про-сто глупо, – с хрипотцой прогудел Дмитрий Логвинович. Толстый его живот трясся, обрюзглое лицо и припухшие серые губы казались страшными и сер-дитыми. – Если создавать, то ячейку социалистов-революционеров. Я есть сам кузнец Путиловского завода и член этой партии, могу все оформить… А большевики не понимают крестьян…
– Не бреши, кузнец! – прервал его Павел Байбак. – Раз большевики за мир стоят и землю нам передали, они за крестьян, а мы – за них. Пиши, Василь Ваныч, меня в большевики, чтобы по всей форме…
Тут и пошло. За Байбаком самолично вписал себя Максим Федоткин, по-том подошел к столу отец Гришки Тире, Бесик Петр Стефанович.
– Запишите меня в партейные, – сказал он, расчесывая пальцами обеих рук свою широкую русую бороду-лопату и поглядывая на соседей близору-кими светло-серыми глазами.
Записался и Картошкин Тихон Иванович, маленький белокурый мужичок с красивыми голубыми глазами и небольшими светлыми усиками.
Вступил в партию и Федор Павлович Сычев, высокий рыжий старик с бу-рачного цвета лицом. «Коммунисты во власти, чего же не записаться? – по-думал он. – Глядишь, отстою свое болото с сенокосом на берегу Плоты. А то поговаривают насчет общего котла и раздела».
– Пишите меня, – удивив всех присутствующих, запросился в партию гун-дявый Иван Иванович Белых, которого все прозвали на селе «валяльщиком», так как он валял валенки на заказ и бил волну на струне, густо пропах мокрой горячей овечьей шерстью. – А што вы удивляетесь? Человек я бобыльный, наша Трохимиха, Антипова жена, жениться мне не дает. Слух есть, что боль-шевики будут давать жен в обязательном порядке, вот я и определюсь…
Люди развеселились.
– Пишите меня в партию, – сказал широкоплечий сутулый Федор Санду-леев-Рундук, похожий на Александра III со скульптуры Павла Трубецкова. – Надоело мне жить под гнетом своего братца, Титка. Он только и знает, поет на клиросе, а я горбячу на него без передышки. И Антошку я у него отберу. Почему ведь мальчишка растет с такими зубами, как, не к ночи будь сказано, у обезьяны? А потому, что он его одной брюквой кормит, все губы мальчиш-ка себе постер, зубы обозначились и разрослись от действия. И Феньку отбе-ру у него. Он же не дает ей мыла умываться, пошли у девки угри по лицу, смотреть тошно. Оставлю ему одну Наську-дочку: она на него похожа – ма-ленькая и курносая – он ее любит…
– Прибавляй меня в список, – протолкался к столу щуплый парень с коп-ной темно-русых волос над смуглым лбом. Зеленоватые глазки его были глу-боко запрятаны и, казалось, на них падала тень от густых широких черных бровей. Все знали, что парень недавно вернулся после долгих странствий с отцом по свету. – Прибавляйте, говорю. Моя фамилия Иван Логачев. От царя пришлось с отцом в Европу бегать, в Норвегии был. В прошлом году, когда в Россию возвращался, познакомился с Александрой Михайловной Коллонтай. Это женщина лет сорока пяти, но бодрая. Она от царя скрывалась с девятьсот восьмого года. Она мне советовала записаться в большевики, вот и прибав-ляйте в списке! – Логачев пырнул в бумагу обрубком большого пальца и тут же пояснил: – Не сомневайтесь. Палец мне в Петрограде отрубили, когда я помогал Кексгольмскому полку брать Зимний дворец…
Последним записался в партию Григорий Синяев. И тут же он куда-то ис-чез из почтовки, а через несколько минут послышался с улицы крик и шум драки.
Люди выбежали из избы и увидели такую картину: Григорий Синяев на правах партийного человека отобрал давно понравившиеся ему ездние санки канареечного цвета, а хозяева – хромой широкобородый Василий Стефанович Бригаль, его невестка – Татьяна с помелом и Бригаленок Васька, прозванный за крохотный рост и большую подвижность козлом, атаковали Григория и били, чем попало, особенно грязной метлой и помелом, отчего «партейный» Григорий стал чернее цыгана и очень смешно выглядел при свете луны.
Разобравшись в происшедшем, вновь созданная ячейка партии постанови-ла единогласно:
«Сани передать начальнику вооруженного отряда, Гильдику, для исполь-зования и зачесть их в сумму контрибуции, которую все равно придется на-ложить на Бригалевых за их богатство и омет соломы величиной с царский дворец.
Синяева Григория из большевиков исключить за полное своевольство и за нарушение правил драки: в прошлом году хотел бить успетком лежачего Федьку Лебедькова, хотя вест крестьянский мир исстари установил лежачего не бить».
Такое справедливое решение так понравилось людям, что некоторые за-просились дополнительно записать их в партию.
– Лопни мои глаза! – ударив шапку о пол, закричал Михаил Шульгин, тря-ся круглой темно-русой бородой. – Хорошая партия. Пишите меня со всей семьей. Никанорка у меня хотя и хромой, но языком весь свет переговорит. Алешка, младший сынок, честнее всех ребят на свете на свете и драться умеет до клочьев. Дочерей – Мотьку и Ольку – не надо в партию: я их замуж отдам. Но, в общем, пишите пока меня, без семьи… Я и рубанком и топором могу всякое содействие оказать…
– Я не хуже Михаила Прокофьевича плотник и столяр! – закричал Иван Ильич, сверкая разгоревшимися серыми глазами и пошмыгивая носом. – Хва-тит мне под ногою тещи-байбачихи жить, свергаю ее и пишусь в большевики. Кроме того, винтовку имею, с фронта принес, и патроны против буржуев. А ты, Сережка. Описывай и описывай! – обратился он к сыну Каблукова. – На тебе тетрадь. Все годится. Внуки и правнуки будут читать о нас, если правду напишешь…
– Напишу, дядя, напишу сполна, – кивнул Сережка и продолжал строчить и строчить в тетрадь карандашом, стараясь ничего не упустить из жизни…
А собрание бурлило и спешило решить все сразу, что волновало народ, волновало каждого участника собрания.
Отклонили просьбу Максима Федоткина передать ему все буржуйские мельницы, но утвердили предложение Ивана Каблукова наложить контрибу-цию «на эксплуататорские элементы в местном масштабе».
Первым боевым заданием Сережки Каблукова, Ревкомовского курьера, оказалось вручение кулакам повесток с приказом немедленно внести опреде-ленную сумму денег в кассу Ревкома.
Поздней ночью возвратился Сережка в Ревком и положил на стол целую пачку расписок.
– Ругаются кулаки, – смахивая рукавом казачки пот с лица, сказал Сереж-ка председателю. – Говорят, что деньги не понесут…
Ревкомовцы промолчали. Все хмуро глядели куда-то мимо друг друга, ку-рили и курили, затемняя комнату дымом.
На столе горели три каганца. Трещали и чадили фитили в конопляном масле. Становилось душно от спертого воздуха и сизого тумана накуренного дыма.
Косматые узоры серебристого инея в морозных окнах потемнели. Вода сбегала с подоконников по тряпицам в подвешенные на проволоке зеленые бутылки и, переполнив их, звонко падала каплями в подставленные на полу банки.
– Придется пойти к ним с винтовками! – прервав молчание сказал Павел Байбак и тут же покричал Василию Чеботареву, худощавому высокому унте-ру, дежурившему у пирамиды с оружием: – Там дверь скрипнула. Не чужие ли, погляди!
– Есть, в порядке вещей, погляжу! – отозвался Чеботарев и, взяв одну из винтовок, шагнул к выходу.
В это время дверь с треском распахнулась, в избу ворвался Федор Галда.
– Закрылись тут, изменщики! – размахивая повесткой, ринулся к столу. – Говорили речи против аннексии и контрибуции, а теперь слову изменили, контрибуцию требуете?! Кровные наши денежки грабите?!
– Не расстраивайся, – шутливым тоном сказал председатель. – Гражданин Останкович из города Дмитриева пятьсот тысяч пожертвовал на организацию Института садоводства в Курской губернии, а ты из-за пяти тысяч кричишь. Да ведь и денежки-то твои не кровные, а кровавые… Из нашей крови сдела-ны.
– Что-о-о?! – выкатив глаза, взметнул Галда бурые кулаки: – Я тебя, голь-тепу…
– Потише, Федор, стрельнуть можем за неподчинение власти, – снова спо-койно проговорил председатель…
– У-у-ух, – зарычал Галда, скрипя зубами и косясь на пирамиду с винтов-ками, на стоявшего наизготовке длинноносого высокого Ваську Чеботарева. – Оружием вы усилились, выгнетаете…
– На, бери! – он вывалил на стол ворох кредиток и, отказавшись от рас-писки, ушел, гулко хлопнув дверью.
Об этой картинке взыскания контрибуции с кулаков и написал Сергей Каблуков свою первую заметку, которая была напечатана сначала в лукерьев-ской стенной газете «Волна Революции», а потом в Тимской газете «Красное утро» и в губернской «Курская беднота», через несколько месяцев.




29. ИСПОВЕДЬ

Как только была получена в Тиму и Старом Осколе телеграмма Верховно-го командующего Крыленко о том, что «объявляется революционная мобили-зация…против разбойничьего набега, против германских капиталистов, гер-манского правительства», в Уком РСДРП(б) явился к председателю Щенину человек в потертой кожанке.
– Василий Иванович Орлов, – отрекомендовался он. – Прошу Вашего внимания, выслушайте мою исповедь…
– Но я не священник, – удивился Щенин. В его темных глазах метнулось беспокойство, на смуглом выпуклом лбу собрались складки. – Вы, товарищ Орлов, еще не вполне, наверное, выздоровели? Кто вас выпустил из госпита-ля?
– Доктора отпустили, Георгий Кириллович, и я вполне здоров…
– Но…, – Щенин растерянно оглянулся, потом порылся в ящике стола и разыскал бумагу, подписанную врачами Френкелем и Сабыниным. – Извини-те, Василий Иванович, одно время встал было даже вопрос эвакуировать вас из госпиталя в Курскую губернскую психиатрическую больницу при деревне Сапогово…
– Значит, они все же действовали, – задумчиво произнес Орлов вполголо-са. И лицо его сморщилось будто бы от боли, внезапно охватившей всю душу и сердце. – Решили было убрать меня под видом душевнобольного. Но нет, я буду бороться…
– Да вы успокойтесь, Василий Иванович, – чарующим голосом вымолвил Щенин, встряхнув головой с вьющимися каштановыми волосами, налил из графина воды в стакан, подал Орлову. – Выпейте…
– Нет, – покачал Орлов головою. – Огонь, бушующий во мне, не залить и целым морем, не только стаканом воды. И я прошу вас выслушать мою испо-ведь. Именем революции прошу. Нет-нет, один-на-один поговорим, положи-те, пожалуйста, трубку телефона, никого не вызывайте. Из моей исповеди вы поймете, что не я сумасшедший, а они – подлецы и контрреволюционеры. Вот те, которые подписались под бумагой…
– У вас есть прямые доказательства? – спросил Щенин, взявшись за ка-рандаш. – Излагайте, но только поскорее: я должен пойти на совещание при военкоме Лазебном, подбираем командирские кадры по приказу Денисова из Курского Ревсовета и полевого штаба…
– Вот и хорошо, – обрадовался Орлов. – Мою кандидатуру прошу иметь в виду…
– Ладно, товарищ Орлов. Слушаю вас… Вашу исповедь.
– Человек я был очень религиозный, – начал Орлов свой рассказ. – Моя мать, Елена Петровна, осталась вдовой, когда мне было лет пять. Вот и вос-питала. Мы в Грушевке жили, между речкой Волчья и железной дорогой Ста-рый Оскол-Валуйки. Почитай, на средине. Такого же расстояния от нас сло-бода Борисовка, тоже Валуйского уезда. Моя хата на самой окраине. Кузница у меня имелась, с горшечной трубой, очень приметная. От кузницы до окраи-ны Борисовки (она к юго-западу расположена по дороге на Ольховатку) счи-талось верст шесть, так что мне приходилось ковать лошадей и шиновать ко-леса повозок и грушевским и борисовским мужикам. Меня, кузнеца, там все знали. А это хорошо и плохо. Сами вот из рассказа увидите.
 Я уже сказал, что был человеком очень религиозным, часто вызывал свя-щенников на богослужение пусть хоть даже по пустяку. Например, куплю курного угля пудов тридцать – обязательно приглашаю священника окропить уголь святою водою. Иконочку «Неопалимой Купины» мамаша купила для кузницы – опять же богослужение и водосвятие, бывало. И во всем перед ва-ми сознаюсь, как есть в этом покаянии и исповеди перед вами большая поль-за для революции, чтобы ее не обманывали разные прохвосты…
– Товарищ Орлов, пожалуйста, поближе к существу, – перебив рассказчи-ка, сказал Щенин и снова посмотрел на часы: – У меня всего десять минут свободного времени… Ну, а я вам за пять минут расскажу, – невозмутимо продолжал Орлов. – Вот эта моя богомольность была взята на учет. Когда на-чалась война, наш священник написал мне похвальную бумагу, чтобы по-слабление какое или там можно держать меня от боя подальше для спасения жизни. И была в той бумаге одна строчечка. Хитрая строчечка. Помню, так в ней говорилось: «На исповеди преоткровенен богу о делах и помыслах своя».
На фронте, как вы знаете, солдат и офицеров, разных унтеров погибало много. Учебные команды посоздали. Меня туда определили. Вышел унтер-офицером, воевал на Юго-Западном фронте, а в девятьсот шестнадцатом ра-нило меня и контузило, попал с фронта в Житомир. Госпитальный священник прочел мою «похвальную грамоту» по исповедной заслуге и начал проводить со мною благочестивые беседы. А в госпитале было в это время много здоро-во настроенных против войны и против царя. Мне и намекнул священник, что можно после выздоровления на фронт не попасть, если я все разговоры в па-лате буду запоминать, а потом священнику рассказывать. «Я, говорил он, ча-до мое, помолюсь об отпущении грехов за вольные и невольные мысли про-тив властей предержащих, только чтобы знать имена рабов божиих, согре-шивших во тягости земной». Меня взяло сомнение, почему и я стал часто притворяться или спящим или бредящим, когда в палате появлялся священ-ник. Но вскоре меня выписали из госпиталя, всю команду выздоровевших по-вели в кафедральный собор на богослужение. Среди нас ходили разные слу-хи. Одни говорили, что прямо из собора направят нас на фронт. Другие уве-ряли, что оставят для пополнения Житомирского гарнизона. Ну, признаться, на фронт никому не хотелось, лучше остаться в гарнизоне, в Житомире.
Но, служба прошла, как служба, ничего особенного: молились, слушали пение, дышали дымом ладана. А когда стали выходить из собора, подпору-чик, начальник нашей команды, приказал мне остаться и подойти к священ-нику с длинными запорожскими усами.
– Что он скажет, то и будете делать, – предупредил подпоручик. А я уже знал, что этому подпоручику поручено определить нашу команду по частям и отобрать наиболее надежных для пополнения житомирского гарнизона.
Священник, отец Захар, выглядел молодо, хотя и усищи носил запорож-ские. Лет ему было не более тридцати пяти. Образованный, видать, начитан-ный. Я потом даже читал его статьи в «Волынских епархиальных ведомо-стях», где он состоял в редакторах.
И вот отец Захар повел меня в караулку, поднес денатурату кружку, у меня и закуралесилось перед глазами. Но все слышу и помню, вижу. Начал он рас-спрашивать о выписанных из госпиталя. Как есть, по всему списку с расспро-сом. Ну, я и расхвалил всех до самой глубины. И что они за царя, и что на фронт рвутся, и что в бога верят, в молитвах свободное время убивают, хоть в монахи ставь…
Отец Захар, конечно, немного поусомневался, но потом поверил и дал мне расписаться на составленной им бумаге, что перед богом самим правду гово-рю и адовым огнем жжен буду, если клятвопреступлю.
Я клятвопреступил, подписал бумагу, а сам три дня душою мучился – не пил, не ел, жаром пылал и холодный компресс мне на лоб клали. Думал, что горячка приключилась. Чуть-чуть не пошел к отцу Захару и не покаялся во грехе. Вот до чего религиозное чувство во мне заговорило.
Так оказался я вместе со всеми товарищами по списку «благонадежным». Включили нас в команду при воинском начальнике вне всякого штата, а тут скоро прошла Февральская революция. Нашей команде поручили охранять спокойствие в районе Житомирской женской гимназии. Там мне пришлось встретить отца Захара: шагал он среди гимназисток на демонстрации с крас-ным бантом и зеленой кадетской ленточкой на груди. К сентябрю 1917 года я уже был вовлечен в большевистскую организацию, но действовали мы тайно, так что губернский комиссар в Житомире считал нашу команду самой благо-надежной. 29 сентября нас подняли по тревоге (Командовал нами все тот же подпоручик Яблонов). Во дворе состоялся молебен. Служил отец Захар. Он напутствовал нас «не щадить живота своего для поддержания порядка и со-хранения устоя властей предержащих».
Оказалось, нас послали подавлять крестьян, уничтожавших помещичьи леса и посевы. Мы связали в одном лесу подпоручика Яблонова, сами разбе-жались. Мне удалось пробиться до Валуек. А там был в это время комисса-ром Временного правительства Пеленкин. Прислал он против Борисовских и Грушевских крестьян войска, чтобы не дать захватывать инвентарь и скот в дворянских имениях. Но в ноябре, собравшись на совещание и прочитав газе-ты об Октябрьской революции, фронтовики призвали крестьян к действию. Позахватили имения дворян Огурцова, Типольта, барона Корфа, Гаевского.
Тогда помещики, попы, Валуйское земство и уездный комиссар Времен-ного правительства, давно свергнутого, Пеленкин, объединились. Это было уже в декабре, когда в Борисовке и Грушевке мы разоружили эсеровскую ми-лицию и создали Совет крестьянских депутатов. Вот тут на нас навалился сильный отряд контрреволюции, меня ранили и контузили. Некоторое время я лежал дома, потом меня в бессознательном состоянии привезли в Старо-Оскольский госпиталь.
На днях мне обещали скоро выписать из госпиталя и направить в карауль-ную роту. Но тут стряслось такое, после чего меня объявили психически больным и хотели отправить в Сапогово. Даже, оказывается, вам об этом бу-мажку прислали. Чтобы не было помех. Вот же сволочи! – Орлов грохнул ку-лаком по столу, но сейчас же опомнился. – Извините, товарищ Щенин, не стерпел при воспоминании о такой паскудности…
– А вы спокойнее расскажите, в чем она, эта паскудность состоит?
– Просыпаюсь я ночью, в глаза свет бьет. «Что, думаю, за дьявольщина? Такого в прошлые ночи не бывало». Тихонечко заглянул через щелочку не-плотно прикрытой двери в соседнюю комнату, откуда бил свет в глаза, и чуть не ахнул от удивления: сидит на койке подпоручик Яблонов в одном нижнем белье и читает газету «Волынская жизнь». Врачи Сабынин и Френкель сидели напротив, слушали. Статья написана священником отцом Захаром, моим дав-нишним знакомым по Житомиру. В ней, как я понял, рассказывалось о засе-дании религиозно-философского общества по вопросу только что изданного ВЦИКом декрета об отделении церкви от государства, приводились слова от-ца Захара, что сожительство церкви с государством есть обыкновенная про-ституция…
– Да мы это давно знаем, – усмехнулся Щенин. – Чему же вы тут удиви-лись?
– Я удивился не этому, – возразил Орлов, – а тому, что дальше произошло. Подпоручик Яблонов говорил с Френкелем и Сабыниным от имени отца За-хара и по его рекомендации. Он сказал, что с великим трудом пробрался в Старый Оскол из Житомира, а нужно ему еще и в Воронеж попасть. Говорил он, что сейчас наступила пора помочь Центральной Раде в освобождении земли от большевизма и что скоро сюда прибудут разные священники и странники с Украины, приедет и отец Захар. Они на повозках будут ехать, вроде как беженцы…
– Они не сказали, зачем будут ехать?
– Не пришлось дослушать, чихнул я нечаянно. Вот тут и захватили они меня на месте. Я притворился, будто во сне и в бреду…
Уложили меня на койку, а сами меры предосторожности приняли: Ябло-нов немедленно исчез куда-то, так как в госпитале ему стало нельзя быть. Меня объявили сумасшедшим, чтобы никто не верил моим показаниям. Так вот и продержали неделю, а теперь выписали. Но я тоже не промах: забытую второпях Яблоновым газету «Волынская жизнь» припрятал. Пожалуйста, чи-тайте, товарищ Щенин! – он достал из внутреннего кармана и подал Щенину номер газеты. – Вот вам моя исповедь, в чем она заключается. А теперь лишь просьба к вам, порекомендуйте в командиры отряда. Пойду навстречу этой Центральной Раде с ее гайдамаками и немцами, пулей встречу их, гранатой. Костьми лягу, но в Россию не пущу…
… Назначенный Курским полевым штабом, Орлов отправился во главе батальона на южную границу Курской губернии.
Враг оказался сильнее, чем предполагали. И батальон Орлова с боями от-ступал на Валуйском направлении.
Вот и за спиной оказалась родная Грушевка.
У перелеска шел бой между батальоном Орлова и казачье-гайдамакским полком имени гетмана Сагайдочного, проводившего политику богатых казац-ких верхов в Запорожье XVII века.
– Держись, товарищи, держись! – пробираясь ползком и перебежками от роты к роте, от взвода к взводу. Непрерывно появлялся Орлов среди воинов. Он был все в той же потертой кожанке, заросший черной бородой. Утомлен-ные бессонницей глаза его горели кровью. – Перед нами враги народа и сво-боды. Они недаром называются сагайдочниками: несут нам снова помещичье ярмо. Держитесь, товарищи, мы победим…
Не сумев взять Грушевку своими силами, гайдамаки обратились за помо-щью в Шебекинский штаб немецкой дивизии. Подошла артиллерия.
Обстрел Грушевки начался с наступлением темноты.
Первый взрыв снаряда на улице произошел, когда мать Орлова затеплила свечку перед иконой Георгия Победоносца и встала на молитву о даровании сыну победы над врагами земли русской.
Высокая, седая строгая старуха в черном платье с дробными белыми го-рошками опустилась перед тусклым образом на колени, вскинула на него влажные от слез глаза. Она не видела лика угодника. Так как перед ее вооб-ражением все еще продолжал стоять сын. Всего полчаса назад был он здесь, обнял и простился. «Береги себя, – сказал он, возвращаясь в бой. – Береги свою жизнь. Спрячься от пуль в погреб. Стены хаты для пуль – не преграда, пробьют».
– Храни его, господи! – прошептала Елена Петровна. И тут тяжкий гул, оглушительный грохот и взрыв, сотрясение стен и звон разбитого стекла по-валили старуху ниц. Свеча погасла.
Одумавшись и устрашенная красными молниями взрывов, сверкавших где-то за окном и наполнявших треском и гулом весь мир, Елена Петровна ползком нашла погребной люк в сенях, по сырой заплесневелой лестнице спустилась в погреб, прижалась к вздрагивающей при каждом взрыве холод-ной стене. Шуршала и осыпалась земля, разрежался и сгущался пульсирую-щий от взрывной волны сырой воздух.
Первая рота, не выдержав сплошного огня побежала. Орлов бросился ту-да, на левый фланг. Люди видели вспыхнувший рядом с ним оранжевым пла-менем взрыв снаряда.
– Командир убит, – сказал кто-то. – Отомстим за него!
Гайдамаки не ожидали такого маневра и не верили в возможность контр-атаки через огневой артиллерийский вал. Но это случилось. Пришлось бежать от штыкового удара красных чуть не до Борисовки и Погромца.
На перевязочном пункте, придя в сознание, Орлов отдал последнее прика-зание командиру первой роты, Павлу Зотову:
– Остаетесь за меня! Батальон отведите к Верхней Лубянке, на перекре-сток дорог. И держитесь там до получения приказа из полка. Доложите им обстановку…
– А вас… вы тяжело ранены…
– Будем говорить точнее, – прохрипел Орлов, кровь хлынула изо рта. Фельдшер поспешил промыть, но командир слабым жестом отстранил его, боясь потерять сознание и не высказать своей последней воли. – Я смертель-но ранен. Хочу умереть в своей хате, на глазах у матери…
…В страстную пятницу народ забил церковь до отказа. Царил полумрак и приглушенный шорох. На подсвечниках мигали коптящие огоньки свеч. Над головами людей дремали тяжелые кирпичные своды, с которых свисали на крупных цепях небольшие люстры и величественные сусально-золотые пани-кадила.
Окна с решетками и масляные угодники с грозными ликами исчадий ох-раняли нелепое сборище людей, запрудивших все крестовидное помещение церкви. Лишь перед аналоем, затянутым в черный шелк с серебряными на-шивными крестами по сторонам, сохранилось пустое квадратное место.
Подходившие сюда люди по очереди со страхом и трепетом падали на ко-лени, клали земные поклоны, согбенно и не смея поднять глаза, шли под епитрахиль священника Антона Залуцкого для покаяния во грехах.
Сухонький поп сидел на стульчике за аналоем. Перевесившись над пока-той крышкой, затаенным шепотом допрашивал исповедующихся.
Подошла и Елена Петровна. Перекрестилась, положила два пальца на хо-лодное серебро креста с барельефом распятого Христа и склонила голову под пахучей епитрахилью.
– Покайся, раба божия, освободись от грехов своих, – торопливо зашептал отец Антон вкрадчиво-молитвенным голосом, напоенным, казалось. Незем-ным доброжелательством. – Говори правду, никто, кроме бога не услышит, не узнает о грехах твоих.
– Грешна, батюшка, – простонала старуха, роняя горькую слезу на шелк аналоя. «Может, в слезе этой материнской есть вся надежда для умирающего сына?» – подумала, а священник допрашивал и допрашивал, не имеет ли она особых грехов. Промолчала, но вздохнула так, что дрожь колыхнула тело.
Священник заметил. По лицу его, как рябь по озеру во время порыва вет-ра, мелькнула мгновенно погасшая улыбка. Хитро переменив тему вопросов, чтобы не спугнуть «рабу божию», клюнувшую на приманку.
– Всуе господа-бога не поминала ли? Постилась ли? Содержала ли сына в страхе божием и дочь свою?
– Грешна! – вымолвила со вздохом, думая о сыне и грехах его. «В боль-шевики записался на войне, – скорбные мысли терзали душу. – Зашел про-ститься перед боем, но и тогда не окстился и не взглянул на иконы. Горе мне перед богом за грех этот».
– Не укрывала ли врагов церкви Христовой и властей предержащих? – спросил священник и застыл в напряженном ожидании. Молчала и старуха, плакала тихо, чуть заметно дрожали плечи. Священник нежно, сочувственно повел ладонью по голове женщины, сам вздохнул страдальчески. – Ох, силен Диавол, забросил семена неверия и в твое сердце. Но ты крепись: Христос сильнее врат адовых, он спасет тебя от огния и смрада геенны огненной. Знаю я, Петровна, горе твое. Получаешь ли весточку от сына?
Этот вопрос, заданный устами представителя бога и голосом надежды и упования, разжег в женщине пожар откровения, без чего, казалось ей, невоз-можно излечить боль гложущей язвы.
– Ох, батюшка, горе мне грешнице: израненный и хворый сын умирает в чулане. Сам пожелал, четвертого дня в ночь принесли его санитары… Умира-ет, а как жаль его, как больно, под сердцем его носила…
Искренность старухи взволновала священника, но рок уже не мог быть им остановлен: священник служил не одному богу, но и был проституткой и шпионом государства.
– Разрешаю тебя от грехов, Петровна, – чуть слышно шептал он, в уме уже составляя донос на Орлова. – Господь повелел нам принимать блудных сыно-вей наших, и врагам нашим омывать раны их…
Ранним субботним утром Петровна стояла у постели метавшегося в бреду сына. С ужасом замечала она, что нос его заострился, по смуглому когда-то лицу торжественно разливалась миткальная бледность.
«Умирает, наверное, а дочки все нет и нет, – терзаясь, плакала Петровна. Слышался призывный трезвон колоколов, звавших к таинству приобщения. – Что же делать? Его оставить нельзя и нельзя отвратиться от крови и тела Христова, от причастия…»
Вдруг сын шевельнулся и засмеялся диким смехом.
Петровна шарахнулась от него. Крестясь и шепча молитву, отступила в сени из чулана. Тут послышался топот, стукнуло в дверь.
– До-очка-а! – радостно воскликнула Петровна, выхватила засов из ско-бок. Но сейчас же прикусила язык: звеня саблями и шпорами, вошли четверо.
Вперед выступил рослый офицер в синем коротком жупане и в черных штанах с голубыми лампасами, в лакированных сапогах с длинными шпора-ми. Желтый шлычек с золотой мишурной кистью свисал с серой смушковой шапки на затылок. На воротнике жупана блестели золотые колосья, на плечах выделялись полоски желто-голубых погон. В руке офицер держал перегнутую нагайку, на боку болталась кривая, нерусская сабля.
Следом вошли два казака с винтовками и немецкий лейтенант в скромном серо-зеленом костюме, больших подкованных сапогах и в стальной каске с тощим накладным орлом на лобовине, со стеком в руке.
– Як ты, бабуся, бiльшовика ховаешь? – вежливо спросил офицер.
– Господь с вами, какого большевика?
– Стара корга! – сразу переменился офицер, щелкнув себя нагайкой по го-ленищу. – Геть!
– Люди добрые, сынок болен, уйдите! – заплакала Петровна, но офицер толкнул ее в сторону, шагнул в чулан.
– Гей, бiльшовик, здоровенько бул?
Орлов не ответил. Офицер пошевелил его нагайкой.
– Чего же ты не балакаэш, бугай?
– Раненый щось в горячцi, ваше высокоблагородiе! – взяв под козырек, доложил казак.
– У них всiдеi на… подiбнi: рiвенство, товариство, вэля. Высiкти комiсара шомполами!
– Лучше меня, не его! – упала Петровна на сына, ее выволокли.
– Стоя лицом к окну, немец курил сигарету и, слушая металлическое жвы-кание шомполов, бормотал без отвращения и радости:
– Хенкер, козак, вютенд хенкер…
«Сволочь, – подумал один из казаков, понимая немецкий язык. – Стоит и возмущается, называет казаков палачами и свирепыми палачами. А причем мы, если офицер приказал. И стоило бы немецкому лейтенанту цыкнуть, как офицер немедленно прекратил бы экзекуцию. Для его же немецкого удоволь-ствия делает – старается».
Казак, который постарше, с широкой черной бородой, припал ухом к гру-ди Орлова, когда прекратили порку. Покосился на офицера изумленными гла-зами, потом вытянулся в струнку, доложил:
– Вiн, здаеться, вмер…
Офицер брезгливо ощупал пульс, вытер руку платочком.
– Та, не видержав комiсарiшка, здох. I добре зробив: в розвiдцi ему було б не краще. Пiшли.
Соседи освободили Петровну из амбара. Чтобы не упасть при виде под-плывшего кровью умершего сына. Она вцепилась пальцами в притолоку и за-стонала горьким пронзительным стоном.
А над селом, купаясь в седом тумане, плыл и плыл колокольный звон: церковь звала верующих излить свои печали, как это сделала Петровна, из-лить их перед «милосердным богом» и попасть в ту ловушку, имя которой «ИСПОВЕДЬ».



30. У СЕРЕЖКИ «МАУЗЕР»

Война шла и в тылу. Неправду писал бухгалтер Тимского уездного зе-мельного отдела, Синяков, что «лесные порубки производились только дру-гими уездами. Что касается своего уезда, то таковых было мало, и за все взы-сканы деньги. Деньги поступали по квитанциям и по приходным ордерам в отделы».
Лукерьевка в это время стала спорной деревней: за нее воевали два уезда – Тимской и Старо-Оскольский, так что курьеру Ревкома, Сережке Каблукову, приходилось бывать часто в обоих уездных городах, пересекая многие села и наблюдая действительную, а не по бухгалтерским отчетам обрисованную жизнь.
Он знал, везде было одно и тоже, как в Лукерьевке. А здесь всю зиму сво-дили кулацкие и помещичьи леса без всяких квитанций, без всяких оплат. Единственно, чем был озабочен Ревком, так это находил тысячи путей и воз-можностей, чтобы помочь бедноте вывезти лес из мест порубки, чтобы по-строить хаты.
Наголо свели запрудную рощу Сапожкова, отчего даже пруд казался вне-запно выбритым стариком – малохольным и глупо улыбающимся светлыми ледяными глазами в желтых ресницах сухого камыша.
Некоторые даже предлагали вырубить яблоневый сад и тополевую аллею, похожую на длинный коридор под охраной широкоплечих богатырей – се-ребристых тополей, стоявших грудью против восточных суховеев.
– Руби, круши! Доски будут хорошие, – кричал Григорий Синяй со своим братом Тимофеем, прозванным за его словесность «Дивизией» («Мать е три дивизии!» – ругался он). Даже наиболее скромный из братьев Синяевых, смугловатый красавец кавказского типа, Василий, прибывший из армии с се-ребряными галунами на унтерских погонах и продолжавший носить их даже после вступления в большевистскую ячейку, кричал:
– Вырубить надо тополя, чтобы не осталось здесь буржуйского духа!
«Митинг» этот проходил возле огромного штабеля леса всех пород, пона-везенного братьями Синяевыми на выгон у своего двора. Потом началось угощение самогоном. Юркая Василиха, жена Григория, наливала прямо из глиняного кувшина в медную кружку, похожую по форме на цветок тюльпа-на, сама обносила и угощала «стариков».
С полсотни мужиков с пилами и топорами двинулись мимо школы на по-рубку без всякого решения Ревкома или Совета. Байбак в это время был в го-роде, Каблуков Иван валялся на полатях и стонал от очередного приступа жестоких болей, мучивших его время от времени в результате перенесенных на фронте ранений и контузии.
Но курьер Ревкома, Сережка, бодрствовал.
– Тополя-а-а рубят, тополя-а! – закричал он, вбегая в избу. – Тополя-а-а!
Иван рванулся с полатей, но тут упал наземь. Стоная, прохрипел:
– Не могу я сам остановить безобразие, беги к Чернову Ивану Кузьмичу, он теперь за председателя… Да пусть он немедленно к Федору Леоновичу, к госконтролю, чтобы не дать тополя…
– И я с тобой! – одеваясь на ходу и завязывая узлы платка, поспешила Танька. – Не дадим тополя рубить…
Без отдыха взбежали на бугор и увидели толпу мужиков с топорами и пи-лами. Они почему-то остановились и галдели у высокой лестницы, ведшей на чердак школы.
Вильнув налево, Сережка с Таней бросились к толстостенной саманной хате, в одной половине которой размещался магазинчик с зелеными стеклян-ными дверями. Там торговал и жил со своей рябой и глухой любовницей, Па-рахой, провонявший нюхательным табаком курносый старик Кузюта. В дру-гой половине устроился жить сын Кузюты, Иван Чернов, проведший моло-дость на шахтах Донбасса, теперь прибывший жить в родной деревне.
Комната хотя и была темноватой из-за очень глубоких, будто крепостные амбразуры, окон, но выглядела уютной: стены оклеены сиреневыми «шпале-рами», старинные часы с кукушкой и звонким боем оживляли комнату. Дос-чатый пол вымыт до желтизны, к столу простелена полоска из крапивных мешков, чтобы не грязнить пол ногами. У порога целый старый ватный пид-жак для обтирки. На широком столе клеенка с голубыми узорами, у стен ши-рокие лавки с карнизом. В красном углу сохранился киот с образами и неуга-сающей лампадой в серебряном ажурном подлампаднике с сапфировым си-ним и рубиновым вишневым глазками по центральному выпуклому ободку.
Сережка с Таней застали Чернова одетым в сверкающую хромовую чер-ную тужурку на заячьем меху. Эту тужурку на селе называли «комиссаркой».
Чернов стоял у стола против сидевшего под образами курносого старика с желтой бородой и косматыми усами, с прилизанными на пробор и намаслен-ными до блеска седеющими русыми волосами.
– Старый режим рухнул! – кричал Иван Чернов на старика. – И никуда я из хаты не пойду…
– А я тебя прокляну, – бубнил старик, глядя на сына сердитыми карими глазами. – Родительским проклятием…
Услышав, что кто-то вошел, Чернов махнул на отца руками, чтобы не по-зорился при посторонних, обернулся к Сережке.
– Зачем?
Сережка рассказал, и тогда круглое рябое лицо Чернова и серые глаза его стали злыми. Рванул стоявшую в углу винтовку, на пальце сверкнуло золотое обручальное кольцо.
– Скажи Ивану Осиповичу, что не дадим тополя. А с тобой потом доспо-рим! – обернулся через плечо к нахохленному старику и бегом выскочил на улицу.
Сергей с Таней побежали следом. У Мелаковой избы спрятались под «султанами» вытащенных из копани и просушиваемых снопов конопляных замашек: отсюда можно было наблюдать за всем, не обнаруживая себя.
Вот проковылял на деревянной ноге Алексашка Мелаков. Он тоже запи-сался в партию вместе с сыном, Васькой, скрывшимся от войны. Этот, как и отец, был высок ростом и белый волосом. Зубы у него огромные, никакими губами не закроешь, а голубоватые глаза под белесыми бровями и ресницами казались вечно недоумевающими.
Васька пробежал за отцом. В левой руке – топор, за спиной, удерживаемая Васькой за ручку на плече, болталась и стонала поперечная пила с острыми, мерцающими жалами крупных зубьев.
– Давай повалим крайние! – кричал Васька. – Они упадут к нам на огород, так что и подводы не потребуются…
Вскоре, гомоня, прошли мимо «султанов» замашек мужики с пилами и то-порами. Позади всех шагали братья Синяевы, чтобы не отвечать, если не так дело повернется.
– Давай туда бежать! – сгорая от любопытства, предложила Таня. – Отсю-да теперь плохо видно…
– Сиди! – грозно прикрикнул Сергей на сестру, но она озорно выскочила из-под «султана» и, вцепившись за один из снопов, потянула его.
– О-о-о, какой тяжелый и пузатый! – воскликнула удивленно. А в это вре-мя перевясла лопнули, из разъехавшегося снопа замашек упал на землю большой пистолет.
– «Маузер»! – хватая его, воскликнул Сергей. Он загоревшимися, как у ко-тенка, глазами грозно посмотрел на сестру, потом сунул пистолет под полу казачки. – Молчи, никому про это! Я такой «маузер» видел у Мелентьева из Безлепкиной. Только тот еще с деревянной кобурой, а этот без кобуры… Я его спрячу, пока научусь стрелять…
Утратив всякий интерес к тополям, Сережка помчался домой, Таня – за ним. Она вынесла из хаты крапивный мешок, в который Сережка завернул пистолет. Сначала он хотел сказать Тане, чтобы отнесла его и положила не-заметно на комень, где была толстая книга «Нива», но раздумал: с мороза вспотеет и ржавчина начнется…
– Лучше я его животом прогрею, в пуньке. Только ты молчи, – наказывал Тане, которая все молчала теперь и молчала, будто потеряла дар речи, но и не хотела отстать от брата ни на шаг. – Он будет прогреваться и потеть, а я его рубашкой буду протирать до сухости. А когда он весь из себя пот выпустит и нагреется, тогда можно и на печку, на комень. Положим в мешке и пусть ле-жит, пока научусь стрелять… Понимаешь?
– И я буду прогревать, хоть животом, хоть между ног. И протирать буду, – неожиданно заявила свои права на пистолет Таня. – Мы его вместе нашли, он – напополам…
Сережка рассвирепел, безрассудно шлепнул Таню по шее, и она завопила на всю падину о том, что у Сережки «маузер»…
Между тем толпа лукерьевцев остановилась почти у самых тополей, так как навстречу вышли из сада с решительным видом защитники аллеи.
Был среди них коренастый Абрам Жвачка с непомерно длинным носом и узкими голубоватыми свиными глазками. Воинственно держал он в руках двуствольное дробовое ружье со взведенными курками. Рядом возвышались мужики Кашлаковы из Новоселовки. Они были с преогромными дубинами в руках и все в мучной пыли, так как оторвались по этому делу прямо от мель-ничных поставок по просьбе уполномоченного рабочего контроля, Масалова. Поторапливались за ними еще десятка два завозчиков с дрекольями. Это му-жики из других сел, незнакомые.
Быстро подбежал высокий широкоплечий красавец в серой полковничьей папахе и зеленой бекеше с оторочкой серого каракуля. Подмышкой придер-живал, как охотничье ружье, новенький «винчестер» центрального боя. Крас-ное скуластое лицо с рыжими пушистыми усами под коротким носом каза-лось спокойным и даже веселым, будто уполномоченный рабочего контроля на мельнице прибежал рассказать мужикам очередной острый анекдот, каки-ми нередко забавлял завозчиков.
Чернов с винтовкой «на ремень» также неожиданно выступил из-за широ-кого ствола тополя.
– Чего там задержались?! – закричал Григорий Синяев из задних рядов. – Двигай к тополям и начинай валить…
– К тополям не разрешаю! – крикнул Чернов, поставив винтовку к ноге. – Они спасают сад и пруд от высыхания…
– Я согласен с Иваном Кузьмичем, – подтвердил Масалов, тоже взяв «винчестер» к ноге.
Поглядев по сторонам, Абрам Жвачка взял к ноге свое дробовое ружье. Кашлаковы и все остальные мужики – приставили к ноге свое оружие – дуби-ны и дреколья, так что стало ясно: к тополям без драки не пробиться.
Сбившись в кучу, мужики с топорами не проявляли особого рвения. За-ткнув топоры за покромки и почесывая в затылках, они пожимали плечами, о чем-то перешептывались.
– Алексашка, кричи разбой! – замахал Синяев топором на Мелакова с де-ревянной ногой. – Созывай голосом народ, одни мы тут не справимся…
Алексашка славился в крике и пении. Говорят, он даже забивал своим го-лосом гудок паровой машины имения Арцыбашева, хотя от него до Лукерь-евки было версты четыре. Вспомнив, что ему есть прямая выгода повалить два крайних тополя, Алексашка приложил к губам согнутые трубкой кисти рук и набрал полную грудь воздуха, чтобы кричать страшное слово «разбой!», равное по силе призыва колокольному набату для бунта.
Но в самый последний момент, сопя и сморкаясь, Антон Упрямов рванул Алексашкины руки ото рта.
– Не труби, черт тебя возьми с твоим звуком! Тополя и в самом деле не следует рубить. Мы перевели растительности за зиму целую пропасть: гнезда птицам свить негде, речка и пруд засохнут, мельница станет… Что тогда, твоим горлом зерно молоть будем?
– Труби, Алексашка, труби! – суетился Синяев.
Тогда Чернов нацелился в него винтовкой, дико прокричал:
– Расстреляю тебя за смутьянство! Руки в гору!
Григорий от неожиданности и страха перед смотрящим на него черным зрачком канала винтовки попятился, но Антон Упрямов толкнул его в спину и прошипел в затылок:
– Повинуйся власти, черт тебя возьми! Иначе по тебе не заплачет даже твоя Василиха, на которой женил тебя Лебедьков.
Гришка поднял руки и со злостью бросил в сторону Чернова:
– Запомню я тебе, стерва, такой позор…
…Так и отстояли в Лукерьевке тополя, потом отстояли Покровские Ма-лые Борки с древней пещерой в них, а вот Большие Борки, дубовые, снесли, чуть ли не подчистую. Рубили «под сустав», то есть на уровне снежного зано-са, чуть ли не на треть дерева, почему и лес весной начал походить на клад-бище, на котором со всех крестов сбили крестовины, оставив одни мачты.
В Лукерьевке штабеля строевого леса, латин, кучи хвороста, горы щепы и ветвей запрудили выгон, улицы, переулки, высились в уровень с гребнями крыш. Село походило на лесосплавную пристань, на которой кто-то произвел неограниченный беспорядок.
Вместе с зимой прошел и лесной угар, месяцами дурманивший свободных во всех отношениях крестьян. Правда, по селу дятлами застучали топоры на постройках новых хат и амбаров, из конца в конец слышалась голосистая ру-гань Мишки Шульгина и песня Алексашки Мелакова: «Все пушки, пушки грохотали, над морем пал туман. Скажи, о чем задумался, о чем, наш ата-ман?»
Все внимание теперь, все думы снова были заняты вопросом о земле.
Вместе с делегатами, погоняя лошадей, поехал на Тимский уездный зе-мельный съезд курьер Лукерьевского Ревкома и выборный корреспондент, Сережка Каблуков. «Маузер», просушенный и смазанный, с набитой патро-нами обоймой, грелся у живота, под фуфайкой и зипуном. А чтобы не выско-чил, Сережка крепко прихватил его конским путом, затянувшись вместо поя-са.
«Только вот, как же я буду стрелять? – сомневался Сережка, покачиваясь в санях и выбирая для лошади наиболее заснеженную дорогу, так как местами уже подтаяло, полозья прилипали к грязи и желтому конскому помету, нако-пившемуся на Кузкинском шляху. – Пока достану пистолет, могут и самого убить, недаром, что я стрелять научился и могу…»
Делегаты, Мелентьев Иван Ильич и Тихон Михайлович Иваников, сидели в задке саней, опершись спинами на приставную решетку и молча покурива-ли. Видать, им дремалось от нудной езды: они то и дело позевывали, закры-вали глаза и норовили наглухо прикрыться огромными висюльчатыми ворот-никами тулупов, чтобы всхрапнуть. И всякий раз они отказывались почему-то от своей мысли, прижимали к себе винтовки, стволы которых торчали наружу из-под запахнутых тулупов и опять покуривали.
Это веселило Сергея и обадривало: « Если кто нападет, – думал он, – они начнут стрелять из винтовок, так что мне хватит времени выпростать писто-лет…».
Но по дороге никто не нападал, стрелять не пришлось.
Лишь верстах в трех от Тима, выбравшись на бугор из балки, увидели они двух человек, топтавшихся у голубых ездных санок. Оказалось, это был ра-ботник Тимского Упродкома, Михайлов, с секретарем Погоженской волост-ной ячейки Союза Рабочей Молодежи, Куприяном Тилининым, рябоватым курносым парнишкой в серой шапке и черненом полушубке. Лошадь случай-но выпряглась и убежала от них, а они не знали, что делать: оба в валенках без галош, на дороге сыро.
Пришлось взять их с собою, а санки прибуксировать. Так и поехали, с ножки на ножку: быстро не разгонишься по такой дороге, от лошадей пова-лил пар.
Купрюша Тилинин сел рядом с Сережкой и начал расспрашивать насчет настроения молодежи и есть ли желающие записываться в Союз, а Михайлов заговорил с делегатами по своей линии, о хлебе.
– Если говорить о хлебе с точки зрения местного потребления, басил Ми-хайлов, покручивая усы, – у нас хорошо с этим делом: продовольственный вопрос ни разу не обострился, население не голодало. Контрибуции если взять, опять же кругло выходит дело. А вот ругают нас и ругают, хоть лоп-ни… Еще эта черт, лошадь убежала. Хотели мы было тряхнуть Кузькино, Екатериновку, Репецкую Плоту, Большие Бутырки, Репец, и, вот тебе на! Вы-пряглась кобыла, черт ее возьми, убежала. Хорошо еще, что вы попали, вы-ручили. Пришлось бы сидеть до ночи, пока подморозит, можно идти в вален-ках…
– Да-а-а, дорога становится трудная, – согласился Иван Ильич. – Мы тоже промахнулись, в валенках поехали, надо бы в сапогах…
– Да нет, я в сапогах, – отозвался Иваников и начал вылезать из саней, чтобы лошадям легче. Он побежал рядом, слушая рассказ Михайлова, Иван Ильич взял его винтовку и пихнул ее прикладом под свой тулуп. – Вот и ло-шади пободрели, хотя я и не тяжел весом: старшина однажды взважил меня в магазине, всего три пуда и девять фунтов потянуло чистым весом…
– Ты что же, голым взвешивался? – прервав рассказ о хлебе, засмеялся Михайлов.
– Да нет, – возразил Тихон Михайлович. – На другую доску весов, в при-бавку к гирям, старшина наложил соответствующего обмундирования и обу-ви, как на мне было…
Посмеявшись, Михайлов продолжал свое:
– Ругать, говорю, нас ругают в губпродкоме, а того не поймут, что мы в затруднительном находимся. Сказать к примеру, мы отправили одиннадцать вагонов хлеба в Курск и обещали за это населению разных товаров. Да ничего не вышло: обманули нас, товару не дали. А ведь мы заключили договор с уездным союзом кооперативов, которых в уезде насчитывается сто тридцать. Теперь поговори с ними насчет хлеба! Просто и не приходится рассчитывать на дальнейшее получение хлеба за одно обещание отоварить без выполнения этого обещания.
А тут еще мешочники замучили: из самых хлебородных волостей – Ни-кольской и Двоелучинской – хлеб они вывезли подчистую. Тоже и народ сума сошел, на самогоноварение набросился. Куда ни глянь – дымок. Ну, просто извели весь хлеб, начинается в самом уезде недостаток, хоть закрывай пекар-ни…
– Надо вот поспешить с земельной реформой, – прервав Михайлова, ска-зал Иван Ильич. – Если запоздаем, землю не обсеменим яровыми, осенью бе-да случится: совсем хлеба мужик не даст…
– Обсуждали мы на Уисполкоме, – сказал Михайлов. – Земельному нар-кому нашему, Грекову, поручили. На съезде он все и расскажет. А нас, пожа-луйста, вот сюда, к Уисполкому… Спасибо, что подвезли…
Михайлов с Тилининым слезли с саней на тротуар и, лавируя на пятках. Чтобы не вся ступня забирала влагу из подтаявшего снега в валенки, скры-лась в здании Уисполкома, а Сергею приказали отвезти лошадей на постой во двор к Клавдии Ивановне Медведкиной на Подгорной улице.
Красивая молодая хозяйка нежной внешности оказалась дома одна: муж ее, Дмитрий, был где-то на службе. Дочка, Вера, находилась у родных в горо-де Льгове. Она не только гостеприимно открыла ворота и разрешила поста-вить во двор лошадей (Лукерьевцев она считала родичами, потому что сама происходила из Лукерьевки, близкая родственница Сапожковых), но и взог-рела самовар, угостила нечаянных гостей чаем с дороги.
Через полчаса после ухода Ивана Ильича и Тихона Михайловича на съезд, Сергей задал корм лошадям, укрыл их попонами, прихваченными для верно-сти веревочкой, и пошел отыскивать заседание, чтобы послушать и погля-деть.
Стоявший у дверей красногвардеец потребовал пропуск, которого не было у Сергея, а потом сказал:
– Кого тебе нужно? Я вызову…
– Мне самому охота глядеть и слушать, – настаивал Сергей, пытаясь про-скочить в помещение. В это время подошел Михайлов, перед которым крас-ногвардеец сразу же принял положение «смирно». Сергей воспользовался этим и нырнул в дверь. «Пусть, я его знаю!» – услышал он за спиною голос Михайлова, который остановил красногвардейца и не дал ему преследовать Сергея.
В зале было накурено и душно, свободных мест не найти. Сергей уже при-слонился было спиной к стенке, у дверной притолоки, как его окликнул чер-новолосый худой человек с длинным костлявым носом. Это был коммунист Мелентьев из Безлепкино. Его Сергей знал, но в дыму сначала и не заметил.
– Иди, курьер, к нам, потеснимся!
Мелентьев потеснил соседа и усадил Сергея между собой и женщиной, Вассой Рощупкиной. Это полячка-беженка, коммунистка. Она вышла замуж в Безлепкино, часто бывала в Лукерьевке у Чернова Ивана Кузьмича, любила распевать песенку «Гоп, мои гречаники…». Ее Сергей тоже знал.
– С делегатами приехал? – спросила Васса, улыбаясь. – Да ты хоть зипун свой сними, фуфайку расстегни. Жара какая, запаришься…
Сергей промолчал. «Как же разденусь, если тогда «маузер» выронится? – с отчаянием подумал он, боясь, что пистолет могут отобрать, а он его так по-любил. – Лучше пропотею, но не разденусь».
Совершилось же совсем непредвиденное. Васса в один момент расстегну-ла на Сергее путо и распахнула зипун, ткнулась рукою к крючку фуфайки.
– У тебя оружие? – шепнула тихо, ощутив ладонью рукоять пистолета под фуфайкой.
– Да, «маузер», – сказал Сергей. – Разве нельзя? Вам только можно?
– Тебе тоже можно, – сказала Васса и засмеялась. – Ты же курьер Ревко-ма, а это… должность смелая. Что же ты без кобуры и без ремня? Повесил бы поверх и все…
– Кобуры и ремня у меня нету. Нашел его так, без всего. Но обойма с па-тронами. Только два я уже выстрелил, обучался стрельбе…
Васса, перегнувшись через голову Сергея, что-то пошептала Мелентьеву, и у того засмеялись черные глаза.
– Ладно, – сказал он. – В Политбюро возьму ему удостоверение и кобуру с ремнем. Нарядим по всем правилам, если стрелять умеет…
– Умею, – поняв, что речь идет о нем, не выдержал Сергей, и Мелентьев засмеялся, нахлобучил Сергею шапку по самые глаза, потом снял ее и взъе-рошил волосы.
– Молодец! В Лукерьевку поедешь с «маузером» на боку. Только смотри, не баловать оружием, отберем…
…От шума и дыма у Сергея трещала голова, но он сидел и слушал, считая себя делегатом и почти коммунистом, так как в перерыве Мелентьев принес ему удостоверение из Политбюро на «маузер», пристроил пистолет в дере-вянную кобуру и повесил все это Сергею через плечо. С непривычки давило и резало ремнем, но Сергей не захотел положить пистолет на колени: ему каза-лось картиннее, что маузер висел и натягивал ремень на груди, из-под локтя выглядывал затылок рукояти пистолета и предупреждал сидящих позади молчаливым блеском: «Видите, сидит вооруженный курьер Ревкома?!»
Уездному Народному комиссару Грекову было не прохладнее, чем Сер-гею. Толкая трибуну и стуча о нее кулаком, Греков поминутно вытирал рука-вом шинели лобастое потное лицо с серой бородкой, охрипло кричал:
– Десятый раз вам заявляю, что большевики не любят шутить шуточки. В две недели разделим помещичьи земли и дадим полный порядок к яровому севу. Товарищ Грунин! – обратился он к сидевшему в зале темно-русому зем-лемеру. – Технически сможем все обмерять и размежевать?
– Сможем, товарищ комиссар! – бодро ответил Грунин, привстав. – Мы народ привлечем, простейшие методы применим. Справимся, было бы реше-ние… и установки.
– Будет решение и установка! – уверенно заявил Греков и снова бухнул кулаком о трибуну, затрещала перебитая доска, в зале шумно зааплодирова-ли, Сергей больше всех колотил ладони, пока почувствовал боль в мякотях.
После перерыва и прений, комиссар Греков внес на рассмотрение съезда проект решения. В нем предусматривалось, что вся земля по обществам должна быть измеряна и простолбована на десятины по 2400 квадратных са-женей в каждой. Допускается учитывать местные условия и выбирать линей-ные размеры десятины: сорок на шестьдесят, тридцать на восемьдесят саже-ней, но ни в коем случае не практиковать «сороковок» (Так назывались «деся-тины» размером сорок на восемьдесят саженей).
– За «Сороковки» будем судить как за посягательство на народное имуще-ство и достояние! – репликой предупредил Греков. – И как за обворовывание народа, своих соседей…
Далее в проекте решения предусматривалось землю давать всем по поло-вине десятины на душу, сохранив границы волостей на период ярового сева в неприкосновенности. Границы земельных дач между селами и деревнями уп-разднить, чтобы излишек земли в обществе можно было безболезненно пере-дать недостающему фонду другого общества, нуждающемуся в ней, в земле.
Оставшуюся землю в волостях после надела зачислить в запасные фонды, которыми будут ведать уездные и волостные земельные комиссариаты.
Рекомендуется принять все меры помощи и взаимопомощи, чтобы не ос-талось без обсеменения ни одной десятины земли. Поощрить агитацией и по-четом посев свеклы на сахар, каковую в посеве контрактовать, особенно по трудовым артелям и коммунам, каковых, если одолеем дробовиков-эсеров и максималистов, которые рвутся разграбить по кускам все барские имения, намечено создать в уезде к осени двенадцать.
В уезде имеется здоровая почва для коммунистического хозяйства, учиты-вая большой процент малоземельных крестьян и наличие большого числа экспроприированных дворянских владений.
При голосовании за проект, воспользовавшись всеобщим накалом, Сергей тоже поднял обе руки «За». Против голосовало лишь четыре человека, девять делегатов воздержались. Среди них был и Снопков Семен Иванович из де-ревни Екатериновки, ранее принадлежавшей сенатору Похвисневу.
Снопков потом ехал со съезда вместе с лукерьевцами и всю дорогу, чуть не до кулачного боя, спорил с Иваниковым. Этот доказывал, что имения те-перь надо обязательно не разрушать, а использовать под культурные хозяйст-ва и под школы с трудовым обучением, а Снопков плевался, как верблюд, и бубнил свое:
– Помещики нам глаза до крови намозолили. Так это даже удовольствие, что мы их имения теперь под корень сносим, в пыль и прах обращаем, чтобы духу не было. Вот, поглядите на нашу работу! – он показал рукой на обгоре-лую аллею из тополей, которая вела к серым и красным холмам пыли, щебня, пепла. Посреди этих холмов разрушения, недалеко от плотины пруда, чернел остов сгоревшего паровика с похиленной на бок трубой. – Наши мужики и солдаты разнесли это имение Похвиснева. И не нужно нам больше никаких государственных «культурных хозяйств». Это все равно помещики в иной форме…
– Да не плети же ты чушь несусветную! – ткнул его Тихон Михайлович кулаком в плечо. – Кулак ты, али кто?
– Пошли вы к черту, большевики! – Снопков сердито вывалился через грядку из саней и зашагал по грязи и мокрому снегу, не оглядываясь и не по-прощавшись.
Сергей потянулся было к «маузеру», но сейчас же отдернул руку и хлоп-нул кнутом лошадей, чтобы поскорее уехать подальше от Снопкова. В груди Сергея болели и боролись разные противоречивые чувства, вспыхнувшие еще на съезде. «Как же это так? – делегатами от крестьян приехали на уездный земельный съезд, руководимый большевиками, а сами по-разному думали и хотели, – тревожился и волновался Сергей: – одни говорили от раздели всей земли по душевым спискам, другие настаивали лишь на разделе одной поме-щичьей и церковной земли, чтобы крестьянскую не трогать. А вот этот, Снопков, на съезде совсем воздержался, а теперь агитирует и посылает боль-шевиков к черту…»
Будто бы отвечая мыслям и вопросам Сергея, Тихон Михайлович с доса-дой плюнул вслед Снопкову и проворчал:
– Вот таких сволочей все еще избирают на земельные съезды!
– А ты его разве знаешь? – спросил Иван Ильич, выпроставшись из тулу-па, в котором дремал почти всю дорогу и в спор не вмешивался.
– Знаю. Это кулачек! – голубые глаза Тихона Михайловича потемнели, по белобрысому лицу со светлыми усиками разлилась краска гнева. – Кулачек и правый или левый, черт их поймет не бивши, эсер…
– Жизнь размежует, – сказал Иван Ильич и зачем-то клацнул два раза ру-коятью затвора, потом снова спрятался в овчине огромного воротника тулупа.
… Заслушав доклад делегатов, лукерьевский сход постановил объединить всю землю вместе, порезать на десятины размером сорок на шестьдесят са-женей и разделить по душам.
С утра до вечера копошились в поле люди. Провешивали, выравнивали линию. Сергею поручили вести под уздцы впряженную в плуг лошадь.
– У парня глаз на ровном прицеле, – посмеивались мужики, – не искривит межу…
– О-о-о, у Сережки «маузер»! – шутливо восклицали некоторые. – Попро-буй тут, искриви…
Стало, в конце концов, поле похожим на шахматную доску. Наконец, под-готовились к дележу земли, собрались у школьной лестницы, ведущей на чердак.
Сережке дали почетную задачу – объявить технику дележа.
Взобравшись на третью ступеньку широкой дубовой лестницы, чтобы все его видели и слышали, Сережка показал людям крохотный желтый бочоночек с номерком (Такие применялись при игре в «лото»).
– Называется жребием, – сказал торжественно, стараясь, чтобы его дис-кант хоть немного походил на мужской бас, отчего в горле першило, позыва-ло на кашель. – Пряшник Лаврентий Михайлович постарался для общества, выточил…
Все с уважением оглянулись на Пряшника, которого на селе звали просто «Лаврухой». Это был невысокий мужичек со смеющимися карими глазами и негритянскими курчавыми волосами и такой же недлинной бородой.
– Спасибо тебе за старание для общества! – кричали мужики. – За миром не пропадет…
– Как только подойдем мы к какой-нибудь десятине, – продолжал Сергей, потрясая мешочком с гремевшими в нем жеребьями, – так мальчишка, чело-век без всякого умысла и в полной своей неиспорченной честности, вынет из сумки один жеребок. На нем номер. Номер этот громко называется, чтобы все слышали. Писарь сейчас же посмотрит по списку, кто значится из нас под этим номером, вот тому и считается десятина выпавшей на счастье. Паши на здоровье, сей, во имя Советской власти!
– Хорошо придумано, удобно! – крякали и радовались мужики, что Ок-тябрьская революция так просто и понятно разрешила вопрос о земле, самый больной из всех крестьянских вопросов.
– Ничего тут хорошего нет, – на сходке выступил сорокадесятинник Мо-наков Петр Михайлович и угрожающе заявил: – Мы все понимаем, но делить свою землю с вами не пойдем…
– А мы без вас разделим, – пробасил Байбак. – Теперь у нас все готово – и десятинки нарезаны, и жеребочки наточены и технику раздела мы усвоили… Правильно, Петровский? – спросил он принятого недавно в общество солдата из Репецкой Плоты.
– А как же, правильно. – Ответил тот и притопнул смазным сапогом. – Не даром же старались, с цепью да с саженью ходили по полю. Разделим и без всяких разговоров возьмемся овес сеять…
– Вы разделите, посеете, а мы готовый урожай уберем, – продолжал стра-щать Монаков, ему подкрикивали Ерыкала и Галда, некоторые другие. – Француз, да японец с немцами и гайдамаками всю нашу жизнь к осени изме-няют. Вот увидите…
– Да чего они нас пугают? – закипятился Иван Осипович, забегал среди мужиков. – Давайте их не испугаемся, давайте пойдем…
Сход не испугался, двинулся в поле делить землю. А на окраине осталась кучка разгневанных кулаков. Они были злы, жестоки, но бессильны остано-вить общество, ведомое большевиками.
– Наши скачут, наши скачут! – закричали вдруг кулаки и начали бросать шапки в воздух, засвистели, заулюлюкали.
По дороге из Больших Бутырок действительно мчалась кавалькада воору-женных людей. Кулаки, вероятно, заранее знали об этом, почему и упорно противились выходу лукерьевцев в поле, а теперь радостно приветствовали своих союзников.
Один из всадников, отделившись от кавалькады, подскакал к группе кри-чавших кулаков, перебросился с ними несколькими словами, потом повернул снова к кавалькаде и помчался вместе с нею наперерез продолжавшей дви-гаться колонне лукерьевских мужиков. Через двор Чернова, по огородам Гал-ды и стражника Пули всадники вырвались на Покровскую дорогу и галопом повернули навстречу колонне.
– Стоп, ребята, сто-о-оп! – кричали всадники, закупорив весь проход мимо дома Ерыкалы. Среди вооруженных Сергей узнал больше-бутырского тор-говца, Ивана Рыбчонка. Небольшого роста, рыженький и синеглазый мужи-чонка с охотничьим ружьем, переброшенным на ремне так, что оно оказалось поперек груди. Под крохотным Рыбчонком танцевала сытая огромная воро-ная кобыла.
С правого бока гарцевал на чалом гривастом жеребце екатерининский знакомый, Снопков, с раздвоенной русой бородой и в солдатской папахе с полуотвернувшимся левым бортом. За спиной у него болтался карабин.
Левее Рыбчонка, на прогнувшейся спине кряхтевшей от тяжести рыжей брюхатой кобылы сидел без седла, на белесом потничке, утушистый морда-стый Устин Головакин из села Останино. Этого все знали по его преудиви-тельной силе и способности убивать лошадь одним ударом кулака между ушей. За широким поясом Устина торчало несколько рукоятей револьверов и огромный тесак, во рту дымила и трещала самокрутка, набитая табаком с ко-нопляными семечками: Устин любил курить «со стрельбой».
Среди других всадников, знакомых и незнакомых, ни одного не было с пулеметом, хотя трое имели винтовки, но остальные вооружены старинными дробовиками и даже двумя кремневыми ружьями. Так что даже Сергей, не говоря уже о солдатах-фронтовиках, понял, что у конников не имеется огне-вого превосходства перед лукерьевцами, вышедшими на дележ земли с ору-жием: тринадцать винтовок да еще у Сережки «маузер» с полной обоймой па-тронов.
– Не знаете разве о текущих моментах? – начал высокопарную речь Сноп-ков, гарцуя на жеребце перед головой остановившейся колонны. – Немцы идут, гайдамаки идут… Понятно вам международное положение? И в этом смысле не трожь крестьянскую землю по душам, пусть останется по старой сбруе, кто как сеял. Если же побаловаться душа вырывается из ребер, айда с нами, на Покровское. Там затевают большевики племенной рассадник, позах-ватят для него всю землю экономии Арцыбашева…
– Это неплохо, если племенной рассадник, а то у нас коровенки и лоша-денки измельчали, – выкрикнул Иван Ильич, держа свою винтовку за спиною. Другие люди, которые с оружием, проталкивались вперед, сгущались в один кулак, пока шли переговоры.
– Дурак! – резко возразил ему Рыбчонок. – Большевики тянут вас в каба-лу, а вы не замечаете. Даже «Правда» пишет, что в Курской губернии не хва-тает инвентаря для посева, поэтому крестьян сгоняют в дружины и коммуны по совместной обработке земли…
– Я читал «Правду», – возразил Васька Чеботарев. Его большеносая голо-ва в черной треухе со звездочкой торчала над всей колонной, руками он щу-пал револьвер за поясом и длинную кривую саблю в обтянутой зеленой пару-синовой ножен, медленно продвигался среди сгрудившихся людей поближе к всадникам. – В «Правде», в порядке вещей, по иному написано. Не сгоняют крестьян, как вы перевираете, а «Крестьяне решили поэтому образовать дру-жины и коммуны для совместной обработки земли». И ничего тут плохого нет. Я, в порядке вещей, самолично ездил в несколько мест для удостовере-ния собственным глазом. Был в знаменском имении Егорова и видел, туда, в Григорьевскую сельскохозяйственную коммуну, люди охотно идут, чтобы не попасть в кабалу к Луке Шерстакову, который раньше, в порядке вещей, хо-зяйничал в Знаменском до самой Егоровой мельницы. Был я и в деревне 3-й Быстрец, в Брушвитской трудовой коммуне… Хорошо народ устраивается, так что вы нас большевиками не пугайте: мы сами записались в большевики, свою дружину составили...
– А вы чьим именем действуете, что нас решили останавливать? – напирал тем временем Тихон Михайлович на Рыбчонка. Тихон Логвинов, здешний кузнец, похожий на молдаванина, выставил винтовку, держал под прицелом Устина Головакина и ругал его, что он уже с год не расплачивается за «обу-шеванное» колесо телеги и за круговой поков двух лошадей. Устин крутил головой, молчал. – Кто у вас главный, скажите мне…
– Я есть главный! – вытаращив глаза и пришпорив кобылу, закричал Рыб-чонок. – К оружию!
Молниеносно произошли два действия: всадники сорвали с себя оружие и нацелились на людей, а лукерьевцы охватили всадников широким кольцом, готовые броситься и стащить их с коней.
– Разойди-и-ись! – жиденьким голоском кричал Рыбчонок, поняв, что про-тив него более мощные силы. – Разойдись, стрелять прикажу! Мы действуем именем народной крестьянской власти социалистов-революционеров! Разой-дись!
– Бей их, руби лопатами, стреля-я-ай! – не помня, как это получилось, за-кричал Сережка и засуетился со своим «маузером».
Устин Головакин первым выстрелил в воздух и рванулся на своей кобыле через толпу. За ним, также стреляя в воздух и сбивая людей конскими грудя-ми, ринулись другие всадники.
Не целясь, Сережка бухнул из «маузера», потом грохнули винтовки. Было видно, как всадники, погоняя коней, пригнулись к их гривам и мчались за «Провальную яму», чтобы поскорее скрыться в лощину от пуль. Они с пере-пугу не разобрались, что лукерьевцы стреляли поверх голов, для острастки, ни в кого не целились.
После этого случая и удачного раздела земли, Таня часто рассказывала на селе о былях и небылях, всякий раз подчеркивая, что все дело в ее брате, в Сережке, у которого «маузер».
Слушатели добродушно посмеивались.



31. ГОДЫ БОЕВЫЕ

Как только в Старом Осколе расклеили декрет об организации Рабоче-Крестьянской Красной Армии на добровольческих началах, матрос Балтики, Петр Горелов, собрал молодежь Пушкарки, Ямской, Гумен на митинг.
– Нечего нам сидеть возле женских юбок и на кулаков горбячить! – кричал он пронзительным козлетоном, колотил себя кулаками в грудь. – Давайте я поведу вас к военному комиссару Лазебному на запись. Да здравствует Крас-ная Армия и мы, ее добровольные красноармейцы!
На митинг, по тревоге «Факел», сбежались члены Союза Рабочей молоде-жи. Они заподозрили, что слободские «ухари» и понаехавшие в город буржуи из разных северных губерний затеяли бунт.
К такому подозрению имелось много оснований. В городе не было ника-кого паспортного режима, здесь беспрепятственно устраивались на житие петроградские и московские интеллигенты и люди «свободных профессий», провинившиеся перед центральной властью, офицеры и юнкера.
Беглецы притворялись покорными и лояльными к Советской власти, охотно, казалось, вносили пожертвования в фонд помощи сиротам и на орга-низацию детских домов, покупали сами разноцветные революционные флаж-ки и жетоны по кружечному сбору, продавали на вечерах благотворительно-сти и во время гуляний, в большом количестве распространили они среди ра-неных в госпиталях красочный серебряный жетон, изготовленный фабрикой Д. Кучина в Москве в 1917 году. На лицевой стороне жетона, похожего фор-мой на боевой щит, обрамленный эмалированными голубыми виньетками, золотыми выпуклыми буквами написано: «Да здравствует 1917 год Свобод-ная Россия!» В центре жетона перекрещены два красных эмалированных флажка на золотых древках. Размер жетона – два на два с половиной санти-метра.
– Покупайте, граждане! – агитировал приезжий курчавый шатен, которого звали все художником Рафаэлем, предлагая жетон за пуд муки или за три рубля деньгами. – Чистый сбор пойдет на прокормление душевнобольных в Сапоговской психиатрической больнице и на развитие внешкольного и до-школьного образования. Кроме того, владельцы нашего жетона войдут золо-тым фондом в историю, будут в старости обеспечены самыми большими пен-сиями... Тоже и в музеи можете сбыть когда-нибудь по дорогой цене: чем ме-нее образован директор, тем больше заплатит…
Этот веселый Рафаэль вскоре стал любовником Трифоновой Анны, кото-рая давно стремилась к изысканному обществу. Так влюбилась в Рафаэля, что своего мужа, Михаила, прогнала на станцию Солнцево и устроила по пути его убийство на окраине села Свинец, выдворила от себя своего любовника-цыгана из Гусевки, а Рафаэлю напостоянно сдала все комнаты своих двух-этажных номеров на Белгородской улице и разрешила в любое время суток входить к ней в спальню за бордовыми драпри с шелковыми кистями и под охраной колоннады нарядных столбиков небесного цвета.
Рафаэль оказался предприимчивым: написал на холсте углем и мелом портрет Анны Сергеевны во весь рост и в костюме Евы, после чего не стало ему отбоя от местных и приезжих красавиц, от кокоток и франтих. Начались вечера с танцами, именины с танцами и песнями, с играми в фанты и шарады.
Рафаэль стоически выносил висение Анны целыми вечерами на его руке, понимал ее с полуслова и с полувздоха, внезапно исчезал с ней из зала в спальню. Возвращался оттуда, сияя усталыми глазами, снова танцевал с ней и только с ней: она была ревнива, ее боялись другие красавицы.
Пожилые дамы раскладывали пасьянс или в затемненной комнате вызыва-ли «духов» спиритуалистическими сеансами. На сеансах непременно бывали священник Михайловской церкви отец Иоанн и учитель Крученых из школы Ушинского. Они вносили в сеансы оживление, предваряя их «научными» бе-седами о том, что «дух есть сущность и первооснова всего мира. Он в своем развитии дал продукт, именуемый марксистами материей. В действительно-сти же материи нет, есть перевоплощенный в вещах и людях дух, а бытие есть не что иное, как действующее сознание. Знаний нет на свете и быть не может, ибо пути Господни неисповедимы суть. Опорой человека есть вера в сущность бога, а вера движет всем, повелевает горами. Революция, потрясе-ния, диктатура – все есть простой мираж и испытание крепости веры и чело-веческого духа. Верующие да спасутся, а мираж исчезнет, яко фата моргана, яко дым на ветру. Верьте духам, вызываемым из потустороннего мира, они укажут нам путь к избавлению…»
 Говоря это, отец Иоанн в усмешке кривил свои тонкие губы суслика: «Мы еще покажем себя в России, – шепталось в его душе. – Мы еще проучим большевистское потомство». Он подсаживался к столу, упирался сухоньким указательным перстом в тарелку и вдруг закрывал от удовольствия глаза: его рука перекрестилась в мраке с теплой голой рукой купеческой вдовушки, не щадившей денег на спиритуалистические сеансы и на обильную выпивку с закуской после них.
– Хи, пхи-хи-хи, – с трудом удерживая смех, чтобы не слишком нарушать «таинственность» сеанса вызывая духов, пожимая соседку рукой за грудь, шептал ей отец Иоанн последние новости: – Был я на днях в Курске, у вла-дельца жестяных мастерских Жуковского. Связи у него с начальством – пря-мо паутина, куда ни кинь. Особенно председатель Губсовнаркома, Забицкий, дружит с ним. Очень полезные для нас люди – Жуковский и Забицкий. Боль-шевики все рот разевают на нашу собственность, а Забицкий их по рукам да по рукам. Мы за него даже молебен за здравие отслужили, когда он не допус-тил национализацию епархиального свечного завода в Курске…
– А зачем вам этот завод? – в свою очередь шепнула дама на ухо отцу Ио-анну. От жара дыхания в его ухе даже зачесалось, но не оторвался от губ шептавшей, прижался к ней с вожделением, слушал. А она продолжала: – Я же знаю, что вы грешите, содержите тайно свой свечной завод в здании пус-той школы при Михайловской церкви, да еще при храме Покрова норовите…
– Для прикрытия нужен епархиальный завод, для прикрытия, – отшепты-вался Иоанн. – Да и крамольники и богоотступники требовали не только епархиальный завод в Курске национализировать, но и свечные склады в уез-дах…
– А-а-а, это уже опасно, – соглашалась дама и снова жарко дышала Иоан-ну в ухо, прогревая до самой «улитки». – А как же вам удалось ублажить Жу-ковскому. Знаю его, крутой, разве с архиереем разговаривал, а священников не зело чтил…
– Мифы любит слушать и сказания библейские, легенды, коих знаю бес-численно. Очень заинтересовался историей Сима, Хама и Иафета, сыновей Ноевых. Себя он считает от Сима и Иафета, от благородных прародителей, потому и богатство свое и почет признает за ниспослание бога, а народ ни-щих – хам есть и от Хама поколение. Им должно работать и повиноваться. Взбунтовались они в революции, а все равно рабами останутся. Я поддержал его в этой вере и утвердил духовно, вот и стали мы друзьями. Говорит он, что и сыновьям и внукам своим, всей породе Жуковских завещает библейскую историю эту, чтобы знали и держались в верхах, над народом грязным и гну-ли выю детям Хамовым…
– Пхи-хи-хи, пхи, – снова чуть не засмеялся отец Иоанн, вспомнив пере-данный ему Жуковским рассказ Забицкого о заседаниях первого Курского гу-бернского съезда Советов. Оказывается, скоро голод схватит большевиков за горло. Об этом говорили в докладах на съезде и председатель Губпродкома Гридин и содокладчик Сыщиков. Признались, что угрожают голодные бунты, и что для армии дано хлеба не более седьмой части наряда. А какой хлеб есть, большевикам покупать не за что: денежных знаков нету… Пхи-хи-хи-хи, ни-щие хамы… Но постановили в городах выдавать хлеб по карточкам, ежеме-сячно… Для лиц, приезжающих в города, постановили давать особые карточ-ки на получение в месяц хлеба или 40 фунтов зерна…
– Сохрани, господи, помилуй нас от очередей, – вздохнула дама.
– Мы не стояли и не будем стоять, – ободрил ее шепотом на ухо отец Ио-анн, – но и меры надо принимать для запаса: – Съезд решил, что комиссариат по продовольствию должен приступить к ликвидации частной торговли и к развитию пролетарских кооперативов… Вот и начнется паника, голод, бунт. Дай-то, господи, чтобы нам поскорее с большевиками расправиться… При-шлось мне на станции Черемисино часа два посидеть. Там мешочники де-журного Калистратова боем избили за помехи грузить хлеб в вагоны. С пол-тысячи мешочников, если не более. И все воинственные от голода. Вот чего революция наделала. А на Мармыжах до двух тысяч мешочников. Сидят себе у костров (растащили дрова с платформ и из штабелей) и пекут лепешки из муки на простой воде. Муку растащили из вагона для армии. Александров там начальник ходит, как в воду опущенный, боится слова сказать от себя, лишь грозится послать телеграмму комиссару службы движения и вызвать войска для борьбы с мешочниками…
– А насчет моего дела как выяснено? – спросила дама. – Я же вам говори-ла, что Игнатов дешево предлагает мне Соковскую дачу, а Грачев – лес у Атаманского… Уверяют они меня, что закон о социализации будет неминуе-мо отменен…
– Да, конечно, – замялся отец Иоанн. – Но для этого надо сначала ниспро-вергнуть большевиков, так что я, ради осторожности, советую повременить. Жуковский сказал мне, что Губернский Комиссариат Земледелия готовит строгое постановления в целях борьбы со спекуляцией землей и недвижимо-стью бывших собственников. Говорил он, что будут отобраны все планы, за-продажные купчие крепости, дарственные акты и нотариальные проекты по-добных документов, вводные во владения листы и все прочее, относящееся к недвижимому имуществу…
– Что же тогда делать? – испугалась и задвошала дама, чуть не оторвав перста от нагревшейся спируталиальной тарелки. Но в пору опомнилась, что тогда «дух» не явится и не изъяснит высшей воли провидения, удержала перст на месте, прижалась ухом к губам к губам отца Иоанна.
– Вижу я явление духа. Прозрачным призраком встал он в молчании над нами, – таинственно зашептал отец Иоанн. – Закройте очи и слушайте рече-ние «духа». Что повелит, тому и быть…
Услышав это слово, сказанное артистически таинственно, все сидевшие у стола закрыли глаза. В темноте прозвучало: «Голод идет, голод! Помогайте ему, в этом спасение от большевиков! Прячьте хлеб и купчие крепости! Прячьте денежные знаки и помогайте мешочникам увозить зерно из уезда! Помогайте Рафаэлю. Он есть агнец божий!»
Говорил сам отец Иоанн, но никто не узнал его измененного голоса, буду-чи в сильнейшей степени экзальтации и самовнушения. А когда сдвинутый отцом Иоанном стол поехал по комнате и зазвенела тарелка, то отец Иоанн немедленно и на мгновение засветил карманный фонарик, и у всех создалось впечатление, что «дух» взмахнул огненными крылами и улетел.
…Буржуазная молодежь сеансы не посещала. Она кружилась в танцах, декларировала декадентские стихотворения Апухтина:
«Черные мысли, как мухи,
       Всю ночь не дают мне покою:
       Жалят, язвят и кружатся
       Над бедной моей головою…»
Иные пели под гитару романс Вертинского:
«Ваши пальцы пахнут ладаном,
       В ресницах спит печаль…»
Под шумок этих вечеринок объединялись беглецы в Старый Оскол из «высшего образованного и пикантного общества». Забавляя дам песенками Вертинского и декламациями Игоря Северянина «Ананасы в шампанском» или «Я гений – Игорь Северянин», кавалеры по знаку Рафаэля удалялись не-заметно в задние комнаты номеров гостеприимной и ненасытной в любви Анны Сергеевны, там обсуждали планы свержения Советской власти, посы-лали своих представителей и принимали представителей от гайдамаков и буржуазной Центральной Рады. «Союз фронтовых офицеров» собирал и ор-ганизовывал в Старом Осколе свои силы.
 Вот почему, инстинктивно ощущая нарастание опасности, прибежали члены Союза рабочей молодежи по своему боевому сигналу «Факел» на ми-тинг слободской молодежи, приняв его за начало бунта и желая подавить в зародыше.
Выяснив причину митинга, председатель Комитета Союза Рабочей Моло-дежи, Николай Шредер разъяснил в своей речи, что в Красную Армию нужно записываться и что этим будет заниматься Военкомат… Сейчас идите по до-мам, поговорите с родителями и, час добрый, в Красную Армию!
Пашка Кондрашов с улицы Комаревка в слободе Ямской, Мишка Маханев с Воронежской улицы города Старого Оскола, Василий Кандауров из слобо-ды Гумны и еще несколько ребят решили прямо с митинга идти в уездный Военкомат на запись в Красную Армию. Проводили они домой своего това-рища, Андрея Силкова, чтобы он посоветовался с домашними, сами ожидали на улице.
В доме у Силковых поднялся плач, когда узнали о намерении Андрея. На-чали уговаривать и отговаривать, но парень стоял на своем.
– Вступлю добровольцем в Красную Армию, – снова и решительно заявил Андрей домашним. – Мне девятнадцатый год. Надоело мне кулацким быкам хвосты вертеть да ярмо настраивать. Пускай сами пашут, пускай сами и свой скот стерегут! – бухнул дверью, выбежал к ожидавшим его на улице товари-щам.
Записаться в Красную Армию оказалось не так уж легко и просто.
Правда, военный руководитель Анпилов Андрей Павлович из бывших штабс-капитанов, узнал Андрея Силкова (приходилось Андрею работать на личной маслобойке у этого старорежимного офицера, угодил…) и сказал:
– Сейчас всех вас запишем, нам нужно число…
Но тут вышел из кабинета сам военный комиссар Лазебный.
– Не одно число нужно, а и качество, – сказал он и кивнул слегка Анпило-ву головою. Тот вышел, а Лазебный, покручивая свои казачьи усики, потре-бовал рекомендации, различные справки, которых не оказалось.
– Да мы же помогали «Смольному», – возразил Кандауров. – Помните, контрибуцию…
– Вы мне тут голову не морочьте! – подняв голос, прикрикнул Лазебный. – Контрибуцию! Я еще не забыл, как вы проспали одно дело… Вот как! Иди-те за рекомендациями, так не зачислю…
Да так и затянулось дело до конца февраля и до половины марта, когда сразу обрушилось на Старый Оскол несколько несчастий.
«Союз фронтовых офицеров» все же устроил заговор и подготовил вос-стание против Советской власти. Собрались заговорщики в «биоскопе» Гре-кова под видом просмотра «туманных картин».
Но их планы были выданы ревкому горничной купца Мешкова и самим капитаном Мешковым, командовавшим в это время пулеметным подразделе-нием, так что здание «биоскопа» было оцеплено красногвардейцами под ру-ководством Василия Шабурова и командира пулеметной команды Мешкова.
Группой Союза Рабочей Молодежи руководил в этой операции подавле-ния мятежа офицеров председатель комитета Мамонов Кирилл, сын сапож-ника.
Среди арестованных заговорщиков оказался и бывший жандармский вах-мистр Кичаев, с которым подпольщик Шабуров, пользуясь фальшивыми до-кументами на имя макеевского рабочего Севостьянова, еще в 1916 году играл в шашки и сумел обмануть вахмистра, избежать ареста.
– Тьфу, анафема! – ругался Кичаев, узнав Шабурова. – Если бы я тогда знал, с кем имею дело, отыгрался бы ты, хлюст, в шашки…
– Но, оказывается, не я, а вы отыгрались, – бросил ему Шабуров в ответ, кивнул конвойным: – В тюрьму его!
– В тюрьму мы пойдем, пойдем, – огрызался Кичаев, которого красно-гвардейцы потащили под руки. – Но вы берегитесь, большевички. Агафон Яковлевич Дроженко точит нож на вашу шею. Скоро придет сюда с Дону, придет…
– Всем приказываю сложить, сдать оружие! – закричал Василий Шабуров. – Здание окружено, ваше положение безнадежное…
Неожиданно трахнул выстрел, и человек в пальто военного покроя пова-лился чуть не к ногам Шабурова. Пистолет, которым он стрелялся, сверкнул на полу.
– Пистолет подайте мне, обыщите самоубийцу. Кто он?
Красногвардеец подал Шабурову пистолет, но при попытке обыскать за-стрелившегося, был оттолкнут от него учителем Крученых, бывшим членом Исполкома Уездного Совета Крестьянских депутатов.
– Не смейте прикасаться! – закричал Крученый и подбежал к Шабурову. – Погиб, не желая терпеть ваших мерзостей, мой гость, подпоручик Яблонов…
– Яблонов? – переспросил Шабуров, вспомнив, что о подпоручике Ябло-нове говорил в свое время Орлов председателю Укома РСДРП(б) Щенину и высказал подозрение, что Яблонов прислан в Старый Оскол гайдамаками. – Ну, собаке и смерть пусть будет собачья…
– Как социалист-революционер, я протестую! – завопил Крученый. Он, щупленький и юркий, с небольшой черной бороденкой и маленькими желто-ватыми глазками, смешно выпятил острую петушиную грудь и шагнул на Шабурова, сунув руки в карман пальто. – Я протестую против нарушения де-мократии и свободы собраний! Вы пришли сюда обыскивать нас и выворачи-вать карманы. Миллионы отобрали, теперь вам копейки потребовались, де-нежные знаки потребовались. Я вам их дам…
Василий Кандауров успел схватить Крученых за руку и вырвал пистолет. Тогда эсер сразу присмирел, послушно отошел в угол, где уже стояло не-сколько разоруженных заговорщиков. Покосился оттуда на дверь и поежился: хищно смотрели в зал рыльца двух станковых пулеметов, посверкивали в дверях штыки красногвардейцев. Прорваться невозможно.
Тем временем к Шабурову подвели человека, втолкнутого в зал с улицы.
– Задержан слободской молодежью! – доложил красногвардеец. – В «био-скоп», наверное, спешил, но влип в засаду к Андрею Силкову и к Пашке Кар-ташову, к ребятам… Там их много.
Задержанный был высок, в касторовом пальто на лисьем меху, в каракуле-вой шапке, но в армейских сапогах с высокими подборами. Он покосился на труп Яблонова, потом смело глянул на Шабурова.
– Ваша работа?
– Нет, он сам застрелился, – хладнокровно сказал Шабуров. – А вы, Сазо-нов, зачем пожаловали в город, в пальто обрядились?
– Вы же не поверите, что я хотел в этом зале встретиться за чайным сто-лом с нашим общим знакомым, поручиком Шерстаковым? – насмешливо ска-зал Сазонов. – Впрочем, я не хочу объясняться с человеком, который до ре-волюции жил под краденой фамилией, а теперь уничтожает цвет офицерского корпуса императорской армии…
– Сазонов, не ломайтесь! – прервал его Шабуров. – Вы дезертировали из 25-го Смоленского полка и сбежали к Каледину. Теперь вы вернулись с Дона для участия в антисоветском мятеже. Вы ответите за это перед судом рево-люционного трибунала. Уведите его, в тюрьму!
Когда обыск и разоружение были закончены, внимание Шабурова привлек шум у главного выхода, он подошел туда.
Человек в голубом пальто с бобровым шалевым воротником, доходившем ему узкими бортовыми скосами до живота, стоял перед Мешковым с обна-женной кудрявой головой и жестикулировал зажатой в горсти шляпой.
– Вы отвечать будете, вы не имеете права! Я человек свободной профес-сии, художник, и мне требуются к кисти и карандашу всякие атрибуты, в том числе и пистолет требуется в качестве макета. Ведь в наши, переживаемые нами годы боевые всесокрушающей революции многие заказчики желают быть написанными с пистолетом в руке. Вот, например, красавица Чечули-на…
– А вы мне зубы не заговаривайте, свободный художник! – прервав его, прикрикнул Мешков. – У вас отобрали не макет, а полновесный «Смит-Вессон», набитый патронами с крупнокалиберными пулями…
– Провокация! – рьяно закричал курчавый шатен. – У меня был макет в кармане, а вы подсунули настоящий револьвер…
– Кажется, честь имею видеть господина Рафаэля? – насмешливо спросил Шабуров. – Постоялец Анны Сергеевны и организатор совещания, то есть «просмотра» туманных картин…
Рафаэль покосился на Шабурова, узнал его и немедленно надел шляпу.
– Ну что ж, отправляйте в тюрьму. Искусство требует жертв…
Красногвардейцы всунули Рафаэля в группу арестованных и повели всех под конвоем в тюрьму.
– А этого куда? – кивнув на труп Яблонова, спросил Мешков.
– На дроги, на кладбище! – бросил Василий Шабуров и начал хмуро на-блюдать, как мимо него шли разоруженные и арестованные мятежники. «Арест в наше время означает расстрел, – подумал и вздохнул. – Рафаэль прав: «Годы боевые». Сколько еще их будет впереди…»
Не успели подавить «Союз фронтовых офицеров», как вспыхнул бунт ун-тер-офицеров всех призванных по уезду четырех возрастов. Во главе бунтов-щиков оказался казацкий Лаптев, ускользнувший от ареста в «биоскопе» Гре-кова вместе с Шерстаковым. И вот теперь они взмутили унтеров, действуя осторожно через подставных лиц.
На сборном пункте унтера окружили военного комиссара Лазебного и по-лувзвод красногвардейцев, выставили требование выдать им со склада при Совете винтовки и все собранные по контрибуции деньги для раздачи тем, у кого они были взяты.
В это время снова, по сигналу «Факел», всполошилась молодежь под ру-ководством Комитета Союза Рабочей молодежи. Прибежали молодые боеви-ки из Казацкой, из Стрелецкой, с транспорта. Как и при подавлении офице-ров, снова в подавлении бунта унтеров отличился Андрей Силков с товари-щами: они подняли слободы Ямскую и Гуменскую на защиту Совета, вывели народ на улицу с ружьями, с вилами, с дубьем.
Главари бунтарей скрылись, рядовые участники начали разбегаться под натиском молодежи и выстроившихся по тревоге красногвардейцев и пуле-метчиков.
Через час порядок в городе был восстановлен.
После этого случая записали в Красную Армию добровольцами всех уча-стников подавления мятежей без всяких рекомендаций, просто за боевой под-виг.
Оделись в военную форму, надели фуражки с красными звездами члены Союза Рабочей молодежи – Кандауров Василий, Павел Кондрашев, мечтав-ший стать красным генералом, молодежный поэт Вильгельм Ильстер – меч-татель о службе в Военно-Морском Флоте, Мамонов Кирилл, Картосевич, Гранкина Мария, Шредер Николай, Воронин Иван, Аникин Николай, Рябцев Степан и многие, многие десятки, в том числе и Малявин Александр с пе-чальным смуглым лицом, подвижной Андрей Силков со своим соседом Пет-ром Кровельщиком.
Был уже март. Настроение масс становилось нервозным. «Немцы с гайда-маками идут на Белгород, – шептали на базаре нищие и гадалки. – Они зай-мут Курск, придут в Старый Оскол…»
А положение и в самом деле было тяжелым. Старо-Оскольская газета «Меч свободы» 10 марта писала: «Немцы вторглись на Украину… Взят Ки-ев… Пролетарии мира! Рассейте нависшие тучи! Зажгите новые яркие факе-лы! Зажгите факелы!»
Создан Курский фронт.
Появились в Старом Осколе первые отступающие с Украины отряды Красной Гвардии и Красной Армии. Под городом развернулось формирова-ние армии, в банк поступили золотые запасы и многие ценности, эвакуиро-ванные с Украины.
Немцы и гайдамаки продвинулись на 70 верст вглубь Курской губернии, анархисты пытались захватить власть в Курске. В ряде уездов губернии нача-лась новая кулацкая Вандея.
… Старый Оскол ощетинился штыками. На площади обучались роты Со-циалистического полка Курского направления.
Третий земляческий батальон старооскольцев решено было отправить на станцию Поворино оборонять Царицын против войск генерала Краснова. Ко-мандование батальоном вручили Лапину из слободы Казацкой, бывшему штабс-капитану, который искусно скрывал свои антисоветские настроения. Первую роту отдали в руки сына купца Архипова, состоявшего в тайных свя-зях с Шерстаковым и покойным гайдамакским агентом Яблоновым. Это вы-яснилось потом, когда в бою под станцией Урюпинская Лапин и Архипов из-менили и завели батальон в окружение. Архипов при этом перешел к белым. Лапин был арестован и расстрелян в Курске. Остатки батальона влились по-сле этого в Первый Орловский Железный полк.
Не знали старооскольцы, какой будет судьба земляческого батальона и его бойцов, когда тысячами вышли проводить этот батальон регулярной Красной Армии, составленный из старо-оскольских добровольцев.
Среди 750 человек в военной форме и с винтовками был также гуменский парень, Андрей Ефремович Силков.
Загрохотал поезд, увез далеко-далеко Андрея с товарищами. А на перроне все стояла и стояла девушка в клетчатом шерстяном платке и черной плюше-вой жакетке. На ладонях она держала фотокарточку, то и дело бросая взгляд карих задумчивых глаз то вдоль сверкавших рельс, по которым удалился по-езд, то на фотографию Андрея, которого любила.
Андрей стоял в новом красноармейском обмундировании. Высокая фу-ражка, прозванная «капитанкой», звездочка на лобовине околыша. Поверх саржевой гимнастерки – широкий ремень с пряжкой. Саржевые брюки полу-галифе заправлены в высокие голенища сапог.
«Вот, вчера еще были вместе, а теперь… – Мысли у девушки были горь-кие, жгли сердце. – Небось, не встретимся больше: война и война, нету ей края…»
В это время Василий Кандауров был послан в другое место: в составе пар-тизанского отряда «Молния» под командованием братьев Марка и Арсения Кабановых, носивших матросскую форму Балтики, он бился против контрре-волюционный мятежников в городе Короча.
Мятежниками из числа кулачества и царских офицеров руководил князь Мещерский.
В отряд «Молния» влилось более ста коммунистов и беспартийной бедно-ты из города Корочи и окружающих сел. Привел эту сотню коммунист села Ситное, Семен Андреевич Чернов.
После разгрома мятежа князя Мещерского, партизанский отряд «Молния» был влит в Первый Орловский Железный полк.
В бою с красновцами полк занял под Воронежем село Курлак, батальоны хлынули на позиции белых в селе Чигла.
Силков Андрей бежал с винтовкой наперевес рядом со своим земляком, Василием Кандауровым. Вдруг разорвался снаряд, в глазах потемнело.
Тяжело раненого Андрея сдал Василий Кандауров на руки санитарам, а вскоре и сам получил тяжелое ранение в правую ногу.
Лежали они в госпитале на станции Анна, потом – в Воронеже, где им и другим раненым, в том числе и Малявину какие-то жертвователи подарили жетоны, выпущенные фабрикой Дмитрия Кучкина в Москве с лозунгом де-мократии: «Да здравствует 1917 год Свободная Россия!»
По излечении получили отпуск в Старый Оскол: Кандаурова зачислили в запасной батальон, расположенный на Соковской даче купца Игнатова, вбли-зи города. Силков попал в караульную роту.
Шли годы боевые.





32. СТАРООСКОЛЬСКИЙ БРОНЕПОЕЗД

В железнодорожном депо Старый Оскол, поеживаясь от холодной сыро-сти, рабочие с утра толпились у расклеенного на стене воззвания Курского военно-революционного полевого штаба.
Машинист Кузьма Лихачев, рослый черноволосый человек с тревожными карими глазами, читал громким суровым голосом: «Товарищи, освобожден-ные от цепей самодержавия! Курский военно-революционный полевой штаб, стоя на страже обездоленного голодного, раздетого трудового народа, призы-вает вас взять в руки оружие, взять в руки красное знамя социальной револю-ции и мощным порывом влиться в партизанские отряды…»
– Погоди-ка, – перебил машинист Иван Расынский тихим женским голо-сом. Сутулясь и растирая пятерней кожу на бледном сухощавом лице, он вплотную приблизился к Лихачеву. Рабочие переглянулись. Они знали о при-вычке Расынского обязательно покопаться в любом вопросе, уточнить все тонкости, посоветоваться с кем-нибудь, почему еще более притихли, чтобы всем была слышна негромкая речь Расынского. А он продолжал: – Бумагу мы наизусть выучили, сколько дней висит. Но, скажите, в натуре представляет из нас кто-нибудь, как железнодорожникам мощным порывом влиться в парти-занские отряды? А-а-а, вот и оно. Вижу я вон Шабуров идет, из Ревкома… Давайте потребуем разъяснения…
– Ну и правильно! – резким голосом поддержал помощник машиниста, Николай Бреус. – Я сейчас покличу Шабурова. Впрочем, кричать неудобно…
– Я сбегаю за ним, позову, – сказал русый сероглазый кочегар Беликов, восемнадцатилетний парень из тимского села Репец. – Можно?
– Беги, Тихон, беги! – в несколько голосов поощрили машинисты, потом начали хвалить вслед. – Боевой парень, уважительный. Помните, в шестна-дцатом году определялся он в молотобойцы и вогнал в удивление нашего кузнеца, Дмитрия Силаевича?
– Ну, как же, помним. Силаич дал ему кусок железа и приказал для пробы гвоздить кувалдой, а Тишка в амбицию: «Чего же это без толку железо изби-вать? Давайте откуем полезное…» Силаевич было шерсть дыбом, что маль-чишка противоречит, а начальник депо, Конопатский, заинтересовался. «Пусть, говорит, откует, посмотрим…» А Тишка взял да и отковал болт. Раз-рядная работа. Конопатский похвалил, Силаевич Тишку по плечу похлопал. А у него это было вроде награды.
– Как же оно так? – спросил кто-то из новичков. – Без обучения и болт…
– Кто тебе сказал, что без обучения? – возразил неуклюжий с виду, высо-кий и плечистый Бажинов Дмитрий. – Тишка с четырнадцатого года работал молотобойцем в учении у кузнеца Захарова. Потом мы с ним познакомились – наши елецкие ребята – Будукин Иван, Кудрявцев Николай, Засыпкин, посо-ветовали в депо. Все несколько выгоднее парню: а в депо стали платить сорок пять копеек в день…
– Здравствуйте, товарищи! – подойдя вместе с Беликовым к рабочим, по-здоровался Шабуров. Ему ответили гулом и в разнобой, будто внезапно загу-дели пчелы в улье. Шабуров понял, что рабочие чем-то недовольны. – Я и сам хотел зайти в депо, но только попозже, а вот этот парень, – кивнул на Тихона, – настоял подчиниться рабочему классу, идти немедленно. Пришлось… Что же вы хотели сказать мне?
Железнодорожники изложили Шабурову свои вопросы и сомнения, он за-думался: «Стоит ли сказать прямо здесь о решении Ревкома или поговорить сначала в Комитете? Пожалуй, стоит. Выполнять придется ведь не Комитету, а вот этим людям…»
Прищурив карие глаза и поправив широкую перевязь, на которой висела согнутая в локте незажившая после ранения рука, Шабуров сказал:
– Оказывается, мнение Ревкома совпадает с вашим мнением, товарищи. Вы не знали, как помочь партизанам, мы тоже затруднялись, какую вам пред-ложить форму. Но теперь ясно. На Ревкоме был и ваш товарищ, Сверчков. Вы его знаете. Так вот, приказом № 15 Курского Военно-Революционного полевого штаба предусмотрены добровольческие формирования артиллерий-ских и бронепоездных команд…
– Бронепоездных? – спросило сразу несколько голосов. – Значит, броне-поезд нам дадут?
– Бронепоезд не дадут, – махнул Шабуров рукою. – Но Главковерх Анто-нов одобряет создание таких команд. У вас подходящие условия создать ко-манду бронепоезда. Мы вам уже командира бронепоезда подобрали, Кирилла Жигулича. Из флота человек, с механикой знаком и вообще боевой това-рищ… Машинистов у вас своих хватит, хоть отбавляй. Боевые кочегары тоже найдутся. Вот, например, Беликов будет хорошим кочегаром бронепоезда…
– Хороший, не спорим, – одобрительно прогудели голоса. – Но и механик потребуется, команда смазчиков, если всерьез формировать команду…
– Ревком серьезно подходит к делу, – заверил Шабуров. – Мы порекомен-довали на эти должности участников восстания против царя на крейсере «Очаков» в девятьсот пятом году: Сорокин Кузьма будет главным механиком, Анпилов Константин возглавит команду смазчиков. А насчет рядового соста-ва, думается, дело не станет…
– Не-е-ет, не станет, – сурово сказал Лихачев. – Каждый железнодорожник пожелает в добровольцы…
– Между прочим, товарищи, нам разрешили оплачивать добровольцев, – пояснил Шабуров: – по двести рублей в месяц, да еще по пятьдесят рублей на нетрудоспособных членов семьи… Это неплохо. Учтите, что учителя полу-чают сейчас в месяц лишь 67 рублей, плюс 4 рубля 70 копеек прогрессивной надбавки за каждое прослуженное пятилетие…
– А что ж, это не плохо, – с насмешкой подчеркнул левый эсер Архипов, любивший во все, как он выражался, «вонзить гвоздь». – Первый Курский гу-бернский съезд Советов, сообщаю для сведения, установил цену на картофель по 2 рубля 75 копеек за пуд и на лук – по 6 рублей за пуд, так что учителя в месяц заработают 26 пудов картофеля или около 12 пудов лука…
– Помолчи ты, болтун! – тихо сказал рассердившийся Расынский. – Ты вот наболтал этому, Ледовскому из газеты, что был первым председателем Сове-та рабочих и солдатских депутатов в Старом Осколе, а он и твою брехню мо-жет по своему невежеству напечатать. Он же не знает, что тебя даже и совсем в Старом Осколе не было, когда избирали первый Совет…
– Товарищи, товарищи, ссориться потом, – прервал их Шабуров. – Надо о деле… Конечно, учителям мы повысим зарплату. Уже постановили в срочном порядке ходатайствовать перед комиссаром народного просвещения об уве-личении содержания учителям до 150 рублей в месяц… А комиссаром на бронепоезд назначили Константина Самуиловича Майсюка… Как ваше мне-ние?
– Хорош, походит и поездит в комиссарах, – выкрикнул помощник маши-ниста, Иван Тренин, и снял зачем-то шапку, на голове вспыхнул от сквозняка костер рыжих волос.
– Правильно, хорош! – крикнули и другие железнодорожники. Все они знали степенного и рассудительного Константина Майсюка, высокого и суту-лого, тоже – рыжего, не менее чем Тренин, но только постарше его, да ходил не в рабочем комбинезоне, а в военном обмундировании и с наганом в кобуре на широком ремне. – Он к этому приспособлен языком и душою… Что твой соловей…
– Правильно-то оно, конечно, правильно, – неожиданно возражающим то-ном выкрикнул Тренин. – Рассчитали все правильно, но…, – Он также вне-запно умолк, как и выкрикнул. Почесывая в рыжем затылке, вопросительно оглянулся на старших. Но и те молчали, задумавшись.
Шабуров встревожился.
– Вы, Тренин, не согласны пойти добровольцем?
– Тоже, сказали! – рассердился Тренин. – Да мы сюда каждый день ходим, воззвание читаем и прицеливаемся, как бы поскорее попасть в добровольцы. Я же состою в Союзе рабочей молодежи, в секции борцов помогаю Бреусу… Думаете, не годится для добровольца, если он приемы борьбы и удара изу-чит?
– Годится, – сказал Шабуров. – Но в чем же вы сомневаетесь?
– Не я один, все мы беспокоимся, что бронепоезда у нас нету, а оттуда, сверху, как вы сказали, нам не дадут… Зачем же команда без бронепоезда?
– Повторяю: никто готового бронепоезда сейчас для вас не пришлет в Старый Оскол, – сказал Шабуров. – Но вот старики помнят, что в девятьсот пятом году рабочие депо научились делать револьверы и винтовки, сами па-троны набивали…
– Правильно, все делали и полицию били из этих винтовок, – оживленно заговорили рабочие, толпа которых все росла и росла. – Всыпали мы тогда жандармам, город захватили в свои руки…
– Учитывая опыт и мастерство рабочих депо, – сказал Василий, Уком РСДРП(б) и Ревком надеются, что рабочие, делавшие винтовки и револьверы в девятьсот пятом году, сумеют в девятьсот восемнадцатом сделать бронепо-езд…
– Раз надо, сделаем! – крикнул Лихачев.
– Сделаем! – подхватили голоса. – Придумаем…
– Надо, товарищи, очень надо, – продолжал Шабуров. – Немцы с гайдама-ками угрожают революции, вторгаются уже на курскую землю…
…………………………………………………………………………………
В эти дни в депо закипела работа. Паровоз прикрыли броневыми плитами, в вагонах поставили параллельные стенки, заполнив пространство между ни-ми мешками с землей и песком, так что винтовочные пули не могли пробить. Через глубокие прорези амбразур в стенках вагонов глядели установленные в вагонах пулеметы и «трехдюймовки». На платформах возвели броневые барь-еры, на «башнях» из шпал и рельсов установили орудия с широким сектором обстрела и пулеметы на самодельных турелях.
К началу апреля бронепоезд был готов, экипаж и техническая команда укомплектованы. В списках состояли друзья и коллеги, начальник и подчи-ненные машиниста Лихачева: Расынский, Бреус, Тренин, Беликов, Анпилов, Петьков, Дровиков…
Днем и ночью шли занятия, личный состав Старо-Оскольского бронепоез-да готовился к боям. В это же время город готовил отправку своего батальона против Краснова.
Получив, наконец, краткосрочный отпуск с бронепоезда, ждавшего приказ о действиях, Анпилов Константин пошел домой. Жил он недалеко от станции, в привокзальной слободе Ламской. Заночевал спокойно, а утром принесли га-зету «Меч Свободы».
Прекратив завтрак, Анпилов развернул газету. Жена, Наталья Петровна, дробненькая женщина с добродушным лицом и голубоватыми усталыми гла-зами, настороженно прислушалась к чтению напечатанного в газете приказа Ленина о необходимости разоружать немецкие и гайдамакские части при пе-реходе ими границы Курской губернии.
– Что же теперь будет?! – выронив ложку, испуганно воскликнула Наталья Петровна и вцепилась в рукав бушлата. На ресницах ее задрожали слезы, ли-цо и губы сморщились. – Так вот и проходит наша жизнь, Костя, в страхе: то приходилось жандармов бояться и ждать по ночам ареста за нелегальщину, то буржуи пригрозные записки подметывают и обещают убить за контрибуции, то вот от немцев и гайдамаков деться некуда. Придут если, повесят или кожу с нас сдерут с живых. Стряпины открыто кричат, что ты большевик, неми-нуемо выдадут…
– Не голоси, не причитай! – глуховатым голосом возразил Константин Михайлович, почесал ногтем скулу, отложил газету. – Чтобы немцы не при-шли, нам нечего прохлаждаться. Пойду…
– Да что же тебе не сидится? – заплакала Наталья Петровна. – Отпуск да-ли, а он опять «пойду»…
– Надо, Наташа, нужно, – одеваясь и застегивая бушлат, шагнул Анпилов к двери. Уже от порога снова вернулся к жене, застывшей у стола с горестно скрещенными на животе руками. Погладил ладонью плечо плакавшей, сказал ласково: – Да ты не бойся. В город мне надо, в Совнарком нужно…
Вернулся Анпилов домой уже в полном вооружении. Жена так и ахнула, чутьем поняв, что предстоит расставание.
– Что ж, Наташа, скрывать не буду, – взяв ее за руки, сказал Анпилов. У самого зрачки антрацитом сверкают, кожа на скулах стала матовой от напря-жения. – Приказано нашему бронепоезду встречать гостей непрошеных. Иные немцы и гайдамаки сокрушили батальон Орлова, командира убили, в плен народ позабрали, сами просунулись до Волоконовки и не желают разо-ружаться, отвергли приказ Ленина. Да мы их за это с пылью смешаем…
Разволновавшись, Анпилов хватил кулаком о стол, отвалился угол крыш-ки. Жигнув обломок сапогом в сторону, снова взял жену за руки и, сразу ус-покоившись, воскликнул:
– Знаешь, Наташа, чудо какое случилось на перекрестке моих дорог? Дав-но я подозревал что-то знакомое в нашем командире бронепоезда, в Жигули-че. Ты знаешь его. Матрос, все его зовут просто «Кирюшка». А вот нынче с ним разговорились, воспоминания затронули, вот и выяснилось, что Кирюш-ку знаю с детства, с Севастополя. Это же он помог нам спрятаться от солдат Брестского полка в девятьсот пятом, когда наше восстание было подавлено… А теперь вот Кирюшка моим начальником. Да не реви ты! – прикрикнул для порядка на жену. – Жив буду, не помру. А если все расплачемся, кто же гай-дамаков разоружать будет по приказу Ленина? Понимаешь, по приказу Лени-на?
– Понимаю, да горько вот, – вытирая концом фартука глаза, жаловалась Наталья Петровна. – А так что ж, ехать надо, если революция… Только себя береги аккуратнее, командира охраняй, чтобы он по молодости на смерть без толку не наскочил. Теперь уж тебе некуда, раз дороги перекрестились.
…Комиссар бронепоезда заболел, так что первую боевую операцию пред-стояло начать без него. Шабуров посоветовал Анпилову и Сорокину насмат-ривать за командиром. «Боевой, но очень горячий парень: может глупость допустить, а нам война с немцами официальная и прямая невыгодна сейчас, – пояснил Шабуров. – Так что, глядите, на вас надеемся». Потом Шабуров ска-зал Кирюшке, чтобы он советовался с Анпиловым и Сорокиным. Местные они жители, все знают в округе, а без этого не повоюешь. Кирюшка обещал «прислушиваться»…
В ту пору, когда старооскольцы провожали на фронт свой земляческий ба-тальон, Кирилл Павлович Жигулич устроил совещание с начальником депо, Мельниковым, который какими-то путями только что вернулся невредимым из Валуек и говорил, что все видел своими глазами, может помочь бронепо-езду в его операции своими советами.
– Я вас приглашаю присутствовать при совещании, – сказал Жигулич Ан-пилову и Сорокину, – но прошу в разговор не вмешиваться. Начальство само должно во всем разобраться, в военном деле споры помехой служат…
Анпилов с Сорокиным сидели на совещании рядом. Вникали в разговор, злились, но молчали. Терпение у них всегда имелось в запасе. Перебросились между собою взглядами, на Мельникова подмигнули: «Пусть, мол, этот ще-голь до конца выговаривается, до полной ясности своего замысла».
Высокий, в фасонистом хромовом пальто желтого цвета, в шапке-кубанке с золотым позументным крестом на красной бархатной макушке, Мельников был очень франтоват и боек. На узких задниках начищенных до блеска хро-мовых сапог сияли серебряные шпоры со звонким большим диском. С такими шпорами любили скакать верхами понаехавшие в окрестные имения москов-ские и петроградские барышни-беженки.
Рядом с Мельниковым Кирюшка выглядел бедным: высокий худощавый брюнет в простой матросской форме. На длинном смуглом лице лихорадочно блестели черные глаза под косматыми бровями и в мохнатых ресницах. На щеках и подбородке мерцали капельки пота. Жигуличу всегда было почему-то жарко, будто лава внутри кипела.
Слушая ласковую и довольно ладную речь Мельникова, Жигулич согласно кивал головой и вообще проявлял доверчивое внимание к Мельникову.
«И чего это Кирилл Павлович верит обормоту? – молча злился Анпилов, зная, что и у Сорокина такое же настроение. – Встречается с ним впервые, а уже растаял. Но ведь мы его давно знаем. Жаль только, что нас не послуша-лись в комиссариате, допустили Мельникова в начальники депо. Помню, этот Мельников в шестнадцатом году помогал вахмистру Кичаеву фронтовиков вылавливать и арестовывать… Может, такая политика у наших начальников секретная, что не считаются с мнением и суют Мельникова во власть? Но, на-верное, пролез он обманно. Вишь, какую вредную затею советует Жигуличу – налететь на захваченные немцами Валуйки. Да это же прямой зловредный умысел! Не допустим…»
После совещания Анпилов с Сорокиным задержались, переговорили меж-ду собою, чтобы держаться единого мнения и решили поговорить с народом, с наиболее верными людьми, чтобы не допустить налета на Валуйки. Такая мысль казалась им тем более верной, что Жигулич, распрощавшись с Мель-никовым, быстро зашагал к бронепоезду, будто совсем забыв о существова-нии Анпилова и Сорокина.
Едва успели Анпилов с Сорокиным войти в вагон, где расположились смазчики, за ними прибежал вестовой Жигулича с приказом немедленно явиться к командиру.
Сорокина и Анпилова это сильно встревожило. Они сунули в карманы по гранате и запасному револьверу в предвидении попытки Жигулича разору-жить их и арестовать (а подозрения у них на этот счет сложились из преду-преждения Жигулича не вмешиваться в его разговор с Мельниковым, из фак-та пренебрежительного к ним ухода Жигулича после совещания и, наконец, из того, что сами они решили ни перед чем не останавливаться, если коман-дир категорически пожелает совершить налет на Валуйки).
Смазчики всей бригадой проводили Анпилова и Сорокина, остались непо-далеку «посторожить для опаски». Время было скрутное, осторожность – не помеха.
– Да ведь я вас, знаете, зачем позвал? – дружеским тоном сказал Кирюш-ка. Но Анпилов и Сорокин заметили, что командир возбужден: и глаза у него сверкали ярче обычного и пот с лица градом катился. – Как там по техниче-ской части, все в приборе? А то ведь не пришлось бы с налета на Валуйки рвануть… Я им, сволочам немецким, пушки покажу и броню покажу, сдохни они от дыма!
Сорокин беспокойно заерзал, Анпилов встал.
– Техника в полном приборе, – прицеливаясь взором на Кирюшку, насто-роженно сказал он. – Только мы с товарищем Сорокиным советуем вам, Ки-рил Палыч, не зарываться с бронепоездом. Слышали мы разговор Мельнико-ва и как он подстрекал к налету…
– И налетим! – вызывающе посмотрел Кирюшка на Анпилова, раздвинул локти во всю ширь стола. Глаза стали острыми, в зрачках порхнули искры. – Не вздумайте мешать, Константин Михайлович! Не рассчитывайте, что если я спасал вас в Севастополе от царских штыков, то позволю вам подрывать мой командирский авторитет… и военный приказ…
– Не было такого приказа, а глупость делать не позволим! – со сдержан-ной яростью сказал Анпилов. Лицо побагровело, глаза сощурились. – Броне-поезд не твоя личная собственность, и ты не самодержавный князь, а совет-ский командир…
Кирюшка знал, что Анпилов переходил в разговоре на «ты» лишь с ува-жаемыми им людьми, почему и внутренне обрадовался решительному отпору Анпилова и его сближающему «ты». Но сдаваться сразу считал для команди-ра невозможным.
– А если я вас обоих расстреляю? – сказал сквозь зубы, быстро хватив-шись за «маузер».
Сорокин тоже выхватил пистолет, раздул ноздри побледневшего носа. Но Анпилов осуждающе покосился на него, а на Кирюшку невозмутимо махнул рукой:
– Сколько раз при царе хотели меня расстрелять, ничего не вышло. И ты не расстреляешь. Во-первых, не имеешь права, как мы есть назначенные от Совета и Ревкома. Во-вторых, ты обещал верить нам, старожилам здешних мест. Ну вот. А мы, дорогой товарищ, Ленину верим. Поэтому давайте сооб-ща его приказ выполнять. Ленин требует гайдамаков и немцев разоружать, но не заниматься налетами на Валуйки. Этого Ленин не одобрит…
– Почему не одобрит? – Кирюшка положил руки по ученически на столе, рядом и вытянул пальцы, будто для просмотра учителей: нет ли грязи под ногтями. – Разве плохо, если проучу немцев?
– В данном случае очень плохо, – спокойнее и задушевнее заговорил Ан-пилов. – Вот и товарищ Сорокин тебе это скажет: налетом на Валуйки ты по-можешь немцам обвинить Советскую власть в желании продолжать войну и нарушать мир. Никак нельзя нам такую глупость делать. Я вот сохранил вы-резку из газеты. Напечатана речь Ленина на заседании Московского Совета. Послушай, Кирил Палыч, эту речь. – Анпилов достал из-за пазухи кожаную маленькую сумочку, выпростал из нее газетную вырезку и начал читать:
«…знайте, что тот, кто звал бы нас сейчас к активной вооруженной откры-той борьбе с международным империализмом, тот совершал бы акт преда-тельства народа, тот являлся бы вольным или невольным провокатором и слугой кучки империалистов…»
Слушая чтение, Кирюшка сразу остыл. Почесывая пальцем в затылке, гля-нул на Сорокина:
– Спрячь свой пугач, надо спокойно обсудить положение. Выходит, мой план налета на Валуйки дерьмовый?
– А этот план не ваш, – угрюмо возразил Сорокин, спрятав пистолет в карман. Теперь только Кирюшка заметил, что у Сорокина два пистолета – один в кобуре, другой в кармане. «Хитрые, черти! – подумал с уважением. – Таких на мушку нелегко поймать».
– Чей же он, план? – спросил с интересом. – И почему он оказался в разрез с Лениным? Ведь я тоже Ленину верю…
– Зато меньшевик Мельников не верит Ленину, подсунул вам провокатор-ский план…
– Мельников? – быстро переспросил Кирюшка. Лицо его стало сразу не-узнаваемым, расцветилось багровыми косицами гнева. – А что если я вызову к бронепоезду и расстреляю, собаку, из пушки, чтобы в клочья разнесло?
– У нас есть свое задание, вот и будем выполнять, – возразили почти в один голос Сорокин с Анпиловым. – С Мельниковым Ревком разберется, мы туда сообщим по телефону…
– Ладно, по Валуйкам удар отменяется, – вздохнул Кирюшка с глубоким сожалением, потом топнул ногой: – Но этих гайдамакских и немецких шака-лов, которые до Волоконовки носом залезли, сдохни они от дыма, тряхну без милосердия. В клочья разнесем, если лапы своевременно не подымут…
– Этих можно, – резонно сказал Анпилов. – Они после приказа нарушение сделали…
– Этих нужно, – подтвердил и Сорокин. – На этих хоть сейчас… Бронепо-езд готов, техника в исправности, сами проверили…
…Невеста Андрея Силкова, проводив эшелон, все еще стояла на путях, когда позади загремело, оглушительно заревел гудок. Оглянулась, торопливо отбежала в сторону: серой громадой, щупая воздух хоботами орудий и пуле-метов, на юг двинулся старооскольский бронепоезд выполнять приказ Ленина о разоружении немцев и гайдамаков, перешедших границу РСФСР.
Начиналась боевая история бронепоезда.
…………………………………………………………………………………
Рассветало. Кое-где, посверкивая огоньками, дымили во вражеском стане догоравшие костры по обе стороны оседланного гайдамаками и немцами же-лезнодорожного полотна. Придавленный сыростью, синий дым стелился над низиной, космами висел на кустах и деревьях в безветрии утра. Из села слы-шался истошный крик женщины: там хозяйничали гайдамаки.
И вдруг все потонуло в грохоте орудий бронепоезда, в стуке пулеметов и трескучем громе винтовочных залпов: по приказу Кирюшки, была приведена в действие вся огневая мощь, чтобы ее внезапностью и плотностью быстро деморализовать противника.
Фонтаны земли вставали там и сям за насыпью, за брустверами окопов, среди мечущихся в панике немецких солдат в серо-зеленых шинелях и гайда-маков в мундирах и шароварах с голубыми лампасами.
С полчаса стоял грохот. Видно было: перевернулись три вражеские пуш-ки, открывшие было ответный огонь с открытой позиции. Потом снаряды бронепоезда в щепы разнесли сарай, откуда били пулеметы. Из охваченных пламенем развалин выбежали два офицера и бросились наперерез бегущим в панике солдатам. Они стреляли в них из пистолетов, били рукоятками по го-ловам.
Часть солдат бежала с оружием. Эти набросились на офицеров, сбили их прикладами и штыками.
– Так их, так! – кричал Кирюшка, наблюдая в бинокль, хотя даже сам себя не мог расслышать в гуле боя.
Пули сопротивляющихся одиночек еще продолжали со звоном и визгом клевать броню развернувшегося вдоль линии бронепоезда, но уже ясно было, что огонь его орудий и пулеметов, винтовочные залпы сделали свое: там и сям мелькали ромашками белые платки на высунутых из окопов и ям палках и штыках, торчали поднятые руки с просьбой о пощаде. Группы немцев и гайдамаков втыкали штыки в землю, хватали своих офицеров, ударами коле-ней гнали в плен…
Старо-Оскольский бронепоезд выполнил свою первую боевую задачу, ра-зоружил немецко-гайдамакские батальоны под Валуйками, а 4 мая 1918 года получено сообщение о подписании в Коренево перемирия с немцами и уста-новлении демаркационной линии между войсками РСФСР и немецко-гайдамакскими войсками с установлением десятикилометровой зоны, кото-рую не должны переходить обе стороны.
С германо-гайдамакской стороны зона проходила по линии Суджа-Любимовка-Коренево и железная дорога Коренево-Рыльск.
Со стороны русских зона шла по линии Мазеповка–Степановка–Нижняя Груня, пересечение железной дороги Коренево–Льгов с железной дорогой Александровск–Скрылевка–Кремяное–Малая Локня–Черкасская–Поречная–Курочка–Шинавка–Пушкарское–Русская Конопелька.
В Старом Осколе, как и по всей России, перемирие было встречено по-разному: народ радовался, эсеры и кадеты разразились клеветой, что, мол, большевики вторично, после Бреста, продали Россию немцам.
Крик этот продолжался и после возобновления 23 мая в Киеве мирных пе-реговоров, завершившихся 14 июня подписанием мира между РСФСР и гет-манским правительством Украины, после мятежа левых эсеров 6 июля на Трехсвятительском переулка Москвы с целью заменить Советское правитель-ство другим. Ободренные действиями чехословацкого корпуса, свергавшего Советскую власть на всей линии своего движения от Пензы до Владивостока, контрреволюционеры организовали свои выступления в Старом Осколе и на территории прилегавших к нему уездов.
Еще с первого мая 1918 года в Старом Осколе начали появляться прокла-мации, направленные против переговоров с немцами и гайдамаками, против приказа члена Высшего Военного Совета Н.И. Подвойского о принятии тор-жественного обещания в красноармейских частях Курской губернии по тек-сту, утвержденному 22 апреля 1918 года ВЦИКом.
Но 18 мая красноармейцы и командиры Старо-Оскольского гарнизона приняли Красную присягу, дали свое торжественное обещание перед трудя-щимся народом об исполнении принятого на себя долга воинов рабочей и крестьянской Красной Армии.
В зачитанном перед войсками приказе Старо-Оскольского Уездвоенкома Лазебного говорилось:
«Товарищи солдаты! Сегодня мы переживаем с вами знаменательный день. Сегодня дается вами торжественное обещание: не щадя жизни своей, до последней капли крови, защищать интересы революции и Российскую Социа-листическую Федеративную Республику и во всем повиноваться ее народно-му Советскому правительству.
Вы поступили на службу без всякого принуждения, по доброму своему со-гласию и вполне сознательно и таким образом являетесь первым ядром той великой сознательной, социалистической рабоче-крестьянской Красной Ар-мии, которая, заменив собою старую, уже упраздненную армию, будет слу-жить оплотом Советской народной власти и мощью Российской республики, главным образом, ее пролетарского, трудящегося населения…
…Воины-пахари! Мы не повторим ошибок старой армии и вероломного правительства, доведшего нашу страну до той ужасной разрухи, которую мы с вами в данное время переживаем. Мы не будем продолжать той кровавой и разрушительной политики, под гнетом которой рабочая и крестьянская масса истекала кровью в то время, когда другие от этого только жирели и обогаща-лись.
Нет, воины-рабочие, мы не заклеймим себя таким позором; мы всю жизнь свою будем стоять на страже интересов рабочего и пахаря и всеми силами защищать их от ненавистных эксплуататоров…»
Буржуи, эсеры, черносотенцы бессильно наблюдали за рядами красноар-мейцев, проходивших по улицам города после присяги в простом защитном обмундировании, без всяких украшений и регалий. И вот злоба прорвалась: кто-то с колокольни Михайловской церкви тоненько, пронзительно запел па-родийную песенку:
«…На солнце ничем не сверкая,
 Безусый проходит сознательный полк…»
– А ведь права эта сволочь недобитая, – усмехнулся Лазебный: – Молодые наши солдаты. Но в молодости есть сила и напор. Усы, если нужно, можно отрастить и подлиннее, чем у гусар-усачей. Сверкать же побрякушками пока не собираемся: сверкнем лучше боевой славой, а потом уж и всем остальным, что к этому прилагается… Да здравствует народная рабоче-крестьянская Красная Армия! – крикнул он, приветствуя проходящие батальоны, и в ответ морским прибоем зарокотало «Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а!»
Седьмого июля 1918 года, когда в подразделениях Старо-Оскольского гарнизона, наверное, в пятый раз после издания читали Приказ войскам Кур-ской губернии о недопущении нарушений демаркационной линии, о береж-ном отношении к боеприпасам, о борьбе с мешочничеством, о воинской дис-циплине, за подписями Военного руководителя Генерального штаба В. Гла-голева и Военных комиссаров Кривошеева и Быч, эсеры сопровождали на-смешками слова приказа:
«…Военный Совет Западного участка отрядов завесы приказывает на мес-тах входить в сношения с немецким командованием с целью создания сме-шанных комиссий для улаживания возникающих на демаркационной линии инцидентов…»
– Ха-ха-ха, нас обязывают целоваться с немцами!
«Напоминаем, что каждый бесцельный выстрел из винтовки обходится казне до одного рубля 18 копеек. Кроме того, необходимо… сохранить как можно больше боевого материала, так как Российская Советская Республика борется за права угнетенных и обиженных, ей предстоит, быть может, выпол-нить великую задачу – смести с лица земли двуногих акул-хищников всемир-ного империализма…»
– Ха-ха-ха, – снова смеялись эсеры. – Наш лозунг революционной войны отвергли через дверь, теперь его присвоили и протаскивают через окно…
«…Ручные гранаты, бомбы и взрывчатые вещества совершенно не долж-ны храниться у отдельных лиц, а должны быть сдаваемы на хранение в скла-ды или цейхгаузы…»
– Подождем, – переглядывались эсеры. – Возможно, себе пригодится…
«…Мешочничество, как самое противное зло, развращающее крестьянст-во и доставляющее хлеб исключительно буржуазии (ибо пролетариат не в со-стоянии покупать пуд хлеба за двести рублей), должно быть прекращено… В противном случае все губернии, не имеющие хлеба, двинутся против нас, что уже и было заявлено голодным людом…»
– Ага! – шепотом злорадствовали эсеры. – Довели страну, теперь пугае-тесь возмездия… Это вам не безответственный крик, что есть партия, готовая взять власть в России единолично в свои руки! Вот и пожинаете плоды уду-шения демократии… Пусть идут голодные, мы им поможем свернуть вам шею…
«…Революционная дисциплина должна быть разумная… Никогда не ре-комендуется придираться к маленьким жизненным шероховатостям и разду-вать их в события громадной важности: все, что может быть улажено мирным путем, должно быть именно так и сделано, дабы мы могли всегда показаться в хорошем виде. Точно также и командный состав должен быть корректен и вежлив с доверенными ему товарищами. Это лучший и кратчайший путь для того, чтобы найти тот общий язык, взаимное уважение и доверие, которые давил старый режим, деля людей на рабов и господ…»
– Кто же определяет диктатору рамки корректности и вежливости? – шеп-тались эсеры. – Пулю в лоб своему противнику или в застенок его, чтобы жа-лоб на некорректность не поступало. Дадим своим представителям на разных постах именно такое указание, чтобы скорее возмутить народ, иначе больше-виков не свалишь… Всякого грубияна-начальника будем считать своим, ра-ботающим против большевистского режима. Поможем ему доносами и кле-ветой, ложью переводить настоящих большевиков, поощрять и сохранять ложных. Вот наша тактика…
Приказ читали рано утром, а в полдень поступили известия об эсеровских мятежах в селе Терехово под руководством Петрова, в Ивановке под руково-дством Смердюковых, в Ново-Оскольском и Корочанском уездах.
Из Старого Оскола помчались отряды против мятежников. И вот старо-оскольские эсеры на целый час захватили Нижнюю площадь в надежде, что им удастся справиться с остатками гарнизона.
«Долой большевистское правительство, подписывающее мирные догово-ры с немцами!» – было написано на знаменах, выкрикивалось эсерами. – До-лой Комбеды!»
Пулеметная команда Ревкома огнем разогнала мятежников.
В эти же часы начались на станции Новый Оскол столкновения между Старо-Оскольским бронепоездом и внезапно появившимся каким-то форми-рованием из паровоза с несколькими прицепленными к нему товарными ва-гонами с солдатами, с двумя платформами, на одной из которых было два станковых пулемета, на второй – трехдюймовое орудие.
На лобовине паровоза и на каждом из вагонов трепыхались на ветру чер-ные ленты с белыми надписями: «Смоленский отряд реквизиторов продо-вольствия».
Командиром этого отряда был некий Исаак Самуилович Лобысев. Обве-шанный гранатами, пистолетами и двумя саблями, он походил на ходячий во-енный арсенал.
Внешность Лобысева импозантная: высокий, черный длинноволосый уса-тый бородач с антрацитно сверкающими черными глазами, он производил на своих противников сильное впечатление.
На предложение Кирюшки предъявить документ, ответил высокомерно:
– Я друг матроса Горина, который командует партизанским отрядом анар-хистов-безмотивников под названием «Гром». Они двинули на Старый Оскол, а я – сюда… Отсюда полагаю в демаркационную…
– Вы разве не знакомы с приказом о запрещении разным отрядам появ-ляться в районе демаркационной?
Лобысев презрительно оттопырил губу, потом нагло засмеялся:
– На кой мне черт читать приказы?! За свои действия буду отчитываться только перед господом-богом и русским народом. И наплевать мне на мир с Павлом Скоропадским и на третий пункт Кореневского перемирия, запре-тившего реквизицию продовольствия в нейтральной зоне. Буду реквизировать продовольствие, где захочу. Уберите свой бронепоезд и не мешайте нам но-чью двинуться в Валуйки, иначе мы вас взорвем…
Рассказывая Анпилову и Сорокину об этом своем разговоре с Лобысевым. Кирюшка кипел и бесился.
– Разнесу я орудиями весь этот отряд реквизиторов! – цедил он сквозь сжатые зубы. – Провокаторы, самозванцы, анархисты!
Анпилов и Сорокин молчали, дав Кирюшке выговориться, перекипеть, так как он ограничивался пока угрозами, не прибегал к отдаче приказа об откры-тии огня. Когда же Кирюшка заметил, что кричит и разговаривает он один, то примолк и вздохнул.
– Сегодня были у нас крестьяне из села, – как бы совсем по другому пово-ду, заговорил Сорокин. – Требовали командира бронепоезда, а он в город от-лучился…
– Зачем я им? Что говорили крестьяне? – встрепенулся Кирюшка. – Мо-жет, наши ребята кого обидели?
– Да нет. Они жаловались на Лобысева. Двух девок изнасиловали реквизи-торы, поросенка отобрали, разное барахло к себе в вагоны тащут. Мы звони-ли председателю уездного Совнаркома, Величко, а он такое высказал мнение: « Лобысев самозванец, надо его отряд разоружить…»
– Ну и что ж, давайте! – загорячился Кирюшка. – Сейчас я им ультима-тум…
– Не годится ультиматум, – возразил Анпилов. – Тут надо их хитростью одолеть, чтобы без жертв…
– Как же это вооруженных людей без боя разоружить и без ультиматума?
– А вот так, Кирилл Палыч. Ты же сказал, что Лобысев намерен ночью двинуться на Валуйки. Но туда этих провокаторов нельзя пускать: конфликт с немцами разгорится. Поэтому нужно бронепоездом совершить маневр…
– Зачем? – подозрительно покосился Кирюшка на Анпилова. – Мы сейчас стоим в безопасности, а начнем двигаться, анархисты петарды сунут под ко-леса… Подорвать нас пригрозили…
– Не сумеют петарду сунуть, если мы расставим своих людей на всем уча-стке маневра, – возразил Анпилов. – А маневр нужен. Обрати внимание, эше-лон Лобысева стоит сейчас на втором пути, а на Валуйки он может двинуться лишь с первого. А если мы сманеврируем с третьего пути, на котором стоим, на первый и захватим стрелки, то что получится? Да получится, что мы замк-нем наглухо дорогу на Валуйки. Вот тогда и прояснится задача, нужно бить по реквизиторам из орудий или они сами согласятся выполнить наше требо-вание…
Кирюшка подумал, дергая себя за ленточку бескозырки, улыбнулся:
– Хорошо, готовьте машину для маневра…
Когда бронепоезд внезапно оказался на первом пути, Лобысев забеспоко-ился и начал хитрить. Он встретился с Кирюшкой для переговоров прямо на перроне, где выставил столик с графином самогона и кучей куриных яиц на деревянном подносе с золотистыми петухами и косицами по красному фону.
– Я, братишка, люблю матросов, – хлопал он Кирюшку по плечу ладонью и уверял в своей искренней дружбе. – С Петром Гориным из отряда «Гром» мы были душа в душу, вот так и с тобой могу. Хотишь? Пей, пожалуйста, за-кусывай. Яйца, братишка, очень полезная закуска… Да, признаться тебе, в за-готовках продукта мне вот, к сожалению, воли подходящей нету, а то бы я за-ставил кур нести по десятку яиц в сутки. Для этого надо лишь напустить на контрреволюционных баб моих реквизиторов, и все сразу появится. Хотишь, будем заодно действовать?
– Нет, не хочу! – возразил Кирюшка. – Ты вот лучше со своими реквизи-торами сдай оружие, а сам отправляйся домой. Там тебе власти дадут рабо-ту…
– Рабо-о-оту? – Лобызев зло посмотрел на Кирюшку, потом на серевший неподалеку бронепоезд с орудиями. Подобрел на словах, даже засмеялся: – Откровенно сказать, я сам есть из Дебальцево. Туда мы наметили с ребятами пробраться в гости. Да уж, если ты не желаешь пропустить, могу повиниться. Но только имей ввиду, переночую в Новом Осколе, а завтра двину на Север. В Москву поеду жаловаться, что Старо-Оскольский бронепоезд не пропуска-ет нас по назначению…
На том и согласились, дружески пожали друг другу руку. Но когда Ки-рюшка рассказал об этом Анпилову и Сорокину, те в один голос заявили:
– Лобысев задумал обмануть нас…
– Как это обмануть? – вытаращил Кирюшка глаза. – Мы же договори-лись…
– Лобысев согласился уехать на север только для отвода глаз, – сказал Со-рокин. – А ночью, если прозеваем, его отряд нападет на нас, подорвут броне-поезд и сбросят с пути, сами убегут на поезде к немцам. Они же туда затея-ли…
– Ах, они, сволочи! – закричал Кирюшка. – Я их сейчас в дым! У меня под орудиями каждый их вагон на прицеле!
– Не годится, – возразил Сорокин.
– Так нельзя, – сказал Анпилов.
– А как же годится, как можно?! – кипятясь и хохлясь переспросил Ки-рюшка. – По головке их гладить?
– У меня есть такое предложение, – начал Анпилов. – Заберу я всю коман-ду смазчиков с собою на ночь вон в ту теплушку, что рядом с эшелоном Ло-бысева. Вроде как спать пойдем. А если лобысевские ребята ночью бросятся к бронепоезду, мы быстро захватим их паровоз и угоним эшелон подальше… Ну и тогда лобысевцы без пушки и пулеметов ничего не сделают бронепоез-ду, придется им разоружаться. Только просьба не горячиться…
Ночью случилось, как и предполагал Анпилов с Сорокиным. К утру лобы-севцы оказались разоруженными, а днем и старооскольцы сумели обмануть анархистский отряд Петра Горина, выпроводили его в Курск, где он был ра-зоружен в один и тот же день, 9 июля, когда выполнен приказ Народного ко-миссара по военным делам Подвойского об аресте председателя Курского гу-бисполкома Е.Н. Забицкого – левого эсера-максималиста и снятии всех левых эсеров с руководящих постов, так как они активно саботировали мероприятия Советской власти.
Вскоре Старо-Оскольский бронепоезд получил приказ отправиться против Петлюры. На всех парах бросился он на свершение новых боевых подвигов во имя революции и Советской власти.




33. О ХЛЕБЕ НАСУЩНОМ

Голод, как буря, созревал долго, разразился сразу. И тогда началась трево-га о хлебе насущном. Курский Губпродком писал в протоколе своего заседа-ния: «Мешочничество в Корочанском уезде носит транзитный характер: про-возят на север из Старо-Оскольского и Ново-Оскольского уездов.
В значительной мере дезорганизуют дело продовольствия железнодорож-ные агенты, закупающие по высокой цене хлеб и погружающие его в при-гнанные заранее вагоны. При отсутствии реальной помощи со стороны воен-ной силы и содействия местного населения продовольственные органы не в силах бороться с описанными явлениями…
Согласно декрету от 27 мая из деревенской бедноты организованы рекви-зиционные отряды, но реквизиция не дает желаемых результатов, так как ме-стное население, недовольное низкой нормой потребления (30 фунтов в месяц на едока), не оказывает отрядам содействия.
…Одобрить следующую телеграмму Губпродкомиссара Воробьева и уполномоченного Наркомата продовольствия Адуевского военному руково-дителю всех продотрядов:
«Мешочничество принимает организованные формы; вооруженными от-рядами вывозятся тысячи пудов хлеба, бороться своими силами не можем… Хлеба, поступающего на пункты и реквизированного у одиночных мешочни-ков, для удовлетворения города недостаточно. Просьба сообщить, когда бу-дут высланы продотряды…»
…Голодные люди занимали длинные очереди у хлебных магазинов в Ста-ром Осколе с вечера. Приходили с подушками и одеялами, спали на тротуаре.
В одну из таких ночей у лавки купца Власова на Успенской улице, завер-нувшись в одеяла, лежали в очереди многие члены Союза Рабочей молодежи: и самим было надо получить по карточкам хлеб – плохо пропеченные лепеш-ки из непросеянной муки, и товарищам помочь и за порядком проследить, чтобы хулиганы и мародеры людей не обидели.
– Как твои дела? – спросил угреватый парень, Мишка Трофимов, у ле-жавшего рядом с ним Ванюшки Прудцкого. – Говорят, должность у тебя хлебная…
– Выпекать-то мы выпекаем, а есть не приходится, – без охоты ответил Ванюшка, поскреб ногтем припухший нос. – На «Компанской мельнице» лучше жилось, муку выдавали. А теперь нас посокращали: подвоз зерна не-большой, загрузка слабая, вот и… мы стали в тягость. Пленных мадьяров ос-тавили (Их ведь все равно надо кормить), а нас сократили…
– Где же ты теперь? – спросил Яшка Семенов, пухлолицый головастый парень в черном пиджачке. – Я тебя в Пушкарке встречал как-то…
– Там же и работаю, в пекарне Комитета бедноты, напротив крупозаво-да…
– Признайся, хлеб жрешь вволю? – вмешался какой-то старичок, придви-нувшись поближе к ребятам. – Ведь вокруг хлеба ходить – нельзя не уку-сить…
– Ежели бы жрал вволю, так в очереди бы не маялся, – огрызнулся Прудц-кий, но тут же засмеялся: – А что около хлеба хожу, так это верно: разнора-бочим работаю, дровишек, водички, мешки с мукою доставить, двор подмес-ти – все это по моей части, а к тесту не подпускают, от печей прогоняют. Да и заведующий пекарней человек очень строгий, сам съедает по строгой норме, а мы и совсем один воздух хлебный нюхаем. Пекарня работает на армию. Выпекаем в день по шестьдесят пудов, для рабочих и пуда не дают, что-то около фунтов сорока…
– И кто же там у вас заведует? – поинтересовался старик.
– Егор Данилович Барков. Знаете?
– Знаю, Егора знаю, – закивал старик головою. – Лет сорок человек по пе-карням, навострился. В большевики-то он не записался?
– Нет, беспартийный. Да и не собирается: он какой-то сторонний до поли-тики. «Советская власть, – говорит он, – наша власть, ее кормить надо. Будем для нее хлебушек печь, а трогать не надо никого – ни эсеров, ни кадетов. Пусть они сами по себе…»
– Да, Егор Данилович такой, – подтвердил старик. – И смысл его разгово-ра, ребята, правильный. К нему надо прислушаться. В жизни все идет волной. Сегодня туда колебнется, завтра – в другую сторону обернется. Ежели чело-век смирный, врагов у него нету, то и не погибнет от этих колебаний и пово-ротов. Недаром говорят в народе, что ласковый теленок двух мамок сосет…
– Дед, а ты не контрреволюционер, случайно? – спросил Мишка Трофи-мов. – Словами своими тянешь туда, в затишье…
– Что ты, внучек? – замахал на него старик руками. Тряхнул широкой бо-родой. – Я тебя определяю по породе: видать, Василия Трофимова сынок? Я и мать твою знаю. Может, помнишь, рубаху она мне шила, а я вам подарил большого черного кота… И дедушку твоего знаю. На Рыльской живет, тоже занимается шитьем штанов… А ты говоришь, что я контрреволюционер… Не то внучек, не то. Я просто много жил, видел, понимаю. И вот насчет теленка, который сосет двух мамок… Чтобы понятнее было, пример один приведу. Купчишка Игнатов Николай Александрович до революции имел свое собст-венное «дело» в Сальском округе. В декабре прошлого года этот купчик хо-дил с боем против «Смольного», а теперь вот изменил фамилию, называется Ягненковым и вокруг власти уплясывает. А почему? Да своего сынка, Сашку, Горбоносого черта с косыми глазами, решил от фронта уберечь и, с помощью какого-то Архипова, устроил в отдел снабжения. Лоботряс двадцатилетний! Ему бы в самый раз брать ружье и защищать Республику, а он из реального училища за продовольственный столик, с перышком, с бумажками…
– Мы вот его раскопам, мы вот его шибанем! – возмутился Семенов, но старик похлопал его ладонью по спине и тихо засмеялся.
– Внучек, внучек, трудно шибать, много таких подлых к власти присасы-вается и безобразничает. Знаю вот одного прохвоста, Васильев по фамилии. На станции у мешочников хлеб отбирает, а потом покупает за этот хлеб лю-бовь, вернее – усладу у женщин. Вдовушка, моя родственница, Евдокией зо-вут (лет ей двадцать пять, девочку имеет полтора годика), сторожихой рабо-тает в конторе железного погрузочного двора. Это же совсем близко от стан-ции. На вид приятная бабенка: темно-русая, курнявая, глазки посмеиваются. За нею один китаец начал ухаживать, жениться предлагает, а Васильев гово-рит ей: «Не смей, убью!» Муку ей начал носить, придавил на кровати, а те-перь каждый день не дает покоя. Китайская караульная теплушка совсем близко, оттуда все видно. Так вот и жди тарарам, перестреляются по вине этого прохвоста, Васильева. Евдокия говорит, что Васильев увидел ее на днях с китайцем, грозится убить за это. Союзу рабочей молодежи тоже бы при-смотреть…
– А что ж, вот и обсудим, – сказал Семенов…
– Да-да, обязательно надо обсудить и пресечь хулиганство…
В разговоре об этом и о многом другом постепенно проходила ночь, под утро почти все в очереди задремали. И никто не предполагал, что на станции уже завязывалась драма, что над городом нависла опасность нового воору-женного столкновения.
Васильев, плотоядно-распущенный человек с убеждениями мерзавца, го-тового средствами клеветы и доноса улучшать свое личное благополучие, прибыл в эту ночь в контору погрузочного двора с несколькими товарищами. Он потребовал от Евдокии, чтобы она вызвала китайца на ложное свиданье. «У твоего китайца шесть любовниц, – клеветал при этом Васильев. – Мы его проучим…»
Догадавшись, что готовится убийство неповинного человека, Евдокия от-казалась вызвать китайца Линь. Тогда Васильев ухватил ее дочку, Полю, и начал бить головой о стенку.
– Спасите, убивают! – крикнула Евдокия, но Васильев ударил ее ножом в спину, крик оборвался. Но дежуривший у китайской теплушки часовой слы-шал крик, поднял тревогу.
Тогда Васильев с товарищами быстро заколотил дверь конторы, связался с частями гарнизона и клеветнически заявил, что китайский батальон поднял контрреволюционный бунт. Началась стрельба, переросшая в целое сраже-ние: широким фронтом теснили китайцев подразделения гарнизона от вокза-ла и через весь город к кладбищу на его окраине при выходе на Казацкие буг-ры.
В очереди у хлебных лавок люди проснулись от винтовочной пальбы, виз-га пуль, звона битых стекол. Бросились, кто куда. Сбежал и старик, рассказ которого оказался пророческим, накликал беду.
Милиционеры, перебегая от дома к дому, приказывали людям прятаться в подвалы, очистить улицу. На безлюдном тротуаре, за каменным барьером, уткнувшись головами в подушки, лежали только Ванюшка Прудцкой, Яшка Семенов и Мишка Трофимов. На требование милиционера спрятаться, отве-тили дружно:
– Никуда не пойдем, мы всю ночь просидели и пролежали в очереди, а те-перь можем ее потерять. Небось, пуля камень не пробьет, а когда лавку от-кроют, мы первыми получим хлеб…
Диспут прервали струи пуль из ручного пулемета. Визжа и мяукая, они за-рикошетили совсем близко, со стен посыпалась штукатурка.
–Ну, черт с вами, лежите, если о хлебе заботитесь больше, чем о жизни! – воскликнул милиционер и, согнувшись. Юркнул в каменную калитку сосед-него двора.
А парни лежали и думали не о смерти, а о хлебе насущном.
В это время, всполошенное стрельбой и криками, что пулями сквозь стену убило в избе женщину на Транспортной улице, население слободы Ламской бросилось спасаться, кто как может. Иные бежали до Каменьков, где недавно заготавливали ольховое топливо для паровозов, прятались там, на болотах. Другие, которые посмелее, начали сносить и складывать рядочком трупы матросов и китайцев, не обращая внимания на визжавшие высоко над голо-вами пули: бой шел уже на городских буграх, китайцы отстреливались, от-ступали.
Прибывший на дрезине, Анпилов побежал на крик людей возле конторы погрузочного двора. Сквозь окно увидели окровавленную Евдокию, рядом с которой валялась девочка в крови.
– Ломай двери! – закричал Анпилов. Ворвавшись в комнату, он схватил на руки девочку. Голова ее была в кровоподтеках, опухшая. – Девочку я понесу сам в больницу, а Евдокию везите на подводе… Человека надо спасать…
…………………………………………………………………………………
Поверив клевете Васильева, китайский батальон разоружили, отправили для следствия на север. Женщину и ее девочку, Полю, спасли в больнице. Но никто уже не мог поручиться за их здоровье, особенно за умственное здоро-вье девочки: били ее, сволочи, головой о стенку. Палач Васильев думал при этом не о хлебе насущном, а о расправе хоть с целым народом, представитель которого помешал ему заниматься блудом… Когда же нависла опасность ра-зоблачения, Васильев бежал к белым. Эти Васильевы, они такие…
Вскоре после случая с китайцами в Комитет Союза рабочей молодежи за-шел комиссар уездного продовольственного комитета, Отц. Среднего роста, черноволосый, он был еще не стар, лет всего тридцати пяти, но над правым виском белел седой родовой клочок.
Разговаривали с ним в Комитете сначала осторожно, не доверяли, потому что считали иноземцем. Но потом подружили и договорились мобилизовать молодежь на службу в Упродком мельничными контролерами.
       Яшку Семенова послали контролером на водяную мельницу какого-то по-мещика, кажется, Травкина. Помещик уже успел убежать, дом его сожгли, а двухэтажная мельница на реке Орлик работала. Сохранился и заезжий домик, в котором Семенов основался жить вместе с заведующим мельницы, бывшим мирошником.
Работа состояла в том, чтобы учитывать гарнцевый сбор и своевременно сдавать его вместе с отчетом 21-му стрелковому полку, штаб которого был верстах в трех от мельницы, ближе к фронту.
Вскоре разведка обнаружила сосредоточение немецко-гайдамакских войск для прорыва к Старому Осколу через Боброво-Дворское и Богословку, то есть с захватом района мельницы. В связи с этим было приказано эвакуироваться в Старый Оскол, откуда Семенова послали контролером на двухэтажную мельницу Малыхина-Боцмана на реке Оскол.
До Ястребовки пришлось ехать вместе с волостным продагентом Сухих и небольшим отрядом 5-го Московского продовольственно-реквизиционного полка, следовавшего в Лукерьевку.
По дороге начальник отряда, Юдин, познакомил Семенова и Сухих с при-казом Политического комиссара 5-го Московского продовольственно-реквизиционного полка товарища Широкова.
В приказе говорилось, что Широков вступил в свои обязанности, возло-женные народным комиссариатом по продовольствию, главным комиссаром и военным руководителем продовольственно-реквизиционной армии по рек-визиции хлеба, по борьбе с мешочничеством и спекуляцией по Курской гу-бернии. Все продовольственно-реквизиционные заградительные отряды объ-единяются и переходят в распоряжение 5-го полка со штабом в Курске.
Отряды, производящие реквизицию хлеба у кулаков и на станциях желез-ных дорог, не имея от 5-го полка удостоверений, должны быть задержаны и переданы в чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и спеку-ляцией для предания революционному суду. В случае сопротивления с ору-жием в руках командиры батальонов, рот и взводов должны действовать по декрету Совета Народных Комиссаров.
– Как на войне, – покачал головой волагент Сухих. – Да еще похруще…
– А как же, – сказал Юдин. – Речь идет о хлебе насущном. Из Курской гу-бернии должно быть вывезено 15 миллионов пудов хлеба, а отправлено пока менее ста тысяч…
– Да-а-а, – протянул Сухих. – Масштабы…
…………………………………………………………………………………
Лукерьевцы (Лесковцы, примечание автора) собрались у штабелей строе-вого леса, еще зимой наваленного среди выгона. Покрытые белой пеной, прямо из коры тянулись побеги с бледно-зеленой клейкой кудрявой листвой.
Молчали мужики, молчали продотрядники: не разговоришься, если в каж-дой хате валялись тифозные, плакал над селом погребальный перезвон коло-колов, оползшие лысые овцы жалобно блеяли и жаловались, что от бездождья высохла и выгорела трава.
Даже старые знакомые, волею судеб снова сведенные вместе – Павел Бай-бак, Бездомный Трифон, Рожнов Филипп, Захаров Антон – сидели и курили молча.
Потом оружейный мастер Антон Захаров с сухоньким остроносым лицом и ежиком полуседых волос над высоким морщинистым лбом посмотрел на Павла Байбака:
– Думаешь, не доверяем тебе, потому и приехали хлеб выколачивать? – спросил, хмуря клочковатые брови и прищуривая стального цвета проница-тельные глаза. – Нет, брат, дело в другом: голод схватил страну за горло. По-нятно, рабочие живут голоднее крестьян, вот и, конечно, злее будут хлеб у кулаков разыскивать…
– А я и не думаю, – возразил Байбак. – Просто скрутно на душе, оттого и молчу. Трифон тоже молчит, наверное, не от веселости…
– Мечтою занят, – сказал Трифон. – Сызмальства я работал каменщиком, могу любую стену без отвеса, на глазок, не искривить. А тут сейчас каждый день колокола плачут, народ хороним… Для кого строить, если все помрут?
– Не говори так, Трифон, не надо, – возразил Рожнов. – Сломим вот миро-вую контру, наберем хлеба целые горы и начнем мировой дворец строить для всего трудового люда. Тебя пригласим самую ответственную стену строить. Чудно будет…
– Да, чудно, – согласился Трифон, и оба они замолчали, прислушались к разговору к разговору Юдина с Каблуковым.
– На мертвом теле, а растут, – пробуя щепотками клейкие листочки осо-коревых побегов, говорил Юдин. – Засуха их не берет, растут. Так оно, Иван Осипович, и с кулаками. Мало подрубить, надо еще и соки из кулака выжать для полного успокоения и безопасности, иначе из кулацкого тела побеги про-израстут. Вот сидим мы на срубленном дереве. А зарой его в землю без про-сушки, каждый побег в дерево превратится, может, двадцать вырастет вместо одного срубленного дерева…
Иван быстро посмотрел в бритое угловатое моложавое лицо Юдина, скользнул взором по его потертому полувоенному френчу с серебряными пу-говицами, тронул рукой зажатую Юдиным между коленей новенькую вин-товку с яично-желтым прикладом.
– На фронте, когда мы от немцев при царе отбивались, у нас одна старая винтовка на троих солдат приходилась, а теперь вот против мужика и новень-кие нашлись…
– Не против мужика, а против кулака, – сердито возразил Юдин. – Разве вы не понимаете?
– Вот поэтому и вопрос возникает, что в кулаки записываем слишком много. У нас норовят в кулаки определить даже бывшего пастуха и сапожни-ка Филиппа Иваникова, потому что у него хата с крыльцом и меренок ис-правный, сбруя имеется… Выходит, мужику нельзя принимать крестьянский облик, сразу в кулаки запишут…
– Не всякого, а кулака надо иссушить, чтобы отростков не давал…
– Мы их и без вас не миловали, – продолжал Каблуков. – Землю у них в общий котел отобрали. А им потом дали наихудшую категорию. Инвентарь подравняли, семена вымели для общего обсеменения. Теперь и самим глядеть на это страшно. Придешь в избу, а там люди лежат вповалку или сидят на лавках и шатаются. Все с голыми черепами и с высохшей кожей: тиф соки высосал, волосы повыщипал. Как на курином яйце тебе, череп без волос. На-до же и человечность иметь. Зайди к любому лукерьевцу, зернышка не най-дешь в амбаре…
– В амбарах и не будем искать…
– А где же?
– Открывай сходку, – уклонился Юдин от прямого ответа. – Народ рас-скажет, где есть хлеб…
 В докладе, постукивая прикладом винтовки о дерево, Юдин рассказывал мужикам, что третья часть Курской губернии захвачена немцами и гайдама-ками, что Краснов лезет на Царицын, американцы с французами и англича-нами на Дальнем Востоке сосут русскую кровь, американцы в Мурманск за-лезли, в Кемь…
– Да это что, продотрядники наших кур начали щупать, – крикнул кто-то, Юдин ему не ответил, продолжал рассказывать о тяжелом положении страны и о том, что рабочие получают всего восьмую часть фунта хлеба в день, а ку-лаки прячут хлеб или продают мешочникам по 200 рублей за пуд вместо пяти рублей твердой цены…
– Теперь земля поровну, никаких кулаков у нас нету, хлеб пусть все дают по силе возможности, – выкрикнул Мироныч, церковный сторож.
– Что за человек? – удивился Юдин, взглянув на бедно одетого старика со слезливыми глазами и сухим изможденным лицом.
– Это кулачий подпевало, – сказал Назаркин Иван.
– А ты дезертир и по нашему священнику из обреза стрелял. Разбойник ты Голгофский…
Назаркин сгоряча хватил Мироныча кулаком, тот и с ног долой. Сейчас же нашлись защитники, завязалась драка.
Чем бы это кончилось, неизвестно, но прибежал курьер Ревкома, Сережка Каблуков, с ошеломляющим известием:
– На аллее Сапожковского сада обвал! – кричал он. – Все игравшиеся там ребятишки провалились под землю…
Прекратив драку, мужики лавиной хлынули к месту происшествия: ведь под землей могли оказаться дети каждого из них.
В доме Сапожковых началась паника.
– Скорее, Абрам, скорее запрягай! – завопил Поликарп Васильевич на батрака. – Федора Леоновича нету, а без него это зверье разорвет нас в куски. Запрягай, мы их будем задерживать. Усаживай семью, выезжай на плотину…
С дробовыми ружьями центрального боя Поликарп со своим побочным братом, Павлом Кочетком, бросились навстречу не ожидавшей этого толпе.
Грянули выстрелы. Несколько человек упало, другие перегнулись наподо-бие складных ножей и хватились руками за животы, третьи сбились в кучу, потом попятились. Часть из успевших проникнуть в сад рассыпалась по кус-там, бросилась к пруду.
Можно бы, воспользовавшись замешательством толпы, бегом вернуться и ускакать на поданных Абрамом лошадях, но жажда видеть перед собой бегу-щую толпу одолела рассудок.
– А-а-а, желудки ваши полопайся! – бросился Кочеток за толпой, истошно вопя свое излюбленное ругательство. – Не хочете сдыхать, убегаете, сукины сыны!
Поняв ошибку Кочетка, Антон Упрямов выхватил из-под ветви яблони прошлогоднюю дубовую подпорку, налетел на него сзади, хрястнул по голо-ве.
Это была смерть, полная, мгновенная.
Тем временем, одумавшись, толпа снова хлынула, перехватила дорогу лошадям.
– Ты, Абрам, ни с места! – командовал Григорий Синяев сидевшему на козлах шарабана Жвачке и хватая из шарабана Люсю, молоденькую дочь Са-пожкова.
– А чаво с места трогаться, – безразлично махнул Абрам рукою и начал ногтями скрести свой огромный кадык. – Постоим и на месте. Только ты ба-рышню не мучай…
– Не твое дело! Мы ее вместе с отцом впряжем в повозку и будем на них возить навоз в поле…
– Господи! – в страхе воскликнула Люся. На длинных косматых ресницах сверкнули слезы, карие глаза ее закрылись, по смуглому лицу метнулась бледность.
– Ты что же, кобель, делаешь? – грубоватым голосом спросил подбежав-ший Павел Байбак. – Не трожь Люсю, она пользительная девушка: в школе спектакль разыгрывала про ямщикову жену, а ты ее пугать… Немедленно по-ложи в шарабан!
Сапожкова тем временем поймали при попытке спрятаться в саду, приве-ли и поставили на край ямы в аллее.
– Ты есть настоящая контра! – кричали на него мужики. – Гляди, сколько хлеба в яму запрятал и хотел Россию голодом уморить. Хорошо еще, что ре-бятишки не покалечились…
– Судить его революционным судом!
– Что там судить? Камень на шею и в пруд…
Бледный, трясущийся от страха, теребя русую клиновидную бородку и стуча зубами, стоял Поликарп Сапожков перед тем самым народом, который столько лет покорно повиновался ему, потом разгорелся от революции, по-вырубил леса, пришел вырубить всю семью Сапожковых. Не находя в лицах и глазах людей сочувствия и поддержки, Поликарп Васильевич вдруг остро ощутил всю свою ничтожность и бессилие перед людьми. «Зачем же я усту-пил в прошлом году склеп убитому на фронте священнику? – огнем обожгли мозг сверкнувшие мысли. – Ведь они меня сейчас уничтожат…» Жемчужные рябинки холодного пота выступили на лице Сапожкова, в груди загорелась давно уже тлевшая там боль. Теперь она забушевала необъятным пламенем. В глазах потемнело, спазмы перехватили дыхание. Он грохнулся прямо в зерно, заполнявшее яму. В агонии прикусил язык, в уголках рта показалась кровь.
После разрыва сердца у Сапожкова людям стало не по себе. Молча вы-гружали из потайной ямы зерно, насыпали в покрытые лантухами телеги и, зашпилив костяными иглами, обозом отправляли в город. Там рабочие меч-тали о хлебе насущном.
К вечеру скончалась и Люся Сапожкова, не выдержав потрясений этого дня. Буря пощадила пока Владимира Сапожкова и его брата, Леонида, аре-стованного ВЧКа еще в декабре 1917 года за участие в карательном отряде Керенского. К их судьбе, равно как и к судьбе других героев романа, придет-ся не раз обращаться для понимания поступков людей и сущности русской пословицы, что «При большой стройке бывает много сора».
На следующее утро были откованы в кузнице стальные зернощупы, похо-жие на копья с открытыми в уширенной части полыми наконечниками. Воо-ружившись этой техникой, привнесенной петроградцами и москвичами, ком-бедовцы и продотрядники начали квалифицированный поиск хлеба: копьями зернощупов пронизывали стога и сараи с фуражом, находили и реквизирова-ли хлеб, гнали обозы в город.
Председатель Ревкома, Павел Байбак, восхищенно хвалил:
– Беднячки все делают и, как жуки, день и ночь возятся в соломе и навозе. В такой аппетит вошли, что мне и прямо никаких дел не осталось…
Действительно, комитет бедноты, как войсковой штаб во время сражения, действовал круглосуточно. Взволнованная занятость организма убивала все болезнетворные бациллы и микробы, все недуги, некогда мучившие Ивана Каблукова. Он чувствовал себя здоровым и работал, работал: принимал заяв-ления, распоряжался о производстве обысков, подписывал акты о реквизиции зерна и муки, выслушивал донесения. Еду приносила ему Матрена прямо в Комбед.
Однажды, придя с едой для Ивана, Матрена встретила в сенях Антона Уп-рямова. Никого не было в эту минуту вокруг. Неожиданно поманила Антона к себе и поцеловала в губы.
– Сказилась, Иван за дверью! – оторопело прошептал Антон.
– Я тебя за Кочетка, что убил его до смерти, – сказала Матрена с особой нежностью в голосе и, покраснев, шагнула мимо Антона в избу.
Иван сидел у стола, заваленному бумагами, кучками ржаных и просяных зерен, усатыми колосьями ячменя и пшеницы. Это вещественные доказатель-ства, что люди не только зарывали хлеб в землю, но скармливали скотом не обмолоченный.
– Сколько добра пропало из-за человеческой скупости и злости, – бормо-тал Иван, рассматривая покрытые серовато-зеленым тленом вырытые из ям образцы зерна. – К такому бы богатству ласковую душу… Да отвяжись ты, ирод! Отцу родному можно и без расписки доверить…
– Дома можно, а на службе, как приказ требует, – бойко возразил Сереж-ка, зайдя с другого бока. Он был в синей рубашке и пестрядинных штанах, в веревочных черевиках на подошве из зипунной материи. Через плечо висели ученическая сумка с бумагами и маузер. – Я есть курьер Ревкома, личность служебная, и мне приказано сдать почту под расписку, так не приходить…
– Я вот тебе надеру уши, сразу отвяжешься…
– Курьеру советскому рвать уши не имеешь права, – сказал Сергей таким серьезным голосом, что Иван расхохотался и, повернув голову к переступив-шей порог Матрене, пожаловался ей.
– Видала? Нам отцы рвали уши, когда хотели, а этот маузер прицепил, не тронь его: на службе. А?
– Не мучай его! – вступилась Матрена за сына. – Распишись, не задержи-вай его дела…
– Много ли дела в разноске бумаг да в хлестании собак кнутом? – при-творно сердитым голосом возразил Иван, развязывая узел с едой. – Садись лучше, Сережка, обедать.
– Дел у меня хватает! – загорячился Сережка. – Огороды переписываю, о козах подаю сводку, сходы заказываю, повестки разношу и в волость и в уезд хожу, да еще геометрию изучаю, помогаю землемеру Красникову из Щигров вычислять, чтобы землю на план списать. Обедать не буду, нечего меня за-держивать. Вот пожалуюсь в Ревкоме…
– Ну, ну, петух! – откладывая в сторону вареные в мундирах картофелины и кусок ржаного хлеба, возразил Иван. – Давай твою бумагу, распишусь.
Матрена смотрела на Ивана прищуренными глазами, боясь взором выдать, что думает об Антоне, полнокровном мужике, который даже задрожал от по-целуя и жманул ее до хрустения костей.
Задумавшись, вздрогнула от голоса мужа, не сразу поняла его.
– Твердый у нас растет сын. С таким дитем можно смело глядеть на жизнь всеми глазами, – говорил Иван, медленно сдирая медно-желтую кожуру с картофеля, лениво пережевывая несоленую пищу.
– Да, верно, – тихо ответила Матрена и опустила глаза. В мыслях порхну-ла досада: «Отощает от такой пищи и работы, какой же он муж? Просто ко-лода бесчувственная». Чтобы уклониться от грешных мыслей, сказала, чего и не хотела было говорить: – Володька Сапожков к нашей Тане каждый день ходит… Соседи лютуют, что мы буржуев привечаем…
Иван сморщил лоб, вздохнул:
– Болтать легче, чем понять, что и Володьке нужно греться возле доброго сердца. Но об этом поговорим дома, а сейчас иди. Слышишь, мужики шме-лями гудут в сенцах. Ко мне им нужно, по делу… Но тебя стесняются для всякого уважения. Иди…
Едва Матрена вышла, мужики окружили Ивана, набившись в избу. Дымя цигарками, они навалились локтями на стол и спешили рассказать каждый о своем.
– Гришку Тире, Бесикова внука, надо чем-нибудь наградить, – твердил Петровский, успев зарасти рыжей курчавой бородой и широкими усами. – Он же, сатана, хитрее меня оказался на розыск, Ерыкалу перехитрил. «Продал овечек в городе, – уверял нас Ерыкала. – Овечек продал, а деньги какие-то бандиты, обрядившись комиссарами, отняли». Чувствуем мы, что Ерыкала врет, а как докажешь, если овечек нигде найти не можем? Хотели уже ухо-дить, а тут Гришка Тире закричал по овечьи да еще ладонью себя по губам похлопал. Натурально получилось, как будто ягненок плачет. Овцы ведь ско-тина отзывчивая. «Бя-а-а» отозвались они. Знаешь, откуда отозвались? В риге устроил Ерыкала в сене пещеру, загнал туда овец в темноту, а вход замаски-ровал ловко, не подумаешь и не догадаешься…
– Да это что! – вмешался в разговор продотрядник Филипп Рожнов, толь-ко что вернувшийся из поездки в Геросимово Горшеченской волости. – По-лучили мы записку подметную. Без подписи, а сказано, чтобы мы порылись в завалинке дома Елейного Прокоши. Такими каракулями написано, еле разо-брали: «Как мы есть запуганные, то действуйте против Елейного без нашей фамилии, иначе он нас с потрохами съест, со света сживет…»
Пришли мы к Елейному, а у него сын образованный, гимназист. Обличием на святого похож: глаза книзу, голосок вкрадчивый и все он покашливает, будто желтухой заболел или еще чем. Иваном его зовут.
«Где отец?» – спрашиваем его, а он отвечает: «Лошаденку повел сте-речь…»
Я ему тоже с хитрецой говорю: «А не требуется вам завалинку починить?»
«Что вы? – отвечает с испугом и начинает нам предлагать пообедать, го-ворит тут же: – У нас завалинка всегда в порядке, а у нашего соседа, погляди-те в окно, завалилась. Холодом зимою в избу зашибает, вот бы вы ему помог-ли…»
– Покормил обедом? – спросил Каблуков.
– Покормил. Но мы все же завалинку осмотрели. Целая там аптека оказа-лась: денатурат в бутылках, спиртовые подошвы с петроградскими военно-ведомственными клеймами, сахарин в баночках из стекла и с навинтованны-ми крышечками. Все это хозяйственно в клеенку завернуто, чтобы не отсыре-ло.
– Что же вы с этим Иваном?
– Исчез, как в воду канул, пока мы товары осматривали. А его матушка глаза выкатила, в грудь себя кулаками стучала и доказывала, что все это на-важдение господнее, а не товары. «Соседи нам по злобе насовали разной га-дости в завалинку, – вопила женщина. – Они нас всегда погубить готовы…»
Составили мы акт на реквизицию товаров, а тут, видим, наши ребята са-мого Елейного Прокошу ведут. Оказывается, он не лошадь стерег, а спрятан-ный в овраге хлеб охранял. Зернощупом ребята стенку тронули, мешки обна-ружились. Многое зерно проросло…
– Расстреливать бы надо всех этих Елейных Прокошей, – сказал Иван Каблуков. – А если не расстреляем, упустим момент, они нашим детям и вну-кам жить не дадут… У вас как дела идут, в Стужне? Заходи, рассказывай…
В избу вошел Яшка Семенов, совсем молодой парнишка, которого по всей округе прозвали «маленьким коммунистом» за его кургузый рост и торчав-ший арбузом живот. Он был по делу в Репце, у монаха Черникова покупал мед, в Лукерьевку завернул к Сережке Каблукову, попал вот к его отцу.
– Да что рассказывать? – застеснялся, снял картуз. Помял в руках. – Дела у нас обыкновенные. Живу я на мельнице у Малыхина-Боцмана…
– Это рыжий, горбоносый старик?
– Да, у него живу. На мельнице из трех жерновов работает лишь один, два стоят: зерна мало подвозят. А мельница могучая. Сейчас по 60 подвод зерна перемалываем, а могли бы и по двести. Мне еще поручили вести учет на двух Нефедовских крупорушках и на одной Бурцевской. Нефедовы и Малыхин-Боцман честно сдают гарнцевый сбор упродкому, а Бурцев Егор, рыжий гро-мила, ворует. Взяли мы с него подписку, чтобы оставлял себе лишь дневное пропитание, а он изменил подписке. Знаете, где Бурцев живет? Недалеко от церкви. Дом у него большой, деревянный, на кирпичном фундаменте. Там мы обыск устроили, нашли триста пудов пшеницы…
– Не расстреляли ворюгу?
– Неделю в ЧК сидел, потом выпустили. Пшеницу мы передали войсковой части. А вот Ивана Родионовича, что в кирпичном двухэтажном доме жил, того закололи красноармейцы штыками…
– Чего же он там натворил? – спросил Рожнов.
– Обыск у него производили. На его маслозаводе масло отжимали дубом: винт такой подымал дуб, а потом опускал его на форму с семечками. В жмы-хе оставалась половина масла. Вот и приспособился Иван Родионович тайком жмыхи пережимать, маслом спекулировал. Хлеба много напрятал, отказался контрибуцию взносить. Вот и обыскали. Обнаружилось разное военное сна-ряжение – седла, шлеи, боеприпасы, сабли, винтовки. Готовил оружие для восстания против большевиков. Спрятался он на чердак, а его там нашли и сказали, чтобы слезал. Не послушался, начал ругаться: «Опять жулики, при-шли меня грабить? Нате три рубля и убирайтесь!» Красноармейцы обиделись, подняли старика на штыки…
– Туда ему и дорога! – хором сказали люди.
– И не горюй о нем, не жалей, – Каблуков вышел из-за стола и потрепал Яшку ладонью по спине. – О хлебушке насущном побольше проявляй заботы, доставляй его Советской власти. Мы тоже за два дня поотобрали у кулаков и отправили в город более двух тысяч пудов… А если тебе к Сережке надо, то иди в Ревком, там он днюет и ночует. Ведь у него теперь «маузер», смелости много.


34. НЕ КРУТИ ХВОСТОМ

Уездвоенком Лазебный пришел в свой кабинет на этот раз, чтобы распро-ститься с ним навсегда. Странные чувства наполняли грудь. Сам он знал, что его отзывают в губернию и намерены послать в Грайворон, еще занятый нем-цами и числящийся под властью Державной Украины. Но официально обяза-ли подать Старо-Оскольскому Совдепу заявление об отпуске с работы «по со-стоянию внезапно ухудшившегося здоровья и по причинам личного характе-ра».
«Странно все это делается, – раздумывал он, листая лежавшие на столе стопочкой газеты, листовки, различные воззвания, попавшие в Старый Оскол и переданные военным цензором Полежаевым Лазебному для ознакомления и выводов о своей предстоящей деятельности на новом месте, может быть, во вражеском тылу. – Раз, два и посылают в Грайворон, будто там нет своих лю-дей, знающих местность и людей… Ох, Николай Александрович, не крути хвостом! Признайся, побаиваешься, потому и считаешь, что странно все де-лается… Конечно, побаиваюсь. Разве вот дела повернутся по-другому, и при-дется в Грайворон ехать не сейчас, а когда немцев изгоним и Скоропадско-го… Наверное, так оно и получится: поеду восстанавливать и организовывать заново Советскую власть в Грайвороне. Но к этому надо готовиться, изучать, что и как делается в Грайвороне сейчас…»
Лазебный вздохнул, взял лежавшую поверх стопочки типографски отпеча-танную листовку. Это оказался приказ Воинского начальника фон Адриани, генерал-лейтенанта и дивизионного командира об оккупационном режиме в Грайворонском уезде:
«Запрещены все преступления и проступки: сталпливание, нарушение об-щего мира, возбуждение к насилиям, причинение наводнений, повреждение железнодорожных, телефонных и телеграфных сооружений, порча перево-зочных средств, отравление колодцев, – читал Лазебный, сминая бумагу су-дорожно скрючивающимися пальцами. – Кто… учиняет одну из указанных вин, тот наказывается по установлениям германского свода уголовных зако-нов.
Запрещено образование обществ, производство собраний и шествий, за исключением церковных обрядов… Запрещено открытое или тайное сопро-тивление властям. Противодействия караются каторгой (цухтгауз) до 5 лет, а в случае менее увесистых – тюрьмой не менее 3 месяцев или денежным штрафом до 5000 марок…
…Суждения происходят путем чрезвычайного военного судопроизводства немецкими военно-полевыми судами согласно с императорским постановле-нием от 28 декабря 1899 года… Сие сейчас приводится в действие на весь ок-руг моей дивизии…»
– Здорово немцы осаживают историю, – проворчал Лазебный. – Когда мне было двенадцать лет, Вильгельм II принял уголовное постановление. Теперь мне идет тридцать первый год, мы завоевали Советскую власть, а немцы от-пихивают нас назад, к 1899 году, да еще под власть иноземного закона. Нет уж, тут не крути хвостом: будем драться и бить, пока не останется на нашей земле ни одного оккупанта!
Лазебный взял вторую листовку с типографским текстом.
– Ага, приказ грайворонского уездного старосты о сдаче немцам имеюще-гося у граждан оружия и возвращении кулацкого и помещичьего имущества. Уездный староста Эмних оповещает:
«Приказом министра внутренних дел державной Украины от 9 сего мая за № 71 я назначен Грайворонским уездным старостой, в исполнение обязанно-стей коего вступил сего числа, 16 мая, о чем и объявляю населению гор. Грайворона и уезда.
… На основании § 3 приказа Харьковского губернского старосты от 14 се-го мая (н.с.) за № 2 огнестрельное и холодное оружие (кроме охотничьих) и боевые припасы немедленно и не позже 25 мая должны быть сданы жителями гор. Грайворона, Грайворонской и Дорогощанской волостей в городе Грай-вороне германскому коменданту, а жителям остальных волостей уезда – уча-стковым начальникам милиции, места жительства коих находятся в слободах Ракитной и Борисовке и заштатном городе Хотмыжске…»
– Адреса эти следует записать, – сам себе сказал Лазебный, открыл блок-нот и заметил карандашом на одном из листков. – Не пришлось бы мне пожа-ловать с красноармейцами в гости к комендантам и начальникам милиции Грайворонского уезда…
«… Все награбленное или незаконно приобретенное имущество немед-ленно… должно быть возвращено владельцам… Особое внимание будет об-ращено на возвращение зерна, скота, лошадей, земледельческих орудий и за-водских машин».
– В Германию думают все это повывезти, сволочи! – сказал Лазебный и порылся среди газет, вспомнив, что уже писалось о немецких грабежах. Раз-вернув газету «Красная Армия», издаваемую Курским Губвоенкоматом, и в № 5 прочитал: «По сообщениям с мест делегатов, прибывших на II Губернский съезд Советов, немецко-гайдамакскими войсками вывезено из Путивльского, Грайворонского и Льговского уездов 2 миллиона пудов сахара». – Вот же, так оно и есть. Недаром люди распевают ироническую песенку: «Украина, Ук-раина, хлебородная. Немцу хлеб-сахар отдала, сама голодная!»
Под газетой обнаружилась еще одна листовка: «Оповещение германской комендатуры гор. Грайворона об ответственности крестьян за сохранность урожая на помещичьих землях.
Кто попробует уничтожить или попортить предстоящую жатву, будет строго наказан. При явном сопротивлении будет прибегнуто к оружию…
Если виновный не будет обнаружен или не удастся арестовать обнаружен-ного виновника, то на означенное общество будет наложена контрибуция на-турой.
Десятина попорченного поля будет оцениваться по следующему масшта-бу: 600 пудов хлеба или равноценное количество скота.
ГЕРМАНСКАЯ МЕСТНАЯ КОМЕНДАТУРА».
Лазебный встал и прошелся по кабинету. Было раннее утро, наступал час явки военкоматских сотрудников на работу. Иные уже пришли (Об этом Ла-зебный догадывался по отдаленным голосам и по скрипению стульев, выдви-гаемых ящиков столов), но никто не торопился в кабинет Военкома: уже зна-ли, что старый уезжает, а новый, Завьялов, вызван зачем-то в Уком партии.
«Черт их узнает, друзья они или враги? – забыв на мгновение о немцах, раздраженно подумал Лазебный о сотрудниках военкомата. – Внешне кажут-ся преданными, спины гнут, а душа под френчем, как во тьме. Рекомендовал вот на свое место Завьялова. Он, как будто кажется нашим, но офицер и такой же молчаливый, как воинский начальник полковник Михайлов. Почему они молчат и молчат?»
– Разрешите зайти? – просунув нос в дверь и прервав размышления Ла-зебного, сказал начальник канцелярии Кулибабин, тоже бывший царский офицер.
– Зайдите.
На этот раз в руках Кулибабина была тонкая папка, и Лазебный сразу до-гадался, что тот пришел к нему не со служебным докладом.
– Разрешите, уважаемый Николай Александрович, выразить вам от имени всего коллектива глубокое соболезнование, – трагическим голосом начал Ку-либабин, картинно склонив голову без прогиба спины и шевеления плечами. – Мне поручено…
– Что вы ко мне с трауром?! – воскликнул Лазебный. – Я же оставляю пост по состоянию здоровья…
– Мы же знаем, Николай Александрович, – доверительным полушепотом возразил Кулибабин. – Знаем, что коммунисты не оставляют постов по болез-ни и не уходят в отпуск в наше время. Они умирают на посту, как вот случи-лось с незабвенной Софьей Львовной Аристарховой: умерла на трибуне во время своей пламенной речи на совещании народных учителей в Курске. А ведь тоже болела, но ее никто не отпустил с поста заведующей губернским отделом народного образования. Так вот и с вами, Николай Александрович: на опасное место вас посылают… В тех уездах, сами вот прочтите, газета «Правда» в сотенном номере писала, что в Рыльске немцами было расстреля-но 70 человек, преимущественно лица, принадлежащие к советским органи-зациям. В Обояни и Путивле расстреляно до 130 человек… Поэтому и собо-лезнуем…
– Хватит! – прервал его Лазебный. – Если у вас нет ко мне дела по суще-ству, то …
– Нет, нет, по существу есть, – заторопился Кулибабин, развязав тесемки папки. В его руках загремела красная бумага с буквами серебряного тиснения крупного типографского шрифта. – Это вам, уважаемый Николай Александ-рович, адрес от имени коллектива сотрудников. Примите, пожалуйста, в каче-стве выражения наших глубоких к вам чувств…
«Каких чувств, так и не досказал? – мелькнули у Лазебного мысли, когда принимал со вкусом оформленный адрес из рук Кулибабина. – Неужели не-добрые чувства могут быть так красиво выражены?» Развернув на руках, на-чал читать: «Протокол заседания общего собрания служащих Старо-Оскольского Уездного Комиссариата по военным делам и Комиссариата при-зрения от 19 июня 1918 года…
…Обсуждению подвергся вопрос об уходе с поста уездного комиссара по военным делам Николая Александровича Лазебного… по причинам личного характера…
Коллектив выражает Уважаемому Николаю Александровичу свою ис-креннюю признательность и крайнее сожаление по случаю ухода его с поста уездного военного комиссара…»
– А было это заседание? – оторвавшись от кумачовой бумаги с серебряной россыпью теплых хвалебных слов, посмотрел Лазебный на стоявшего перед ним Кулибабина.
Тот почтительно склонил голову.
– Разве это имеет значение для истории? Важнее обстоятельств сам по се-бе документ, Николай Александрович. Приложите печать, пока не передали ее вашему преемнику…
Лазебный, повинуясь какому-то движению сердца, выполнил просьбу Ку-либабина, принял и положил в свой портфель «АДРЕС» сослуживцев, а по-том, когда уже Кулибабин щелкнул каблуками и хотел уходить, остановил его и постучал пальцем о крышку стола:
– Не крути хвостом, Кулибабин!
– Не понимаю, – смятенно пожал Кулибабин плечами, напряженно поко-сился на трубку телефона, боясь, что Лазебный попытается звонить в ЧК. Но тот не звонил, молча рассматривал начальника канцелярии и думал о нем разное. – Не понимаю даже, Николай Александрович, откуда у вас взялись такие слова?
– А-а-а, «не крути хвостом»? Секретарь Укома РКП(б), Рудоманов, бесе-дуя на днях со мною, употребил эти слова, а я запомнил…
– Почему Рудоманов, если там, в доме купца Лихушина, секретарствует Федор Ширяев? – изумленно и не без интереса поднял Кулибабин брови, по-дался всем корпусом к Лазебному. – Разве Ширяев заболел?
– Нет. Предположено отпустить комиссаром в 9-ю стрелковую дивизию, в подчинение коей перейдут запасные батальоны ряда уездов, в том числе и Старо-Оскольского… Неужели вы не знали об отпуске Ширяева?
– Никак нет, – сказал Кулибабин. – Занятый в качестве военспеца, не имею времени следить за изменениями в политических кадрах. Другое дело, пропозиции военные. Например, я слышал в Курске разговор, что Старо-Оскольский запасный батальон целесообразнее оставить в непосредственном подчинении Губвоенкому…
– Идите, Кулибабин, – сказал Лазебный сердито. – Говорить об этом не ваше дело…
– Слушаюсь! – Кулибабин взмахнул кисть руки к козырьку фуражки, чет-ко повернулся и быстро вышел. «Еще вздумает, идиот, позвонить к Кравниц-кому, к комиссару по борьбе с контрреволюцией…»
Кулибабин в своей догадке был близок к истине: у Лазебного мелькнула мысль осведомиться в ЧК о Кулибабине, но он почему-то отказался от этого, лишь еще раз перечитал заметку в № 95 газеты «Правда» за 1918 год и под-черкнул карандашом ее следующие строки:
«Курский Совет издал ряд постановлений, касающихся очищения своих собственных кадров от нежелательных элементов. На этой почве состоялось много арестов изобличенных анархистов и преступников, присосавшихся к теперешней власти.
Между прочим, состоялся арест некоего Коваля, предъявившего документ о том, что он состоит начальником советской артиллерии в армии товарища Антонова. После проверки оказалось, что документы были подложные. След-ствием установлено, что Коваль – бывший офицер жандармской полиции. Он расстрелян».
– Это хорошо, что в Курске докопались, а вот мы в Старом Осколе мягко поступаем, левых эсеров в аппарате держим пачками и не беспокоимся, хотя и знаем, что лозунги у них прежние – долой комиссародержавие и Брест! Ар-хипов, например, говорил мне об этом своем убеждении открыто… Ну да те-перь уж не мое дело, завтра уезжаю… Тут, наверное, Рудоманов со Щениным разберутся. А слова его: «Не крути хвостом», в принципе, правильные… Кру-тят многие хвостами. Кулибабин тоже крутит, может быть, не хуже Коваля, но попробуй его разгадать… Да и ласков, черт его возьми, какой адрес при-думал для меня, – Лазебный еще раз посмотрел на кумачовую бумагу с се-ребряными буквами, радостно вздохнул и подумал: «Пройдут года, священ-ной реликвией станет бумага, будут ее рассматривать поколения через стекло, и никто не догадается написать о моих переживаниях в настоящее время. А хотелось бы – в назидание другим. Удивительные слова придумал Рудоманов: «Не крути хвостом!» Вот только люди крутят и крутят, наследственность…»
Между тем развивавшиеся события несли смертельную опасность для лю-бителей крутить хвостом.
Телеграф принес весть: эсерка Фани Каплан отравленными пулями тяжело ранила Ленина на митинге рабочих завода Михельсон в Москве. В тот же час, как только горестная весть стала известна людям, забурлил гнев.
«Требуем от самых, что ни есть, лучших докторов вылечить Владимира Ильича, – писали в своем решении лукерьевские комбедовцы. – Обязуемся уничтожать на месте всех эсеров и требуем уничтожать их в Москве!»
Люди, принимавшие эту резолюцию, еще не знали, что Совнарком РСФСР уже объявил красный террор за покушение на Ленина. Но, голосуя за эту ре-золюцию, люди присоединялись к страшному делу «террор», который обна-женным сверкающим мечом обрушился на головы противников революции и кровью писал потрясающие страницы событий года тысяча девятьсот восем-надцатого. К чтению этих страниц действием могли возвратиться борющиеся силы в любом году сложной и размашистой Российской истории, нередко знавшей прямые и обратные удары карающего меча.
Что ни день, то газеты приносили на своих страницах отблеск красного террора и кипение народных чувств. С дрожью и страхом в сердце читали га-зеты эсеры, выискивая, куда и как можно крутнуть хвостом, чтобы спасти свои головы.
«…знайте, проклятые социалисты-предатели, что с нынешнего дня мы объявляем вам красный террор», – писали в «Курской бедноте» коммунисты Поныровской волости.
 «До тех пор не бросим винтовки, пока не выбьем последнее оружие из рук предателей-иудушек, которые пулей хотят остановить ход революции», - писали в «Правде» красноармейцы Тимской караульной роты.
«Шлем проклятье подлым негодяям, из-за угла убивающим великих бор-цов, и клянемся за каждую голову наших борцов уничтожать сотни голов контрреволюционеров, – писали в «Курской бедноте» участники яблоновско-го волостного схода Корочанского уезда. – Шлем горячий привет нашему ве-ликому вождю товарищу Ленину…»
«На выступление контрреволюции мы ответим массовым красным терро-ром», – заявляли в «Курской бедноте» участники митинга курской обувной фабрики имени Евдокимова.
«Дорогой товарищ Редактор! – читал Архипов письмо в газете «Меч Сво-боды» № 55 за 27 сентября 1918 года, написанное Старо-Оскольским Уезд-ным Военным Комиссаром К. Завьяловым. – После выступления ЦК партии левых эсеров в Москве, внесшего дезорганизацию в работу на местах, я вы-шел из партии левых эсеров и, стоя на принципах строительства новой Совет-ской России, вхожу в партию Коммунистов большевиков, о чем через посред-ство Вашей уважаемой газеты оповещаю всех советских работников».
– Ну, вот еще один увильнул в сторону от нашей славной партии! – возму-тился Архипов, смял газету. – Но я буду держаться… Может быть, дело по-вернется в самую последнюю минуту… Ведь Дагаев тоже держится в эсерах, не покидает, а он человек с головой… Нет, я буду держаться своих принци-пов. Заболею на это время, на люди не буду показываться, уйду в тень… Мо-жет быть, пронесет мимо…
Не пронесло мимо. Однажды прибыли на квартиру два красноармейца и сказали:
– Идем с нами!
Секретарь Укома РКП(б) Рудоманов, куда привели Архипова, встретил его нелюбезно.
– Не крути хвостом, Архипов! – сказал он вместо приветствия и указал на стул. – Садись. Был у меня недавно Кравницкий, комиссар по борьбе с контр-революцией. О туманности твоей личности разговаривали. Можно бы тебя в расход, – Рудоманов секанул кистью руки воздух и быстро взглянул на по-бледневшего Архипова. – Но мы со Щениным люди отходчивые, жалостли-вые до человека… Поручено вот мне поговорить с тобой перед окончатель-ным решением…
– Я, мне, – начал было Архипов, испугавшись и оторопев, но Рудоманов вытаращил на него сердитые потемневшие глаза и замахал рукою.
– Ты лучше молчи и слушай. Тут тебе не диспут и не женская гимназия. Я вот тебе прочту записки Кравницкого. Может, опровергнешь?
Архипов опустил голову, Рудоманов начал читать, не повышая голоса:
«…эсер Архипов ведет подозрительно, рассказывает о себе выгодные ему небылицы. Показывает групповую фотокарточку с учиненной его рукой над-писью: «Съезд борьбы за власть Советов рабочих и солдатских депутатов с 18 по 20 декабря 1917 года в городе Бердичеве» и уверяет, что он, Архипов, иг-рал там ведущую роль. Проверкой же установлено, что не было в декабре съезда борьбы за власть Советов в Бердичеве. Там был, открывшийся 18 но-ября, чрезвычайный съезд армий Юго-Западного фронта. Его созвали согла-шатели с целью поддержать создаваемое в Ставке правительства во Главе с Черновым. Архипов был на этом съезде в качестве эсера и голосовал за эсе-ровскую резолюцию. Большевики были вынуждены покинуть съезд, он был сорван, так что Архипов никакой заслуги перед народом в Бердичеве не имел, аплодировал на фракции эсеров Авксентьеву, на съезде – меньшевику Вайнштейну…
Архипов в своей биографии написал: «1917 год я встретил на Юго-Западном фронте, здесь же узнал про Февральскую революцию. А вскоре с фронта солдаты стали разъезжаться по домам. Дома я жадно расспрашивал о делах в городе… На другой день пошел в комитет… Рудоманов предложил вступить в партию. Я написал заявление» Но во всем этом утверждении Ар-хипова нет ни одной капли правды. Известно, что он в Старый Оскол приехал не беспартийным, а эсером, приехал не в 1917, а в 1918 году и не мог ему Ру-доманов рекомендовать записаться в партию эсеров, в каковой состоит Архи-пов до настоящего времени и не совершает попыток порвать с эсерами.
Далее, Архипов распространяет среди молодежи, будто он был избран в Старом Осколе первым председателем Уездного Совета Рабочих и Солдат-ских депутатов, хотя все мы знаем, что таким председателем был М. Файн-берг, а Архипова и в помине не было в Старом Осколе в момент первого уездного съезда Советов. Он забыл, что был на службе в 19-м железнодорож-ном батальоне в 1917 году и в 1918, пока дезертировал из этого батальона. Нами не полностью проверено утверждение Архипова об установлении им Советской власти в Шепетовке, но он своей противоречивой биографией сам все опровергает, так как берет на себя несовместимое. Как же мог он одно-временно устанавливать Советскую власть в Шепетовке и быть в то же время в Старом Осколе, «жадно расспрашивая о делах в городе»?
Не является ли Архипов таким же авантюристом, каким оказался жан-дармский офицер Коваль с подложными документами на имя начальника со-ветской артиллерии в армии Антонова? Сильно подозреваю, что он именно таким человеком является и его пора расстрелять…»
Архипов поднял на Рудоманова глаза. По лицу катились крупные капли пота, из пересохшего горла вырвался клекот:
– Неправда, я мог напутать, но я… но я не контрреволюционер, я прошу…
– Молчи, Архипов! Слушай все, что написано о тебе Кравницким. А напи-сано в резон…
Архипов застыл в немом молчании, только плечи поднялись и голова как бы утонула в них. Рудоманов читал:
 «Архипов держится обеими руками за партию социалистов-революционеров, восхваляет ее, хотя много оснований отвернуться от нее. Даже хитрец Дагаев заявил, что он переходит в беспартийные, но Архипов держится в эсерах. Он будто и не читал заявления Завьялова о выходе из пар-тии эсеров, хотя прошло две недели… Да что там заявление Уездвоенкома? На твердокаменного эсера Архипова никакие бури не подействовали, не усомнился в эсерах, пренебрег событиями: голод и письмо Ленина 24 мая к петроградским рабочим «О голоде», декрет 11 июня о комбедах, захват чехо-словаками 8 июня Самары с помощью эсеров, захват эсерами и белогвардей-цами Ярославля 6-8 июля, требование эсеров отменить декрет о комбедах и продотрядах на Пятом Всероссийском съезде Советов, убийство руками Блюмкина немецкого посла Мирбаха для развязывания войны Германии про-тив России 6 июля, контрреволюционный мятеж эсеров под руководством Попова на Трехсвятительском переулке в Москве, попытка эсеровского мя-тежа в Симбирске под руководством полковника Муравьева, стрельба эсерки Каплан по Ленину 30 августа, объявление страны военным лагерем 2 сентяб-ря и введение красного террора – все эти факты игнорированы эсером Архи-повым. Чего же он ожидает и на что надеется? Он надеется на приход третьей силы…»
Рудоманов прекратил чтение, торопливо закурил и, разгоняя рукою дым, сказал Архипову:
– Тут все вот ясно, и не крути хвостом! Надеяться тебе на третью силу не-чего. Я вот не знаю, почему мы тебя пожалели, но скажу: нету твоей третьей силы. Вот газету мы сегодня получили, «Курскую бедноту». Написано вот что, послушай: «Находящиеся в Белгороде немецкие воинские части выведе-ны на Западный фронт и заменены австрийцами, которые открыто выражают свое сочувствие большевикам и предлагают им поддержку в случае открыто-го контрреволюционного выступления.
Замечено несколько случаев перехода австрийских солдат к нам. Такие перебежчики выражали желание отправиться на чехословацкий фронт, ибо защищать немецко-украинскую буржуазию они категорически отказываются.
Из Беленихина сообщают в Курск, что немецкие войска, двигающиеся из Ворожбы на Харьков, имеют с собою красные знамена с надписью «Долой войну!»
Архипов вздохнул, а Рудоманов продолжал, отложив газету, воспитывать Архипова:
– Мы со Щениным потому, наверное, не дали тебя расстрелять, что ты хо-тя и брехун, но не буржуй, а просто несознательный элемент. Даже вон не-мецкие войска и австрийцы предлагают большевикам свою помощь, и в Бел-городе создан временный военно-революционный комитет в виду близкого отхода немцев, чтобы сразу восстановить Советскую власть. Сейчас этот ко-митет на станции Прохоровка пребывает, а ЧКа в селе Александровском Ко-рочанского уезда. Меранвиль и Соколов руководят… Но если ты не выйдешь и теперь из эсеров, Кравницкий тебя схватит, пропадешь, как лягушка под са-погом. За тебя мы больше не вступимся… Что ты по карманам шаришь?
– Заявление ищу, – схитрил Архипов. – Я его дома написал, да, наверное, забыл. Еще десятого октября написал… Выхожу из партии эсеров, прошусь в большевики…
– Зачем искать, – возразил Рудоманов. – Я тебе дам бумагу и перо, пиши здесь…
– Нет, нет, тут важен вопрос о дате. Я же еще десятого написал, а сегодня двенадцатое октября. Разрешите, схожу и возьму мое это заявление? Я прямо из дома побегу в редакцию…
Рудоманов поверил, но только крикнул вслед:
– Гляди же, Архипов, не крути хвостом!
Архипов написал дома заявление, пометил его датой 10 октября 1918 года и помчался в редакцию, так как теперь у него не оставалось никакого резерва для лавирования. Утром 13 октября старооскольцы прочли в № 2 газеты «Из-вестия Старо-Оскольского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депу-татов» заявление Архипова о выходе из партии эсеров и вступлении в боль-шевики.
Сам же автор в это время был на транспортной водокачке у машиниста Сверчкова, выполнявшего одновременно обязанности секретаря станционно-го Ревкома и рассказывал ему различные выдуманные истории о своих рево-люционных приключениях.
Сверчков, низкорослый темно-русый человек в шинели и с револьвером на ремне, слушая Архипова, хохотал резким голосом:
– Ну и мастер же ты заливать невероятное, даже Рукавицына перепрыгнул в этом вопросе. Тот рассказывал, что сумел сразу быть в двух местах в де-вятьсот пятом году – в шествии петербургских рабочих вместе с Гапоном к Зимнему дворцу и в демонстрации рабочих Ростова. У тебя же получается, что и в четырех местах России бывал в одно и то же время… Ну ладно, пой-дем со мною в депо. Наши железнодорожники готовятся поехать на заготовку топлива для паровозов, надо проследить…
– Что, опять в Каменьки?
– Куда же больше. Там ведь ольхи десятин сотня, если не больше. Болото рядом с полотном, выносить близко. Правда, жару не дает: три версты паро-воз идет, потом стоит и набирает пару. Чудеса, ей-богу: угольку положишь на затравку, а потом ольховые швырки в топку. Сипит, пузырится… На днях чуть не застрелил какой-то чрезвычайный комиссар нашего машиниста. «Ты, говорит, контрреволюционер, потому и паровоз останавливаешь через каж-дые три версты». Хорошо еще, адъютант Рукавишникова оказался поблизо-сти, выручил человека…
– Теперь такое время, что ни за что могут пристрелить, согласился Архи-пов, шагая рядом со Сверчковым. – Надо мною тоже было нависло, еле вы-крутился…
– В депо узнали, что дежурный осмотрщик вагонов, Анпилов, забраковал срединный вагон эшелона, так что отправка людей на заготовку топлива за-держивается.
Сверчков засопел, бегом пустился к эшелону. Архипов не успевал за ним. А когда пришел, то увидел рассвирепевшего Сверчкова с револьвером в руке. Потрясая им перед носом Анпилова, Сверчков кричал:
– Сейчас же поставь штамп на вагон, пусть эшелон отправляется. Если не поставишь, я тебя расстреляю!
– Меня царь грозился расстрелять, да и не смог. И ты не расстреляешь, – спокойно возражал Анпилов. – Больной вагон не разрешу отправить, его надо выбросить… Хорошие люди за полчаса не разбегутся. Ведь собираемся всю жизнь жить и работать. А револьвер свой убери, пока я кулак не поднял: раз-мозжу, если ударю…
– Нет, я тебя сейчас расстреляю! – Сверчков взвел курок, тогда Архипов схватил его сзади за руку и рванул револьвер дулом в землю, механически произнес слышанные от Рудоманова слова:
– Не крути хвостом, Сверчков! Надо выбросить больной вагон…
… После дежурства, получив благодарность за бдительность и предупре-ждение возможной катастрофы лесозаготовительного эшелона, Анпилов в ве-селом расположении духа возвратился домой, а жена подала ему письмо.
Оно оказалось от товарищей по бронепоезду и операции по разоружению немцев и гайдамаков на Валуйском направлении. Писали, что Старо-Оскольский бронепоезд из Москвы послан в Брянск. Здесь оснащается шес-тидюймовками и пулеметами, готовится к операциям на Украине, скоро дви-нется из Брянска в Гомель. Потом товарищи просили Анпилова и Сорокина посодействовать семьям в получении денежного пособия и некоторого про-довольствия в Старом Осколе.
– Ладно, Наташа, ладно, – заспешил Анпилов и, сунув письмо в карман, начал одеваться. – Отдыхать и завтракать буду потом, а сейчас зайду к Соро-кину и побежим в город. Надо же охлопотать людям, раз они просят…
К полудню, собрав все двадцать три резолюции, Анпилов с Сорокиным пришли в отдел снабжения и удивленно остановились: вместо старого знако-мого веселого кудрявого паренька из гусевских цыган, за столом сидел беле-сый горбоносый парень с пронзительными косо поставленными серыми гла-зами, с непослушным вихром над небольшим лобиком. На нем была тужурка реалиста.
– А где же тот, который раньше за этим столом? – спросил Сорокин, ис-пытующе глядя на белесого парня.
Тот развязно покрутил пальцем, сверля воздух над головою снизу вверх, ухмыльнулся:
– Улетел к Духонину. В армию призвали, а под Казачьей Лопанью немец взял его на мушку. Не сомневайтесь, точно говорю. Ягненков не любит врать, времени на это не имеет и любит точность…
– Точность? – насмешливо переспросил Сорокин. – Тогда скажите, как это шакалы Игнатовы в Ягненков превращаются, а?
– Не люблю любопытных, – прищурившись и выставив, будто бесенок, острый горбатый нос, зловещим тоном прошептал Сашка Игнатов: – А еще сказано в священном писании «Изыди от зла и сотвори благо». Будете рас-спрашивать и копаться, могу положить ваше требование на селедку и овся-ную муку со всеми ее двадцатью тремя резолюциями под сукно на столе. Вот так, – он сунул бумаги под зеленое покрывало и засмеялся: – Тут им лежать до потери силы…
– Гадина! – воскликнул Сорокин. Оттолкнув Ягненкова от стола, выхватил накладную с целым собраний сочинений приложенных к ней дополнительных справок, рекомендаций и бумаг с резолюциями. – Пошли, Константин Ми-хайлович!
У Рудоманова в кабинете Сорокин разбушевался.
– До чего же поослепли наши власти, что всякую эту гадину Игнатовскую к народу на шею посадили, в чиновники произвели, хотя этого лоботряса на-до бы в армию отправить…
– Года не вышли, – ответил Рудоманов, справившись у кого-то по телефо-ну о Сашке Игнатовом из отдела снабжения.
– Вышли года! – настаивали Сорокин с Анпиловым. Они побежали куда-то, вернулись с форменной справкой: «Александр Николаевич Игнатов ро-дился 7 декабря 1898 года на 2-й Осколецкой улице Старого Оскола, а не в 1900, как было прописано в фальшивом документе».
– Игнатов, не крути хвостом! – закричал тогда Рудоманов, позвонил по телефону Уездвоенкому Завьялову и Сашку в тот же день вышибли из отдела снабжения, отправили в армию.
Возрадовались было все этой справедливости, а Сашка снова крутнул хво-стом и демобилизовался как учитель для работы на ниве просвещения, хотя никогда до этого учителем не был, а реальное училище в жизнь учителей не готовило. Действительно, «пути господни неисповедимы» для Ягненковых, умеющих крутить хвостом. Но рано или поздно народ наш скажет всем прой-дохам: «Не крути хвостом!»




35. ОСВОБОЖДЕНИЕ

В боях шла осень восемнадцатого года, нервничали немцы и гайдамаки. В районе станции Гостищево Белгородского уезда они разобрали железнодо-рожные пути, опасаясь удара красных войск с севера. Награбленные продук-ты и имущество отправляли через Белгород на Ворожбу по Белгород-Сумской железной дороге. Харьковские тюрьмы оказались забитыми аресто-ванными большевиками и революционно настроенными немецкими солдата-ми.
– Наша армия разлагается, – говорили эти солдаты. – Во Франции немец-кие дивизии разбиты, Вильгельм готовится к отречению от престола…
«По всей прифронтовой северной полосе гайдамаками и немцами выстав-лены кавалерийские завесы, – писалось в газетах. – Количество немцев-перебежчиков увеличивается изо дня в день. Они рисуют картину полного падения дисциплины среди германских отрядов, превратившихся в мародер-ские шайки…»
Через линию фронта приходили в Старый Оскол вести о героических де-лах и подвигах белгородской молодежи. Возвратившись из нелегальной по-ездки в Белгород, Председатель Старо-Оскольского Комитета Союза Рабочей молодежи Николай Шредер, рассказывал на заседании комитета:
– Белгородские железнодорожники организовали забастовку в оккупиро-ванном немцами Белгороде, портили паровозы, чтобы немцам не на чем было ехать и увозить награбленное имущество. Члены Союза рабочей молодежи Яков Бирюков, Иван Демин и Федоренко Дмитрий, работавшие помощника-ми машинистов, засыпали песком буксы, сняли и спрятали важные приборы и части паровозов, взорвали несколько котлов. Окруженные немцами, они от-казались выдать товарищей и спрятанные части паровозов, брошены в тюрь-му. Мы должны следовать их примеру, готовиться к решительному бою за освобождение Курской губернии и страны от немцев, гайдамаков, разной контрреволюционной нечисти…
Вскоре стало известно о полученной в Орле и Курске телеграмме Пред-совнаркома Ленина:
«9 ноября 1918 года. Секретно. Срочно вне всякой очереди.
Сейчас получена радиограмма из Киля, обращенная к международному пролетариату и сообщающая, что власть в Германии перешла к рабочим и солдатам.
Радиограмма подписана Советом матросских депутатов Киля.
Кроме того, немецкие солдаты на фронте арестовали мирную делегацию от Вильгельма, и сами начали переговоры о мире прямо с французскими сол-датами.
Вильгельм отрекся от престола.
Необходимо напрячь все усилия для того, чтобы как можно скорее сооб-щить это немецким солдатам на Украине и посоветовать им ударить на крас-новские войска, ибо тогда мы вместе завоюем десятки миллионов пудов хле-ба для немецких рабочих и отразим нашествие англичан, которые теперь под-ходят эскадрой к Новороссийску…»
В расположение немецких войск были посланы агитаторы во исполнение телеграммы Ленина. Среди других на два месяца выезжали из Старого Скола для выполнения этого опасного задания Николай Шредер и Вильгельм Иль-стер, знавшие немецкий язык.
Газеты напечатали постановление Губисполкома:
«Ввиду того, что Курская губерния находится в прифронтовой полосе, что в некоторых прифронтовых уездах скрывается много преступных, контррево-люционных лиц и дезертиров призывных годов, а также имея в виду введение натуральной повинности, которая может быть проведена успешно только при военном положении, город Курск и Курская губерния объявляются на воен-ном положении с 11 ноября 1918 года».
От одной агитации среди немцев не произошло решительного перелома, тогда советские полки перешли в решительное наступление.
Поэт Вильгельм Ильстер в своем письме из-под Белгорода писал в Старый Оскол:
«… Николай Шредер вышел из Белгорода с фальшивым немецким про-пуском вместе со мною. У нас были разные задачи: Шредер должен был, раз-ведав сосредоточение резервов врага западнее и южнее Белгорода, пробрать-ся в Пески и связаться с конницей Литвякова, а мне предстояло встретить ко-мандира повстанческой бригады Каверина или комиссара Киселева и расска-зать им, что подслушаны разговоры немцев о их намерении снова нарушить нейтралитет, как они уже сделали при первой попытке Шестого Корочанско-го повстанческого полка овладеть Белгородом 15 ноября.
Ночью я был задержан разведкою Шестого полка и приведен в Черную слободу. Здесь я сообщил командованию все нужные сведения, которые были отправлены нарочным в штаб бригады, расположенный на железнодорожных путях где-то в районе Сажное.
Рано утром двинулся я вместе с полком по глубоким снежным заносам и сугробам в направлении станции Белгород. Была задача овладеть этой стан-цией, потом захватить полком Харьковское шоссе. Сосед, Седьмой полк, дви-гался правее железной дороги в обход города из района Курского шоссе.
Было холодно, нудно.
Противник заметил нас. Яркие вспышки озарили станцию, загремели ору-дия. Прикрываемые огнем артиллерии и пулеметов, в контратаку хлынули гайдамаки.
Они попытались прорваться в тыл нашего полка.
Командир полка товарищ Кисель разгадал намерение противника, двинул один из батальонов на левый фланг, в район железнодорожного моста на Волчанск. Здесь были заняты позиции в камышах, в кустах, в придорожных канавах, вдоль насыпи. Залпами из винтовок валили одну цепь гайдамаков за другой. В это же время все было готово и к отпору немцам, если они нападут.
Предрассветная мгла рассеялась, ослепительно засверкал снег под лучами яркого солнца. Вражеская артиллерия усилила огонь, били пулеметы. Густые облака порохового дыма плыли над полем боя.
Гайдамаки явно совершали маневр на окружение полка, а связь с Седь-мым полком порвалась, командир его, Морис, не давал о себе знать, связные гибли под огнем.
Что делать? Все спасение теперь в стремительном ударе по станции и в том, чтобы подавить гайдамакские пулеметы, мешающие продвижению.
Я пробился к командиру батальона Стрельцову и доложил об обходном движении гайдамаков, но Стрельцов выругал меня, сам на коне понесся сквозь дым перед боевым порядком батальона. Громкий голос его звал к бро-ску вперед.
Тут я с тремя товарищами, такими же безусыми юнцами, пополз к зданию станции, чтобы гранатами взорвать бившие из окна гайдамакские пулеметы.
В снегу нас прижали пули. Жвикая, секли снег и окатывали холодными брызгами наши вспотевшие затылки.
Оглянувшись, я заметил, что из глубины надвигаются роты батальона Бе-седина.
Я еще не знал тогда, что Николай Шредер в эти минуты был уже на Юж-ной окраине в Песках и вместе с конниками Литвякова ожидал сигнала ко-мандира для атаки. Не было ничего известно и о Седьмом полке. Нам сначала даже показалось, что это взрыв брошенных нами гранат в окно станции ото-звался раскатистым эхом по всему городу. Но это было другое: на правом фланге пошел в атаку полк под командованием Мориса.
Сердце прыгало от радости: гайдамаки начали отступать по всему фронту. Конники Литвякова вырвались из засады на простор снежного поля. Напере-рез отступавшему противнику засверкали молнии обнаженных клинков. Че-рез мост лавина коней, людей и стали прорвалась к городу, закрыла собою улицы и переулки. Вслед за конниками в город ворвалась пехота. Ураган «ура», стрельбы, стонов и огня бушевал три часа. Третья повстанческая бри-гада освободила Белгород. Мы встретились с Николаем Шредером в центре города, ликовали вместе со всеми воинами и народом по поводу победы.
Близко освобождение нашей земли. Немцы всюду уходят или сдаются без сопротивления. Захвачено много угля и 10.000 пудов пшеницы…»
Газеты сообщали радость за радостью.
«Курская беднота» писала: «…при занятии повстанцами Коренево была отправлена делегация за демаркационную линию для установления связи с германскими солдатами. Эта делегация была принята немцами в высшей сте-пени радушно. Делегацией переданы немецким солдатам 4 красных знамени с лозунгами: «Да здравствуют Ленин и Либкнехт!» Немцы приняли красные знамена с радостью и благодарностью. Кто-то из них крикнул: «Русский хлеб и германский паровой молот победят мир!»
20 ноября в Курске сформировалось Советское правительство Украины с участием Клима Ворошилова из Луганска и Артема-Сергеева из села Глебово Фатежского уезда.
 Отряд красногвардейцев из Старого Оскола, вызванный Курским Губво-енкомом Кривошеевым, отправился под руководством бывшего Уездвоенко-ма Лазебного вслед за передовыми частями устанавливать Советскую власть в Судже, освобождаемой от немцев и гайдамаков.
Ранее намеченный план выезда в Грайворон был пересмотрен. Вскоре в освобожденную Суджу выехало из Курска Украинское правительство. К на-чалу декабря было завершено освобождение Курской губернии, возникло на ее территории 300 ячеек с 13.000 большевиков: они размножались, как голо-вы сказочного дракона – одну снимешь, дюжина появится вновь.
– Чувствую, милый, что за границу нам не убежать, – жаловалась Ксенья Васильевна во время последнего своего свидания с бывшим любовником и заправилой Русско-Азиатского банка. – Одна лишь надежда на поветрие: по-бедители среди большевиков срочно меняют своих старомодных жен на ку-печеских дочек и на шикарных любовниц. Попробую распустить паруса в этом поветрии…
– То есть, как это?! – ревниво возразил бывший кумир, но Ксенья Василь-евна устало вздохнула перед зеркалом и, собрав трубочкой пунцовые губы и поправив нарочито выставленные из-под соболевой шапочки космочки бело-курых волос, красиво оттенявших ее разрумянившееся лицо с голубыми гла-зами в черной бахроме длинных ресниц. Сказала уже когда-то слышанные от нее слова:
– Вы не умеете драться с оружием в руках. Поэтому мне придется самой… пойти к бывшему писарю воинского начальника. Неужели устоит передо мной? – она обернулась к хмуро глядевшему на нее любовнику: – Не ревнуй, милый! Дело требует жертв. Помните легенду: какая-то еврейская красавица легла под римского императора, чтобы спасти свой народ…
– Но вы думаете лечь под писаря!
– Что вы, милый?! Он сейчас председателем Уездного Совнаркома, а зав-тра, может быть, станет председателем Совнаркома Всероссийского. Это по-выше, думаю, римского императора…
В тот же вечер Ксенья Васильевна стала любовницей не устоявшего перед ней Григория Прядченко. Обнимая, шептала ему:
– Милый, мне стало известно, что в Москве намерены создать Малый Совнарком. Познакомь меня с товарищем Р. (Она назвала фамилию одного высокопоставленного лица). Познакомь, и я обеспечу за тобою пост Предсе-дателя в этом учреждении… Не колебайся, милый. Москва, вершина государ-ства… О, милый, голова кружится: будем жить там, как в сказке…
Григорий согласился, шагнул к кажущейся славе и действительной гибели, которую тогда еще не предугадывал. Он был уверен, что возносится над людьми и получает полное освобождение от сковывающих условностей жиз-ни.
На рассвете, проводив Ксенью, Прядченко задумчиво начал листать под-шивку газеты «Меч Свободы» и «Старооскольские известия».
«Григорий Коваленко, член РКП(б), старо-оскольской организацией ис-ключен из партии за взяточничество, – читал он в «Мече Свободы» за 31 ав-густа и думал: «Но ведь я не беру взяток, а любовь есть чувство и наслажде-ние, как поэзия. А поэзию Жуковский называл богом в земных мечтах людей. Я не Коваленко, меня не исключат». И он читал далее «Меч Свободы» за 27 сентября: «Ввиду отъезда М. Файнберга по служебным делам назначена Ис-полкомом редколлегия: Блондон, Аристархов, Прядченко…» – Странно, мою фамилию написали третьей по счету! Алфавит не при чем: Блондон стоит первым, Аристархов – вторым. Тут какое-то знамение… «Учредилка похоро-нила Николая Кровавого». – Похоронила. Но почему Учредилка? «Поимка Михаила Романова». – Тоже, сенсация! Не понимаю, зачем все это напечата-но? Письмо Уездвоенкома К. Завьялова о покаянии во грехах. И к кому же пишет? Не к партии обращается, а к «Дорогому Редактору» с большой бук-вы… Сообщает о выходе из партии эсеров и вхождении в партию Коммуни-стов. Смешно звучит: «выхожу, вхожу», будто речь идет о проходном дворе. И никто об этой «логике» не подумал, кроме меня. Но и я об этом не сказал никому громко. Просто сделал так, что ныне у нас, в Старом Осколе, Уездво-енком товарищ Ратин, делопроизводителем Уездного Исполкома беспартий-ный эсер Дагаев с его классическим носом князя Меньшикова-Светлейшего, ответственным руководителем Наробраза – Лобань, а не Саплин. Так мне за-хотелось. Разобраться если, кадры все подобраны в моем вкусе: Председатель Совнархоза А.Иванов, за секретаря у него – Переверзев, зав почтовой конто-рой – Мазалов, Председатель союза оркестровых музыкантов Иван Иванович Самсыкин, Секретарь Уисполкома – Рыбкин, даже комиссар по борьбе с контрреволюцией, Кравницкий, поставлен мною. А вот и наша новая газета «Известия». За ответственного редактора Ломакин, мой друг. Прямо и подпи-сал № 1 за 11 октября 1918 года. Не нравится мне Лапин, заведующий агит. просветотделом вместе с его делопроизводителем Кауновым. Пожалуй, нуж-но обеспечить им освобождение. Но как? Подумаем. «Арест Дыбенко». Новая сенсация. Зачем она? Арестовали того, кто сам арестовывал Духонина в Ставке по приказу Ленина. Волна и переливание власти из одной бутыли в другую. Плохо, если не умеешь закупорить бутыль, чтобы не расплескать власть. Ксенья права: надо быть на самой вершине пирамиды, чтобы гаранти-ровать себя от опасных… А это что за изречение: «Нет власти, бремя которой легче диктатуры пролетариата». Интересно, «Известия» Старо-Оскольские изрекли это уже в № 3 за 16 октября 1918 года. Значит, в умах бродят мысли о бремени власти. Конечно, у меня в мозгу тоже бродят эти мысли. Ксенья права: на верху я не буду ощущать это бремя, как нет силы тяжести в космо-се… Ха-ха-ха-ха! Да, но власть Ксеньи? Что с ней тогда сделать? Мне нужно полное освобождение, ничьей власти надо мною не нужно… Да, полное ос-вобождение…»




36. СУТЬ СТАРИННЫЕ ВОИНЫ

Шредер Николай вошел с Николаем Акининым в зал бывшего дворянско-го собрания, когда уже заканчивалась художественная самодеятельность, по-священная переименованию Союза рабочей молодежи в Российский Комму-нистический Союз Молодежи.
На сцене, взявшись за руки и построившись стайкой, как журавли в поле-те, десятка два парней и девушек в синих блузах и черных широких шарова-рах пританцовывали под аккомпанемент струнного оркестра Крамского и пе-ли, повторяя за стоявшим во главе стайки комсомольцев Стрижевым заду-шевными голосами:
«…Мы синеблузники,
Мы профсоюзники,
Мы только лучшего хотим.
Для лучшей спайки
Завинтим гайки,
Чтобы враг к нам в гости
Не спешил…»
– С транспорта пришли, с транспорта пришли «борцы»! – закричал кто-то из коридора, в зале зааплодировали, зашумели: выступления транспортников молодежь любила.
– Что ж, давай подождем с объявлением официального, шепнул Шредер Акинину. – Время еще есть…
– Да, подождем, – согласился Акинин.
Они присели в уголок позади всех, чтобы ни в ком не вызвать догадок и различных толков. Ведь многие знали, что Шредера и Акинина вызвали в Уездвоенкомат прямо с собрания. И если сесть впереди, на виду у всех, сей-час же у молодежи возникнут мысли: «Не с факелом ли пришли?» А тогда уж, какое там веселье?
Музыкально-танцевальная «живая газета», какой называли «Синюю блу-зу», завершила свои выступления, стайка голубых журавлей растворилась за кулисами, разлетевшись один по одному через угловые дери. Некоторое вре-мя сцена была пуста, потом появился на ней Василий Бреус.
Что он объявлял, нельзя было услышать за целым водопадом восторжен-ных криков, аплодисментов, овации. Но тишина наступила немедленно, как только начались «номера». Подражая популярному в то время борцу-циркачу Коле Добычину, транспортные парни показали целую серию работ с тяжелы-ми гирями, забивали гвозди в толстую доску одним ударом ладони по шляп-ке, наваливали на грудь своим товарищам мельничные жернова и колотили по ним кувалдами так, что целые снопы ярких искр с шипением сыпались в зал со сцены. Потом началась французская борьба. Из зала выскочил на сцену высокий тонкий парень с красным лицом и белыми волосами. Это был Коля Потехин, участник всех молодежных собраний города.
– Я тоже хочу бороться! – громко закричал он на весь зал, его поддержали дружным хохотом и криками:
– Давай, Коля, давай, жми!
Казалось невероятным, что такого длинного парня сможет одолеть кубо-ватый паренек, подошедший к нему навстречу. Зал притих.
Защемив друг другу шею, некоторое время борцы, краснея и отдуваясь, ходили по сцене. Вдруг Коля Потехин пискнул жалобным голосом и упал на колени, признавшись тем самым в своем поражении.
Это было так весело, что минут пятнадцать ничего нельзя было услышать из-за грохотавшего смеха. А тут еще сам Коля Потехин, рассвирепев, про-должал стоять у рампы и размахивать руками, будто пугал грачей на огороде.
– Теперь, пожалуй, пора, – толкнул Акинин Шредера. – Молодежь так на-бралась и пропиталась смехом, что хоть тигра сейчас поставь перед нею, не сможет испортить настроения…
Шредер прошел к сцене и встал рядом с Потехиным. Тот покосился, мах-нул рукой и прыгнул прямо в зал на забронированное за собою место: слу-шать разные новости он тоже любил, а Шредер, конечно, вышел сообщить новости.
В зале затихли.
Свою речь Шредер начал совершенно необычно. В первую минуту это вы-звало у слушающих даже изумление, многие пожимали плечами. Но потом все стали слушать с захватывающим вниманием.
– Без истории и традиции, то есть лучших образцов, созданных нашими предками и вошедшими к нам в кровь и разум в форме привычки, не может быть народа, – начал Шредер. – В данное время, когда наша молодая Совет-ская Республика полыхает в кольце фронтов, будет, кстати, напомнить вам историю не только России в целом, но и нашего города, наших предков, ос-новавших порубежную крепость Оскол в 1593 году, чтобы отбивать много-численных врагов Руси – татар, поляков, литовцев, турок. Хорошо наши предки выполняли свою роль – стерегли землю Русскую от ворогов. Даже Екатерина II была вынуждена отметить военную заслугу наших прадедов и повелела учредить Герб Старого Оскола в 1780 году.
Вот каким был этот Герб, – Шредер развернул заранее приготовленный им плакат с изображением Старо-Оскольского Герба, и все увидели продол-говатый боевой щит, увенчанный золотой короной и разделенный на две не-равные части чертой. В верхней части щита по серебряному фону шла голу-бая диагональная лента с изображением трех летящих друг за другом куропа-ток.
– Эта вот часть показывает нам Герб Курской губернии, – пояснил Шре-дер. – А вот в нижней части щита – поперек, наискось разделенный – в верх-ней на красном поле – ружье с взведенным курком, а в нижней половине – на зеленом поле – золотая соха, здесь собственно Герб Старого Оскола.
Но почему так изображен герб нашего города? Ответ на это был дан в Указе Екатерины II. В нем писалось:
«Герб сделан тако потому, что в онном селении жители суть старинные воины, упражняющиеся в свободное время в хлебопашестве».
Это значит, что мы есть внуки и правнуки тех, кто были «суть старинные воины». Нам по традиции уметь надо воевать. Правда, для нас война – не за-нятие. Труд – наше занятие. Но нам навязали войну, мы должны овладеть во-енным искусством и побить врагов революции, отстоять наше Советское го-сударство.
Что для этого нужно? Мало иметь желание разгромить врагов Советской власти, надо еще приобрести умение, искусство бить врагов. И тогда о нас скажут потомки, что мы были суть старинными воинами революции.
Уездвоенкомат, уездный комитет РКП(б) и Уездный комитет РКСМ пору-чили мне призвать молодежь к поступлению на Курские пехотные курсы ко-мандного состава Красной Армии, потому что настал решительный момент – мировой капитал сосредотачивает силы для борьбы с «русским большевиз-мом».
Наши идеи, идеи революционного коммунизма, уже связали руки миро-вому капиталу. Теперь же к готовящемуся решительному бою нам нужно на-прячь все свои силы, тогда победа будет за нами.
Идите же, товарищи, на советские курсы командного состава. Вы станете командирами рабоче-крестьянской Красной Армии… Время не ждет! Капи-тал объединяется и готовится к борьбе с нами.
Вперед, товарищи, за дело Коммунизма!
Зал разразился громом аплодисментов. Шредер поднял руку, прося тиши-ны, а потом объявил:
– Товарищи, запись на Курские пехотные советские курсы командного со-става Красной Армии производится в канцелярии курсов, по Скорняковской улице, в новом здании бывшего Епархиального училища. Рекомендации и со-веты молодежь может получить в Укоме РКСМ, на втором этаже бывшего дома купца Лихушина, что с башенкой над входом. Круглосуточно можно за-ходить в Уком, мы установили дежурство.
А еще, товарищи, сообщаю вам содержание полученного нами письма о боевых подвигах экипажа Старо-Оскольского бронепоезда, составленного преимущественно из нашей молодежи.
Лишенный поддержки германских войск, гетман Украины Павло Скоро-падский, переоделся в форму немецкого офицера и убежал из Киева за грани-цу. Но власть в Киеве захватили буржуазные националисты во главе с Петлю-рой. Они создали правительство – «Директорию» и обратились к капитали-стам Англии, Франции, Америки…
Старо-Оскольский бронепоезд двинулся на Украину против Петлюры. При подходе к станции Овручь Житомирской губернии бронепоезд был встречен петлюровским бронепоездом. Завязался бой, в котором петлюров-ский поезд был взорван и сброшен с рель.
Заняв станцию Овручь, старооскольцы готовились для удара на Киев, но получили приказ о переброске на другой фронт. Пожелаем, товарищи, боево-го успеха нашему бронепоезду и сами пополним ряды Красной Армии своим добровольчеством. Смерть врагам революции, разным интервентам!
… На этом же вечере записалось человек двадцать желающих поступить на курсы красных командиров, более пятидесяти человек попросили считать их добровольцами в Красную Армию.
К началу января 1919 года почти все члены РКСМ оказались военными. Часть была послана на чехо-словацкий фронт для пополнения частей 1-й Кур-ской пехотной дивизии, часть училась на курсах красных командиров, часть включилась в Старо-Оскольский запасный батальон, подчиненный приказом Орловского Окрвоенкома Семашко непосредственно Курскому Губвоенкому, часть проходила военную подготовку и готовилась к включению во вторую Курскую дивизию (молодежную), намеченную к отправлению на Восточный фронт против Колчака. Некоторое количество молодежи было взято комисса-ром Федором Ширяевым с собою в состав 9-й стрелковой дивизии.
В военкомате, расположившемся в здании бывшего реального училища, каждый вечер собиралась военизированная молодежь послушать новости. Выступал здесь Дмитрий Крутиков со своими сочинениями. Рассказывал он и о письмах, получаемых от товарищей из команды Старо-Оскольского броне-поезда. Однажды прочитал отрывок письма из-под Глазова (Оно было при-слано в адрес Уездвоенкомата, в котором Крутиков к этой поре играл боль-шую роль вместе со своими товарищами – военным комиссаром Гириным и военным руководителем Разуваевым):
«Когда пришла весть о захвате 25 декабря 1918 года Перми колчаковцами и о движении белогвардейцев на Вятку, – читал Крутиков письмо комиссара бронепоезда Константина Майсюка, – Старо-Оскольский бронепоезд был срочно переброшен из-под Киева, где воевал с петлюровцами, в Сормово.
Здесь бронепоезд реконструировали «фабричным» путем: он стал много-башенным и многоорудийным. Была усилена броня, сталью покрыты вагоны. От Старо-Оскольского бронепоезда остались только люди, сохранился № 14, все остальное было новое, не узнать.
На большой скорости бронепоезд двинулся из Сормово через Вятку на Глазов. Это небольшой одноэтажный город, здания большей частью деревян-ные. Имеется несколько церквей, одна из которых – вблизи вокзала. Белень-кая, с высокой многоярусной колокольней и несколькими зелеными лукович-ными главами.
В этой церковке к прибытию бронепоезда засели контрреволюционеры, так что пришлось выгонять их с помощью орудий: под карнизом церкви взо-рвались два снаряда, после чего бежавшие из храма «богомольные» враги бы-ли обезоружены.
В этот же день мы получили приказ Сталина и Дзержинского выйти на помощь Волынскому полку и удержать в своих руках мост через реку Чепцу. Это верстах в пятидесяти в сторону Перми от Глазова.
Волынский полк в это время подвергался натиску пяти колчаковских бро-непоездов: колчаковцы всеми силами старались прорваться через Глазов к Вятке, а потом – на Москву.
Бронепоезд прошел через боевые порядки Волынского полка. Колчаковцы подумали, что мы сдаемся, так как мчались без выстрелов. Кроме того, имели тогда место случаи перехода некоторых советских войсковых подразделений на сторону Колчака (Назначенные сюда Верховным командованием из Моск-вы царские генералы понабрали в красноармейские части кулацких сынков и разных шпионов, разложили весь Восточный фронт).
Воспользовавшись ошибкой белых, мы почти в упор расстреляли два бро-непоезда колчаковцев, с остальными завязали огневой бой. К этому времени батальоны Волынского полка перешли в контратаку.
Три часа бушевало сражение.
Потом мы несколько десятков верст преследовали колчаковцев, пока дви-гаться дальше стало невозможно: деревянные мосты через балки и речонки враг зажег, рельсы взорвал. Бронепоезд остановился на 20-м разъезде. Вооб-ще установилась пока неподвижная линия фронта несколько западнее Перми.
Это письмо пишем вам с 20-го разъезда, но завтра отбываем через Сара-тов на Уральских фронт бить разных Дутовых, Сапожковых, не перечесть ка-ких атаманов и белых казаков, сгори они в нашем огне!
Передайте привет землякам. Заверяем, что честь Старого Оскола не опо-зорим. Спасибо за Ваше письмо и за историческую справку о Старом Осколе. Это ведь хорошо сказано: «Суть старинные воины». Мы будем не хуже наших дедов и прадедов, завоюем право называться «суть революционными воина-ми». Да здравствует мировая революция! Смерть капиталу!»
Вскоре после этого письма в Старом Осколе оформился Боевой коммуни-стический отряд под начальством Андрея Межуева-Бабая. Под штаб отряда заняли одноэтажный дом купца Игнатова на Курской улице, через три дома от Укома партии, размещенным в доме купца Лихушина с фигурной башен-кой над входом.
Перед беленьким домом Игнатова росли пять тополей, затеняя кронами семь больших окон основного корпуса и два окна пристройки. Но в военном отношении это считалось выгодным: из окон штаба легко просматривать улицу, но никто не мог с противоположной стороны рассматривать через ок-на внутренность штаба. Кроме того, через чердачную дверь, выходившую че-рез козырьковый каменный парапет над фасадом здания на улицу, можно бы-ло вести огонь из пулемета между тополевых крон без риска быть обнару-женным: кроны поглощали огневые вспышки и дым выстрелов.
Лепные полукруглые обводы окон, ранее привлекавшие своей оригиналь-ностью и скульптурным убранством, теперь стали запретными для взоров: в штабе ЧОН день и ночь дежурили коммунисты и члены РКСМ, задерживая и проверяя личность всякого любопытствующего или расспрашивающего о до-ме Игнатова и установившихся в нем порядках.
Осторожность была нужна. С каждым часом все суровее и суровее стано-вилось положение в стране, в уезде и городе.
В половине апреля 1919 года Старо-Оскольский Уком РКП(б) и РКСМ со-звали митинг молодежи на железнодорожной станции. Секретарь Укома пар-тии, Рудоманов, громко читал и разъяснял опубликованные в газете «Правда» за 12 апреля «Тезисы ЦК РКП(б) в связи с положением Восточного фронта».
– Товарищи, – говорил он, – Западная армия Колчака захватила Уфу, ге-нерал Деникин устремился с Северного Кавказа к Волге для соединения с Колчаком, чтобы совместно наступать на Москву и душить пролетарскую ре-волюцию. Не допустим этого, остановим врага своей грудью, как останавли-вали его на пути к Вятке наши старооскольские товарищи на бронепоезде № 14. В честь экипажа Старо-Оскольского бронепоезда и в качестве нашей клятвы верности Республике и готовности сражаться за нее и за дело Третье-го Коммунистического интернационала транспортники продемонстрируют нам сейчас картинно нашу волю и нашу мечту о победе над всеми врагами мировой революции…
Рудоманов с трибуны выстрелил в воздух из ракетного пистолета. Когда красная шипящая звездочка ракеты взвилась над крышами и над деревьями, затрепетали ее розовые отблески в голубоватом тумане таявшего снега, по-слышался могучий гудок паровоза со стороны Набокино.
Взору участников митинга представилась потрясающая картина: транс-портная организация РКСМ демонстрировала наступление Третьего Комин-терна на Антанту. Специальный паровоз был украшен флагами и оснащен пу-леметами. Над ним развевался алый стяг: «Вперед, старинные воины-осколяне, вперед на Антанту!»
Паровоз, громыхая, мчался на всех парах. На нем сидели вооруженные коммунисты и члены РКСМ. Сверкали серые влажные штыки, отступал ту-ман. Бледный дым просушенных для этого случая дров из Каменьковской ольховой рощи крутился клубами и наматывал, наматывал на себя туман, от-чего за паровозом начинался мелкий дождь, будто ускорялся приход весны.
Потом послышался грохот, красные огни полыхали из-под колес, наез-жавших на специальные петарды, соединенные проводами с фигурками «Ан-танты», «Колчака», «Деникина», разных белых генералов, американских бан-киров и английских министров. Огонь пробегал по Бикфордовым шнурам к петардам под куклами, и те взлетали вверх тормашками в клубах огня и дыма взрывов.
Это было грозное предупреждение Атланте и русским генералам, русским контрреволюционерам, мечтавшим о восстановлении капиталистов и поме-щиков в России.
После митинга вся организация РКСМ в Старом Осколе объявила себя мобилизованной, просила Губвоенкомат включить ее в состав 2-й Курской дивизии РКСМ.
Получив обмундирование и оружие, молодежь выехала в лагерь дивизии, который находился в Горелом лесу, под Курском. Был среди других бойцов этой дивизии наборщик старо-оскольской типографии Николай Акинин со своими друзьями. В лагере день и ночь шли занятия, потомки старинных вои-нов готовились к боям с врагами на фронте гражданской войны и интервен-ции иноземцев.
Наступили пасхальные дни. Духовенство с амвонов проклинало врагов «веры Христовой», звало к «возлелеянию надежды и упованию на скорый приход мессии освобождения». Не называли имен Деникина и Колчака, не называли имен Ленина и Большевиков, но об этом думали священники: про-клинали коммунистическую партию, благословляли ожидаемый приход кол-чаковско-деникинский «мессии».
Подпольная контрреволюция оживила свою деятельность: на Оболонко-вой мельнице неизвестные лица бросили в рабочее колесо и разорвали на куски молодого контролера Упродкома, в Обуховском лесу нашли разруб-ленного пополам коммуниста, в Покровской экономии застрелили уполномо-ченного Совнархоза. Это был белый индивидуальный террор. Обстановка на-калялась.
В несчастные часы пасхальной поповской агитации секретарь Старо-Оскольского Укома РКП(б) Василий Рудоманов, уроженец села Атаманского, со своим товарищем Николаем Волковым выехали из Старого Оскола в Лукьяновку и в Лебеди уличить местного священника в контрреволюции. При этом они так спешили, что даже не поставили о своем выезде в известность начальника Старо-Оскольского уездного отдела управления, Негуляева, и ко-мандира Боевого коммунистического отряда ЧОН, Межуева-Бабая.
А за ними неизвестные лица следили. В церкви, куда зашли Волков с Ру-домановым вечером на несколько минут в надежде услышать проповедь свя-щенника и разобраться в ее характере, они заметили группу шептавшихся, один из которых преднамеренно громко сказал:
– Христос воскрес, расточатся и погибнут врази его!
Волков узнал по голосу одного из своих родственников, гармониста Ми-хаила, прозванного в народе за странное поведение и какие-то умственные недостатки «Мишей ры-ры». В Лукьяновке он служил в это время сборщиком налогов.
– Давай уходить, – шепнул Волков Рудоманову.
Но когда шагнули к выходу, перед ними плотной стеной сдвинулись му-жики, так что пробраться на улицу оказалось трудно, и они задержались в церкви до конца службы.
В общем потоке хлынувших из церкви людей они потом выбежали на улицу и быстро направились вдоль речки к «американке» (так называли здесь шоссе-дамбу) Ощущая охвативший их страх и предчувствуя недоброе, Вол-ков и Рудоманов осмотрели револьверы и ускорили шаг, так как позади с на-растающим гулом двигалась толпа. Слышно было, кто-то бежал в обход.
Внезапно из тумана встал перед ними и раскрылился «Миша ры-ры».
– Долой с дороги! – сказал Рудоманов. Но «Миша ры-ры» не уходил, ста-рался задержать родственников странными разговорами, цеплялся за них ру-ками, ловил нацеленные на него стволы револьверов и вдруг дико закричал, когда раздались непроизвольные выстрелы.
Пуля слегка задела ему голову, Миша упал и начал корчиться. И этот его вид окончательно обезволил Рудоманова с Волковым: они не попытались бе-жать, не сопротивлялись нахлынувшей на них толпе.
Крамчанские кулаки немедленно отняли у Рудоманова и Волкова револь-веры и стали кричать:
– Эти антихристы застрелили православного, почти святого человека, «Мишу ры-ры». Смерть им на месте. Кончай сначала «Колю Гусака» (такое прозвище дали Волкову за его длинную шею и тонкий голос), а с секретарем коммунистов мы еще пропаганду насчет продразверстки разведем, скороли она кончится?
– Да он же не убит, – возразил Рудоманов, показывая на поднявшегося с земли «Мишу ры-ры». – Поглядите, живой…
– Ну, это его бог воскресил, а не вы! – ревела толпа. – Самосуд, народное правосудие!
Поддавая пинками и ругаясь, толпа спровадила Волкова и Рудоманова в помещение школы. На охрану встали добровольно многочисленные конокра-ды, сундучники, спекулянты, пострадавшие от революции и ненавидевшие комиссаров.
Огромная толпа гудела всю ночь, а наутро начался самосуд. Этим време-нем удалось Дорошеву Тарасу Ивановичу, прозванному за длинные усы и грозный вид «Пугачевым-Бульбой» и «Булатом», послать в город извещение о бунте и угрозе расправы над Рудомановым и Волковым в Лукьяновке. В ЧОН объявили боевую тревогу «Факел».
А тем временем в Лукьяновке разыгралась трагедия. Поверив кулакам, что комиссары и советская власть рождены для насилия над народом, сход при-нял решение казнить городских комиссаров по одному.
Первым вывели Волкова.
Беременная жена «Миши ры-ры» под крики:
– Бей! Начинай! – перекрестилась и ударила безменом Волкова по откры-той голове.
Он упал. Разъяренная женщина била Волкова, пока кто-то крикнул «хва-тит, сдох!»
Под свист одичавшей толпы вывели Рудоманова со связанными руками. Женщина, уже утомленная убийством Волкова, набросилась на Рудоманова с меньшей яростью и с менее точными ударами безмена. А тут еще налетели на сход некоторые активисты, сочувствовавшие большевикам – Пугачев-Бульба, Петька Гарненок, Кирюшка Гуркин.
– Что вы делаете, сукины сыны?! – кричали они, размахивая дубинками. А Кирюшка Гуркин, недавно прибывший с фронта, даже выстрелил в воздух из револьвера. – Что вы делаете, нашу Лукьяновку карательный отряд разнесет за это в щепы…
Толпа оказалась в смятении. Избиение Рудоманова прекратилось.
– Каратели! – закричал кто-то диким голосом. Все увидели отряд чоновцев под командованием двадцатилетнего великана Межуева-Бабая, известного к этой поре на весь уезд. – Разбегайся, кто как может…
Стреляя на скаку и сверкая обнаженными саблями, чоновцы решительно врезались в толпу, которая не успела разбежаться от школы.
Рудоманова и Волкова немедленно на подводах отправили в городскую больницу, а чоновцы преследовали бегущих людей и разгоняли их по хатам.
Испугавшись чего-то, пустился в бег и солдат-фронтовик Кирюшка Кур-кин. Пуля чоновца ранила его в руку, но он успел спрятаться в кучу навоза возле овчарни и отсиделся там. Не вскрикнув даже от штыкового укола, ко-торым зацепил его чоновец при ворошении навоза и поисках, нет ли кого в этой куче.
Волков умер в больнице от ран, Рудоманова вылечили. Но он вскоре забо-лел тифом, не выдержал…
Шли бои, гибли потомки старинных воинов, но не теряли живые веру в победу над всеми врагами народа и революции. И надеялись они, что придет пора, когда о них скажут потомки: «Боевые были ребята, суть старинные вои-ны!»




37. НЕПОДАЛЕКУ ГРОМЫХАЛИ ПУШКИ

В мае 1919-го, когда старооскольцы совместно с 25-й дивизией Чапаева вели бои за освобождение Бузулука, Бугуруслана, Бугульмы и Уфы, в Старом Осколе стало известно о награждении земляков, членов РКСМ Симы Шары-кина и Кирилла Мамонова правительственными наградами за боевые отличия в борьбе против Колчака.
Николаю Акинину, лежавшему в тифозном госпитале, это известие при-несло исцеление. Наголо остриженный, худой, идущий в раскат от голово-кружения, он все же пытался плясать и впервые за три недели попросил ку-шать.
– Я всегда верил в этих товарищей, – блестя на солнце голой головой, воз-бужденно рассказывал Акинин фельдшеру о Мамонове и Шарыкине. – С ни-ми вместе был я в Комсомольской дивизии, обучался в казармах Горелого ле-са. Симка Шарыкин любил оружие, занимался и занимался с винтовкой. «Пли», «пли» – командовал он сам себе, прицеливаясь и спуская курок. А тут несчастье однажды случилось: кто-то заложил в патронник боевой патрон. Шарыкин не проверил. По обычной своей привычке, взялся за пуговицу кур-ка, взвел его и начал целиться в дверь. Только скомандовал «пли» и нажал на спусковой крючок, как дверь открылась, выстрел грохнул по комиссару лаге-ря. Наповал убило человека.
Шарыкина арестовали, но все мы поручились, что выстрел случайный. Парня не расстреляли, послали на фронт против Колчака, и он отличился… Подлейте еще супцу…
– Нет, больше нельзя! – категорически возразил фельдшер. – У тифозного тонкий желудок и тонкие кишки, нельзя сразу наедаться… Потерпи, това-рищ…
Через неделю выписали Акинина из госпиталя. К этой поре уже было в тихую погоду слышно, как неподалеку громыхали пушки: наступал Деникин.
К Старому Осколу отошла с Юга XIII Красная Армия. Штаб ее разместил-ся в доме купца Дьякова на Успенской улице. Штаб 9-й дивизии занял дома в селе Коробково, штаб 42-й дивизии разместился в доме Казачанского кулака Евтеева, Политотдел и типография размещались в вагонах на станции Голо-феевка. Здесь выходила газета «Красный воин». По рекомендации Старо-Оскольского Укома РКСМ, наборщиками в военную прифронтовую типогра-фию направили членов РКСМ Николая Акинина и Степана Рябцева.
Начальник политотдела 42-й дивизии, луганская шахтерка Данилевская, выступая на одном из собраний старооскольских чоновцев с оценкой их бое-вых дел по борьбе с вражескими лазутчиками и диверсантами, заявила:
– Старооскольские чоновцы-комсомольцы, молодые коммунисты, радуют нас своей отвагой. Это орлы! – она взмахнула при этом руками, будто хотела взлететь орлом над трибуной. На свету замерцала хромовая кожа ее тужурки, колыхнулись светло-русые стриженые волосы. – Не будь у меня вот такая бу-рачно-красная щека и будь я помоложе (Не шутка: идет мне 35-й год), обяза-тельно бы влюбилась в старооскольских комсомольцев. Огневые ребята, по-хожие на Дамасский меч: все разрубят, не щадя себя. Смерть белым!
XIII-я армия пополнялась за счет старооскольцев, вливала в свои ряды молодежь и пожилых, коммунистов и беспартийных, бывших меньшевиков и эсеров, принявших платформу Советской власти.
На большие посты были поставлены многие старооскольцы: Александр Бреус стал армейским политработником. В Трибунал левого крыла армии на-значили машиниста паровоза Василия Даниловича Ширяева, котельщика де-по Степана Федоровича Ефанова из Ездоцкой и матроса Якова Семеновича Новых из бывшего партизанского отряда «Молния».
Вдруг всех назначенных людей вызвали в Елец, а потом и в Москву для какого-то инструктажа. Да и продержали там недели две. Так что возвраща-лись они очень сердитыми.
На станции Бибиково подсел в купе мастер Анпилов. Разговорились.
Сначала говорили о Старооскольском бронепоезде, так как недавно млад-ший брат Бреуса, Николай, прислал письмо с Восточного фронта, кланялся и Анпилову. Потом разговорились о назначении, о порядках и о том, что со-всем неподалеку громыхали пушки, а власть не торопится…
– Пришлось мне в Курске быть, – сказал Анпилов. – Один из моих това-рищей (вместе с ним в восстании крейсера «Очаков» против царя участвова-ли, потом на каторге были в Печенегах вместе, теперь он работает в Курском укрепленном районе) рассказывал, что Белгород генерал Май-Маевский за-хватил еще 24 июля, а специальный уполномоченный по обороне Курской гу-бернии, Бухарин, до 26 августа все тянул и не давал возможности ввести во-енное положение в Курске. «Зачем, – говорил он, – пугать население, если Деникин не собирается наступать дальше?» А чтобы Москва не сразу разо-бралась, Бухарин посылал туда успокоительные донесения. Лишь вот теперь Ленин разобрался в этом обмане, дал кое-кому по шее за успокоительность, немного зашевелились…
– Да и то не очень расшевелились, – хриповатым голосом возразил Ширя-ев. Он встал у окна, задумался. Среднего роста, кряжистый. Из-под околыша военной фуражки венчиковой щеточкой торчали подстриженные в кружок русые волосы с пропядинками седины. Крупнокостное лицо чисто выбрито, на широком подбородке мерцали блестки пота: в купе жарко, испорченное окно не открыть.
Покосившись на Анпилова, Ширяев поманил его пальцем к окну. Бежали мимо поезда телеграфные столбы, деревья, придорожные кустарники. По проселку вдали медленно двигались клячи, впряженные в повозки с кладью. Крестьяне стегали кляч кнутами, те изгибались, сверкали на солнце оскален-ные зубы.
– Вот так и мы живем…, – вздохнул Ширяев. Помолчав, добавил: – Дени-кин напирает. А нас две недели держали, пока приняли на десятиминутную беседу. Да и беседы не было: прочитали нам составленную нами же анкету и спросили, не желаем ли чего добавить? Тьфу ты, чертова закваска! Неужели не могли без этой полумесячной волокиты написать просто в приказе, что мы назначены?
– Никак невозможно, – хихикнул котельщик Ефанов, вытирая рукавом гимнастерки пот со своего смуглого сухощавого лица с маленькими черными усиками под острым птичьим носом. Поморгал черными-черными маленьки-ми глазками и снова хихикнул: – Если наверху будут быстро делать и к на-шему голосу прислушиваться, то никто из них в герои не выйдет и песни про них поэты не составят…
– Как же это так? – удивился Анпилов.
– Расчет простой, – сморщив нос и покряхтев, продолжал Ефанов. – По-медлят, пока Деникин придавит нас к Иисусу, а потом и проявят свою гени-альность, начнут сокрушать врага нашими головами и костями. Ведь мы все равно Деникина одолеем… Могли бы даже не выпускать его с юга в наши края, но тогда не было бы песен и славы кое для кого из верхов. Ленин же давно требовал упредить Деникина…
– Судить подлецов, судить! – застучал Новых кулаком о стенку вагона. Круглое бритое лицо его разгорелось, белки карих глаз полыхнули кровавы-ми прожилками. – Как полноправные члены Трибунала, будем судить беспо-щадно!
– Побереги, Степаныч, кулаки, – улыбнулся Бреус, ладонями смахнул пот с мясистых щек своего распарившегося красного лица. – Побереги…
Взглянув на Бреуса, Анпилов подумал: «Помню, когда ему, Александру Ильичу, было лет двадцать. Выглядел он хлестким худощавым парнем, а те-перь вот разросся: лицо щекастое, в широких ноздрях короткого носа пучки волос, заплывшие желтоватые глазки под очками ныряют шустро. До чего же переменчиво его человеческое обличие…», но вслух сказал другое:
– Чего же беречь не купленные кулаки?
– Годятся самих себя ими колотить за промахи, – расхохотался Бреус и подмигнул на Якова Новых: – Размечтался матрос подлецов судить… Конеч-но, мы будем судить разную мелочь. Вот, например, пришлось мне с Дмитри-ем Крутиковым и с комдезовским отрядом 4 августа в Бараново быть в поис-ках дезертиров. Никого не поймали, а председателя арестовали для острастки. Возможно, будем судить для примера. За нашу неудачу Уездвоенкома Гирина сняли, заменили Бурицким. Может, лучше станет дело? Не успели мы из Ба-раново приехать, пришлось скакать в Покровское: красноармейцы баб обиде-ли, кур поотобрали. Трех парней пришлось арестовать. По пути в Коробково заехали унять мародеров из 9-й дивизии. Тоже двух арестовали. Потом еще арестовали одного парня в запасном батальоне на Соковской даче купца Иг-натова за пораженческую агитацию. Вот этих пескарей, конечно, мы будем судить, а те щуки, по вине которых XIII-я армия до Старого Оскола из Дон-басса откатилась, а теперь переформировывается со скоростью движения улитки, для нас недосягаемы…
– Как это недосягаемы?! – кипятился Новых, хлопая своей бескозыркой о ладонь, так что между взлетавшими на воздух ленточками клубилось серое облачко пыли. – Мы до любого подлеца доберемся…
– Не доберемся! – сердито возразил Бреус. – Они стоят над нами, не под-судны нашему Трибуналу. Вот разве только передерутся между собою, тогда правда выяснится…
– Не спорьте, товарищи, – примирительно сказал Ширяев. – В политике не трудно ошибиться, а еще труднее сказать об ошибке, если опасаешься что мо-гут отрубить голову ни за что ни про что… Как вот этого, который начальни-ком Елецкого укрепленного района?
– Ян Фрицевич Фабрициус, – знающе сказал Бреус. – Хороший воена-чальник…
– Возможно, станет он героем гражданской войны, спорить не буду, – от-махнулся Ширяев. – Но когда я ему на приеме свои сомнения высказал насчет медлительности подготовки сил против Деникина, он посмотрел на меня та-ким взором, будто я есть настоящий контрреволюционер. Впялил он в меня свои острые серые глаза под густыми бровями, покрутил длинные рыжеватые усы, щипнул маленькую бороденку, даже нетерпеливо потревожил козырьком фуражки ежик своих жестких волос. Вот до чего разволновался. «Разве Буха-рин, на медлительность которого вы ссылаетесь, и Деникин одно и то же? – спросил он меня, чуть не зацепив мой нос своим огромным носом, придвину-тым ко мне поближе, чтобы другие не слышали нашего разговора. – Как вы думаете?» «А кто же их равняет? – отвечаю ему. – Я ведь только привел всем известный очевидный факт, что медлительность Бухарина облегчит деникин-цам захват Курска». А он совсем близко ко мне подсунулся и загадочно шеп-нул: «У людей уши выше лба не растут, как и курицы выше орлов не летают. Советую вам поберечь свою голову!» Вот я и смекаю: нас предупредили не умничать, не мешать начальству, которое само во всем разберется…
– И по-своему сделает, хоть ты лопни, – засмеялся Бреус, вышел из купе.
Разговор дальше не клеился, все умолкли и задумались, прислушиваясь к шуму поезда, к скрипению стенок вагона, к толчкам и щелканьям бандажей о стыки рельс. И чудилось всем в этом шуме, что неподалеку громыхали пуш-ки.
К этому времени Леониду Сапожкову удалось возвратиться из ЧК в Лу-керьевку: спасла от расстрела всемогущая дама, Ксенья Васильевна.
Леонид был сумрачен и молчалив. Вспоминая пережитые допросы, весь коробился: «И эта паскуда трясет перед ними гузном, – с омерзением думал он о Ксеньи Васильевне. – Она выручает из чекисткой петли своих будущих солдат. Но выдать ее невозможно: тогда не на что будет надеяться…»
Ненавидел Леонид розоволикого Федора Леоновича, в руках которого бы-ла власть государственного контролера мельницы и которого любила нежная блондиночка, Шура, Александра Демьяновна. Она жила в доме Сапожковых на правах опекаемой сироты из дальних родственников и всегда пугливо сто-ронилась влюбленного Леонида, а теперь и совсем стала недоступной. Она тщательно ухаживала за своей внешностью, носила изумительно шедшую ей к лицу голубую бархатную шапочку и влюбленными сверкающими глазами глядела на Федора Леоновича, на свое счастье.
В сердце Леонида постепенно вытравились все радости. Даже свои мель-ничные поставы он возненавидел, так как приходилось ему не рабом и не хо-зяином выстаивать у них целыми сутками, щупать пальцами горячую муку и подкручивать снасть, чтобы завозчики не ругали за хрусткий помол.
А в это время, переполненный весельем души, Федор Леонович самолич-но запрягал тонконогую молодую рыжую кобылу в узкие двухместные дрож-ки с высокой кожаной подушкой, сажал позади себя Шуру и выезжал в Репец на состязание с Мишей Жилиным.
Тот считался в округе мерилом конской резвости: ни одна лошадь не мог-ла перегнать его на километровой дистанции. А вот Федор Леонович решил добиться своего, перегнать. Уже три раза подряд он проигрывал и публично выплачивал Жилину денежный и продовольственный приз, теперь собрался на четвертое состязание.
На этот раз «Зорька» перегнала Жилина, так как он на какое-то мгновение замешкался, уловив ухом какой-то странный гром с Юга, хотя небо было без-облачным, голубым, в нем плыли белые нити паутины: неподалеку громыха-ли пушки.
Федор Леонович не слышал их громыхания, заглушенного стуком колес, звоном глухариком на конском ожерелье, теснотой радости победы над Жи-линым и волнением крови от жаркого прикосновения к нему Шуры: испуган-ная бешеной скачкой кобылы от церкви пол гору до Оболенских, она обхва-тила руками талию Федора Леоновича, прижалась к его спине всем телом, жарко дышала в затылок.
– Ну, Леонид Поликарпович, сегодня мы обогнали Жилина, – передавая «Зорьку» Абраму Жвачке и помогая Шуре сойти с дрожек, похвастался Фе-дор Леонович. – Птица из нашей «Зорьки» вырабатывается…
Леонид криво усмехнулся, в мутных глазах мгновенно сверкнуло. Тронул Федора Леоновича за рукав, повернул лицом к югу.
– Слышишь, громыхает? Наверное, скоро тебе потребуется «Зорька» с ее быстроногостью…
Наступила ранняя осень. Бурели высохшие жнивья, косяки птиц раньше обычного летели в теплые страны. Но в синей дали, за горизонтом и ни весть возле каких сел продолжались бои: Красная Армия сдерживала южную и ме-ждународную контрреволюцию. Но Леонид ожидал прихода белых с болез-ненным нетерпением. Он жаждал мести за отца и за сестру, Люсю, за конфи-скованный хлеб и вырубленные леса у пруда, за контрибуцию и отобранное Ревкомом старинное трюмо. Он хотел мстить и за то, что смутили его душу вопиющими противоречиями гуманных лозунгов и неописуемых жестокостей битвы, после чего он ни во что уже больше не верил, во всем сомневался и питал себя лишь горькими соками ненависти…
Постепенно опустело поле. По утрам на измызганном коровьими копыта-ми жнивье, между серых змеек-тропинок, серебрился иней. Казалось издали, что это блестела синеватая поверхность остывающего озера, пересеченная рябью тронутой ветром воды. Вечерами запад пылал кроваво-красными зо-рями, начинали дуть холодные ветры.
С тоской прислушивались люди и знали, что неподалеку не гроза разрази-лась, а громыхали пушки. Но людям говорили другое многочисленные упол-номоченные, выступавшие на сходках.
– Несметные подкрепления идут к нам из Москвы! – кричали они и стра-стно колотили себя в грудь, угрожали отдачей под суд паникеров, угрожали расстрелом за распространение слухов о приближении армии Деникина. Даже аэропланы, наполнявшие металлическим гулом воздух над селами Курской губернии, объявлялись зловредной выдумкой, говорить о которой запреща-лось под страхом расстрела. – Никакой прямой опасности нет. На днях белые армии будут смяты и уничтожены до последнего солдата. Кто вам сказал, что конница Мамонтова прорвалась в тыл, ударяет по нашим городам? Это про-вокация для паники, за такие слухи будем расстреливать…
Сельские Ревкомы, сбитые с толку такими жаркими речами «успокоите-лей», продолжали в прифронтовой полосе политику «лобового удара», озлоб-ляя население и не помышляя об эвакуации. Лучшие кадры их ставились под угрозу поголовного истребления.
Усомнившись в речах успокоителей, Павел Байбак послал курьера, Се-режку Каблукова, в Старый Оскол и в город Тим разведать, как оно там и что, а сам с товарищами ночью осмотрел пещеру в «Малых Борках», неподалеку от села Покровского, чтобы укрыть в ней Ревком в трудную пору.
Сережка Каблуков вернулся из города встревоженным. У товарищей-чоновцев узнал, что произошли важные события в запасном батальоне на Иг-натовской даче. Командир его, бывший царский офицер Тапешкин, высокий рыжий толстяк, спутался с дочкой купца Сенина и запустил дела, в батальоне хозяйничал его заместитель, бывший царский офицер Неелов. На квартире своего тестя, в районе бойни на Гусевке, организовал штаб по сдаче города и батальона белым, которые уже совсем близко: их наблюдательные «колбасы» - аэростаты бывают видны в ясное время.
В команде связи батальона служил Вася Кандауров, его прислали сюда рядовым бойцом после излечения в Воронежском госпитале от ран в бою под Тишанкой с красновцами в ноябре 1918 года. Член РКСМ и уже опытный в боевом военном деле, он заподозрил недоброе в поступках командира ба-тальона, его заместителя и некоторых других. Проследил, как мог, а потом заявил в ЧК. Они ходили в ЧК тайком вместе с каким-то Славкой Поповым, тоже членом РКСМ.
Начались аресты. Арестован офицер Беликов, сын врача, а Неелов бежал к деникинцам. Запасной батальон перевели теперь в Щигры, а теперь, говорят, угнали в Орел, в какие-то Кромские казармы…
– Так вот оно как оборачивается дело, – слушая Сергея, задумчиво сказал Павел Байбак. Потом встряхнулся, спросил: – Чем же Игнатову дачу теперь заполнили?
– Точно не могу сказать, – пожал Сережка плечами, – но Яшка Семенов, контролер на Боцмановской мельнице (Мы с ним вместе из Старого Оскола шли до Стужня), рассказывал мне, что ему известно от брата, от Георгия Иванова. Он ему родной по матери, а по отцу – нет, потому и фамилии раз-ные…
– Не тот Иванов, который заместитель Упродкомиссара и заведует рас-пределительным отделом? – прервав Каблукова, спросил Байбак.
– Да, он и есть. А что?
– Тогда рассказывай. От того человека можно знать точные сведения. Он же серьезный, коммунист… Насчет запасной роты рассказывай, что она там собою представляет?
– Пособрали туда разных тыловых ополченцев из буржуев, купеческих приказчиков и компаньонов, чтобы держать под надзором удобнее. Там и все родственники купца Малахова из села Березовки, вся его контора – Синдеев Михаил, Сысоев Дмитрий…
– Ясно, – прервал Байбак Сергея. – Ничего надежного в такой роте нету. Может она и по белым стрелять и по нашим, как приловчится в подходящую минуту… А теперь вот я тебе скажу, и отрежь себе язык – ни слова никому об этом: подготовляю уход нашего Ревкома в пещеру, в Малые Борки. Будешь туда по ночам провиянт возить… Один будешь ездить, а там тебя всегда лю-ди встречать будут и провиянт разгрузят, снесут в пещеру. Не побоишься?
У Сергея захватило дух от радости, что такое поручение выпало на долю. Ничего от волнения сказать не смог, а только взял широкую ладонь Байбака, поласкался об нее щекой и потом, глядя на председателя Ревкома горящими, как звезды, глазами, кивнул головой: «Все, мол, сделаю, никому не скажу и никого не боюсь…»
…………………………………………………………………………………
Товарищ председателя Уисполкома, Прядченко, все свободное время про-водил с Ксеньей Васильевной.
– Шансы могут не повториться, – твердила она при всякой встрече и убе-ждала, что в разговоре с нею товарищ Р… обещал продвинуть кандидатуру Прядченко в Малый Совнарком при первой подходящей возможности, но требовал проявить твердокаменный дух и не допускать никаких «паникерских совещаний о бдительности и мобилизации к отпору белым: все нужное пре-дусмотрено сверху, будет сделано без местной партизанщины».
Прядченко поверил, использовал весь свой авторитет, не допустил сове-щаний. Охотно рассылал в низовые Ревкомы различные успокоительные те-леграммы Центра, обзывал паникерами работников уездного аппарата за раз-говоры о приближении фронта к городу, поощрял накапливание в Старом Осколе продовольствия, обмундирования и снаряжения на целую армию, за-держивал отправку из подвалов банка золотых запасов. В Старом Осколе по-вторялся довод Бухарина: «Не нужно пугать население…»
В Москве заговорили о Прядченко, как о человеке с железными нервами и стальной волей. Его кандидатура попала в список членов Малого Совнарко-ма, а потом товарищ Р… подчеркнул фамилию Прядченко двойной красной линией, написал рекомендательную записку и высказался в ней за предостав-ление Прядченко поста Председателя Малого Совнаркома. И на много лет погреблись эти «тайны мадридского двора», имевшие место в России, когда неподалеку громыхали пушки, над Революцией глыбой повисла опасность.





38. ДОБЫТОЕ В БОЯХ

Когда Шабурову стало известно распоряжение Бухарина не вести боев на линии Курск–Старый Оскол и отводить войска на север, в направлении Елец-кого укрепленного района, он добился созыва узкого совещания при Укоме партии без участия Прядченко. Обсуждался вопрос эвакуации города и остав-лении здесь людей для нелегальной работы в тылу деникинских войск.
Писателя Крутикова Дмитрия назначили представителем Укома и Уездво-енкомата в комиссию Уездного бюро профсоюзов по эвакуации семей коман-диров и красноармейцев, советских и партийных активистов.
На Константина Федоровича Кривошеева возложили обязанность полити-ческого комиссара всего Старо-Оскольского гарнизона. Председателем Рев-кома был назначен коммунист Бурицкий, в руках которого сосредоточились таким образом власть Уездвоенкома и начальника гарнизона. В помощь ему были выделены Бобраков и военный руководитель Разуваев. Слабенькому духом Николаю Дьякову никто в Ревкоме уже не доверял…
Ревком и Военкомат должны были эвакуироваться на станцию Касторное. По предварительному расчету, с Ревкомом отправлялось имущество Уездво-енкомата на 60 подводах под охраной 500 штыков. Они должны были во что бы то ни стало отстоять от возможных налетов мамонтовских конников это военное имущество (оружие и боеприпасы), добытое в боях.
Из караульной роты решили отпустить в 1-ю бригаду 42-й пехотной диви-зии лишь Калюкина Филиппа с тринадцатью бойцами, поскольку он назначен старшиной роты носильщиков. Но попросили при этом начальника Политот-дела дивизии товарища Данилевскую отпустить в распоряжение Укома на-борщика, члена РКСМ Николая Акинина, для включения его в подпольную группу в Старом Осколе.
Приняли к сведению, что бывший владелец типографии, ныне ее заве-дующий, Алексей Попов потребовал от своего сына, Александра, не отби-ваться от Советской власти, ехать вместе с типографией в эвакуацию, а потом и воевать против белых. Такое расслоение мысли буржуазии предвидели ос-новоположники марксизма. Но в то же время Ревком поручил под личную от-ветственность председателя Усовнархоза Иванова и Тверитинова строго на-блюдать за Александром Поповым и включить в эвакуационную группу типо-графии ее наборщиков – петроградца Кутепова, эстонца Юргельсона, старо-оскольцев – Дерябина Павла, Парахина Захара, Соколова Михаила. Сопрово-ждать типографию до станции Рогожино в Москве, где и сдать на государст-венное хранение до возможности вернуть ее назад после разгрома Деникина.
Караульной роте под командованием Симонова и его помощника Дрожен-ко приказали следовать при Ревкоме в качестве его охраны. Командиром пер-вого взвода рекомендован в интернациональных соображениях гусевский цы-ган Дмитрий Эрденко.
ОСОБОЕ РЕШЕНИЕ: «Бурицкому, Бобракову и Шабурову поручить раз-работать и объявить исполнителям инструкцию о подпольной политической и диверсионной работе под лозунгом «Защищать добытое в боях социалистиче-ское Отечество!»
Старый Оскол, поскольку регулярная армия оставляет его без боя. Решено защищать собственными силами до тех пор, пока будут полностью вывезены на север все государственные ценности.
Начальника коммунистического отряда, Межуева-Бабая, назначить ко-мандиром сводного отряда. Придать отряду в помощь двести железнодорож-ников, в том числе полуроту касторинцев, которых обещал привести Меща-нинов. Отряду занять, как только потребуется, рубеж на реке Оскол у Чер-нянского моста и развернуть там боем наступающие части белых. Связаться с чернянским отрядом коммунистов, которым командует Петр Гончаренко. Постановка боевой задачи отряду Межуева возлагается на Бурицкого и Ша-бурова. Цель боевых действий отряда – задержать противника на трое суток. Передать отряду батарею трехдюймовых орудий, всю пулеметную команду и максимальный запас патронов и снарядов.
Кривошеева Евдокима Прохоровича назначить помощником Межуева-Бабая.
Разрешить использование вооруженной группы солдат-фронтовиков под общим командованием Тараса Бульбы-Булата в качестве резерва Межуева-Бабая.
Подготовить и держать в запасе специальный эшелон для переброски от-ряда секретным порядком к Чернянскому мосту. Исполнение задания возло-жить на секретаря транспортного Ревкома товарища Сверчкова. Уточнение задачи и инструктаж возложить на Бурицкого и Шабурова».
Предложение Бурицкого: «Отряд назвать «Жертвой революции и всего, добытого в боях».
Принято единогласно.
…………………………………………………………………………………
Прядченко узнал о состоявшемся совещании и его решениях, но Ксеньи Васильевне не сказал об этом: было опасно. Зато он поспешил вызвать к себе знакомых девушек из Казацкой организации РКСМ, одну из которых, Марию Рябчукову, тайно любил.
– Оставаться в Казацкой вам больше нельзя. Немедленно собирайтесь, от-правим вас в Касторное. Может быть, сумеете быть разведчиками. Говорят, появились там невдалеке конники Мамонтова. Будете наблюдать за силами, техникой, передвижением мамонтовцев. Сведения должны передавать в раз-вед. отдел штаба 3-й дивизии… с кем желаете пойти вместе? С Полей Усти-новой? Пожалуйста. Так и буду иметь в виду. У церкви вас ждет подвода…
… Между тем Ревком действовал, выполняя постановления секретного совещания при Укоме РКП(б).
Курьер еще раз прочитал адрес на голубом пакете с сургучной печатью: «Слобода Ламская, улица Зеленая, дом 17, ветерану революции Константину Михайловичу Анпилову». Задумался. Карие глаза сузились, на черномазом лице отразилась забота. «Ветеран. Что же это слово означает?»
Постоял у калитки, поправил скрещенные на груди брезентовые ленты с медными планочками и патронами, бухнул сапогом о доски добро, забор дрогнул.
На крыльцо вышел широкоплечий, немного сутулый человек с красным скуластым лицом, спросил коротко:
– Ко мне? Так заходи быстрее, мы собак не держим, штаны не порвут…
– Не знаю, к вам ли? – замялся парень. – Мне ветерана революции това-рища Анпилова…
– Будем знакомы, – сказал широкоплечий, – я как раз и есть Анпилов. Прошу в комнату.
– Покушать с нами не желаете? – спросила Наталья Петровна, подавая на стол жареную картошку и огурцы.
– Очень даже желаю, непременно поем, – признался курьер. – С утра вот все бегаю, не удалось нигде…
Пока Константин Михайлович читал бумагу и задумчиво чесал пальцем в затылке, курьер исправно хрустел огурцами, уписывал картофель. Пощипы-вая кусочек серого хлеба для духу и полноты впечатления еды, изредка по-сматривал на сосредоточенное лицо хозяина.
– Так и передайте председателю Ревкома товарищу Бурицкому – приду, – сказал вдруг Константин Михайлович громко и даже торжественно. – И ска-жите спасибо, что не забыли про ветерана первой революции.
Курьер встал, осторожно сунул в карман еще одну печеную картофелину в мундире, потом взял было под козырек на прощание, но тут же нерешительно опустил руку, застеснялся.
– Ты бы, Наташа, там по хозяйству, – догадливо отослал Анпилов жену, заметив по глазам парня, что есть какое-то у него желание. «Может, думает человек хлебца попросить, стесняется при жене».
Наталья Петровна вышла, Анпилов спросил у парня:
– Чего еще? Говори смелее…
– Скажите, пожалуйста, какой это чин «Ветеран революции»?
– Это не чин, а добытое в боях звание. Пришлось мне в пятом году против царя воевать. Народ считает наше дело заслугой перед Родиной, называет нас ветеранами…
– Вы еще тогда за свободу боролись?
– Да, было дело. В Севастополе, – коротко бросил Анпилов. – Большой смысл есть в слове «Ветеран». Вот и ты сейчас важную справляешь службу. Пройдут года, станут и тебя называть ветераном революции. Народ оценит, что ты в юности помогал ему оборонять добытое в боях. А теперь, дорогой, иди – очень важные ты разносишь пакеты…
В Ревкоме, куда вслед за курьером прибыл Анпилов, застал он нескольких знакомых товарищей, среди которых был худощавый с прищуренными серы-ми глазами председатель профсоюзной организации механических мастер-ских Иван Федорович Мирошников.
– Город временно придется покинуть, – говорил Бурицкий, рыжеватый уз-коплечий невысокий человек с топорщившимися усами. – Тут уж обстановка такая сложилась, ничего не поделаешь. Решено оставить здесь людей на под-польной работе. Вот ему, – Бурицкий дружески потрепал Мирошникова по плечу, – поручаем руководство вашей подпольной группой. Тайный склад оружия тоже придется вам, Иван Федорович, взять на себя. Кому же, как не вам, знать дом номер тринадцать на Белгородской улице. Там ведь, кажется, ваши сестры живут?
– Живут, – согласился Мирошников и тут же сказал свое мнение: – Под-ходящее место в этом дворе для потайного склада: зашел за реальное учили-ще, шагнул на бугор и, пожалуйста, никакого подозрения. Дорога – рядом, спуск к Гуменскому мосту…
– Так и пусть будет, – сказал Бурицкий и сейчас же повернулся к Анпило-ву. – Вы будете связаны с товарищем Мирошниковым. Ваша основная задача – помогать диверсионной группе на транспорте. Подробности прочтете в ин-струкции. Конечно, действовать придется больше по своему разумению, но и без инструкции нельзя… Товарищ Шабуров вас ознакомит…
Прочитав инструкцию, Анпилов поднял глаза на Шабурова:
– Все понятно. Будет выполнено.
– По городу вы будете подчиняться товарищу Мирошникову, – добавил Шабуров. – В депо и на станции старшим диверсионной группы будет Данил Иванович Толмачев. Знаете его?
– Как же, как же! – воскликнул Анпилов. – Человек твердый. Он еще в пя-том году состоял в Комитете РСДРП, а в девятьсот восьмом власть сослала его административно в Сибирь. Человек верный…
– Ну вот, с ним и будете работать. Кроме того, в диверсионную группу ре-комендованы Кузьма Сорокин, молодой слесарь депо Александр Михневич, машинист Никитин… Конечно, можете привлечь верных людей самостоя-тельно, только с осторожностью. Товарищу Толмачеву мы уже обо всем ска-зали. Он с вами встретится в депо… Да-а-а, имейте в виду, мы оставляем в городе еще и вторую группу подпольщиков, политическую… О составе ее вам знать не надо, но если возникнет острая нужда в связях с этой группой, то… Вы знаете заместителя Упродкомиссара, Георгия Дмитриевича Иванова? Ну вот, к нему тогда. Он живет рядом с бухгалтером Корочинцевым, на пово-роте к Подгорной…
– Разыщем, Василий Петрович, – бодро ответил Анпилов. – Мы здешние места знаем…
– Вот и хорошо. А теперь подождите немного: товарищ Мирошников от-делается, с ним пройдетесь. На всякий случай, познакомит он вас с потайным складом оружия, с паролем и пропуском.
…………………………………………………………………………………
Наташа, сестра Шабурова, вбежала в Ревком и разрыдалась, неловко уби-рая под платок растрепавшиеся черные волосы дрожащей рукой:
– Васенька, что же мне теперь делать? От голодной смерти убежала сюда с Клавочкой из Москвы, а тут белые, говорят, к Чернянке уже подходят. Если бы жил Иван Егорович, тогда его печаль, а то его юнкера еще в семнадцатом годе у кремлевской стены расстреляли, вся беда теперь на мою головушку горькую валится…
Василий отложил дела, обнял Наташу за плечи, как и много лет назад об-нимал ее в камере свиданий Бутырской тюрьмы.
– Не плачь, Наташа, – ласково сказал он. – Я напишу бумагу начальнику эшелона с госпитальным имуществом и ранеными, возьмет тебя, поедешь… Да не робей, начальника ты знаешь: Валентина Лаушева, что вчера выступала на митинге женщин…
Наташа кончиком белого платка вытерла слезы.
– Только я обязательно возьму с собой всех ребятишек и Клавочку. Хотя Клавдия Сергеевна, твоя теща, человек душевный, но боязно: соседи расска-жут белякам, что она теща коммуниста, детей поизведут…
– Конечно, конечно, я об этом напишу в бумаге, чтобы тебя с ребятишка-ми взяли. Только не забудь, скажи Гале, чтобы меня не ожидала. Пусть с то-бою же немедленно к эшелону. Она там сама знает, что делать. Вот и бумага тебе, Наташа, теперь поспешай. У меня еще много дел и все неотложные. Не обижайся, что тороплю, нужно позаботиться спасти все, добытое в боях. – Он крепко поцеловал сестру в губы и, глядя на закрывшуюся за ней дверь, взялся за трубку телефона, чтобы подавить подступившие к горлу слезы, начал сер-дито звонить Разуваеву.
– Еще раз уточняю, – сказал он в трубку. – Да, уточняю задачу, и вы про-верьте лично исполнение: все уполномоченные и контролеры должны немед-ленно сняться со своих мест, иначе их могут уничтожить белые…Если есть хлеб на мельницах, немедленно грузить и прямо к эшелонам… Да-да, дени-кинцам ничего не оставлять. Что делать с запасной ротой? А то, что и преду-смотрено… Как забыл? Посмотри план, вариант второй, пункт четвертый. Ну вот, большего от этой роты ждать нельзя… В заслон ее, в Роговом лесу… От командиров и рядового состава отобрать расписки… За бездеятельность или сдачу белым без боя посули расстрел, как только вернемся сюда… Конечно, конечно, это действует… Пусть хоть немного помогут нам отстаивать добы-тое в боях и то плюс… До свиданья! Действуй без промедления… Да-да, мне нельзя, ожидаю Мешкова, потом чернянского товарища… Эшелон для отряда готов… Да-да, я уверен в успехе… Эвакуация имущества идет полным хо-дом… Добытое в боях не отдалим белым… Конечно…





39. ЧЕРНЯНСКИЙ БОЙ

Только что вышли из кабинета Межуев-Бабай с Мещаниновым и Тарасом Бульбой-Булатом, как на прием к Шабурову прибыл чернянский коммунист Петр Гончаренко.
Этот оказался горячим и настойчивым человеком, заспорил с первой же минуты разговора, когда Шабуров намекнул, что в отряде чернянцев есть не-обстрелянные люди, которые могут испугаться необычного положения заса-ды, сорвут все дело.
– Нет, чернянцы не испугаются и не сорвут, – стоял Гончаренко на своем, доказывая Шабурову целесообразность посадить чернянскую группу в засаду для удара по флангу белых. Когда они развернутся вблизи моста. Возбужден-но подкручивая рыжеватые усики, локтем то и дело отталкивал назад бол-тавшийся на ремнях револьвер в кобуре, старался убедить Шабурова приме-рами: – У нас, правда, есть с десяток необстрелянных членов РКСМ, но они все боевые. Остальной же народ имеет опыт боев. Мы пятнадцатого марта уже бились с май-маевцами под Дебальцево. Ну и бой, скажу я вам! Белые, как собаки, лезли. Чуть было не прорвались. А тут подоспела группа отдель-ного флотского отряда. Заметьте, наших чернянцев было там много. Коман-довал группой чернянец, Григорий Павлович Иванченко. «Приготовить гра-наты! – скомандовал он. – Смерть врагам!» И, потрясая землю гранатными взрывами, бросились матросы в штыковой бой вслед за Иванченко. Все мы бросились в штыки. А ведь против нас были офицерские батальоны май-маевцев. И побежали они. Но с фланга ударили белогвардейские пулеметы, свежие силы пошли в обхват. Ранило Иванченко в обе ноги. Упал от невоз-можности стоять. А тут пулеметом белые всю нашу цепь отсекли, нацелились штыками на Иванченко человек восемь беляков. В плен его хотели взять. И что же вы думаете, товарищ Шабуров? Григорий нащупал гранаты и взорвал себя вместе с насевшими на него белогвардейскими офицерами. Тут мы рва-нулись, погнали беляков, кололи штыками, били прикладами. Нашего това-рища мы привезли в Луганск, там и схоронили 20 марта в городском сквере с воинскими почестями. Ну что ж, если оно так получилось: отступила к на-стоящему времени наша 42-я дивизия, вся XIII-я армия. Но мы помним наше-го Григория Павловича, мы за него белым отомстим, не испугаемся… Отсту-пили по приказу, не по трусости…
– Хорошо, верю вам, товарищ Гончаренко, – прервал его Шабуров. – Ва-ша группа будет включена в сводный отряд. Ведь сейчас сложилась вот какая обстановка, нельзя действовать вразрез: дивизии Май-Маевского продвига-ются из Белгорода, корпуса армии генерала Сидорина наступают от Нового Оскола, а специальный уполномоченный по обороне Курской губернии, Бу-харин, приказал отвести регулярные войска с нашей линии к Ельцу. Но разве можно оставить белым или уничтожить огромное имущество в Старом Оско-ле? Здесь запасы республиканского золота, обмундирование на целую армию, продовольственные склады. Вот почему Уком РКП(б) и Ревком решили за-щищать подступы к городу своими силами. Вашу группу чернянцев включим в отряд под общее командование. Сейчас напишу бумагу, отправляйтесь на вокзал к Межуеву-Бабаю. Знаете его? Вот и хорошо… Желаю успеха в бою!
– Вы будто на парад собрались, – проводив Гончаренко и встретив на-чальника пулеметной команды, Мешкова, сказал Шабуров. Тот покосился сам на себя, на желтую хромовую тужурку и на ремень со сверкающими ко-лечками и бляхой, на замшевые перчатки, пожал плечами, промолчал. А Ша-буров добавил: – Но ведь не парад, предстоит, смертный бой, Николай Сер-геевич…
– Знаю, Василий Петрович, все знаю! – возразил Мешков сухо и даже не-дружелюбно, обиженный замечанием. – Не хочу быть одетым хуже моих вче-рашних коллег, с которыми буду сражаться на поле брани. Докладываю: я и вся пулеметная команда к бою готовы!
– Простите, Николай Сергеевич, я грубо и необдуманно упрекнул вас. Но теперь не до личных счетов. Вызвал я вас, чтобы проститься. Обстановка сложная – мы уже беседовали об этом, всякое может с нами случиться.
Они обнялись, расцеловались. Потом Мешков козырнул, сделал кругом и направился к выходу.
– Желаю успеха! – крикнул Шабуров вслед. – Вы кадровый офицер, сами понимаете…
Глухой ночью, переброшенный на специальном поезде, отряд занял пози-ции на Осколе, у моста.
По совету Мешкова, мост не стали взрывать. Его прикрыли замаскирован-ными пулеметами, батареей трехдюймовок и засадами группы чернянцев под командованием Петра Гончаренко и касторенской полуроты Александра Ме-щанинова, который категорически воспротивился быть в резерве.
– Я, знаете, очень жалею, что от своего товарища-черноморца отстал, от Константина Анпилова! – горячился Мещанинов, доказывая свое право по-скорее столкнуться с царскими офицерами в бою. – Константин Михайлович уже и на бронепоезде воевал с немцами и гайдамаками, и с мамонтовцами вступал в перестрелку, когда дивизия Постовского своим крылом захватила Касторное и взорвала скрещение железных дорог Воронеж-Киев, Старый Ос-кол-Елец. Это 6 сентября. Потом Анпилов со старооскольской бригадой же-лезнодорожников этот взрыв ликвидировали, а мне опять же не пришлось: пробыл у Артабекова, начальника особого отдела штаба фронта по его вызо-ву…
– Хватит, убедил! – сказал ему тогда Межуев-Бабай. – Садись в засаду. Но имей ввиду, если меня убьют, будешь командовать всем отрядом. Люблю та-ких небольших по росту, но богатырей по духу, ей-богу! А связных и вы и Гончаренко пришлете ко мне и к Мешкову, чтобы с пулеметами был у вас контакт.
Связной от группы Гончаренко понравился Мешкову. Это был сорокалет-ний человек, рядовой солдат первой мировой войны, Тихон Романович Иван-ченко. Разговорившись, он рассказал ночью Мешкову всю свою биографию, поведал мечту о жизни.
– Землю пахать желаю, руки свербят, а беляки разные, буржуи с помещи-ками не дают нам развороту, мешают пахать, – жаловался Тихон. – В пятом годе мы князя Касаткина Ростовского хотели убить, жандармы не дали. В одиннадцатом году снова запалили, а нас гамузом судили, кого на каторгу, кого – в тюрьму. Тут тебе четырнадцатый год пришел – на войну забрали. Воевать пришлось мне с Австро-Германией. Во второй роте 321-го Окского пехотного полка служил. Спросите Ивана Захаровича Матвеева из деревни Волоконовка-Окуни, не даст мне сбрехать: со мною служил в одной роте, ра-неный в обе голени.
Потом революция, сковырнули мы было царя и буржуев разных. Пришел я домой, а тут Советская власть началась, с фронту крестьян отпустила, к зем-ле. Ну и сами все эти вопросы начали мы решать самостоятельно. Может быть, знаете Заболотина? Он у нас председателем волостного комиссариата земледелия, в Чернянке. А я в членах ходил. В прошлом году, 25 марта, если уточнить, решали мы вопрос о распределении земли под яровые и озимые по-севы. Пятьдесят три человека решали и проголосовали 43 «за», 9 «против», 1 «воздержался», что все земли крестьянские и церковные, за исключением по-мещичьих и крупных владельцев, где применялся наемный труд, должны по-ступить в общество на яровой посев 1918 года без нарушения общественных границ, а все другие – помещичьи земли – распределить между обществами с недостатком земли…
Наемный труд в хозяйстве по обработке полей, постановили мы, нельзя применять. Допускается общественная помощь лицам – по усмотрению об-щества.
Дело было совсем хорошо пошло: обсеменили землю, инвентарь у поме-щиков поотобрали. Жить бы, пахать и радоваться, а беляки опять лезут на грудцы. Вот и я решил с ними драться до самой смерти… Без земли все рав-но, если они одолеют и отберут, жить невозможно… А вам, небось, грустно идти с нами заодно? Знаю вашего батюшку, мильонами ворочал…
– Нет, не грустно! – возразил Мешков. – Я люблю свободу для людей и для себя. Настоящую свободу, а не бумажную. Чтобы вот ты пахал, как душа хочет, а я бы писал, как в жизни было. Признаться, записываю все виденное глазами своими и пережитое самим, рядом вот с такими людьми, как вы, Ти-хон… Стой, кажется, белые идут?
Замолчали, прислушались. Нарастал гул, стучали колеса. Донеслось ржа-ние лошади.
– Да, идут… Вместе с утром туманным идут, с дождливым утром…
Колонна белогвардейцев была густая, длинная, походная. Видать, боя не ожидали.
На мост ступили солдаты-разведчики. Потопали сапогами о доски. Потом несмело прошли до середины. Здесь постояли, удрученные тишиной и пред-чувствием беды. «Не будет ли взрыва, как в Валуйках? – замирали сердца от страха. – Не дай, боже, детишки дома, семья…» В экстазе обреченности ры-сью пробежали до конца моста, бегом возвратились к ожидающей их замер-шей колонне.
– Целехонек, без мин! – кричали с какой-то дикой, взвинченной радостью, не веря самим себе и тишине над мостом и над берегами. – Убежали красно-пузики, не до мин теперь комиссарам, удирают к Москве…
Тихо двинулись первые ряды, как бы прислушиваясь к шепоту моросяще-го на мост дождя. Потом кто-то запел для веселости духа:
«…Марш вперед, марш вперед,
Бравые гусары!
Марш вперед, Россия ждет,
Бравые гусары!…»
– Вы слышите, их «Россия ждет»? – глядя на пеших и конных белогвар-дейцев, плотно заполнивших мост, прошептал Иванченко Тихон, выругался со злостью. – А ведь брешут, не ждет их Россия…
Мешков закусил губу. «Думают возвратить России царя эти бравые гуса-ры! – злость закипела в сердце. Вспомнил, как вот такие же гусары распевали стихи Пуришкевича о Керенском:
«Лик царей благообразен
И почтен в хвале.
Ты же просто – Стенька Разин,
 Бритый у Рабле».
Хмм…, Стенька Разин! Того бы народ не прогнал, а вот диктаторов раз-ных, в какие бы они ризы не одевались, народ не любит, всегда прогонит. Не желают люди жить в бесправии. Где же теперь этот хлюст, Федор Шерста-ков? Любил он, бывало, на вечеринках «Союза фронтовых офицеров» запе-вать цыганский романс:
«Все сметено могучим ураганом,
И нам с тобой осталось кочевать.
Пойдем, мой друг, в шатры к цыганам:
Там не умеют горевать.
Там бубнов звон, гитары стоны,
Там песня воли и степей,
Там, в кибитке, забудем пытки
Ненужных призрачных страстей».
Не там ли он «кочует», в корпусах Сидорина?» – плескались воспомина-ния, мысли вопросы в накаленном мозгу Мешкова. Повернув голову к Тихону и, вскинув бинокль к глазам, прошептал:
– Верно, товарищ, не Россия их ждет, а смерть!
Мешков напряженно всматривался в колонну, выискивая знакомых. Вдруг он вздрогнул. Один из всадников, хорошо видимый в поле бинокля, привстал на стремена и звонко закричал кому-то в глубину колонны:
– Орудия гоните, орудия!
Скрытый от взора белых нарочито расставленными суслонами конопля-ной тресты, Мешков продвинулся к пулемету. Что-то знакомое почувствовал он и в звонком голосе всадника, и в его узких плечах и в повороте корпуса. Когда же всадник, отдав приказание об орудиях, снова повернулся лицом вперед, Мешков чуть не вскрикнул от удивления: он узнал Виктора Полозова. «Сын кадетского профессора истории идет с ними, с белогвардейцами, – по-думал Мешков с усмешкой. – А я, сын именитого купца-миллионера, лежу в засаде рядом с потомками Стеньки Разина. Как все же сложна и не всегда раскрыта для других жизнь свободолюбца из среды воротил прошлого…»
– Пальнуть, что ли? – взявшись за рукоять затвора и глядя на Мешкова, удивительно спокойным голосом сказал Тихон. – Я без промаха срежу вот этого офицерика, что на коне…
– Не сметь! У вас есть своя обязанность! – не отрывая бинокля от глаз, сердито сказал Мешков, отстегнул почему-то клапан кобуры револьвера. – Без моего приказа ни одного выстрела…
– Товарищ Мешков, товарищ Мешков! – нетерпеливо и заикаясь от на-пряжения, пискливо сказал один из пулеметчиков. Голос его вибрировал, как струна на гавайской гитаре. – Товарищ Мешков, беляки совсем близко. Стре-лять не успеем…
– Дайте, я сам! – отняв бинокль от глаз и взявшись за ручки затыльника пулемета, сквозь зубы выдавил Мешков. «По количеству своих потерь враг судит о силе противника, – мелькнуло в мозгу. – Надо вызвать у врага самое превратное представление о наших силах и заставить его отказаться от губи-тельного для нас колонного тарана, развернуться в боевой порядок. Нам это нужно, чтобы выиграть время».
Покрутив целик, большими пальцами нажал насечку гашетки. Пулемет за-стучал неожиданно громко, так как мост резонировал, местность в кустарни-ках отзывалась эхом. Очереди, казалось, не будет конца. Хоботок, сверкая пламенными крылышками, медленно ходил по горизонтали, будто принюхи-вался. На мосту метались и падали люди. Раненые лошади с пронзительным ржанием и визгом взвивались на дыбы и опрокидывались вместе со всадни-ками через сбитые перила в реку.
Полозов зацепился шинелью за железную скобу, безжизненно качался над Осколом. Грудь его темнела от крови. Гнедая его лошадь, оскалив желтые зу-бы и прикусив от боли язык, пыталась все же выплыть на берег. За ее длин-ной черной гривой тянулась по воде широкая алая полоса крови из пробитой пулями шеи.
– Вот так и стреляйте! – сказал с хрипотцой Мешков, откашливаясь и раз-дувая широкие ноздри своего пирамидального носа. Он передал пулемет пер-вому номеру, замшевой перчаткой вытер вспотевшее и мокрое от дождя ли-цо, добавил: – Кинжально стреляйте, чтобы ни одна пуля не пропала.
«Все сметено могучим ураганом и нам с тобой осталось кочевать…», – сами собой звучали слова цыганского романса в разгоряченном мозгу Меш-кова при виде беспорядочно отхлынувших с моста белогвардейцев и остав-шихся на мосту десятков трупов людей и лошадей.
– Шерстаковы, конечно, будут кочевать, – заворчал Мешков себе под нос, будто шептал заклинания или пророчества. – Да, будут кочевать, я это знаю. Они – не я: они могут прикинуться друзьями коммунистов, а вот здесь, у пу-леметов, против корпуса Сидорина они не лягут добровольно. Жизнь берегут для своего дела, чтобы при удобном случае захватить посты. Помню тот мо-мент, когда я срезал себе погоны руками сестры, а Федор Лукич не захотел. Опрокинул рюмку с водкой на поднос и ушел в злобе и негодовании. И как жаль, что я его не вижу сейчас перед собою: рассчитался бы раз и навсегда с этим мерзавцем…
– Что вы сказали? – спросил Тихон, Мешков сразу пришел в себя.
– Так, к делу не относится, – отмахнулся Мешков. – О знаменском офице-рике вспомнил и вот подумал: «Хлебнут от него и его потомства горюшка русские люди…»
– В расход его, вот и весь сказ! – выпалил Тихон, но Мешков тронул его рукой.
– Об этом потом, а сейчас, Тихон, пробирайтесь к Гончаренко. Пусть не обнаруживает себя, пока я не скажу. А то ведь чернянцы горячи, ввяжутся без времени в бой… Да не задерживайтесь там, здесь нужно.
Иванченко Тихон быстро нырнул в лозняк. Белые, наверное, заметили расположение пулемета, начали бить сюда залпами.
Пулеметчик вздрогнул, хватился рукой за плечо. Кровь сразу же просочи-лась сквозь пальцы.
– Раздробило, – простонал пулеметчик, в глазах металось страдание. – Как же теперь, без руки? Белые ведь опять скоро полезут…
– Ползите в тыл! – приказал Мешков. – Ползите, говорят вам! Сам буду за первого номера. А вы еще можете помочь нам… Найдите командира отряда и скажите: прошу выслать ко мне два или три отделения для стрельбы залпа-ми… Пусть ползут сюда вон по той водомоине. И вы по ней ползите, пули не достанут.
За Осколом ухнула пушка. Снаряд с режущим свистом пронесся над голо-вой Мешкова, задел крону стоявшей неподалеку ветлы, разорвался с оглуши-тельным треском. Мешков почувствовал, что все звуки для него сразу исчез-ли. Ничего не слыша, он поднял голову и оглянулся на только что говоривше-го с ним пулеметчика и на ветлу. Дерево было расколото взрывом и обгрызе-но осколками. Белые остяки израненных веток торчали, будто кошачьи зубы, среди желто-зеленых длинных листьев. Под деревом лежал, не успев отполз-ти к водомоине, пулеметчик с раскроенным черепом. Трава вокруг его голо-вы была забрызгана ржавыми пятнами крови и мозга.
Второй номер был жив. Это лобастый парень с черными кудрявыми воло-сами и небольшой кругленькой бородкой. Его Мешков особенно любил за смелость и сметливость, а еще и за то, что этот парень одним из первых запи-сался в пулеметную команду к нему, к капитану Мешкову, которого незадол-го перед тем конвоировал в Уездный военкомат.
– Живем, Лобзиков? – спросил Мешков, хотя и сам видел, что Лобзиков жив. Ему захотелось проверить себя: оглох или только показалось?
Лобзиков, судя по шевелению губ, что-то отвечал. Но у Мешкова колоко-лом звенело в ушах, ничего не слышал. Лишь по лицу и по вытаращенным карим глазам Лобзикова догадался, что тот чем-то другим возбужден и глядит мимо, на реку. Догадался оглянуться.
Ниже моста белогвардейцы бросились через Оскол вплавь. Они плыли большим числом и плотно, будто стадо серых овец. Страх смерти прижимал их друг к другу, чувство разума умолкло перед чувством локтя и призрачной надежды, что в такой массе не убьют, безопаснее.
Мешков знаками показал Лобзикову, и тот сейчас же повернул пулемет на косоприцельный огонь по плывущим.
«Почему же молчит второй пулемет? – досадовал Мешков, продергивая новую ленту с патронами через приемник. – Им бы удобнее стрелять сейчас, а нам нужно беречь огонь для штурмующих в лобовую…»
По выражению лица и некоторой замедленности движений Мешкова Лоб-зиков понял его настроение, как и сам понимал, что в данную минуту лучше бы вести огонь второму пулемету.
 То, что он заметил, наполнило его радостью и восхищением. Он тихонеч-ко тронул Мешкова у левой лопатки и сверкнувшими радостью глазами пока-зал на реку.
Теперь и Мешков, не слыша стука пулемета, увидел бежавшую по воде чечетку. Фонтанчики, быстро вспыхивая, приближались к плывущим солда-там. Это бил второй пулемет, пули секли воду. «Сейчас им будет на орехи! – с ненавистью подумал о белогвардейцах, вскинул бинокль к глазам. – Молодцы пулеметчики, не даром учились на стрельбище…»
Фонтанчики врезались в самую гущу пловцов. Иные из солдат, будто ис-парившись, сразу исчезали под водой. Другие, перекосив широко раскрытые рты, кричали, наверное, о помощи. Они хватали при этом друг друга, группа-ми шли на дно. Третьи, пока не задетые пулями, поняли опасность, повернули назад. Бросая оружие и ныряя от пуль, они отчаянно гребли руками и болтали ногами, подымая гейзеры брызг.
Потом атаки следовали одна за одной весь день. До вечера было отбито тринадцать атак.
Ночь прошла спокойно. А на рассвете снова ударили многочисленные пушки белых. Огонь вели бестолково, но сильно. За день повредили всю ба-тарею трехдюймовок, разбили второй пулемет вместе с расчетом, после чего пехота снова двинулась было через мост. Мешков с Лобзиковым стреляли попеременно, пока выкипела вода в кожухе пулемета, ствол начал плевать расплавленным свинцом. Но к этой поре белые, сметаемые много раз огнем пулемета, выдохлись, успокоились до утра, В ночи слышались стоны и крики с обеих сторон. В отряде Межуева-Бабая было около двухсот убитых, столько же раненых.
За ночь провели перегруппировку: полуроту Мещанинова и группу Тараса Бульбы-Булата перевели в резерв, предназначив для флангового штыкового контрудара в решительный час. Чернянскую группу Петра Гончаренко ночью перебросили в район разбитого пулемета, чтобы в бою восполнить залповым огнем потерю пулемета в столь выгодном для обстрела месте. В ожидании таранного удара белогвардейцев по центру обороны, Межуев-Бабай сократил размещение бойцов по ширине обороны, значительно увеличил глубину. В личный резерв Межуева-Бабая был переведен отряд транспортников под ру-ководством Сверчкова и размещен за правым флангом. Всех раненых эвакуи-ровали поездом, убитых убрали из поля видимости живых, чтобы многочис-ленность их не порождала своим видом тяжелых настроений обреченности: и без того почти ни у кого не было надежды остаться в живых, так как неболь-шой отряд героев бился против целого корпуса войск генерала Сидорина.
Ночная разведка выяснила, что весь этот корпус развернулся для боя и что среди белых распространился слух о будто бы брошенных против них какой-то коммунистической бригады смертников.
– Значит, наша задача выполняется успешно, – заявил командирам Межу-ев-Бабай, – если мы развернули корпус противника своим сопротивлением и заставили белых самих себя пугать выдуманной ими «бригадой коммунисти-ческих смертников». Теперь осталось держать белых на рубеже Чернянского моста до приказа Ревкома об отходе.
В самом начале третьих суток боя снаряд убил пулеметчика Лобзикова, ранил Мешкова. И он лежал, наполненный яростью и гневом, с наганом в ру-ке у тела разбитого пулемета. Рядом с ним был лишь единственный живой человек – Тихон из чернянской группы.
Контузия, полученная Мешковым в первый день боя, ослабела. Он теперь не только видел, но и слышал шум накапливающихся в примостной лощине белогвардейцев. Они вот-вот должны были броситься в новую атаку, возмож-но, пойти на таранный лобовой удар штыком. Белых было много. Кроме того, их поддерживал огонь орудий. Там и сям вздымая смерчи огня, дыма и земли, рвались снаряды.
– Иди, дорогой, иди, – не тоном приказа, а просьбы сказал Мешков при-молкшему Тихону. – Я тут подежурю один, а ты скажи командиру и комисса-ру, чернянцам и касторенцам, что теперь единственный выход – в нашей ре-шительной контратаке. Надо загнать белых подальше от моста, потом бить залпами и залпами, пока будет полностью выполнен приказ Ревкома.
Повторив дважды полученное им задание и в совершенстве усвоив его, Тихон отполз от Мешкова и скрылся в водомоине.
«Успеет ли Тихон сообщить командирам, поймут ли те мой замысел и со-гласятся ли с ним? – терзали Мешкова мысли в эти решительные минуты жизни. Глухота совсем прошла. В другое бы время это принесло радость, а вот в эти минуты становилось больнее и больнее на сердце: слышно все, слышны крики и команды белогвардейских офицеров, в тоне которых звучала уверенность, что их атака будет на этот раз последней и победной. – Если наши не поверят мне, значит, я для них чужой, сын капиталиста. Тогда мне не за чем спасать свою жизнь и никуда я не подвинусь перед белыми, пусть стреляют и колют штыками. Это будет конец, итог моей непонятой в нашей семье жизни. Прощай, сестра, ты знаешь мою душу…»
Загремела артиллерия, все пространство заволокло синим и черным ды-мом. Солнце, почти касаясь красным закатным диском темной полосы леса на западном горизонте, зажгло на остриях штыков белогвардейской цепи красные мерцающие звездочки. Через поредевший дым они казались Мешко-ву каплями свежей крови.
Справа и слева от Мешкова бухали одиночные винтовочные выстрелы, и тогда кто-то падал в белогвардейской цепи, мелькнув, гасла и проваливалась куда-то звездочка, похожая на каплю крови. Но ряды снова сгущались, снова шли, потом уже бежали белогвардейцы – цепь за цепью, волна за волной.
Вот первая волна уже перекатилась через мост и, поняв отсутствие у крас-ных пулеметов, покатилась стремительно вперед. Вскидывая винтовки на ру-ку, солдаты первой и второй волны кричали громко, надсадно.
Оставалось не более тридцати шагов от этой орущей, пьяной и остерве-невшей лавины.
«Наверное, меня не поняли или просто мне не поверили, – с обидой поду-мал Мешков. – Что ж, выбора у меня теперь не остается: надо продать свою жизнь подороже. Ведь бывало же не раз на Руси, что признание достоинств человека наступало после смерти». Он еще раз успел оглянуться на своих и, никого не заметил, озлился, закричал белым:
– Черт вас возьми, не побегу! – взвел курок нагана, впился хмельным от возбуждения взором в лица бегущих. Прицелился, выстрелил.
Хлесткий смугловатый офицер с погонами поручика опрокинулся на-взничь, потому что пуля попала в него в момент, когда он обернулся к бегу-щим позади него с каким-то призывом.
Над ним сейчас, как в море, сомкнулись волны атакующих, будто и нико-гда не бежал поручик и никто не убивал его. Солдаты тяжело дышали. Их красные потные лица и округлившиеся полоумные глаза с бычьим упрямст-вом надвигались быстро, как на экране. Вот-вот эти разъяренные люди во-ткнут штыки в Мешкова, раздавят тело каблуками.
В острой обиде приставил Мешков дуло револьвера к виску. «Были бы у меня гранаты, как у чернянца в бою под Дебальцево! – кольнула мысль. – Умер бы с грохотом, а то…»
Качнувшиеся земля и воздух как бы оторвали холодный ствол от виска. Мешков увидел столбы взрывов и сразу понял, что это взрывы гранат уда-ривших по белым с фланга. Вспомнил: там, на флангах, ожидали своей оче-реди чернянцы и группы Мещанинова, Бульбы-Булата.
«Поняли все же, согласились со мною!» – подумал Мешков, сразу напол-нившись жаждой жизни и борьбы. Вскочил на ноги, выстрелил в грудь солда-та, занесшего было штык для удара. Второго сбил ударом ноги в живот, пере-прыгнул через упавшего и побежал, стреляя из револьвера.
Совсем близко, за спиной, гремел голос Бабая, ураганом ревело «Ура!», звенели штыки, выли пронзенные ими люди.
Кровавый туман застилал глаза Мешкова. Никто из белых, отступавших в панике перед контратакующими коммунарами, не тронул Мешкова, хотя он уже расстрелял все патроны и бежал вперед просто в состоянии какой-то не-вменяемости.
Его обогнали железнодорожники, чернянцы, булатовцы. Потом все обо-гнали Мешкова. Он зашатался, ослабленный потерей крови, упал.
Очнулся Мешков под деревом. Было звездное небо, Бабай сидел и грыз сухарь.
– Получен приказ, Николай Сергеевич, – сказал он, склонившись к Меш-кову. – Имущество из Старого Оскола вывезено, нам приказано оторваться от белых, следовать через Старый Оскол на Касторное…
– Каковы наши потери?
– Шестьсот человек пали смертью храбрых. Чернянцы почти все погибли. Убиты Петр Гончаренко и ваш связной Тихон Иванченко. Как только он пе-редал вашу просьбу и мы двинулись в контратаку, Тихон бежал с нами. Напо-вал убит, в голову…
– А Мещанинов, Тарас Бульба-Булат?
– Они вас из боя вынесли, а сейчас заняли линию прикрытия, чтобы нам удобнее оторваться от белых. За мостом… Белых мы загнали в кусты, черт знает куда, а все же надо опасаться. Вас как, на повозке или верхом удержи-тесь?
Мешков встал, вытер замшевой перчаткой набежавшие на глаза слезы и сказал:
– Удержусь верхом, только надо перевязать потуже рану. И буду помнить этот Чернянский бой!




40. МЕЖДУВЛАСТИЕ

Старо-Оскольский уездный комиссар продовольствия, товарищ Отц, в су-матохе эвакуации забыл вызвать многих контролеров мельниц. В числе забы-тых оказался и член РКСМ, шестнадцатилетний контролер на Стуженской водяной мельнице Малыхина-Боцмана, Яшка Семенов.
Всякая связь с городом оказалась порванной, а по селу ходили самые фан-тастические и противоречивые слухи, при этом слух каждый по разному из-лагался в разных частях Стужня: на Кочетовке говорили одно, на Забороне – другое, на Луговке – третье, на Селе – четвертое, на Ездовке – пятое, на Ги-баловке – шестое.
Лишь один слух был одинаков: на Ястребовский волисполком наскочил конный разъезд деникинцев. Работники разбежались. Писарь Широков Ва-нюшка, толстенький низкорослый парень из Стужня, отсиделся в архивном шкафу, а в ящик стола предвика какой-то беляк сходил по нужде чуть ли не вровень с краями, отчего тяжелым духом пропиталось все здание и даже на-чали вянуть листья на окружающих здание деревьях.
Старик Малыхин-Боцман немедленно съездил в Ястребовку.
– Праведно, случилось, – сообщил он Яшке Семенову. – Власти никакой в Ястребовке нету: белые промчались и уехали, красные разбежались. Что же теперь будем с гарнцевым сбором?
– Всего в запасе один пуд и шесть фунтов, – порывшись в бумагах, сказал Семенов. – Такую сумму, если потребуется, на спине можно отнести в город и сдать Упродкому… А вот как с завозчиками?
– Никого, – покачал старик рыжей бородатой головой. – Люди поиспуга-лись междувластия, носа не показывают на мельницу. И что где выяснить, неизвестно. Знаешь, Яшок, давай съездим в Репец, к монаху Черникову. Яб-лок у него купим на зиму, медочку возьмем. У него же пасека обширная…
От Черникова возвращались на таратайке поздно вечером. В мешке ябло-ки «антоновки», в кувшине – мед. В Стужне тишина, одни собаки кое-где го-монили на Гибаловке.
– Ты, Яшок, видишь, чего это там? – придержав лошадь на плотине, рас-толкал старик задремавшего в таратайке Семенова. – Да нет, ты не спи. Люди чего-то толпятся, верховые, кажется…
Семенов сразу сбросил с себя сон. «Может, белые? – шевельнулась догад-ка. – Может, надо скрыться в тальник?»
– Эй, кто там и чего остановились? – строго спросил один из конников. Отделившись от толпы, он неторопливо, придерживая винтовку подмышкой, поехал в сторону таратайки.
– Ложись! – испуганно прошептал мельник. Ткнув Семенова в спину, так что тот растянулся рядом с мешком с яблоками, накрыл все это зипуном, тро-нул лошадь навстречу всаднику.
– Стой, стой! – приказал тот. – Кто ты и куда едешь?
– Да как тебе, дорогой, сказать, – пробасил старик. – Я здешний, пусть вам люди скажут…
– Верно, верно, – заговорили сразу толпившиеся у мельницы крестьяне. – Это наш мельник…
– Проезжайте! – сказал тогда всадник, потом догнал таратайку почти у са-мого дома и шепнул Малызину-Боцману, что завтра гости приедут из армии Май-Маевского, нужно приготовить угощение…
– Ну и слава тебе, господи! – размашисто перекрестился мельник. – Все же будет власть, а то ведь никакой нету, одно междувластие…
– Ладно, меньше разговаривай! – прервал его казак. – Завтра приедем, увидим…
– В ночь тебе, Яшок, уходить нельзя, – возразил старик. – Такой вот раз-бойник, как этот казак, повстречается на дороге и застрелит. На меня даже гаркнул, хотя я к местным буржуям причисляюсь. Давай сейчас ужинать и спать, потом дело будет виднее…
Часов в пять утра, когда Семенов еще спал, старик прибежал с мельницы, встревожено растолкал его и сказал:
– Убегай немедленно. Белые «гости» приехали, меня уже плетью избили. Не поверили, что хлеба всего один пуд и 6 фунтов, требует больше и угрожа-ют обыском…
Семенова будто ветром сдунуло с кровати. Обулся, оделся. В крышу сарая спрятал кинжал и документы, потом сказал десятилетнему сыну мельника, Андрею:
– Проведи меня потайной дорогой по направлению к Никольскому…
Шли с ним шли берегом речки, да и уперлись в тупичок. С умыслом или по недоразумению, завел Яшку Семенова, прозванного на селе «маленьким коммунистом», во двор бывшего стражника Воронина или «Ворончика», по уличному прозвищу.
Стоит стражник, посмеивается. Низкорослый, чернобородый, а на этом пути богатырем показался: вся жизнь в его руках.
– Хе-хе-хе-хе! – залился дробненьким смешком. – Ну что, маленький ком-мунист, восвояси удираешь?
– Да, – едва слышно сказал Семенов, у самого в груди сердце колотилось, чуть не выскочило. – К родным хочу…
– Оно и лучше, катай! – сказал Воронин и почему-то сделал шаг к Семе-нову. Тот в испуге попятился, спина уперлась в плетень, затрещали сухие палки. – Катай, говорю, пока междувластие, а потом не попадайся…
Воронин посторонился, пропустил Семенова мимо себя, не сказал больше ни слова. Яшка в испуге двинулся на бугор в сторону Никольской, а ноги предательски тянули назад, будто в яму. «Вот, покажет он пальцем, тогда и конец, – звучало в ушах, шептал кто-то. – Иди и не оглядывайся, не показы-вай испуга, иначе Воронин покажет…»
Почти задыхаясь от усталости и тревоги, перевалил через бугор. Погони не было слышно. Но вот из лощины показался отряд казаков, человек три-дцать. Один из них, наверное, начальник, повернул лошадь наперерез Семе-нову:
– Далеко ли село, парень? – спросил, глазами покосился на Яшкины сапо-ги, сплюнул через губу (Сапоги маловаты, отнимать нет смысла).
– Здесь село, за горой, – кивнул Семенов, сняв фуражку и поклонившись казаку.
– Молодец, парень, воспитанный вежливости! – усмехнулся всадник, пришпорил коня. Вслед за ним, вздымая пыль, помчался весь отряд.
– А что если «Ворончик» увидит и расскажет, а они меня догонют? – про-шептал сам себе Яшка, и спина у него вспотела. Поглядел вперед. Шагах в трехстах трудился пахарь на полоске. – Побегу к нему, спрячет, может быть…
Остановился у ведра и жбана возле раскоряченной «возилки» сохи, подо-ждал, пока бородач вел борозду.
– Здравствуйте! – поклонился ему и попросил закурить, хотя в жизнь до этого не курил и дым махорочный не терпел.
– Закури, паря, – сказал бородач, прищурив глаза и усевшись на обжу со-хи. Достал кисет с махоркой. Подал Семенову. – Где был, паря? Вижу по об-личию – городской…
– У родственников был, в Стужне, – соврал Яшка, у самого щеки разгоре-лись, запылали. «Не то его наклонность выпытаю, не то сам попадусь? – рас-сердился на самого себя, что воли и хитрости мало для разговора с незнако-мым человеком». – Теперь вот к родным, в город… Велели обязательно…
– Что же это они вздумали в такое время? – осуждающе покачал крестья-нин головой, запустил дым в густые толстые русые усы, чуть желтые от таба-ка. – Я тебе вот что скажу, паря. На лугу Нижней Дорожни белые… Дерут, сукины сыны, и грабят встречного и поперечного. Есть слух, что в Старом Осколе коммунистов нету, отступили… куда же тебе, оставайся со мною, по-ка с властью дело утрясется…
– Пойду! – угрюмо сказал Семенов. Желтые крапинки в серых глазах как бы еще стали желтее, будто начищенные медные блестки. – Велено домой…
Крестьянин выпустил клубы дыма изо рта и носа, поковырял пальцем в ноздре, раздумывая.
– Но ты, паря, на Нижнюю Дорожню не ходи, держись прямо на Николь-ское, потом на Барановский мост. Там дорога не очень бойкая, не встретишь, может быть, этих чертей, белых. А чтобы не заблудиться, иди в самый верх моего загона. Видишь, кусты? Вот от них ты увидишь Никольскую церковь, на нее и держись, не сворачивай. Потом, если не разберешься, спроси у наро-да дорогу на Барановский мост… А там уж нельзя заблудиться: на трубу Иг-натова кирпичного завода держи, далеко ее видать, маячит в небе…
В то время как происходил этот разговор Семенова с пахарем, в других местах развивались другие события.
Сысоев Дмитрий, взятый в запасную роту ополчения из конторы своего дяди-купца и заводчика Малахова, лежал с товарищами на опушке леса, в Ро-говом, выполняя роль разведчика-наблюдателя: не покажутся ли с юга белые.
– А что мы будем с ними делать, если покажутся? – спрашивали друг дру-га. – Начальство наше перепилось чуть не до драки, для самих нас Советская власть не очень по нюху приходится…
– Расписку с нас взяли, что будем воевать против белых, – возражал Сы-соев лежавшим рядом с ним товарищам. – Нарушим, могут расстрелять…
– Какая там собака может нас расстрелять? Сейчас полное междувластие, разбежимся, вот и все…
– Не говорите, – высказал сомнение бухгалтер Корочинцев, маленький но-сатый человек с безвременно отпущенной длинной русой бородой. – Списки наши у Бурицкого… Если красные вернутся, спросят, куда мы делись и что делали? Междувластие в России сколько раз бывало в истории, потом все на место становилось, изменников вешали…
– Теперь этих «изменников» больше половины России, – возразил куп-чишка Терентьев. – Разве это измена, если мы не желаем коммунистов?
– Ты, Степан, человек известный, можно сказать, сволочной! – сердито возразил ему приказчик Лысых. – Но ты не меряй на свой аршин всех людей. Мне, например, коммунисты ничего плохого не сделали…
– Тогда и воюй, а мне не с руки…
– С руки, не с руки, а стрелять придется, если нас оставили для прикрытия и велели без приказа не уходить…
В раздвоении дум и чувств вели перебранку солдаты ополчения из-за того, как им использовать междувластие и спасти свои головы, не попав в список изменников ни стой, ни с другой стороны? Люди есть люди: пока не закрепи-лось в сердце, всегда будут колебаться умом и поступками. А на сердце надо действовать сердцем…
Разыгрался неожиданный эпизод в это время и в Москве, куда успела при-быть вся группа типографских работников из Старого Оскола вместе с плос-копечатными машинами и другим оборудованием типографии.
Прошел тогда слух (который потом подтвердился), что после сдачи типо-графского имущества всех ее работников направят в действующую армию и в подразделения, готовящиеся в Серпухове к контрудару по Деникину.
Тридцатитрехлетний Александр Попов, сын владельца национализирован-ной типографии, заявил тогда, что он чувствует себя плохо и поехал к знако-мому врачу. Тот ему и посоветовал, раздобыв документы и не жалея на это средств, лечь в госпиталь, потом перевестись из Москвы в Воронеж и…
Возвращался Александр к Старо-Оскольскому эшелону на станции Рого-жино смятенным и, по своему, счастливым. «Конечно же, так оно и получит-ся, – думал он, ощупывая врачебное направление, купленное им с помощью старых связей. – Лягу сегодня в Московский госпиталь, завтра переведусь в Воронеж, а как только красные побегут из Воронежа и образуется междувла-стие, найду, что мне делать: проберусь в Старый Оскол, уговорю отца вы-ехать в Харьков, там и устроимся без них, без коммунистов… Еще чего не хватало, чтобы я отправился в действующую армию и погиб в борьбе за ту Советскую власть, которая национализировала мои дома, магазин, типогра-фию… Нашли дурака!»
Никогда не замечая болезни у этого краснощекого плотного человека, ра-ботники Старо-Оскольского Совнархоза, Иванов и Тверитинов, изумились, когда увидели на руках у Попова медицинское направление в госпиталь.
– Дайте сюда! – протянул Иванов руку к документу, но Александр мол-ниеносно спрятал направление в карман.
– Не дам, – сказал он. – Оно не вам адресовано…
– Откажитесь, сукин сын, вы не больны! – кричал Тверитинов, помогая Иванову. – Мы тебя можем, если боишься фронта, направить в город Сарапул на реке Каме. Есть у нас разнарядка на типографского работника…
– Нет, не могу! – пожимал и пожимал Попов плечами. – Я болен, у меня есть направление в госпиталь…
– Напрасно мы тебя в Москву везли! – заскрипел Иванов зубами, выхва-тил из кобуры револьвер: – Напрасно мы тебя в Москву везли, надо бы в Ста-ром Осколе шлепнуть!
– Конечно, там у вас была своя воля, – с ненавистью в голосе возразил Попов и повернулся к Иванову спиной. Через плечо бросил: – А здесь за са-мосуд не похвалят, особенно за расстрел больного. До свиданья, ухожу в гос-питаль…
…………………………………………………………………………………
Междувластье оказалось и в Старом Осколе. И запомнилось каждому по-своему. Андрей Бабанин из Обуховки на берегу Котла привез в это время своего пятилетнего сына, Виктора, крохотного по росту и болезненного с ви-ду, в городскую больницу.
– Он у тебя как, не привержен коммунизму? – строго спросил врач Френ-кель, кивнув на колотившегося в лихорадке мальчика со скуластеньким личи-ком и хохолком светлых волос на макушке.
– Да что вы? Он же еще ребенок, – возразил Андрей. – Заболел он, поле-чить бы…
– Знаем мы этих ребенков! – моя руки над тазом, возразил Френкель. – У нас тут Шабуров был, может быть, знаете? У его сестры дочка, Кларочкой зо-вут. Она не здорово старше вашего мальчика, а на моих глазах шлепнула по щеке девочку купца Чечулина и сказала: «Давить вас надо всех, буржуев!» Я вступился, она и меня выругала буржуем… Я не хочу лечить коммунистов и их детей, из которых тоже вырастут коммунисты…
Виктор даже забыл о болезни, глядя во все глазенки на доктора в белом халате и слушал его слова, не смея вздохнуть и боясь что-либо пропустить. «Девочка и такая смелая, – восхищался он незнакомой ему Клавой, которая не любит буржуев, а на нее злится этот белый доктор».
– Молчи, дурак! – слегка шлепнул Виктора отец, когда он по дороге в Обуховку спросил: «Кто это такое коммунисты?» Виктор помолчал, а потом снова спросил: «А можно себе вырасти коммунистом, чтобы буржуев бить, как эта девочка?»
На этот раз отец не ударил сына, а оглянулся кругом, боясь, что подслу-шают, и сказал серьезным голосом:
– Ты, Витька, об этом молчи, пока красные вернутся назад. Помнишь, ко-гда тебе шел третий год, соседа нашего казаки пороли, чтобы он не рубил лес у графа Орлова-Давыдова? Теперь вот красные ушли, белых казаков пока не-ту, но они где-то поблизости. Если услышут разговор про коммунистов, нач-нут они тебя и меня пороть, как дядю Трофима пороли. Понял?
Виктор слабо кивнул головой и закрыл со вздохом глаза: «За все порют, – обиделся в мыслях. – Петуху хвост нечаянно выдернул на прошлой неделе, солдатским ремнем выпороли. Соседской девчонке, Сашке, по носу щелкнул – чересседельником отстегали. О коммунистах начнешь разговаривать – куц-кой спину иссекут, как дяде Троши… Жвик, жвик, жвик…»
Сын «Очаковца» Александра Клюбина, девятилетний Митя, заинтересо-вался, что делается в городе, из которого ушли красные?
По Курской улице мчалась ватага парней и ребятишек на Верхнюю пло-щадь. Некоторых узнал – Мишку Трофимова, Есика Барсукова, Витьку Спа-рышева, Красовицкого Сашку…
– Буржуев громить, буржуев! – звенели многие голоса. – Милиции нету, никого нету, пошли-и-и!
Дмитрий поддернул штаны, помчался вслед за другими.
На Верхней площади бушевали толпы народа: грабили рыбные магазины Сотниковых и Соломинцевых, посудные и галантерейные Жилиных, Игнато-вых, Симоновых-Карнилевских, все, какие попадались.
Крестьяне из окружающих деревень, ломовые и легковые извозчики из слобод, какие-то матросы в порванных формах нагружали на подводы рыбу, бочки, зеркала, посуду, шкафы и витринные манекены, диваны и стулья, кожу и скобяные изделия, соль и сахар, квадратные железные баки с березовым чистым дегтем, раскрашенные железные вывески нефтяных складов товари-ществ Нобель и Мазут, круглые надверные жетоны страхового общества «Россия», кули муки и пучки круглого и полосового железа, лыки и кипы ве-ревок, колбасовидные хомутины из свиной золотистой кожи и желтые и се-рые валяные потники, шлеи, седелки, топоры и лопаты, даже иконы со стек-лами и просто написанные на сухих березовых досках.
Городские ребята изумленно остановились, наблюдая грабеж буржуйского имущества и проворство, с каким грузили его люди на повозки, телеги, тара-тайки, дроги и пролетки, дрожки и фаэтоны.
Потом кто-то крикнул, увлеченный грабежом:
– Круши, ребята, мировой капитал по силе возможности!
И ребята бросились на то, что было им под силу и не нуждалось в лошадях и повозках для доставки домой.
Иные нанизали на палку и перебросили за спину портретные рамки, тащи-ли их, тужась и краснея. Другие набрали стопочку кухонной посуды и, при-жимая к животу, медленно шествовали по улице. Третьи запаслись печными заслонками, четвертые ухитрились схватить в охапку по несколько самовар-ных труб, которые тут же падали и гремели о булыжники. Кто-то нес грам-мофон прямо с трубой, похожей на развернутый многокрасочный павлиний хвост.
Все были довольны, что «крушили мировой капитал по силе возможно-сти».
По мостовой ветер гнал газетные и книжные листы: группа слободских «ухарей» громила библиотеку, выбрасывая все содержимое шкафов на улицу, под ноги толпе.
Вдруг раздался боевой сигнал молодежи, членов РКСМ: «Факел!»
По улицам города, в котором фактически не было уже никакой власти, а оставленные на подпольную работу коммунисты и члены РКСМ не имели права показываться публично, помчались группы молодежи – тут были и ма-лоизвестные члены РКСМ и беспартийные юноши, давно мечтавшие про-явить себя по боевому сигналу «Факел!»
Они навалились на мародерствующих «ухарей», колотили их, не пускали в квартиры евреев, отбирали и прятали книги, охраняли квартиры родственни-ков коммунистов, разогнали мародеров с Верхней площади и отстояли склад Упродкома, из которого организованно начали раздавать бедноте то, что не-возможно оказалось вывезти. Спекулянтов не допускали к складам, гнали в шею. К вечеру в городе междувластия царил порядок.
В такой притихший город ночью вступил Яша Семенов, сердце которого было полно тревоги и страха: «А вдруг белые патрули?! Поймают и расстре-ляют…»
Никто не встретился, ни один живой человек.
Старший брат, Георгий, впустил Яшу в квартиру. Изумился:
– Ты, Яшка, живой?
– Живой, а что?
– Слух был, что тебя кулаки бросили в рабочее колесо мельницы…
– Ну, меня-то они не посмели, – выпятив грудь и хлопнув себя ладонью по крутому животу, храбрился Яша. – Это они другого пустили в колесо, кон-тролера Оболонковой мельницы… А ты чего это с наганом в руке и не спишь до сей поры?
– С часу на час ожидаем белых, не до сна. А тут еще днем наша черносо-тенщина развоевалась было, грабежи устроила. Еле уняли ее, пришлось по-дать сигнал «Факел». И, знаешь, Яша, на этот сигнал отозвалась молодежь. Значит, мы силу имеем здесь и теперь, когда междувластие… Будем иметь и при белых, не сдадимся…
– Почему же ты не уехал, тебя знают в городе?
– Нельзя, Яша. Меня оставили на подпольную работу. И ты мне будешь помогать…
Они помолчали, потом Георгий сказал:
– Если белые не придут в город этой ночью, завтра пойди в Упродком, по-лучи паек. Там тебе причитается пять килограммов пшена и два килограмма масла. Из продуктов сейчас тесно. Отстояли сегодня продсклад от разграбле-ния. Там пайки на всех контролеров…
– Разве Упродком еще не выехал?
– Один Дагаев остался, Гаврил Степанович. Ему же ведь нечего бояться белых: из партии эсеров выбыл, публикация была в газете. В коммунисты от-казался. Тоже публиковалось. Так что он беспартийный и… гарантирован. Мы не стали приневоливать, черт с ним… Но продукты он тебе выдаст. Дога-дывается, что оставлены наши ребята в подполье, побоится отказать контро-лерам в продуктах. Междувластье-то оно междувластье в городе, но и не со-всем… Тс-с-с! – Георгий подвинулся к окну и, положив руку с револьвером на подоконник, начал прислушиваться к звукам ночного города.



41. О СУДЬБЕ СОРОКИНА

Бульба-Булат и Мещанинов отвели остатки отряда к Касторному, Шабу-ров же уступил просьбе Межуева-Бабая и Кривошеева, решил помочь им формировать партизанский отряд, с которым намечено было совершить на-скок на штабы белых войск в районе Оскола, после чего пробиваться в Кас-торное.
Нагрузив подводы винтовками, гранатами и патронами, Шабуров с Ме-жуевым и Кривошеевым выехали из города. В Бродке намечалось выдать оружие партизанам.
При выезде на Курский шлях, Шабуров услышал позади женский крик. Оглянулся с изумлением: запыхавшись, бежала Галя.
– А я уехала было с эшелоном, но пришлось вернуться, – сбивчиво возра-жала Галя на упреки Василия и влезая на повозку. – Дай отдышаться, все рас-скажу. Ну и что ж, что я член РКСМ. Я же еще твой товарищ и жена, стрелять научилась, пистолетик твой вот где берегу, – она оттянула щепоткой вырез платья, среди грудей блеснула рукоять маленького браунинга.
Шабуров усмехнулся:
– Грозное оружие…
– Грозное, не грозное, а убить может. – Галя угнездилась на винтовках и, держась за грядки, чтобы не упасть, начала рассказывать о своих приключе-ниях в последние дни: – Выехали мы с госпиталем вместе с Наташей и ребя-тишками. На Касторной, оказывается, успели побывать мамонтовцы, путь кое-где поковыряли. А тут еще дорога на Елец забита, вот и задержались. На станции встретилась со знакомыми девушками, с Полей Устиновой и с Ряб-чуковой Марийкой. Ты ее знаешь, у нее отец в лавчонке торговал горшками, потом легковым извозчиком работал. На станцию возил он нас с тобою, когда Наташу встречали…
– Помню, помню, – подтвердил Василий. – Ну и что же там они, девчата, делают?
– Считают себя разведчицами, ходят среди наших. Они мне говорили, что от Третьей дивизии задание получили наблюдать за движением мамонтовцев в районе Касторной…
– Ну и что же, много там мамонтовцев?
– Да какие же мамонтовцы? Там сейчас наши, – обиделась Галя. – Мамон-товцы, сказывали нам, были на Касторной 6 и 7 сентября, из дивизии Постов-ского. Грабили, подорвали скрещение дорог из Старого Оскола на Елец и из Воронежа на Киев. Но это место теперь уже починили. Бригада староосколь-ская выезжала, ездил дядя Федотов, Сорокин, Анпилов, даже перестрелку с мамонтовцами вели… Только я распрощалась с казацкими членами РКСМ, с Полей и Марийкой, дрезина пришла из Старого Оскола: дядя Сорокин привез раненого Мешкова и двух членов Ревкома. Я к нему, он и сказал, что ты за-держался в городе и что ему надо вернуться в Старый Оскол на задание. Если бы я не нашла тебя, то начала бы помогать дяде Сорокину выполнять зада-ние…
Василий посмотрел на Галю, вздохнул. «Не понимает она, что дело идет о голове? – подумал, трогательные чувства щипнули сердце. – Или уж такие все члены РКСМ, что опасность им кажется красивой романтикой, не более…»
– А теперь с тобою буду, никуда не отойду, – продолжала Галя. Губы ее вдруг надулись от обиды, что так все получается, начала жаловаться: – Много ли мы, поженившись, вместе пожили? Да почти ничего и не пришлось: ты вечно занят, теперь белые появились… Да никуда я от тебя не пойду, пусть хоть убивают, но вместе…
– Галочка, – тихо сказал Василий, и она придвинулась к нему, обняла.
Сорокин в это время мчался на дрезине в расположение войск генерала Сидорина. В кармане фальшивая справка на имя Василия Ивановича Шарова, выпущенного из Старо-Оскольской тюрьмы на поруки жены по состоянию здоровья и сидевшего в тюрьме за «антисоветскую агитацию и саботаж».
Диверсионная подпольная группа поручила Сорокину проникнуть на бро-непоезд белых, где была большая нужда в квалифицированных машинистах ( многие разбежались). Предстояло при удаче взорвать бронепоезд или угнать его.
Задержали Сорокина, как и предполагалось, в Чернянке, откуда доставили в белогвардейский штаб в Новом Осколе.
Толстый усатый полковник, явно пьяный и радушно настроенный, уве-шанный целым иконостасом орденов и медалей, лично опросил Сорокина.
– А-а-а-а, до чего большевики народ истязают, лучших истязают! – воз-мущаясь, застонал полковник и тут же приказал писарю составить и опубли-ковать в газете рассказ перешедшего на службу армии порядка машиниста Шарова «об ужасах большевистской тюрьмы». Сорокина пригласил к столу, пьяно похвалялся перед ним: – Мы умеем ценить людей, озолотим после по-беды всякого, кто поднимал знамя борьбы с большевистской диктатурой. Люблю я поговорить с простым человеком, увидевшим правду в шелке на-ших знамен. Хорошо же вы, Василий Иванович, сделали, что добровольцем к нам прибыли… Эй, ты! – крикнул стоявшему у двери солдату. – Беги и скажи каптенармусу, чтобы подобрал лучший комплект полного обмундирования шестого роста, сюда доставил. Мы будем сегодня чествовать Василия Ивано-вича Шарова… Самолично и перед строем возложу на него погоны, приколю медаль…
«Хитрый, гадюка! – опасливо покосился Сорокин на хмельного полковни-ка. – Через строй решил меня проверить, не опознал бы кто?… Надо оборо-няться от полковника».
– Ваше высокоблагородие! – встал перед полковником, поклонился. – Прошу вас не устраивать мне парада и чести, как есть я человек религиозный, дал обет скромности и почитаю святых угодников Косьму и Дамиана бес-сребреников…
– Да понимаете ли вы, что означает для простого человека возложение на него погонов и медалей перед строем полка? – удивился полковник.
– Я одно понимаю, что бог гордецов не любит, – упорно твердил Сорокин. – Не нужно мне параду. Так буду водить, как никто другой. Прикажете, хоть в пекло доставлю, ей-богу! А большевики мне насолили вот как, по самую за-вязку, – он чиркнул ребром ладони по своему горлу, потом ударил кулаком о стол, подпрыгнула посуда. – Извиняемся, ваше высокоблагородие, но они мне здорово насолили…
Полковник налил себе и Сорокину еще коньяку, потом расхохотался. Ему понравилась бурная речь перебежчика, а потом еще вспомнилась Алочка, из-за которой давно торговался с одним из своих коллег, и теперь вот, кажется, есть возможность выменять Алочку на чудака-машиниста, который хвастает своим «бессребреничеством». Подвинул к себе телефонный аппарат, покру-тил ручку и поднес трубку к уху.
– Майор Занин? Вы жаловались, что не можете использовать бронепоезд из-за сбежавшего машиниста, так вот могу вас обрадовать: сидит рядом со мною первоклассный машинист. Конечно, доброволец… Да, да, ему больше-вики насолили побольше, чем нам… Год сидел в тюрьме, это ведь обиднее, чем ваша невеста вышла замуж за комиссара… Ну-ну-ну, я пошутил, а вы к сердцу… Сейчас же присылайте своего человека за машинистом… Конечно, конечно, обмундируем до последней пуговицы из своих запасов. Только и вы не забывайте обещанного: вечером пришлите мне эту Алочку-смуглянку и, конечно, две бутылки коньяку, как условились… Не возражайте и не скупи-тесь, вам ведь все равно придется сегодня двигаться к Старому, а я еще день-ка два побуду в Новом Осколе, Алочка будет кстати. И так, присылайте Алочку и Коньяк… Вести о Мамонтове? Имеются, радиограмма получена: гуляет орел от Ельца до Козлова и Тамбова, скоро ударит по Воронежу… О вашем крестнике, о полковнике Пузееве, сообщили: скончался в Козлове. Сам попросился перевезти его в родные места из Воронежской больницы, когда почувствовал приближение смерти… Заслуга, конечно, ваша, но… стреляете вы врассыпную. А чего вы спорите против очевидных фактов? Если полков-ник Пузеев жил после вашего выстрела несколько месяцев, какая же здесь кучность стрельбы? Рассыпная стрельба, не в сердце и не в голову… Не огорчайтесь, майор, не огорчайтесь: с нами пойдете, слава воссияет над ва-ми… А как же, из поручиков мы вас сразу в майоры, за один подвиг, что из-менника Пузеева стреляли и привели в наше распоряжение роту бывшего 25-го Смоленского полка… Конечно, нелегко… Что-что? Не точен ваш чин… Штабс-капитан? Да ладно, на днях станете подполковником, поддержу… Жду коньяк и Алочку. До свиданья!
Налив и выпив еще коньяку, полковник доверительно сказал Сорокину, не имея сил не похвастать перед ним:
– Мы умеем ценить людей. Вот, например, талантливый человек Занин. Еще при Временном правительстве, когда он был подпоручиком, заметили его талант и послали на высокий пост уполномоченного Юго-Западного фронта по организации власти при 25-м Смоленскому полку. Талант, а боль-шевики его хотели зажать в скобку, командиром взвода назначили, вот и ушел к нам. Теперь вот командует группой бронепоездов…
Сорокин кивнул головой в знак согласия с полковником, сам подумал: «Попаду если на бронепоезд, дам этому Занину повышение, на воздух взо-рву…»
– Войдите, – сказал полковник Невзоров, когда в дверь постучали.
Через дверь просунулся в кабинет курносый серобородый солдат в широ-кой фуражке с красным околышем и с овальной кокардой. Облапив обеими руками, он прижимал к животу целый ворох обмундирования. На изгибе лок-тя правой руки висели связанные желтоватым шпагатом новые яловые сапоги черной кожи с золотистой щетинкой у козырька голенища. Длинное мохнатое полотенце с зелеными и розовыми полосками шарфом обмотано вокруг шеи солдата, мохрастые концы лежали на плечах.
Отпихнув солдата к сторонке, следом переступил порог пожилой человек с синеватым от частого бритья щеками и седеющими усами под красным ши-роконоздрым носом. Он петушком подбежал к полковнику.
– Так что, ваше высокбродь, шестого росту в складе нету! – вытянувшись и взметнув ладонь к сверкающему зеленым глянцем козырьку форменной ин-тендантской фуражки, старательно рапортовал. Красная шея собралась складками от натуги и чрезмерно заброшенной назад головы, серые воспа-ленные глаза округлились от подобострастия и усердия. – Нашли пятый, но очень просторный… Прикажете выдать?
Каптенармус стоял к Сорокину спиной, но он все равно узнал его, ин-стинктивно оглянулся на дверь, но сейчас же подавил в себе бесполезное же-лание убежать и шагнул к солдату с узлом, щепотками пощупал добротное сукно защитной английской гимнастерки, щелкнул ногтем по седоватому слойку стальной подковы на каблуке толстоносого сапога, усмехнулся: «Крепкая одежа-обужа, только носить, кажется, не придется в этой обстанов-ки…»
– Зайдите в соседнюю комнату, к машинисткам, выдайте! – сказал пол-ковник…
– Хе-хе-хе-хе, – отослав машинисток и солдата, заговорил каптенармус с глазу на глаз с Сорокиным. – Никакой ты не Шаров. Меня, вахмистра Кичае-ва, не проведешь. Я тебя, Кузьма Тихоныч, среди мильона узнаю, как ни ря-дись под наше сословие. Туго выходит, в гости к нам пожаловали, чтобы шкуру прятать?
– Шкуру я, Сидор Сидорыч, не привык прятать, но умирать не здорово спешу. Я тебя упреждаю: выдашь, самому не жить…
– Э-э-э, не-е-е-ет, мил-человек ты меня не напугаешь! – Кичаев погрозил пальцем и сейчас же ткнул им в свою медаль на груди «За храбрость». – Тут все сосредоточилось – и как тебя заарестовали в шестнадцатом году с листов-кой в комбинезоне и как...
– Брось мне брехать, – прервал его Сорокин. – Не за храбрость тебе дали и не за двадцать пять лет службы, а за провокации. Ты хоть бы на старости лет о грехах подумал… Обещал ведь, когда в тюрьму отвели из «биоскопа» Гре-кова в прошлом году, что не будешь вредить Советской власти.
– Ась? – переспросил Сидор Сидорович. – Что же оно означает? Под рас-писочку меня отпустили, а мы… шаг-шаг и убежали, – ехидно усмехаясь и недобро суживая глаза, с напускным добродушием шутил Кичаев, всматрива-ясь в Сорокина. Внезапно, прыгнул он по-кошачьи на плечи Сорокина, заво-пил благим матом:
– Помогите, господа, помогите, я большевика поймал!
Сорокин ударил кулаком, и Кичаев вместе со сплющенной ударом интен-дантской фуражкой покатился по полу.
– Нет, ты меня не убьешь и не лишишь второй медали! – по-гусиному ши-пел Кичаев, уклоняясь от пинков сапога Сорокина. А когда на шум прибежа-ли солдаты и офицеры, захрипел: – Хватайте его господа, большевистский шпион…
– Какой там шпион?! – смело возразил Сорокин, в голове которого возник обнадеживающий план спасения. – У меня справка, что я пострадал от Совет-ской власти, в этот сумасшедший старик спутал мою личность с кем-то дру-гим, требует отдать ему долг в сумме ста рублей, грозится оклеветать меня. Да, вот крест святой, я его впервые в жизни встречаю, ни копейки у него не занимал. Ну а по голове огрел, так ведь рассерчал я на него за небылицу, ма-ленько стукнул по кумполу…
– Как это «маленько»? – завизжал Кичаев. – Шишка вот на голове, вся фу-ражка сплющена…
Полковник Невзоров раскатисто захохотал.
– Да, шишка круглая и все растет, растет, с арбуз станет. Ха-ха-ха! Взду-мали же вы, Сидор Сидорович, в такое время вспоминать о долгах, когда че-ловек пришел бескорыстно послужить отечеству. Ха-ха-ха-ха!
Другие офицеры тоже засмеялись, потому что лицо и помятая фигура Ки-чаева были очень комичны.
«Настроение у них шикарное, да и полковнику не хочется упускать Алоч-ку и коньяк, – мелькнуло в мыслях Сорокина. – Расследование надо ему под-сказать, чтобы время затянуть… Ночью тогда убегу из кутузки».
– Ваше высокоблагородие, оградите меня, пожалуйста, от оскорбления каптенармуса, расследуйте, как есть, дайте возможность послужить матушке России…
–Посадите в школьную кладовку, – кивнул полковник адъютанту на Соро-кина. – Человек этот мне нравится, нечего спешить…
Сидор Сидорович в отчаянии упал перед Невзоровым на колени.
– Разрешите вытребовать командира второй роты и еще машиниста Зибо-рова, – взмолился он. – Те знают личность, ей-богу!
– А если не узнают, я тебя на воду и на сухарь посажу под строгий арест! – сквозь зубы процедил полковник и приказал вызвать командира роты и ма-шиниста.
Вскоре вошел и молодцевато доложил о себе полковнику пожилой брюнет с бородавкой у правой ноздри длинного тонкого носа:
– …поручик Васильев прибыл по вашему приказанию!
Сорокин сразу узнал вошедшего. «Уже поручик, а был прапорщиком запа-са, командовал отрядом потешных, руководил курсами унтер-офицеров для преподавания ими Сокольской гимнастики в школах, - вспомнилось все об этом человеке. – На высочайшем смотру потешных отмечен августейшим вниманием и медалью. Говорят, человек честный, хотя и не любит большеви-стский режим. Неужели польстится на грошевую награду и выдаст?»
– Опознать можете? – спросил полковник, повел глазами на Сорокина, смело глядевшего на Васильева.
Что-то еле уловимое двинулось в мускулах лица Васильева, в острых зрачках карих глаз. Он, показалось Сорокину, заколебался и плотно сжал тонкие сухие губы, окаймленные черным шнуром усов и маленькой тре-угольной бородкой. «Если выдаст, залеплю их благородию, так что салазки на бок сдвину, – решил в это мгновение Сорокин и подался поближе к Василье-ву. – Будет он меня, механика депо, помнить…»
– Личность мне незнакома, господин полковник, – глуховато сказал Ва-сильев, и полковник вздохнул облегченно.
– Идите, поручик. А вахмистра Кичаева под арест, за… панику. Машинист Зиборов не нужен, я верю дворянину Васильеву…
– Ошибка, вашскородь, ошибка! – трясясь от ярости и испуга, снова грох-нул Кичаев в ноги полковнику. – Разрешите покликать командира взвода из второго батальона. Он может утвердить личность шпиона. А уж если и ему господь образ исказит, тогда хоть стреляйте меня, хоть шомполами исполь-зуйте…
– Занимательно, – протянул полковник. – Хорошо, вызывайте…
В комнату вбежал высокий рябой человек со свежими рубцами не совсем заживших ран на щеках. «Урядник Синенос! – чуть не вскрикнул Сорокин. – Выдаст, гадина!»
– Этого человека знаете? – спросил полковник двусмысленным тоном в надежде, что Синенос догадается дать отрицательный ответ, так нужный пол-ковнику. «Расстрелять Шарова можно потом, если потребуется, – роились у полковника мысли, – а сейчас нельзя: тупица Кичаев прославится, а надо мною будут исподтишка смеяться все подчиненные, что дал себя обвести во-круг пальца».
Синенос не понял полковника. Захлебываясь от охватившей его радости и от мысли, что неминуемо получит награду и повышение, он залпом выпалил:
– Это старооскольский большевик из депо. Еще вместе с лейтенантом Шмидтом восставал против царя в пятом годе. Комиссар Совдепа, застрелил Виктора-гармониста, который восставал с массами народа против Совдепа в декабре семнадцатого, реквизировал имущество самых добропорядочных людей города…
Сорокин, отпихнув солдат, с размаху налетел на Синеноса и ударом голо-вы в подбородок опрокинул его, дважды ударил сапогом в общей суматохе.
– Хватит! – хмуро сказал полковник. Трудно было понять, к чему относи-лось это «хватит»? Толи, что хватит бить скорчившегося Синеноса, толи, что хватит мягкотелости по отношению к Сорокину. – Чего стоите?! – закричал на адъютанта. – Повесьте перебежчика сейчас же, на телеграфном столбе…
Когда Сорокина увели вешать, полковник Невзоров снова позвонил Зани-ну:
– Поскорее присылайте Алочку и коньяк, тоска грызет… Машиниста? Ко-нечно, отдам… Не этого, есть у меня Зиборов, того отдам, а этого повесили. И так, поскорее – Алочку и коньяк.




42. СВОИ И ЧУЖИЕ

Колокола в городе затрезвонили все сразу. Видать, кто-то подготовил торжественное вступление белых в Старый Оскол.
– Наши идут, спасители! – зашумели на улицах толпы буржуазии. Врач Френкель вышел в полной форме, в погонах. Потом из собора и Николаев-ской, Михайловской, Успенской, Покровской церквей вывалились толпы бо-гомольцев, попы с хоругвями, в сверкающих ризах. Особенно выделялись и старались быть на виду – отец Иоанн из Михайловской церкви, похожий ли-цом на суслика, отец Матвей из собора – черный, седоватый, и рыжий вели-кан с голубыми глазами из Николаевской церкви.
– Даруй, господи, победы воинству христову над супостатами! – гремел бас рыжего громилы. Подпевы отца Матвея и Иоанна тонули в руладах кол-леги, потом грянул клирный хор.
Шкуро появился со стороны Стрелецкого моста по Успенской улице. Ра-неный, с костылями. Чернявый, с проседью. Бородка клинышком. Аккуратно подстрижен, лицо красивое.
У магазина купца Мешкова, на углу Курской и Успенской улиц, чинно ос-тановился, его сняли осторожно с лошади два офицера. Принял хлеб-соль, передал адъютантам.
На Нижней площади начался молебен, потом – парад войск.
При всех регалиях принял в параде участие бывший воинский начальник полковник Михайлов с сыном, поручиком. Разоделись перед Шкуро, как пе-ред царем. Михайлов, широкобородый, широкоплечий, известный в народе за словонеохота, произнес вдруг речь во славу армии Деникина и славной ее конницы Мамонтова и Шкуро. Взял слово и сынок. Бойко говорил, даже лю-ди удивлялись: то сидел в «биоскопе» Грекова и потешал публику игрой на пианино, а то вдруг произнес гневную филиппику против «большевистского насилия над культурой, религией, человеческим достоинством и собственно-стью».
За некоторое время до торжественного молебна в Старом Осколе с «Вол-чьей сотней» Шкуро произошло неожиданное: помчались они в сторону Кас-торного, чтобы с налета вырваться на магистраль Воронеж-Киев. Ни выстре-ла навстречу, ни сопротивления. Настолько дух поднялся, что даже и развед-ку не выслали. «Чего там? Краснопузики теперь, наверное, о Москву задни-цей ударились!»
Запасная рота ополчения продолжала сидеть в Роговском лесу: никто не решался первым дезертировать. И вдруг племянник купца Малахова, Дмит-рий Сысоев, заметил с дуба всадников.
– Ребята, белые едут, наши! – закричал он, чуть не упал с дуба, спускаясь в спешке на землю. – Где начальство?
– В Роговое поехали пьянствовать, еще не вернулись, – сообщил кто-то из ополченцев. – Да и на черта их ждать, не успеем… Вот бы знать, свои едут или чужие?
– По коням видать и по всадникам, по форме – это чужие, – почесал Сы-соев в затылке. – Кажется, чеченцы…
– А они какой веры, православной? – допытывался низкорослый бухгал-тер.
– Нехристи-магометане, – сказал кто-то. – Можно стрелять, греха никако-го…
Постепенно собралась на опушку леса вся многочисленная рота из 450 че-ловек. Теперь уже все видели, что к лесу скакали чеченцы или осетины в чер-кесках и башлыках с волчьими хвостиками на шлычке.
– Ребята, хлестанем по этой нехрещенной мерзости, потом винтовки бро-сим и разбежимся, – предложил кто-то: – повоюем и в плен не попадем, тогда хоть и вернутся комиссары, концов не найдут для наказания… Валяй, заря-жай!
Лязганье затворов напугало птичек, взлетели над лесом. Командир «Вол-чьей сотни», видать, опытный полковник, по птичьему граю определил, что в лесу что-то неладно. Остановился, подал какую-то команду, но уже было поздно: четыреста с лишним винтовок загремели выстрелами, пули снимали всадников и валили лошадей, не считаясь, где свои и чужие.
Несколько минут шла пальба, опустошившая почти наполовину «Волчью сотню». Оставшиеся в живых в панике отступили. А когда они через час ползком продвинулись в лес, там никого не было: ополченцы дружно разбе-жались, валялись только винтовки без затворов и без подающих механизмов в магазинных коробках.
В Старый Оскол «волчьесотенцы» возвратились злыми. Они даже не зна-ли, кто их так поколотил. На полусотне крестьянских подвод привезли «вол-чьесотенцы» своих раненых. Купцы и купеческие дочки понабежали, дарили раненым конфеты, папиросы, но те все это бросали назад, в лицо дарителям и что-то кричали на непонятном гортанном языке.
Полковник «Волчьей сотни» был взбешен всем происшедшим: в грязи, с поцарапанным лицом и разодранными назади штанами, так что сквозь дыру белели клочья подштанников (прохватило пулей, не зацепив тела), он визжал и кричал, потом приказал солдатам хватать старооскольцев и грабить.
Еще продолжался молебен, еще поздравляли поручика Михайлова за его гневную «филиппику» против большевистского насилия и беспорядков, а по городу уже гонялись белогвардейцы за населением – грабили, насиловали, пороли шомполами, кого попало. Свои и чужие, все получали знаки «благо-родного внимания», закрывали ладонями окровавленные лица или бежали, хватая руками за иссеченные шомполами задницы, сверкая нижним бельем и голыми пятками: все остальное обмундирование было отнято и содрано «ос-вободительной армией порядка».
В общественном клубе на Белгородской улице, чтобы умилостивить побе-дителей, купцы устроили обед для офицеров, играла музыка. Чеченцы и осе-тинцы в черкесках с газырями, с волчьими хвостами у капюшонов и шлычков башлыков, плясали дико, стреляли в пол из «маузеров» и «кольтов». Даже у Шкуро, любителя шумных гулянок, разболелась голова. Он приказал вывести его в сад на прогулку.
Окруженный офицерской свитой, хромал Шкуро на костылях. Одна нога его была забинтована очень толсто, натянут чулок, чтобы не давила обувь.
Заметив пьяного солдата, обнимавшего кухарку на садовой скамейке, Шкуро проковылял мимо. Солдат не обратил никакого внимания на генерала. Тогда он разъярился, начал бить солдата костылем. Сломался один, сейчас же адъютант подал Шкуро другой.
Плюнув на избитого солдата, Шкуро присел к вынесенному в сад столику и начал пьянствовать. А с балкона номеров Трифонова уже свисало над тро-туаром странное знамя из огромной серой волчьей шкуры с нашитыми сереб-ряными буквами, собранными в лозунг: «Смерть большевизму!»
Свои и чужие почувствовали себя в городе, как на сиденье из ежовых игл. Белые развернули агитацию: во дворе яичного склада Робинсона и Ко, на Верхней площади, офицер Лаптев из слободы Казацкой, сынок владельца из-вестково-мелового производства, самолично судил коммунистов и членов РКСМ, арестованных его карательным отрядом. Высокий, щеголеватый два-дцатипятилетний блондин, он старался расстреливать лично, хвастаясь, что стреляет без промаха. Потом Лаптев объявил таксу оплаты каждому желаю-щему участвовать в учете жидов и коммунистов: от ста до тысячи рублей ни-колаевскими кредитками за «учтенную голову».
На заборах появились красочные плакаты с надписью: «Полюбуйтесь, ку-да большевики тянут христианские души». Изображен пылающий «ад», в центре которого, окутанный туманом, Ленин изображен в виде главного Вельзевула. У его живота – курчавый Троцкий с рогами и вилами. На рожках вил нанизаны люди, бросаемые Троцким в котел с кипящей смолой.
Торжественный трезвон колоколов продолжался, заглушая плач и крики насилуемых, ограбляемых, расстреливаемых. Сам начальник карательного отряда, Лаптев, скакал по городу в поисках «учетчиков» жидов и коммуни-стов, так как заготовленные «головы» уже к полудню были расстреляны, но-вых не поступало.
– Стой! – скомандовал Лаптев двадцатилетнему Андрею Карпухину. – Ты знаешь вот таких коммунистов?
Подавляя в себе внутреннюю дрожь и ожидая, что вот-вот Лаптев догада-ется арестовать его, члена РКСМ и связного подпольного комиссара Георгия Иванова, Андрей Карпухин внимательно глядел в предложенный ему список и запоминал фамилии, чтобы предупредить людей об опасности.
– Да вот этого знаю, вот этого и вот этого, – начал он торопливо водить пальцем по списку. – Но я сам видел, удрали они туда, на север.
– Ах, сволочи! – воскликнул Лаптев и сейчас же зачеркнул несколько фа-милий карандашом, чтобы не сбивали с толку, раз коммунисты эти удрали. Потом он перевернул список второй стороной, и у Андрея зарябило в глазах, светло-русые волосы, казалось, встали дыбом: первой стояла фамилия его, ниже был записан упродкомиссар Георгий Дмитриевич Иванов, наборщик Николай Иванович Акинин, профработник Мирошников Иван Федорович, активист каторжник Константин Анпилов, член РКСМ Галина Шабурова…
– Знаешь этих?
– Одного только знаю, – вырвалось у Андрея. – Вот этого. Отлично знаю. Мы с ним, с Ивановым Геркой, учились в свое время в высшеначальном учи-лище. А еще вот этого знаю, Андрея Карпухина. Сволочные ребята, комму-нисты, народ обижали, мне вот однажды набили шею. До сей поры жилы но-ют…
– Веди к ним! – крикнул Лаптев, сворачивая список.
– Да как же я поведу к ним, если они уж с неделю удрали, с первым эше-лоном выехали…
– А-а-а, черт, нам выехавшие не нужны, – Лаптев начал вычеркивать фа-милии, а Карпухин зашептал:
– Можно к вам приходить, если я кого из коммунистов обнаружу? Я же на них зол до невозможности…
– Всегда, будем рады! – в каком-то пьяном возбуждении Лаптев пришпо-рил коня. За ним помчались и два чеченца из его охраны. Андрей Карпухин немедленно нырнул в первую попавшую калитку, спрятался во дворе. Он слышал цокот копыт и крик опомнившегося Лаптева: – Эй, парень, куда ты делся? Фамилия твоя и адрес? Да нет, не ты, со мною вот сейчас разговаривал беловолосый…
– Беловолосый? – переспросил знакомый голос, по которому Андрей уз-нал сына хозяина того двора, в котором спрятался за грудой ящиков и бочек. «Неужели выдаст? Он же видел, что я нырнул в калитку. – Достал из под ру-бахи «наган», приготовился к бою. – Нет, мне нельзя, надо предупредить Иванова и всех остальных, чьи фамилии видел в списке у Лаптева». Хотел было перебежать через двор и пробраться через забор на огороды и на дру-гую улицу, но тут долетел голос: – Видел я беловолосого, он побежал наверх, к дому Лихушина…
– За мной! – закричал Лаптев, звонко зацокали лошадиные копыта…
Уже начало вечереть, когда Андрей Карпухин пробрался на квартиру Ива-нова. Там он застал и Яшу Семенова, младшего брата Георгия, родного ему по матери, чужому – по отцу.
При обоих же и рассказал о случившемся.
– Значит, ясно, – вздохнул Георгий. – Свои и чужие люди, иной раз и не поймешь, кто из них выдаст тебя, кто скроет от врага… Вот что, Андрей, мне и тебе нельзя больше показываться в городе в дневное время. Будем действо-вать лишь по ночам. К Дагаеву больше не заходить. Встречи со мной не ищи, пока я сам тебе скажу. Всю информацию будешь передавать мне через рабо-чих типографии – Семенова Александра из Ламской и Алейникова Павла из слободы Гумны. А встретишься с ними на квартире у владельца типографии, у старика Алексея Попова…
– Как, у буржуя? – удивился Андрей, но Иванов похлопал его по плечу и сказал:
– Скрыл же тебя буржуйский сын от Лаптева. Так почему же не может нам сослужить службу тот человек, который еще в девятьсот пятом и двенадцатом годах помогал подпольщикам шрифтами. Ну, об этом не будем. Скажу тебе кратко: у старика Попова одна из наших конспиративных явок. А паролем будет служить при явке к Попову вот это, – Иванов достал потертый листок с текстом песни «Марсельеза» и подал Андрею. – Старик любил и любит петь «Марсельезу», сам попросил этот пароль…
– А как же ты будешь без продуктов, без газет? – спросил Андрей.
Иванов усмехнулся и повел глазами на Яшу:
– Ему придется поработать. Маленький, никто не подумает, а он справит-ся, купит мне хлеба в лавке, «Южный край» с приложением и «Русское сло-во». Других газет теперь в Старый Оскол белые не впустят…
Этим же вечером отец Межуева-Бабая, чуть не попав к деникинцам в плен при попытке вербовать партизан в Атаманском, всполошенным вернулся в Бродок и рассказал о занятии белыми города Старого Оскола, о слухе, что Сорокин повешен в Новом или Старом Осколе и что завербованные было в партизанский отряд крестьяне побоялись явиться на сборный пункт, а конный разъезд белых рыскает по селам… А Шкуро пьянствует, его солдат перебили ополченцы…
Какой-то парнишка по фамилии Чунихин, остроносый и худощекий, при-бежал от Межуева-Бабая к Шабурову в тот самый момент, когда он закончил сходку на Песчанском спиртзаводе Колмакова и Гуркина и успел записать в партизаны человек пятнадцать.
– Нет, приказано лично, – упрямился мальчишка, не желая передать за-писку Гале. Дежурившей у входа в корпус завода. – Приказано срочно и в собственные руки товарища Шабурова.
Прочитав записку, Шабуров послал Галю с мальчишкой к Межуеву-Бабаю с приказом немедленно запрягать, погрузить все оружие на подводы и ехать через Песчанку.
– Скажи ему, Галя, что с нашим небольшим отрядом невозможно нападать на Старый Оскол, будем пробиваться на Касторное, пока белые путаются в Старом Осколе и в какой-то мере напуганы огнем запасной роты ополчения. Через полчаса чтобы все было готово, я с партизанами подожду здесь…
Уже начало темнеть, когда подводы с оружием и партизанами выехали на Курский шлях. Шабуров с Галей шагали рядом с головной подводой, Межуев с Кривошеевым ехали верхами в хвосте обоза. Партизаны, обхватив винтовки и понуро опустив головы, сидели по два по три на возах.
Молчание царило над всем обозом. Лишь негромко постукивали колеса да изредка фыркали лошади. Печально было людям покидать родные места, родные семьи и села, где жили свои и чужие. Но покидать было нужно: шло временное отступление. Отставали от которого лишь оставленные на под-польную работу и те из людей. Которые принадлежали к чужим и ненавидели Советскую Отчизну. Сколько их, никто не считал, а сами они никогда о себе не скажут, всегда умеют казаться ласковыми и преданными, если им не уда-стся сунуть кинжал в спину Советской власти и убить ее насмерть. Недаром римляне еще придумали образ лицемеров в виде божества дверей с двумя противоположно обращенными лицами и дали этому божеству имя «Янус», двуликий…
– Видишь вот, Галя, – прервав молчание, сказал Шабуров и кивнул в сто-рону партизан на подводах. – Они еще больше нас страдают: семьи у них, де-тишки, хатенки остались, а вот едут… Пройдут года, героями назовет народ таких людей, членов РКП(б), членов РКСМ и беспартийных. Все назовут…
– Нет, Вася, не все, – возразила Галя, и голос ее наполнился обидой. – Иные назовут, вернее, уже назвали нас идиотами, что жизнь свою и моло-дость губим из-за комиссаров и большевиков…
– Ты что, Галя?!
– А вот то, что слышишь, Вася. Когда мы погружались с Наташей и с ре-бятишками в госпитальный эшелон, подбежала к нам Маруська Ильинская, соседка наша. Помнишь, когда мы шли однажды из города, она все к нам приставала, называла нас бессовестными… Усики у нее черные, как у мужи-ка…
– Помню, а что она?
– Она меня позвала от вагона и прошептала: «Куда ты, идиотка, едешь с этим побитыми комиссарами? Чего тебе бояться с такой красивой мордоч-кой? Придут белые офицерики, им тоже женщины нужны, на руках носить такую станут. У них еще получше все это, мужское…, а культура несравнен-ная. Говорят, у них порошок есть, депиляторий: помажешь волосы подмыш-кой или где, сойдет все до гола, начисто. Вот какая культура! Уж я, призна-юсь, насмерть зацелую такого офицера, который даст мне порошок. А то ведь некрасиво: девушка, а на губе серные усики…»
– Что же ты ответила этой жмурке?
– Выругалась я, Васенька, и проституткой ее обозвала и сказала, что для меня дорога одна Родина, дорог один муж, усиков черных я не имею и под белогвардейцами не собираюсь лежать. А еще двинула ее в грудь, что она даже в мазут и уголь в белом платье села…
– А ты, оказывается, злая, – радостно усмехнулся Василий.
– Пошла на драку, волос не пожалею. Без злости разве можно одолеть всякую мерзость, загрязнившую нашу землю, – распалилась Галя. – Дядя Фе-дотов сказал мне на Касторной, что мы, может быть, к Новому году вернемся в Старый Оскол и поганой метлой выметем из города разных мерзавок-жмурок с черными усиками…
– Дядя Федотов никогда не врет, – серьезным голосом сказал Василий. – Я тоже верю, что мы придем и отпразднуем Новый год по народному, с моле-нием «кесарецкому», с поднятием жареного гуся на деревянном круге к са-мому потолку, с восклицаниями и поздравлениями: «С Новым годом, с новым счастьем!» Хорошо это у народа выходит – и наивно и задушевно…
– И знаешь, Вася, – прервав его и зажав пальцы в своей руке, доверитель-но зашептала Галя, – я тогда обязательно оденусь в розовую шелковую коф-точку и в темную шерстяную юбку, обуюсь в высокие желтые ботинки со шнурками. Весь тот наряд надену на себя, в каком ты три года тому назад ви-дел меня на свадьбе у мастера Анпилова. Помнишь в слободе Троицкой?
– Ну, как же! Молодые теперь еще поживают?
– Ох, Вася, не говори о них! – испуганно воскликнула Галя. – Иван Гри-горьевич внезапно скончался еще в семнадцатом году. С вечера был здоров, а к утру умер. Говорили в народе, что жена отравила. Она была жадная до мужчин, а он прохладный. Уехала потом Анна Сергеевна, вдова, со священ-ником Антоном Викторовым, что в двухэтажном домике жил на Воронеж-ской улице. Там и поживают, в Дебальцево…
– Василий Петрович! – окликнул Шабурова один из партизан. – Какие-то люди маячат, вроде как верхами…
– Остановить обоз! – приказал Василий, узнав по силуэтам двигавшихся со стороны города конников, что это военные, может быть, и, скорее всего – белые конники. Он быстро осмотрелся, оценивая обстановку. В глаза броси-лись копны позднего проса по обеим сторонам дороги, в мозгу начал склады-ваться план действия.
– В чем дело? – подскакал Межуев-Бабай с Кривошеевым. – Почему оста-новили обоз?
– Белые конники, – показал Шабуров на шлях. – Видите, в лощину спус-каются…
– Давай рискнем! – воскликнул Кривошеев. – Умрем в бою за Советскую власть…
– Предпочитаю, Евдоким Прохорович, жить за Советскую власть, – возра-зил Шабуров и сейчас же тронул рукой колено задумавшегося Межуева-Бабая. – Давайте схитрим, уклонимся от боя с таким большим отрядом… Спрячем партизан за копнами, возчики начнут навивать возы… Это же есте-ственно…
– Согласен, – сказал Межуев-Бабай и молодо помчался на коне вдоль обо-за, лично приказав партизанам. Те поняли сразу всю военную хитрость. В од-ну минуту каждый человек занял свое место.
Работа по укладке снопов проса на возы проходила так естественно в при-вычных крестьянских руках, что белым даже на ум не пришло усомниться. Отряд их ехал по шляху с песнями, лишь кто-то из начальников весело про-кричал:
– Бог помочь, мужички! Поскорее молотите просо, в гости заедем по блинцы со сметаной…
– Милости просим, дорогие, – нарочито грубоватым голосом отозвался Шабуров, подбрасывая сноп на воз. – Завсегда рады гостям…
… Как только отряд скрылся, обоз с оружием и партизанами двинулся дальше. Хорошо еще, что надвинулись тучи, заволокло все небо, в темноте, никем не замеченные, въехали в Каплино.
– Да у нас тут полным-полно белых, – сказала вышедшая на стук в окно женщина. – Понарезали кур и гусей, понастелили в хатах соломы, остепени-лись на ночевку…
Решили изменить маршрут, податься левее, в Федосеевку, чтобы через нее выбраться на касторенскую дорогу.
В Федосеевке была мертвая тишина и темень. Лишь в некоторых хатах светились окна. Вдруг Межуев заметил человека, кряхтевшего за сараем. Подкрался и схватил за шиворот.
– Ни звука, тсс! – белые в селе есть?
– Никого нету, – зашептал старик, застегивая штаны. – Ни белых, ни крас-ных… А ты, случайно, не Межуев-Бабай?
– Тсс! – тряхнул Межуев старика за плечо. – Никаких вопросов… Ты вот ответь сам, зачем сидел здесь? По духу чую, что не опорожнялся…
– Животом я скорбею, а вот с испугу не могу, – заныл старик. – Отпусти, пожалуйста, могу штаны напачкать. Я вот, за углом посижу…
Едва Межуев-Бабай выпустил старика из рук, он исчез за косматым углом сарая, обставленного снопиками свеже-обмолоченной и остро пахнущей ко-нопли. Да так и не вернулся старик, что очень встревожило партизан.
Отряд и подводы разместились вдоль сараев, амбаров и плетней, под осо-корями и тополями. Разведчики двинулись обследовать улицу до поворота направо, на север…
Вскоре один из парней вернулся.
– Видите, окно светится? Я подсмотрел, – волнуясь докладывал разведчик. – В хате беляков полно и старик этот, что от нас убежал, рассказывает им что-то. Я знаю старика – Александр Кобел… Разрешите, гранатой хвачу?
– Обманул, сволочь! – выругался Межуев-Бабай, с этого бы Кобла надо шкуру с живого снять, да не можем… передай всем, едем немедленно: Кобел заводит нас в ловушку…
– Хто це притулився? – сиплым голосом спросил один из белых патруль-ных, присматриваясь к повозкам и людям. – Хиба ж це…
Казак не договорил и повалился, сбитый кулаком Межуева, второго оглу-шил Шабуров винтовочным прикладом.
Но по улице уже начинался шум, из домов выбегали предупрежденные Коблом белогвардейцы.
– В гранаты и на прорыв! – скомандовал Межуев, так как другого выхода уже не было. Начался грохот гранат, ружейный треск, крики.
Пользуясь темнотой и паникой белых, партизаны прорвались на полевую дорогу, исчезли в темноте.
– Жаль, Кобла упустили! – горевал Межуев-Бабай. – От этого Кобла по-томство будет не людей, а собак, от которых честному человеку не продых-нуть. Ему и свои и чужие – все помеха: искариот… Кулачина!



43. ВОЗВРАЩЕНИЕ

До Касторной отряд Межуева-Бабая следовал с Шабуровым без особых происшествий. В пути встретили нескольких ополченцев из запасной роты, от которых узнали точно, как произошел внезапный бой роты с белыми и как рота, расстреляв все патроны, разбежалась, кто куда. Но все больше – по до-мам.
Утром, когда уже голова отряда вступала в Касторное, послышался сзади треск мотоциклетного мотора. Какой-то нахальный разведчик белых подка-тил метров на двести к хвосту отряда, сорвал с плеча карабин и начал обстре-ливать.
Межуев скомандовал партизанам, и те дали залп. Мотоциклист был убит наповал, а новенькая неповрежденная машина была захвачена отрядом в ка-честве первого военного трофея.
– Хороший знак, – хохотал Межуев-Бабай, ведя мотоциклет за рога. – Вот на такой машинке назад бы, в Старый Оскол и Бродок приехать, чтобы все видели наше возвращение. Как вы думаете, Василий Петрович, хорошее бы возвращение было на технике?
– На чем оно будет, пока не знаю, – ответил Шабуров. – Но возвращение будет обязательно… А это что люди? – кивнул в сторону речонки у конопля-ников, где копошились бойцы у костров, варили в котелках завтрак. Давайте зайдем… Силков, чего тут делаете?
– Остановились здесь, товарищ Шабуров, – доложил Андрей Силков. – Вся наша караульная рота. А вот и командир нашего первого взвода…
– Здравствуйте, товарищ Эрденко! – ответили на приветствие комвзвода Межуев и Шабуров. – Где же командир роты?
– Пошел к штабу позвать на завтрак начальников – Кулибабина и Завьяло-ва. Рыбы тут нажарили…
– Рыбы нажарили, а опаски никакой нету… Даже охрана не выставлена…
– Нет, как же? Мы наблюдаем со стороны Лачиново, больше не приказа-но…
Межуев с Шабуровым переглянулись.
– Где Бурицкий?
– Там, на платформах, – неопределенно показал Эрденко рукою, проводил Межуева и Шабурова недоуменным взглядом. «В самом деле, почему мы так расположились без всякой опаски? Будто в гости приехали…»
Председателя Старо-Оскольского Ревкома товарища Бурицкого отыскали на платформе вокзала Касторная-Восточная. Он стоял около вагонов и руко-водил погрузкой снаряжения и продовольствия.
Бурицкому помогал Мешков. Левая рука его была забинтована, висела на перевязи. Но сам он выглядел бодро, бегал от вагона к вагону и, советуя пра-вильнее грузить без нагромождения, кусал от куска ржавого хлеба в его пра-вой руке. Увидев Межуева-Бабая и Шабурова, торопливо сунул хлеб в кар-ман, молодцевато козырнул и четко выговорил:
– Здравия желаю, товарищи! Помогите вот нам поскорее от кухни ото-рваться, а то с моим мнением товарищ Бурицкий не считается. Говорит, что я просто напуган в Чернянском бою…
– Хватит, хватит! – полушутя, полустрого прервал Бурицкий Мешкова и направился к разговаривающим с ним Межуеву и Шабурову. Косясь на го-ревший невдалеке от платформы костер под большим чугунным котлом на треноге из длинных обломков водопроводной трубы. Несколько ребятишек и женщина в голубом платье и цветастом белом кашемировом платке хлопота-ли у дымившегося седым паром котла. – Это моя жинка кашу варит, – здоро-ваясь, пояснил Бурицкий и улыбнулся: – Вовремя прибыли. Сейчас каша до-варится, позавтракаем и двинем эшелоны на Елец…
– Товарищ Бурицкий, завтракать некогда! – возразил Межуев-Бабай. – Разве вы не понимаете обстановку? Старый Оскол занят белыми 23 сентября, никаких наших частей позади нас нет, запасная рота ополчения нанесла кон-никам Шкуро значительные потери, после чего разбежалась из Роговского леса. Белых можно ожидать на Касторной ежеминутно. Нужно немедленно эвакуироваться или разрешите развернуть силы отряда для обороны…
– Не спешите, Андрей Емельянович! – весело крикнула от котла женщина в голубом платье. – Каша совсем поспевает, котел можно поставить в теп-лушку. Будем ехать и кушать…
– Ну вот, – засмеялся Бурицкий, почесал рыжую щетину на небритой ще-ке. – Женщина, а и то рассуждает смелее вас. Напугались дурного мотоцик-листа, вот и нервничаете. Надо всегда не торопиться, рассчитывать возмож-ности противника. От Старого Оскола до Касторной почти столько же рас-стояния, сколько и от Курска до Касторной. Но белые до сей поры не дошли сюда от Курска, хотя и захватили его 21 сентября…
– Значит, сдали Курск?! – гневно выкрикнул Шабуров. – Такой город и… в два счета…
– Да, Курск сдали безобразно, – подтвердил Бурицкий. Вчера мы беседо-вали с бежавшим из Курска профработником. В Третью дивизию он напра-вился сегодня на рассвете. Рассказывал, что сам он лично и слышал, что дроздовские, корниловские и казачьи сотни удивляются легкости захвата ими Курска, даже смеются и благодарят специального уполномоченного по обо-роне Курской губернии…
Бурицкий побоялся назвать фамилию Бухарина, но и без этого ее все зна-ли. Переглянувшись и пожав плечами, некоторое время молча глядели на ко-тел с кашей. Потом Шабуров иронически спросил у Бурицкого:
– Наверное, белогвардейцы стали добрыми от такой своей удачи и рото-зейства ответственных за оборону Курска лиц?
– Да не-е-ет, – покрутил Бурицкий головою и не понял, что стрела пущена и в него. – Грызут людей, как звери. Машиниста Козлова расстреляли на во-кзале по доносу, что он поезд хотел угнать. Редактора «Курской жизни», По-ливанова, царствие ему небесное, поймали и распороли живот саблей, как мешок. Начались погромы. Май-Маевский объявил в Курске оккупационный режим и запретил печатать и расклеивать даже театральные афиши…
– От деникинцев нельзя ожидать иного, – вмешался Мешков. И нам нельзя медлить: белые могут перерезать дорогу на Елец…
– Вот тебе на, пулеметчик тоже расстроился, – усмехнулся Бурицкий. – Почему вы такие все нервные? Из просяного края и будем уезжать не завтра-кавши, не поев каши? Чепуха. Пойдем к женщинам, узнаем их мнение насчет каши. Вон и, вижу, супруга Шабурова подсела к костру, проголодалась. И так, никакого развертывания! Грузите людей по вагонам, там и будем есть кашу, если уж вы испугались здесь, вояки...
Шабуров направился к эшелону вместе с Межуевым, сказал ему, чтобы немедленно дал распоряжение по отряду и организовал круговую оборону: группу Бульбы-Булата целесообразно развернуть фронтом на хутор Колтов-ские дворики, нашим вот этим отрядом не мешает прикрыть сторону от Ель-ца. Полуроту Мещанинова развернуть бы на Касторное, а группу Кривошеева усилить бы двумя отделениями Мещанинова, двинуть к мосту. Потом, сказать откровенно, не нравится мне размещение караульной роты. И командир ее, Симонов, подозрительный…
– Хорошо, Василий Петрович, немедленно займусь…
Они расстались. Ругаясь и сутулясь, Межуев зашагал к ближайшему эше-лону. По пути его догнал Мещанинов, невысокого роста, в распахнутой ши-нели, из-под которой желтела деревянная кобура маузера.
Сам он был родом из села Михайловского, неподалеку от Касторной. Се-годня ему исполнилось тридцать девять лет, и он не знал, как в теперешней суматохе все-таки отметить эту дату своих именин. Очень ему хотелось.
Шагая рядом с Межуевым-Бабаем, он думал, как бы его пригласить, а у Межуева-Бабая в голове кружились совсем другие мысли.
– Андрей Емельяныч, – начал Мещанинов. – Сегодня исполнилось мое тридцатидевятилетие, так что прошу зайти в наш вагон. Много нету, а по ча-рочке пропустим. Жена пришла меня проводить, принесла полбутылки нико-лаевской, курочку жареную…
Межуев-Бабай уважал Мещанинова за прошлые заслуги, за участие в чер-номорском восстании матросов против царя в 1905 году. Да и в Чернянском бою Мещанинов находчиво и смело командовал полуротой касторенских же-лезнодорожников, но все же теперь Межуев-Бабай поглядел на него сердито.
– Не понимаете разве, Александр Тихонович, какая обстановка? Белых ждем, а вы с именинами…
– Думал, успеем, – виноватым голосом сказал Мещанинов, почесал в ру-сой недлинной бороде. Затем поправил фуражку. – Ведь как слагается жизнь, свои именины ни разу не нашлось времени справить. Некогда и некогда…
– Идите, Александр Тихонович, скажите своей бабе, чтобы домой поско-рее уходила…
– Да она не одна, с нею еще ваши девушки, из Казацкой – Марийка и По-лина. Пристали они к нам, говорят, что разведчицы из Третьей дивизии…
– И этих гоните, делать им с нами нечего… Погодите, я еще не все сказал. – Заслон вышлите к мосту, на всякий случай, а то эта… караульная не очень внушает мне доверие…
– Есть, выставить заслон! – Мещанинов четко повернулся и почти побе-жал к вагонам, где находились его бойцы. Тревога командира передалась и ему.
В это время боец караульной роты, Андрей Силков, набирал в речонке во-ду котелком, чтобы вскипятить чай после только что съеденного завтрака. На насыпи зашумело. Подняв голову, с изумлением увидел медленно двигав-шийся бронепоезд. Из будки паровоза, отбросив с окна броневой щиток, гля-дел знакомый машинист, Зиборов Иван Андреевич.
«Значит, наш бронепоезд?» – мелькнуло в мозгу Силкова. Он встал и по-кричал Зиборову:
– Ванька, откуда?
Ванька немедленно спрятался за щиток. Бойцы начали бросать котелки и разбегаться по конопле, так как догадались, что поезд белогвардейский, на броне надпись: «Слава офицерам!»
Силков спрятался в конопле и видел – поезд остановился справа от кара-ульной роты, из амбразур и башен были нацелены пулеметы и орудия, гото-вые немедленно открыть огонь.
– Офицеры, выходи! – приказал выпрыгнувший из бронепоезда капитан, среднего роста, в кожанке. Правая рука ранена, на перевязи, в левой – кара-бин. – Ну, быстро!
Бросив жареную рыбу, которую еще не успели доесть, первым вышел ко-мандир роты Симонов, царский офицер, ловко притворившийся лояльным к большевикам.
– Поручик Симонов! – доложил он. – Окончил Казанское училище. Давно хотел, но не имел возможности перейти на вашу сторону. Теперь прошу при-нять меня и моего помощника, прапорщика Дроженко, сына урядника. За не-го ручаюсь, мы оба из слободы Казацкой…
– В поезд! – скомандовал капитан, и Симонов с Дроженко нырнули в бро-нированное брюхо через распахнутую дверь. Командир первого взвода, Эр-денко, ловко спрятался за спины бойцов.
– Товарищи, не выдавайте, – сказал он, бойцы молчаливо пропустили его в задние ряды.
Капитан между тем присмотрелся на стоявшего молча начальника отдела снабжения, вдруг крикнул:
– Кулибабин, почему не перешли к нам раньше и упустили возможность предупредить наших о засаде красных в Роговском лесу?
– Я не знал, не имел возможности…
– Врете, Кулибабин. Наш резидент был у вас накануне эвакуации Ревкома, вы могли бы сообщить… За измену присяге и славе офицеров вот вам награ-да! – капитан вскинул карабин, разрывная пуля разнесла Кулибабину череп.
– А этого выпороть! – приказал капитан, солдаты схватили Завьялова и начали сечь шомполами.
Потом бронепоезд ринулся через мост. Зацепил задний вагон эшелона с бойцами и снаряжением Старо-Оскольского Ревкома, намереваясь, видимо, и прикрыться эшелоном и, возможно, утащить его в Старый Оскол.
К этому времени Мещанинов только что выпроводил жену и успел дать задание своим бойцам, как они послышали шум и грохот подошедшего с юга бронепоезда, вставшего у временного штаба Старо-Оскольского Ревкома и прицепившегося к хвостовому вагону готового к отправке на Елец эшелона.
Белогвардейцы немедленно высыпали из поезда и открыли стрельбу.
– Вперед, товарищи! – скомандовал Мещанинов и повел бойцов в атаку. С бронепоезда строчили пулеметы, потом грохнуло орудие, снаряд провизжал над головой, воздухом унесло фуражку Мещанинова.
– Впере-е-ед! – гремело в ушах.
Вот уже штыки вонзились в первых белогвардейцев. Мещанинов выстре-лом из маузера свалил офицера, замахнувшегося на него саблей, ворвался в гущу бежавших к бронепоезду белых. Впереди он увидел Галю Шабурову, которую офицер пытался тащить в бронепоезд. Вдруг она выхватила из-за па-зухи браунинг, выстрелила в офицера и тот опрокинулся на рельсы возле бронепоезда.
Споткнувшись с разбега, Мещанинов ударился головой о броню, в глазах потемнело. Как сквозь сон услышал выстрел рядом крик Гали, потом снова выстрел и боль опаленного пламенем виска.
Очнувшись, Мещанинов увидел следующую картину: бронепоезд пытался утащить прибуксированный эшелон, в то же время во всю мощь работал па-ровоз эшелона в противоположную сторону. Внезапно затрещало, бронепоезд как бы клюнул носом и, таща за собою два пустых вагона, оторванных от эшелона, начал набирать скорость.
Он уходил, бросая своих убитых и раненых, захватив в плен в плен Меш-кова, который пытался отстоять Бурицкого, и боялся быть подорванным: Межуев-Бабай развернул все силы отряда широкой дугой, двигался напере-рез, к железной дороге. Одумавшиеся бойцы караульной роты под руково-дством Эрденко начали обстрел бронепоезда из конопли. Из-за станции по нему ударило орудие, снаряд взорвался под одной из бронеплощадок.
– Дорого обошлась каша! – обнажив голову и перевязав обожженный ви-сок, произнес Мещанинов. Он встал рядом с Межуевым-Бабаем у расстре-лянных белогвардейцами Бурицкого, Бобракова, которые лежали неподалеку у разбитого котла с кашей. – А где Шабуров?
– Галю его тяжело ранили, понес ее в вагон…
– Да, тяжелые потери, непредвиденные, – сказал Мещанинов, кусая губы и грозя вслед ушедшему бронепоезду. – Не забудем и не простим. Пусть эти собаки, как угодно бесятся и кусают нас, но мы победим, наше возвращение сюда неизбежно!
Марийка Рябчукова и Полина Устинова видела разыгравшуюся на Кас-торном драму, и тут только поняли, что война – опасная штука. Они броси-лись в сторону Воронежа, были задержаны под утро в районе Левой Россоши патрулями фронтового штаба.
Допросил их лично Артабеков, начальник особого отдела штаба фронта, смуглый подвижной и недоверчивый. Особенно усомнился он в утверждении девушек, что они разведчицы, после того, как они предъявили ему свои удо-стоверения личности и не попросили никакого документа от незнакомого им человека, рассказывая ему больше не о мамонтовцах, которых они не знали, а о красных.
– Какие же вы разведчицы, если предъявляете документы подлинные, ко-гда у вас должны быть «липовые» документы или совсем ничего? Кроме того, разведуете вы почему-то в сторону, противоположную от противника. Может быть, заблудились?
– Наверное, – пискнула Марийка, чувствуя, как холодеет спина. – У нас карты нету…
– Гм-м, карты нету! Вы же не стратегической разведкой занимаетесь! Да и то, что видите, перевираете, может быть, с перепугу… Мы вот получили точ-ные данные, что Старо-Оскольский Ревком подвергся на Касторном нападе-нию белогвардейского бронепоезда «Слава офицерам» и что этот поезд ушел невредимым и утащил два вагона, оторванные им от Старо-Оскольского эше-лона, а вы врете разную чепуху и утверждаете небылицу: «В соседнем селе разместилось двести конников Мамонтова, которые ночью напали на Кастор-ную и расстреляли Бурицкого и группу советских работников, а бронепоезд будто бы выдуманный вами стрелочник спустил под откос и уничтожил кру-шением весь белогвардейский отряд»
Глупость говорите! На Старо-Оскольский Ревком нападали не конные ма-монтовцы, а бронепоезд и совсем с другого направления. Не ночью нападали, а днем. Одним словом, я вас задерживаю. Пока выясню личности, будете кар-тошку на кухне чистить. Понятно? И не вздумайте удирать, за вами будет присматривать не ротозей… ваше возвращение в Третью дивизию будет не-возможно, даже если мы установим вашу невиновность: здесь будем обучать, чтобы из вас что-нибудь получилось, девушки…






44. РИВАРЕС

К прибывшему в Старый Оскол бронепоезду подкатил грузовик с не-сколькими солдатами под командованием длинноусого фельдфебеля, чтобы забрать пленных.
Равнодушно пропустив мимо себя в кузов жену Бурицкого, фельдфебель встрепенулся, увидев раненого Мешкова. Они узнали друг друга.
– Здравствуйте, Приходько! – усмехнулся Мешков. – Кажется, за ваше старание выгнать солдата Петровского в наступление вас ничем не награди-ли. За какие же подвиги фельдфебельские нашивки?
Приходько машинально вытянулся в струнку, но сейчас же сообразил, что перед ним – не начальник, а пленный, значит враг порядка и бесправный че-ловек без погон, расставил ноги и заломил руки за спину. Прищурившись, по-смотрел на Мешкова желтыми рысьими глазками, потом медленно вынес правую руку из-за спины, погрозил пальцем перед самым носом Мешкова.
– Не ехидь, братец! Я и сам с антилигентной семьи, меня не обманешь, большевистский комиссар. Лезь в машину, душа с тебя вон и кишки на теле-фон! Чего носом клюешь, как старая кобыла? – Толкнув Мешкова в кузов, вскочил вслед за ним, закричал на шофера, чтобы ехал.
Грузовичок, прыгая на ухабах и разгребая колесами грязь после только что прошедшего дождя, покатился в город.
Левая рука Мешкова горела от боли, в рукаве ощущалась клейкая жижа из растревоженной белогвардейцами чернянской раны. Правой рукой расстегнул он тужурку, выдрал длинный кусок шелковой подкладки, подал жене Буриц-кого:
– Закатайте, пожалуйста, левый рукав, перевяжите рану…
Приходько, сидевший позади Мешкова, ударил женщину по руке, вырвал и выбросил ленту материи за борт.
– Тут вам не гошпиталь и не леченье, комиссар пойдет собакам на корм!
Женщина заплакала, Мешков в горькой обиде стиснул зубы, уткнулся подбородком в колени, сидел в каком-то забытье, ни на кого не глядя. Он не шелохнулся и при остановке машины у номеров Трифонова.
– Вылезай, приехали! – зычно крикнул Приходько над самым ухом. Прие-хали? – усмехнувшись и подавив гримасу боли на лице, переспросил Мешков, вылезая из кузова.
 По Белгородской улице промчались всадники с волчьими хвостами у се-дел, подражая опричникам Ивана Грозного, но символ другой.
С балкона двухэтажного кирпичного дома свисало над тротуаром стран-ное знамя – огромная волчья шкура с длинной серой шерстью, белесой по хребту, и нашитым лозунгом из серебряных букв: «Смерть большевизму!»
Со двора слышался визгливый крик:
«Пороть его, пороть! Он зачерпнул из моей бочки своим поганым еврей-ским ведром…»
Через приоткрытые ворота Мешков увидел Анну Сергеевну, черноволо-сую пышную красавицу с высоким бюстом, и понуро стоявшего перед ней с опущенной головой щупленького портного-еврея, Бориса Ильича Красовиц-кого. Рядом стояло ведро с дождевой водой. Заячьи губы Красовицкого тряс-лись, из близоруких глаз катились по худым щекам скорбные слезы. Во всей его согбенной фигуре в сером пиджачке и в неуклюже больших сапогах чув-ствовалась забитая покорность року.
– Анночка, – нежно позвал красавицу показавшийся в дверях штабс-капитан с аксельбантами и с моноклем на шнуре. Высокий, белокурый, он пнул сапогом ведро с водой, оно опрокинулось и зазвенело. – С еврея хватит и этого, а вы, Анночка, не тревожьте таким пустяком сердечко. Идемте, нас ждет коньячок…
– Кажется, честь имею видеть уполномоченного Юго-Западного фронта по организации власти Временного правительства в 25 Смоленском полку, подпоручика Занина? – сказал Мешков.
Занин смутился, Анна Сергеевна отступила под арочный кирпичный на-вес. Она тоже узнала Мешкова, вытаращила изумленные карие глаза.
– Я о вас слышал, – сказал, наконец, Занин. – Очень жаль, что так случи-лось, но… Кстати, я уже штабс-капитан, но… вы не по моей части, вами зай-мется контрразведка…
– Понимаю, господин Занин. Спасибо за адрес. Сообщаю также, что вами займется народ…
– Петенька, Петр Владимирович, идемте, – отвернувшись от Мешкова и вцепившись в руку Занина, потащила его Анна Сергеевна Трифонова наверх.
– Что, всласть побеседовали? – злорадно ухмыльнулся Приходько, под-кручивая усы. – Не признают вас за порядочного человека…
– А-а-а, мил человек Мешков! – послышался знакомый голос Кичаева. – Еле вас узнал, господин капитан… в разжаловании. Дай, думаю, подойду. И вот подошел. Наш ведь штаб напротив, в доме Мерникова, а здесь они распо-ложились, генерал Шкуро и штаб «Волчьей сотни». Ай-яй-яй, изловили вас, плохо будет, не угадали, какой линии держаться. Мы вот служим у законной власти, большевиков переводим без жалости: Кузьму Сорокина повесили в Новом Осколе, Бурицкого изничтожили в Касторном, вас повесим в Старом Осколе. Ай-яй-яй, как вы промахнулись в уклонении от своего сословия. Деньги пропащие, что Батюшка ваш, Сергей Яковлевич, царствие ему небес-ное, затратил на вашу учебу в Аршавском университете… Чего вы теперь стоите? Да всего только один плевок, – Кичаев подпрыгнул и плюнул в лицо Мешкова.
Никто из присутствующих не успел даже моргнуть глазом, как Мешков схватил Кичаева за шею и ударил головой об угловой выступ кирпичного до-ма.
Кичаев без стона упал, Мешкова схватили солдаты, поволокли в контрраз-ведку.
– Шире шаг, стерва красная! – с донским акцентом крикнул один из кон-войных, ткнув Мешкова прикладом в поясницу не для боли, а для оскорбле-ния. – В комиссарах, наверное, забыл строевую выправку.
– Нестеренко?! – обернувшись, воскликнул Мешков. – Я тебя узнал. Пом-нишь, на Диковинском шляху обзывал ты солдат «пшенной крупой», но сразу хвост поджал, когда Симаков штыком на тебя замахнулся. А вот на безоруж-ного ты снова лезешь…
Чернобородый казак остановился с неопущенной на ступеньку лестницы винтовкой, будто готовился нанести Мешкову новый удар, выдавил сердито:
– Нету больше твоего Симакова, в Юзовке мы его рассекли пополам. И тебя рассеку, иди! Я вот тебя…
Мешков молниеносно трахнул сапогом в лицо замахнувшегося прикла-дом, и пошел быстро вверх по ступенькам, не оглядываясь на покатившегося с грохотом вниз Нестеренко.
– Здравствуйте, капитан Мешков! – дружелюбно сказал Букреев, хотя и с неприязнью покосился на его расстегнутую тужурку и на торчащий из-под полы обрывок голубого шелка. Протянул руку. – Признаться, не ожидал та-кой встречи с вами. Но жизнь столь сложна и недисциплинированна, что я уже перестал чему-либо удивляться. Вчера наши захватили опубликованные графом Зотовым, с которым вы вместе служили, его «Военные записки». В них он позорит лучших представителей императорской гвардии, бывшей в недавнем прошлом гордостью России. Вот пишет, – Букреев достал тонкую книжечку, полистал и начал читать вслух:
«… Командующий гвардией, великий князь Павел Александрович, совер-шенно ничего не понимал в военном деле и политике, а командир 2-го гвар-дейского корпуса, Раух, классический трус: напачкал в штаны при первом ус-лышанном выстреле, почему и в больном состоянии возвратился с Западного Фронта, не доехав до него целых восемь верст…»
– События печальные, – сказал Мешков с иронией в голосе, – но какое это имеет отношение к нашей с вами неожиданной встрече?
– Непосредственное, – глубокомысленно сказал Букреев, пощипал рыжие холеные усы. – Своими мемуарами граф Зотов заплатил большевикам за на-значение его командиром красной бригады…
– Любопытно…
– Не любопытно, а потрясающе! – сердито возразил Букреев. – Растленная идея равенства увлекает людей: граф Зотов изменил дворянскому классу, ка-питан Мешков изменил купечеству из-за хромовой комиссарской тужурки. Хмы, «комиссар»! Слово, признаться, звучит романтично. Жаль только, что вы увлеклись этим звучанием, как неопытная девушка ландышем: поцелова-ла, а губы разнесло от яда. Одемократились вы в одну ночь, как обабился в свое время атаман Стенька… Взгляните на себя, штатская кукла, если не чу-чело… Садитесь, курите…
Мешков не отказался. Взяв папиросу и помяв ее пальцами, пожаловался:
– Неудобно жить с одной рукой…
Букреев молча чиркнул спичкой, поднес ее бледное пламя к папиросе со-беседника. «Что важнее, привлечь Мешкова на службу или пустить его быст-рее в расход? – носились в этот момент мысли в голове Букреева. – То и дру-гое имеет свои выгоды: расстрел отбивает у других охоту к повторению из-мены, умение привлечь противника на службу доказывает превосходство на-шей доктрины над доктриной противника. Система, не умеющая привлекать к себе обиженных ею людей, обречена на гибель».
– Будем вести себя по-рыцарски, – сказал Букреев задушевным тоном. Но папиросу сунул концом в пепельницу нервно, глаза недобро сузились, почему и Мешков сразу насторожился. – Скажите, Николай Сергеевич, чем больше-вики прельстили вас?
– Конечно, не красивым звучанием слова «комиссар» и не идеалом не су-ществующего у них принципа равного распределения имуществ. Да если бы такой идеал был у большевиков, он бы скорее напугал наследника миллион-ного состояния купца Мешкова…
– Тогда что же вас привело к большевикам?
– Я пришел к народу, к его жизни. Пока большевики правильно понимают жизнь народа, я буду с ними. Сейчас они правильно выражают интересы на-рода…
Букреев слушал, не перебивая, рассказ Мешкова о том, как он поступил на службу в Уездвоенкомат. Мешков волновался. Он даже встал и начал правой рукой застегивать пуговицы тужурки.
– Радость связи с народом, вот что привело меня к большевикам. Если бы вы хоть раз в жизни пережили эту радость, то и минуты не стали бы работать в белогвардейской контрразведке…
Букреев побледнел, на бритых щеках вздрогнули мускулы.
– Садитесь! Закуривайте!
Курили они молча, как бы состязались в молчании. И не выдержал Букре-ев.
– Вас привлекает, по моему, неограниченная страсть большевиков к без-наказанному уничтожению народа своим массовым террором…
– А разве есть такой террор? – возразил Мешков.
– Боже мой, да вы сущий слепец! – всплеснул Букреев ладонями. – Даже писатель Горький выступил с протестом против мясорубки ЧКа, а вы…
– Горький тоже может ошибаться…
– Странная логика, – пожал Букреев плечами. – Вы, наверное, не читаете того, что печатается большевистской диктатурой и потому не понимаете того, что мне совершенно ясно. Вы просто верите, что Горький ошибается, а боль-шевистские боги безгрешны. Один из них, начинающий быть пророком, вот что говорит о гуманизме и терроре. Мы подбираем статьи, по долгу службы, по вопросам большевистской доктрины. Послушайте, что напечатал Джуга-швили 20 октября 1917 года в газете «Рабочий путь» и что прошло мимо ва-шего внимания:
«Окружили мя тельцы мнози тучны, – начал читать Букреев и пояснил: – Статья эта напечатана без подписи, но теперь мы выяснили через разведку, что писал ее именно Джугашвили в дни подготовки к ликвидации демократии и установлению диктатуры в России. В статье обрушивается удар на писателя Горького, протестовавшего статьей «нельзя молчать» в газете «Новая жизнь» против готовящегося насилия большевиков над народом. Джугашвили пишет откровенно, что он жаждет диктатуры и крови: – … Что касается неврастени-ков из «Новой жизни», то… они не могут «молчать» потому, что теперь во-обще все загоготали в отечественном болоте интеллигентской растерянно-сти… Первое слово упрека они сказали той самой революции, о которой с ув-лечением говорят за чашкой чая, но от которой они бегут, как от чумы, в са-мые ответственные минуты… Революция не умеет жалеть, ни хоронить своих мертвецов, она их отбрасывает в небытие, если они не хотят учиться у нее…»
– Вот, – потрясая газетой, испещренной красными подчеркиваниями, вос-клицал Букреев. – Вот изумительное кредо одного из ваших большевистских пророков, которого, есть у нас сведения, ЦК партии большевиков выдвигает в военные диктаторы или в этом роде, против наших победоносных войск…
– Но ведь вы и народ – не одно и тоже, – заметил Мешков.
– Да все не то, Николай Сергеевич, – Букреев стукнул пальцем о стол. – Если Джугашвили писал от имени партии и угрожал отправить в небытие всякого инакомыслящего еще накануне прихода к власти, то что же будет, ко-гда он станет реальным носителем всей власти? Он будет отправлять в небы-тие всякого, кто хоть чем-либо не угодит… И вы, Николай Сергеевич, или сделаетесь палачом этого режима или его мучеником – другого выхода нет…
– Прекратим этот разговор Павел Павлович. – Я верю, что партия больше-виков не допустит ничьей личной диктатуры. За себя могу сказать, что не подниму руки ни на одного честного человека…
– Но сегодня вы уже убили человека, Кичаева…
– Не человека, подлеца! – с горячностью возразил Мешков, в серых глазах загорелось злое упорство.
– Правильно, Николай Сергеевич, – кивнул Букреев головой. – Вы убили подлеца, мелкого подлеца. Но этот подлец умел приносить пользу нашему большому делу: Кичаев опознал Сорокина Кузьму и тем самым предупредил угон нашего бронепоезда вашим агентом, которого мы повесили… Спокойно, спокойно, Николай Сергеевич, послушайте. Кичаев, как местный человек, был для нас крайне ценен. С его помощью мы провели успешную операцию по ликвидации Старо-Оскольского Ревкома на Касторной. Жаль вот только, что потеряли там Баутина: черт его дернул тащить в плен смазливую бабенку, которая его же и застрелила из браунинга. Теперь мы знаем, что это была же-на того самого Шабурова, за которым мы охотились с помощью Кичаева. Он хорошо знал этого Шабурова еще с шестнадцатого года, когда тот проживал в слободе Ламской под клич «Севостьянов»… И не из-за вас посылали мы бронепоезд «Слава офицерам!» Вы теперь можете понять глубину моего огорчения, что наши остолопы не сумели взять Шабурова, притащили вас…
– Если вас огорчает мое пленение, прошу отпустить…
– Об этом и я думаю. Вы подпишите обязательство служить нам, я распо-ряжусь о вашей свободе. Устраивает?
– Не устраивает, – возразил Мешков. – 18 мая прошлого года я принял присягу стоять на страже интересов рабочего и пахаря, а вы предлагаете мне поднять на них руку или стать шпионом.
Букреев пожал плечами.
– Тогда напишите мне подписку, что вы убьете Шабурова или Зотова. Я вас отпущу и даже не потребую выполнять в натуре акт убийства…
– Я не дурак, чтобы давать такие подписки и превратиться в игрушку ва-ших рук…
– Вы прозорливы! – усмехнулся Букреев, быстро подошел к Мешкову и, как бы невзначай, сжал его раненую руку, проследил за гримасой боли на ли-це Мешкова и сказал, наслаждаясь мыслью, что физическая боль, наверное, заставит Мешкова быть уступчивее: – Ваши глаза налились дикостью от од-ного моего товарищеского пожатия раны на вашей руке. Но, подумайте, в мо-ей власти увеличить во сто крат и распространить боль на все ваше тело… Если будете упорствовать…
– Вашему рыцарству такой поступок не повредит, – сказал Мешков с не-навистью в голосе. – А я, признаться, и не ожидал от вас манной каши… К вам у меня лишь одна просьба: отпустить без всяких условий или расстреляй-те. Компромисса быть не может…
– Мне кажется, вы завидуете Риваресу из «Овода» Войнича? – спросил Букреев, губы искривила усмешка. – Было бы с моей стороны несправедливо отказать в этом вашем желании. Я сделаю вас Риваресом… Нет, нет, я не о душе и сердце веду речь: эти категории за рамками моих возможностей. Они даже недоступны вашим божески непогрешимым вождям. А вот придать вам внешнее сходство с Риваресом, как нередко бывает и в подвалах ЧК, мне по-сильно: я вас искалечу…
– Мне придется увидеть рыцаря, избивающего кочергой честного русского человека? – негодуя сказал Мешков.
– Нет, вы не увидите рыцаря, – возразил Букреев. – Для этой работы есть у нас специалист-художник. Он может придать человеку сходство хоть с самим красавцем Квазимодо. Мы за это разрешили носить любимую им гайдамак-скую форму есаулу Осередко…
При упоминании этой фамилии по жилам Мешкова пробежал холод: об Осередко писали все газеты как о свирепом палаче еще в период оккупации немцами и гайдамаками части Курской губернии в 1918 году. Это он прика-зал запороть шомполами умиравшего в Грушевке коммуниста Орлова, вы-данного случайно его матерью священнику на исповеди.
– Я офицер русской армии! – возмутился Мешков. – Не хочу оскорблять своего взора встречей с мерзавцем Осередко. Найдется же для меня винто-вочный патрон для расстрела за верность народу?
– Нет! – закричал Букреев, захлебываясь торжеством своей власти и воз-можности сделать с пленным человеком любое. – Я преподам вам предмет-ный урок безответственной диктатуры, чтобы вы поняли, куда она поведет миллионы, трупами которых всегда вымащивали диктаторы свою страшную дорогу славы…
– Остановитесь! – сказал Мешков, но Букреев яростно зазвонил в подня-тый над головою колокольчик.
Осередко вбежал моментально, будто он давно уже стоял под дверью и знал, что его позовут. Высокий, в синем жупане и черных широких шарова-рах с голубыми лампасами, в лакированных остроносых сапогах со шпорами, он шагнул мимо Мешкова к отошедшему к окну Букрееву. Тот что-то шеп-нул Осередко.
– Слухаюсь! – Осередко взметнул кисть руки к обрезу серой смушковой шапки, с которой свисал на затылок желтый суконный шлычок с золотистой парчевой кисточкой. На твердом стоячем воротнике его жупана сверкнули золотые колосья, на широком плече чуть колыхнулась полоска гайдамакского желто-голубого погона. Повернувшись к Мешкову, скомандовал: – Гайда зi мною! Побалакаем трошки…
… Вечером Букреев передал сестре Мешкова его изуродованное полу-мертвое тело.
– Выздоровеет, будет похож на Ривареса, – сказал при этом и усмехнулся: – На рыцаря пусть не обижается, так как служба есть служба… для пользы дела…
«Боже мой, – заливаясь слезами, подумала женщина. – Каждый палач объ-ясняет свои злодеяния «пользой дела» и тем, что он будто бы проливал кровь других и калечил их во имя великих целей истории. Да благословен будет тот, кто разоблачит палачей! Риварес, Риварес…»




45. БДИТЕЛЬНОСТЬ

Слушая доклад Шабурова о прибытии Старо-Оскольского коммунистиче-ского отряда, начальник Елецкого укрепленного района, комбриг Ян Фрице-вич Фабрициус, шагал по кабинету. Монотонно стучали каблуки сапог о ду-бовый паркет. Временами Фабрициус косил на Шабурова из-под густых бро-вей острыми серыми глазами, щипал длинные рыжеватые усы.
– Ваш доклад, товарищ Шабуров, обрадовал меня, – внезапно заговорил комбриг. Он подался к Василию, выставил клинышек крохотной бороды и ногтем прочертил от переносицы до самого ежика коротко подстриженных волос красную борозду на высоком лбу. – Очень хорошо, что Старо-Оскольский уездный комитет партии и Ревком силами старооскольцев, чер-нянцев и касторинцев три дня держали боем деникинцев у Чернянского моста на Осколе, сумели эвакуировать из города государственное имущество. Этот подвиг не менее подвига спартанцев в Фермопильском горном проходе, где триста героев сдерживали многотысячные войска персов две тысячи четыре-ста лет тому назад. Но все же, в дальнейшем воздержитесь от партизанщи-ны…
– То есть?
– Без всякого «то есть», товарищ Шабуров. Сам Ленин напечатал в газете «Правда» за 28 августа, вот только что получен мною месячный комплект га-зеты, следующее:
«Как огня, надо бояться партизанщины, своеволия отдельных отрядов…, ибо это ведет к гибели…»
– Но ведь это в принципе, а у нас конкретный случай, – горячо заговорил Шабуров. – Разве можно нас наказывать, если ценою сотен жизней мы вы-полнили государственной значимости боевую операцию? У Чернянского моста погибло также до ста пятидесяти ельчан…
Фабрициус весь встрепенулся, на лбу собрались крупные складки.
– Я не об этом, – возразил он. – В вашем докладе брошено тяжелое обви-нение в адрес Бухарина, который не принял нужных мер по обороне Курской губернии… Но если я включу это место в свое донесение, в Москве потребу-ют доказательств, возможно, обвинят вас в партизанщине. Вы это понимаете?
– Понимаю, – сдавленным голосом сказал Шабуров. – Сошлитесь на нас, на меня… Ни Бухарин, ни Троцкий, ни кто иной не даст нам расписки о своей вине и не даст гарантии о нашей безопасности. Мы сами не должны жалеть себя, говоря истинную правду партии…
– Вы Елец знаете? – как бы желая изменить тему разговора, спросил Фаб-рициус.
– Приходилось бывать…
Не дав договорить Шабурову, постучал в дверь и вошел адъютант с тол-стой зеленой папкой.
– Документы и шифровки, как приказали! – доложил он Фабрициусу и почтительно отступил на шаг от стола.
«Офицер царской выучки, – сразу определил Шабуров. – Наши краскомы так не танцуют. Красиво, но что на уме у этого танцора?»
– Шифрограмма из Серпухова, из Штаба Южного Фронта, – вежливо на-клонив гладко причесанную на пробор светло-русую голову, напомнил адъю-тант, так как заметил, что Фабрициус ждет его ухода и не спешит заглянуть в бумаги.
Рука Фабрициуса непроизвольно метнулась к папке. В глазах наблюдав-шего за ним адъютанта сверкнула и сейчас же погасла искорка насторожен-ного интереса.
– Вы можете идти! Это я вам говорю, товарищ адъютант!
Оставшись снова наедине с Шабуровым и самолично расшифровав бума-гу, Фабрициус вздохнул:
– Получено напоминание, что в Ефремово и Серпухов плохо от нас посту-пает пополнение. А у нас и в самом деле плохо: людей собрали, с эшелонами заминка. Недостача подвижного состава… Какого вы будете мнения, если я поручу вам и Межуеву-Бабаю вести эшелон, включив в него и ваших, старо-оскольских товарищей?
– Жена у меня, Галя, умерла по дороге из Касторного…
– Что? Как, почему умерла? – растерялся Фабрициус. – Тогда, конечно…
– Умерла от раны. Когда бронепоезд белых наскочил, ранили ее в бою… Но ваше поручение я принимаю. Только прошу иметь ввиду мое несчастье: на час я отлучусь на похороны. Гроб уже заказан, могила вырыта…
– Крепитесь, дорогой товарищ, крепитесь. Тяжелое переживаем время… Ничего не поделаешь. Но вас я не неволю, можно и повременить с назначе-нием…
Шабуров встал. Проглотив горький комок, застрявший было в горле, ска-зал тихо, будто просил невозможное:
– Поеду, пишите направление. Достану эшелон!
– Желаю успеха! – пожал ему Фабрициус руку. – Пройдите в штаб к това-рищу Кержнер. Я ему позвоню, чтобы выписал документы.
… Похоронив Галю, Шабуров прибыл на вокзал, отстоявший на несколько километров от города, уже в качестве начальника воинского эшелона. В гру-ди у него сразу накопилось и горе, и злость на беспорядки и саботаж, и какое-то огненное стремление быстрее привезти войска туда, откуда готовится удар по Деникину. Кроме всего прочего, что принесла армия Деникина России, она еще и лишила Шабурова любимой жены, слова которой о том, что они будут встречать Новый год в Старом Осколе, продолжали звучать в ушах Шабурова.
«Не знаю, останусь ли я жив и дойду ли назад, в Старый Оскол, – носи-лось у него в голове, жгло сердце, – но ничего не пожалею, даже самой жиз-ни, чтобы Новый год Курская земля встретила освобожденной. А чтобы ско-рее состоялось наше возвращение сюда, мы должны быстрее подавать войску в собираемый кулак. С отцом бы сейчас посоветоваться. А хорошо бы его па-ровоз взять для нашего эшелона… Пойду вот сейчас в депо, узнаю, расспро-шу…»
В депо так и не удалось пойти Шабурову, так как его окружили бойцы с жалобами и обидами на коменданта.
– Шкура, а не комендант, – слышалось со всех сторон реплики. – Наши эшелоны умышленно не включает в графики, а вагоны выдает в распоряже-ние темных личностей. И ничего ему, как с гуся вода…
– Сейчас, товарищи, все выясним, – заверил Шабуров, пошел лично к во-енному коменданту.
Широкоплечий черноволосый человек с дико топорщившимися усами встретил Шабурова недружелюбно.
– Не раньше ночи отправим эшелон, – сказал через плечо, стараясь не гля-деть на Шабурова. Потом поправил на себе широкий ремень со сверкающими колечками и бляшками, стряхнул кистью руки какие-то ему лишь видимые соринки с широких красных суконных галифе и шагнул в помещение.
Шабуров двинулся за ним, рванул дверь. Тогда комендант начальственно раскрылился в проеме коричневой двери и не впустил его в заваленный меш-ками и сундуками кабинет.
– Посторонним запрещено! – сказал сквозь зубы. – Храним вещи эвакуи-руемого населения…
– Какого населения, товарищ Положенцев? – воскликнул Шабуров. – За-прещено ведь направлять население к Москве и мешать движению воинских частей…
– Не ваше дело! – презрительно посмотрел комендант на Шабурова узки-ми черными глазами. И вдруг у самого похолодело сердце. «Кажется, чекист Шабуров напал на мой след? – тревожно подумал о нем, но сейчас же начал успокаивать самого себя: – Значит, не узнает, если называет меня, как и все, Положенцевым… Так-так, урядник Агафон Яковлевич Дроженко, крепись… Не будет тебе пощады, если выявят. До ночи надо дожить, потом скроюсь. Главное, не подать вида, что я испугался…» – Не ваше, говорю, дело! Будете своевольничать, арестую за партизанщину, в ЧКа попадете…
– Тьфу! – разозлился Шабуров, вышел на перрон.
– Извините, товарищ, – забежав Шабурову под перед, смущенно сказал незнакомый железнодорожник. – Видел я вас у Положенцева, хочу вам ска-зать по секрету…
Они сели на скамейку у ограды, Шабуров слушал гневный рассказ рабоче-го.
– …Поделать ничего не можем с этой сволочью, – жаловался рабочий. – Их тут у нас целая шайка завелась. Комендант и еще Хомяков Гришка, вору-ют прямо на глазах, а писать хоть не пиши: самих нас за шиворот и грозятся к ногтю… Слесарь у нас, Ванюшка Жибоедов, поймал воров на месте преступ-ления: моторы они воровали, колонки для колодцев, разные ценности, а что же выходит? Самого Ванюшку чуть не отдали под суд… А я тоже заверяю: и книжки партийные у Положенцева и Хомякова фальшивые и сами они фаль-шивые. К примеру сказать, они тут появились после рейда Мамонтова… Правда, приехали с московскими документами и назначением, но надо разо-браться, почему это они со всеми спекулянтами города в связи состоят? Вот и сегодня, по рабочему вам говорю, дорогой товарищ начальник эшелона, через час пойдет пустой поезд к Москве. За мостом через Сосну или у каменоломни остановится, заберет поджидающих его спекулянтов… Вся бригада подобра-на на поезде Положенцевым и Хомяковым, подкуплена…
Шабуров крепко ухватил рабочего за руку.
– Идем к линейному уполномоченному ЧК! – потребовал и начал тащить. – Правду ты сказал или провокацию наводишь?
– Зачем же мне в ЧКа? – упирался рабочий. – Там ведь, бывало при ста-ром линейном, шлепали за сигналы…
– Без вас нельзя, – настаивал Шабуров. – И не бойтесь, за правду не рас-стреляют. Государственные интересы должны быть выше наших, шкурных… ЧКа знаете где?
– Знаю, – рабочий посмотрел на Шабурова исподлобья. – Я и вас немнож-ко знаю, потому и подошел. Мы живем в Ельце. Знаете Покровский конец? Вот там живем. Была у меня сестра, кружевница, а замуж вышла за учителя. Племянница, дочка их, погибла в прошлом году под Нарвой. Санитаркой бы-ла при Красногвардейском полку, снарядом убило. В газете писалось о Тане Семеновой…
– Так вы есть дядя Тани Семеновой? – а я было, вас заподозрил…
– Ну, это ничего, для пользы государства, – сказал рабочий. И у него на сердце полегчало: теперь Шабуров не тащил за руку, шли рядом, связанные общими интересами.
– А еще, скажу вам, Людвиг Карлович на подозрении у меня…
– Не Гроздинский ли, поляк из под Лодзи?
– А вы его откуда знаете?
– Сталкивался с ним, – пояснил Шабуров. – Был он в Старом Осколе уезд-ным комиссаром Временного правительства, пытался однажды разоружить елецких рабочих, которые приезжали в Старый Оскол помогать нашим рабо-чим отбирать товары у купцов и разоружать реквизиционные отряды Керен-ского...
– Это я помню, – кивнул рабочий головой. – Я тогда обслуживал поезд…
– Зовут-то вас как? Давайте познакомимся…
– Иваном Степановичем Иголкиным зовут, – сказал рабочий, усмехнулся: – Наш весь род исстари жил на иголках: шили, вязали. А вот я выродился, ук-лонился в железнодорожники…
В ЧКа Шабурова с Иголкиным приняли без промедления. По длинному узкому коридору, наполненному сумерками и густым запахом махорки, про-шли они в самый дальний конец, постучали в обитую серым войлоком дверь. Вошли.
За простым дубовым столом с двумя телефонами по краям сидел над бу-магами широкоплечий немного сутулый человек в просторном голубом ките-ле, без фуражки. Покуривая небольшую трубочку с открытой серебряной крышечкой и черным изогнутым чубуком, он смотрел сквозь очки в никели-рованной оправе на лежавший перед ним исписанный лист.
«Отец, – чуть не вскрикнул и с трудом удержался, чтобы не броситься к нему, – подумал Шабуров. – Значит, ушел с паровоза?»
– Садитесь, немного подождите, – не взглянув на вошедших, сказал ста-рик, сам потянулся рукой к левому телефону, покрутил ручку. – Военного коменданта немедленно ко мне… Нет, нет, пусть самостоятельно… Конечно, если вздумает пройти мимо, то… Да, да… Не медлите…
Кладя трубку, зевнул широко, устало.
– Извините, товарищи, вторую ночь не сплю, вот и сказывается… А вы ко мне по какому делу? – Присмотревшись, вдруг встал и шагнул к Шабурову: – Васька, сукин сын! Чего же ты к отцу с такими официальностями?
Обнял сына, по плечу похлопал. Потом несколько минут говорили о се-мейном.
– Да, тяжело, сынок, терять жену. Твоя вот мать пожилой умирала. А и то у меня сердце выболело. Только тем и спасся, что на работе все был и на ра-боте. Работа, она, сынок, вроде лекарства. А теперь вот пришлось мне с паро-возом расстаться из-за медицины: доктора нашли у меня какой-то дальто-низм. Световые сигналы, по их мнению, не разбираю. Пошел в Губком пар-тии ругаться, а там меня и уговорили сесть за траверс другого паровоза, рево-люцию приказали охранять. Так вот и ты, Вася, не убивайся теперь, если горе насело, а отбивайся от него. Это же очень хорошо, что доверили тебе эшелон. Молодец ты у меня, молодец! Ну, а теперь рассказывай, зачем пришли с ра-бочим в ЧКа?
Выслушав Василия и заставив дважды Иголкина повторить свой рассказ, Петр Иванович Шабуров еще раз вчитался в лежавший перед ним на столе исписанный лист, потом взъерошил пальцами свои седые волосы, поскреб ногтем левый висок.
– До чего же правильно Ленин сказал еще в сентябре семнадцатого, что силу сопротивления пролетариата и беднейших крестьян буржуазии мы еще не видели, ибо эта сила выпрямится во весь рост лишь тогда, когда власть бу-дет в руках пролетариата.
И вот, дорогие мои, минут за сорок до вашего прихода поступило ко мне вот это письмо крестьянина Петрухи из подъелецкой деревни Поршневки. Человек пишет почти одно и то же, что и вы мне рассказали. Да еще добавил следующее: «Комендант станции Елец есть не Положенцев, а урядник из ста-рооскольской слободы Казацкой. Зовут его Агафоном Яковлевичем Дрожен-ко. Он заброшен в Елец конниками Мамонтова с поддельными документами, чтобы саботировать и мятеж организовывать. Об этом могу подтверждение дать лично, как вызовете».
Немного помолчав, Петр Иванович добавил:
– Вот оно что получается. Поэтому и подвижного состава не оказывалось, воинские эшелоны стояли, а спекулянты ехали. Письмо я проверил, все прав-да, товарищи. Вот и придет сюда сейчас военный комендант Положенцев-Дроженко, а на свободу больше никогда не выйдет. Революцию нужно охра-нять даже и жестоко. Время такое, безжалостное. Личному горю некогда сле-зы отдать. За Гроздинским я тоже послал машину. Они тут вместе работают на Деникина. Жаль вот, Хомяков Гришка успел удрать! Где-то он теперь, мошенник, обретается? Ну, сынок, до свиданья! Давай простимся. Езжай, те-перь поезд у тебя есть, только не забывай: должна быть во всем бдитель-ность!
Через несколько дней после этого случая белые заняли Воронеж, и сейчас же в их комендатуру явился «больной» Александр Попов, сын владельца Ста-ро-Оскольской типографии, эвакуированной на станцию Рогожино в Москве. Ему дали в комендатуре задание связаться с контрразведкой белых в Старом Осколе для совместной борьбы с подпольем и перебросили секретно в Ста-рый Оскол.
…Старик, Алексей Попов, только что впустил к себе в квартиру связных старооскольского подполья и присел у пианино петь и играть, чтобы своим голосом и звуками музыки, вылетавшими через окна на улицу, создать у бе-лых патрулей впечатление полной политической благонадежности жильца квартиры и обеспечить связным беспрепятственное приготовление сводки по разведанным материалам для Иванова Георгия Дмитриевича, который сам теперь почти уже не мог показываться нигде, даже ночью: Лаптев заподоз-рил, что его обманули, снова восстановил фамилию Иванова в числе смерт-ников, усилил наблюдение. Приходилось поэтому даже связным. Находив-шимся вне подозрения, передавать Иванову сведения о положении в городе лишь через его младшего брата, Якова, которому удалось войти в доверие к казакам и чеченцам, чьих лошадей он охотно гонял на водопой вместе с братьями Шурой и Семеном Красовицкими.
«…Коль славен наш господь в Сионе, – пел старик под аккомпанемент пианино, – не может изъяснить язык: он славен в небесах, на троне, и в были-нах на земле велик…»
Вдруг раздался звонок. Старик посмотрел на испугавшихся связных, ра-бочих его бывшей типографии, и сказал им:
– Это звонит сын, Александр. Никто другой так не звонит, я знаю. При нем вы – ни слова. Пойте лишь «Коль славен наш господь…», будто за этим и пришли… А потом до тех пор не заходите в мою квартиру, пока я не постав-лю керосиновую лампу на среднее окно… Александр пришел не так… Не с добром пришел…
…………………………………………………………………………………
Через три дня на окне загорелась керосиновая лампа, связные зашли к старику.
– О сыне не спрашивайте, я его прогнал навсегда. В Харьков уехал… Вся-кое бывает в семье, бывают и уроды. А на меня можете положиться, умру че-стным русским человеком. Заходите, встречайтесь у меня на квартире со своими нужными людьми, здесь безопасно. Но только прошу, чтобы имелась бдительность, чтобы на хвосте у вас не пролезли ко мне «гости» из контрраз-ведки белых. Не за себя боюсь (Я уже старик, умирать пора), а за вас и за свою честь, на которую в случае провала может лечь нехорошая тень…
А провал чуть было не произошел в одну из ночей. Получив от связных во время водопоя казачьих коней на Оскольце нужные документы для брата, Яков Семенов поздно вечером освободился, наконец, от своих обязанностей по уходу за лошадьми, пробирался домой.
На этот раз он как-то особенно боялся каждого шороха, каждой тени. На-верное, это происходило потому, что Андрей Карпухин предупредил о заме-ченной им слежке чеченцев за парнишками, которые ухаживают за белока-зачьими лошадьми и сказал: «С завтрашнего дня к коням больше не подходи, почту буду передавать в очереди за хлебом в магазине купца Власова…»
Петляя по улицам, через дворы и калитки, чтобы уклониться от встречи с патрулями, Семенов добрался, наконец, до кирпичного сарая реального учи-лища на Гуменском спуске.
«Кажется, никого, – подумал с радостью и, прислонившись спиной к сте-не, начал осматриваться. – Теперь еще немного и… дома…»
Но не сделал и нескольких шагов, как вывернулись откуда-то два пеших чеченца с винтовками и шашками. В папахах, в бурках. Не патрульные, а на добычу вышли: пограбить, убить, чины заработать.
Один из них схватил Семенова за руку.
– Жиды, коммунисти знаечь? Покаджи!
«Ну, конец жизни! – подумал Семенов, посмотрел по сторонам. – Не убе-жишь. Пока на гору, застрелют. Теперь самое главное, чтобы бумаги куда-то деть, самих чеченцев увести подальше от квартиры, а там уж и пусть стреля-ют…»
– Я живу в Казацкой, – соврал чеченцам, – в городе никого не знаю…
– Ведешь на своя квартира! – распорядился один из чеченцев.
– Хорошо, пойдемте, – сказал Семенов, а у самого вся одежда потом про-питалась от страха.
Пройдя мимо своего дома в направлении Подгорной улицы, Семенов на-думал еще один план.
– Мне оправиться надо, терпеть невозможно, – сказал и сейчас же присел у забора двора бухгалтера Корочинцева. Один из чеченцев остановился ря-дом, но другой сказал ему, что парню все равно идти на Казацкую, не сбежит.
Только чеченцы отдалились, как Семенов рванул через забор, через кры-шу погребка, перевалился через бугор и нырнул в свой садик, оттуда подоб-рался к окну, царапнул условно раму. Залаяли собаки. Их было три, держали специально для предупреждения о появлении чужого человека.
– Что с тобою? – тревожно спросил Георгий. – Почему так долго задер-жался?
Выслушав рассказ Якова, Георгий некоторое время задумчиво стоял у ок-на, прислушивался. Потом присел на стул, положил на подоконник револьвер и сказал Якову:
– Давай мне все бумаги, сам ложись спать. Ложись-ложись, если что слу-чится, я разбужу. Сам я не буду спать всю ночь. Не пришли бы непрошеные «гости», нужна бдительность.


46. В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Город Серпухов, куда прибыл эшелон старооскольцев, стал уже большим средоточием войск. Сюда был переведен штаб Южного фронта из села Сер-гиевского.
Шабуров отметил в своих записках: «Серпухов походит на большую кре-пость, готовящуюся к грандиозной вылазке. Десятки тысяч солдат, в том чис-ле и прибывшие сюда старооскольцы, круглосуточно занимались боевой под-готовкой. Здесь как бы аккумулировалась вся военно-революционная энергия Советской страны, готовой с минуту на минуту выпрямиться во весь свой ис-полинский рост и ударить по второму походу Антанты всесокрушающим ку-лаком».
Но, прибыв комиссаром в дивизию, Шабуров сразу же убедился, что мно-гое мешало превратить возможность в действительность.
Газет и брошюр в подразделениях не было, партийные собрания проводи-лись только закрытые и посвященные не подготовке к контрнаступлению, а разбору бесчисленных местных дрязг. Постановления на таких собраниях просто зачитывались докладчиками по заранее заготовленным шпаргалкам и объявлялись «единогласно» принятыми без всякого голосования.
Недовольство таким методом руководства росло среди коммунистов, что облегчало белогвардейскую пропаганду. В подразделениях успешно распро-странялись слухи «О богатых подарках Деникина и обилии товаров в его лав-ках, едущих вслед за армией».
Скуластый толстячок в синей фуфайке и в шлеме с нашитой красной су-конной звездой, когда его задержал Шабуров в момент «агитации», обиделся:
– Что же вы, товарищ комиссар, правда, думаете голову скрутить, как ку-ренку? Вот она, правда, написанная, а не как-нибудь выдуманная. Читайте, – он показал чуть не до дыр зачитанное солдатами письмо, полученное из Обояни в августе 1919 года.
«… над Обоянью деникинские аэропланы сбросили мешки с булками и листовками, – говорилось в письме. – Булки очень вкусные, не испорченные. В листовках сказано, что генерал Деникин – друг русского народа, которому несет белый хлеб, соль, сахар, керосин. Надо поддержать Деникина в борьбе против большевиков, принесших голод, расстрелы в ЧКа, произвол и беспра-вие… »
– У вас дома какое хозяйство? – сдерживая негодование и желая поглубже узнать душу солдата, дружелюбным тоном спросил Шабуров.
– Жена, двое ребятишек без штанов, кошка без усов, – заулыбался солдат той бестактной улыбкой, какой улыбались крестьяне глухих деревень кому угодно, если считали его почему-то знакомым. – Был у меня еще зипун. Я в нем в семнадцатом годе даже на фронт был прислан Керенским, потом сбере-гал в сумке для ребятишек… Да вот беда, на днях комиссар просматривание мешков и сумок устроил… Отобрали зипун, потребовался в обозе для сшива-ния из него тары или мешка. Хе-хе-хе-хе, умора…
Шабуров глядел на солдата с каким-то раздвоенным чувством, удивляясь и возмущаясь, а тот совсем уже напористо навязывался в знакомые.
– Да меня то вы нешто не узнали? – на левом фланге я стоял в своем зипу-не, когда вы принимали нас в пополнение войска, а офицер в английском френче обидел нас и спросил, сколько мы платили рублей за аршин такого суконца. Теперь он у нас комиссаром, бесплатно конфисковал мой зипун для мешочной тары. А я вас признал, ей-богу…
Теперь и Шабуров вспомнил этот случай.
– Зовут то вас, как? – спросил мягко, не по начальнически. – По фамилии помню, что Ермилов, кажется, а вот имя…
– Кличут меня Никитой Иванычем, – засияв скуластым конопатым лицом и серыми открытыми глазами, сказал солдат и даже подмигнул стоявшим во-круг товарищам: вот, мол, я какой, начальство меня знает. – Письмишко по-звольте, товарищ комиссар. Люди его читают с охотой, вроде как булки едят, чтобы в животе от голода не бурчало…
– Письмо не верну, – строго сказал Василий. – Оно Деникину полезно, бе-логвардейщине и мировой буржуазии…
Солдат раскрыл рот, побледнел.
– В ЧКа отправите? У меня же семья, дети…
– В ЧКа будем отправлять не голодных, а виновных в голоде… А этот субъект чего там шляется среди солдат?…
– Который с черной бородой и в котелочке? Он всегда сахарин продает, – отозвалось сразу несколько человек. – Из Петрограда, говорят, забежал сюда от голода. Добрый человек: если денег у кого нет, обменивает сахарин на рассказы…
– На какие рассказы?
– На самые обыкновенные, – пояснил один из солдат, – о нашей семейной жизни, о командирах и проститутках, о лошадях и седлах, о нашей пайке и ружьях…
– Ермилов, приведи-ка «голодного» петроградца сюда, побеседуем, – ска-зал Шабуров и озлился в мыслях: «Наши шляпы запускают в расположение части всякого, может быть, шпиона. Мало нас учили…»
– Сей минут! Слушаюсь, – ободрившись и согнав с лица испуг, козырнул Ермилов и бросился за человеком в котелке.
– Ваши документы, – потребовал Шабуров у задержанного.
– Извольте, – сказал незнакомец. – Я петроградский учитель, бежал от го-лода, кормлюсь, чем бог пошлет…
– Не лгите! – испытывая задержанного, Шабуров поднял голос и тут же крикнул: – В ЧКа его для установления личности! Ермилов, обыщите гражда-нина!
 Стоявший до этого смирно, задержанный вдруг рванулся из толпы солдат к подседланной лошади у забора и выхватил из кармана пистолет. Но выстре-лить он не успел, так как лошадь шарахнулась, понесла сахаринного менялу на улицу.
– Эх ты, разъедрень калина! – крикнул Ермилов, мгновенно выхватил вин-товку из рук стоявшего у склада часового и прицелился во всадника. Еще бы чуть, и всадник скрылся за углом розового дома. Но грохнул выстрел, чело-века в котелке будто ветром сдунуло из седла…
Опросить убитого наповал человека было уже невозможно, но захвачен-ные при нем документы говорили о многом: шпион был заслан в Серпухов ставкой Деникина.
Разгневанный всем тем беспорядком, который на каждом шагу лез нару-жу, как шило из мешка, Шабуров назначил в полках партийные собрания, сам отправился к штабу дивизии знакомиться с командованием.
Штаб оказался в обширном деревянном доме с примыкавшим к нему ог-ромным двором и длинным рядом досчатых сараев, под навесом которых до революции вили веревки, а теперь стояли в бездействии только широкие вильные колеса и пустые щиты с просаками. В сараях солдаты «резались» в карты, а за щитами иные из них тайком пили самогон.
«Да-а-а, – качал Шабуров головою. Он достал записную книжку и добавил к записи своих первых впечатлений кое-что новое: – Стрелять здесь учат, в этой дивизии. И хорошие стрелки есть, вроде Ермилова. Но вот с политиче-ским воспитанием и бытовыми условиями – беда. Аккумулированную энер-гию могут некоторые прохвосты, если проморгаем, против нас же самих на-править. Преступление или куриная слепота причиной этого, надо срочно вы-яснить…»
Посреди двора дымила походная кухня, возле нее хлопотал бородатый солдат. Шабуров узнал его, как и некоторых других, собранных в Серпухов с разных концов страны, из многих воинских частей.
– Здравствуйте, товарищ Дронов.
– Здравия желаю! – Дронов сунул черпак на кухню, черными пытливыми глазами всмотрелся в Василия, узнавая и сомневаясь. – Никак, товарищ Кос-тиков? Изменились, возмужали за эти годы гражданской войны…
– Теперь не Костиков, Шабуров, – поправил Василий и подал солдату ру-ку. – А вы, Михаил Тимофеевич, таким же выглядите, как и в Диковинке, ко-гда кашу варили и меня угощали…
– Мы присохли на одном виде, – согласился Дронов. – Сословие наше, оно и смолоду стариком выглядит…
– Как с варевом? – спросил Шабуров. – Запаха не чувствуется…
– Откуда же запах, если жидко: ни сала, ни масла. Две кружки пшена и три котелка картошки на триста кружек воды… Так вот, никакого духа…
– Конечно, трудно, – согласился Шабуров. – Имеются причины таких трудностей. Вам же разъясняли комиссары и политруки?…
– Не-е-ет, у нас этим не занимаются, – махнул Дронов рукой. – Стрелять ходим, на штыковую практику тоже ходим, а насчет разъяснения, не занима-емся. Так, если когда выпадет время, потеху ребята устраивают самостоя-тельно. Конюх Висняков Федор пляску веселую устраивает, не отстает и Фомка Рогалев. Тот и на балалайке и прибаутки разные смешно распевает…
– Вот и создадим постоянную секцию самодеятельности, – поддержал Шабуров. – Привез я из Ельца одну польскую певичку, Ядвигу. На пианино может и вообще… Радость у людей поддерживать тоже требуется, чтобы го-лод не убивал дух…
– Так, так, так, – почесывая в бороде, качал Дронов головой. – А чего же она, певичка, из Польши убежала, тоже от голода, как петроградский учи-тель?
– Нет, тут другое, – возразил Шабуров. – Ядвига бежала в свое время от немцев, потом вышла замуж за польского беженца, а он оказался таким, что пришлось его арестовать в Ельце. Ну а Ядвигу в ЧК знают, порекомендовали на работу, вот и мы ее взяли…
– Так, так, так, – кивнул Дронов. – Значит, она Советской власти содейст-вует? Ну, это очень хорошо, если петь нам будет и на музыке. Мы не против, но и крупички бы добавить, маслица, чтобы песня проворнее усваивалась. А вон и оружейник наш идет. Обещал кухню залатать, а то вот приходится та-кую музыку, палкой затыкаю дырку, чтобы варево не убегало…
– Что же ты, Михаил Тимофеич, раньше времени свой паровоз растопил? – издали закричал Захаров. – Как же можно чинить бак, если он полный брандахлыста?
– Здравствуй, старина! – сказал Шабуров и, повернувшись к Захарову, поймал его руку. – О вас мне рассказывал помощник главного комиссара 5-го Московского продовольственного реквизиционного полка товарищ Марке-лов, как вы добровольцем запросились на фронт в декабре прошлого года. И старость вас не угомонила?
– Собирался было на покой, это правда, – сказал Захаров, обрадованный встречей с Шабуровым. – Но белые лезут, война идет, не до отдыха. Партия мне разрешила, я и пошел, оружию чиню. Только, Василий Петрович, серчаю очень, беспорядку много, куда ты ни кинь. Уехал вот сегодня Комдив в Мо-скву, так и совсем не того: картишками балуют, самогоном, пропади они про-падом, врассыпную…
– Вот об этом сегодня вечером будет разговор на партийном собрании, не побоишься сказать?
– Захаров в жизнь не боялся, теперь уж не к чему пугаться. Да у нас тут и ребят наших много, почитай все, которые были со мною в реквизиционном отряде. Как мы были в Курске в декабре прошлого года, так и держимся вме-сте. Один Зайцев от нас отлучился. Попал в 16-ю дивизию 9-й Армии, там в кавалерии ездил. В январе севернее Дона ударили в атаку, чтобы у Ярыжен-ской станции прорваться в тыл к белым. Захватили хутор Зубрилов, тут и вы-звали взвод кавалерии для сопровождения начдива Кивкидзе и комиссара Ло-зового, чтобы им было видно изблизи наступление на Ярыжки. В степи кур-ган оказался, на него и взъехали начдив с комиссаром, там и Кивкидзе убило шальной пулей, а Зайцева ранило. После госпиталя списался с нами, добился, чтобы вместе. Да он вам сам расскажет все подробности, до чего же искусник про бои и сражения рассказывать. Вечерами собираемся, слушаем его…
– Где Зайцев?
– При штабе дивизии сейчас, в почете…
– Вот что, Антон Климович, – прервал его Шабуров. – Пойдем о делах партийных поговорим. А кухню, пожалуйста, почини сегодня, чтобы Дронов не затыкал дырку палкой…
– Непременно сделаем. Как вот только брандахлыст будет роздан, так и займусь…
– Так я жду, не забудь! – покричал вслед Дронов, начал снова подбадри-вать кухню дровами и размешивать брандахлыст, чтобы все разварилось и пропиталось водою в одинаковости, без обиды и нареканий, что кому-то по-вар дает гуще: на низу и наверху сплошной кисель, без густоты. На честность.
Усевшись под навесом сарая, Захаров рассказал Шабурову не только о том, что видно на глаз, но и о том, что сразу не увидишь…
– Интендантов понабрали без разбору, – жаловался он. – Иной из таких интендантов сапога не умеет отличить от ботинка, портянку путает с поло-тенцем, к бойцам считает позорным заглядывать: некогда ему и не нужно. Макаров есть один, тот все норовит что-нибудь гнилое солдатам подсунуть, а себе выкроить для разгульности. Да и то сказать, некогда интендантам к на-шим нуждам приглядываться, еле успевают наворованное продавать спеку-лянтам. Из Москвы иного пришлют, а он жулик жуликом. С месяц назад при-слали к нам в вещевое снабжение человека. С наружности и по разговору на француза похож: черненький и гундосый. Вежливый такой и все разговор у него был неясный. То и дело повторял он вот эти слова, в памяти уже затвер-дились: «Старик Державин был прав, что река времен в своем стремлении уносит все дела людей…»
Шабуров вскочил.
– Идемте к этому интенданту! Помню, такие же слова произносил мусье из «Биржевых ведомостей» в одном из петроградских ресторанов в 1916 году, собираясь к мадам Барк за новостями. Надо проверить, как он сюда попал…
– Нету его, – сказал Захаров, покрутив седые усы промасленными темны-ми пальцами с въевшейся в кожу металлической пылью. – Ухарька этого не-ту, и мы вот, многие – не я один, в несезонных картузах ходим, а надо бы шлемы получить…
– Что же случилось?
– Получил этот ухарек в Москве разного обмундирования для дивизии, да и до сего дня нету ни вагона, ни шлемов с шинелями, ни сапогов, ни самого интенданта: все исчезло, пропало и растворилось, как иголка в бутылке ост-рой водки…
Шабуров помолчал немного, что-то соображая, потом обнял Захарова за плечи:
– Антон Климович, а что если вас рекомендовать на должность дивизион-ного интенданта?
– Стар, силы мало! – резонно возразил Захаров. – Да и привык к оружию. В этом деле точность нужна: не дотянул – каюк! Перетянул – каюк! Точность требуется…
– Вот и хорошо. Надо, чтобы вся крупа точно попадала в солдатский ко-тел, чтобы шлемы шли не спекулянтам, а на головы воинам, – серьезным го-лосом продолжал Шабуров. Мы сообща за порядок возьмемся, а в помощни-ки дадим вам помоложе – Василия Васильевича Зайцева, а?
Захаров задумался, надвинул поглубже видавший виды картуз с лопнув-шим козырьком, потом положил ладонь на колено Шабурова:
– Ежели на таком условии, что вы комиссаром дивизии, а Зайцев моим помощником, могу тряхнуть стариной. Почему же не взяться за интендантст-во, если партия доверяет. Командир дивизии у нас боевой, но вот только из графов и политикой не занимается…
– Ладно, Антон Климович, о командире сейчас не будем, не дошло… Как вот думаете, сумеем развить на партсобраниях критику недостатков, чтобы все это сразу выявить, ждать некогда?
– С критикой трудно. Старый комиссар не разрешал, арестовывал за кри-тику строгим арестом…
– Теперь этого не будет. Собрания должны быть очень откровенными. Можно и нужно говорить критически, иначе недостатки не одолеем, а с ними вступать в смертельный бой с врагами нельзя. Понимаете?
– Ладно, все понимаю. Пройду к ребятам, по полкам, подготовлю к разго-вору, только чтобы без этого, без таскания в особый отдел… Нас тут старый комиссар понапугал, что мы уже и в сомнение бросились, коммунист он или жандарм? Честное слово, не брешу…
Звоны в рельсу возвестили о начале обеда, Захаров заспешил к кухне, Ша-буров пошел в политотдел.
«Сукин сын! – мысленно ругал он Бориса Ракитина за отрыв от масс, за-пущенность политической работы, фактическую отмену внутрипартийной демократии и зажим критики. – Говорили мне о нем в штабе фронта при на-значении, но там, оказывается, и сотой доли не знают о всех художествах Ра-китина. Неужели этот человек забыл все прошлое и полагает заменить собою свергнутых господ? Такие люди, способные забыть о прошлых страданиях народа, опаснее открытых врагов: они любят подхалимов, ненавидят и душат честных, не понимают, что Ленин требовал и требует под безукоризненно гладкой физиономией и благородной на вид внешностью человека различать мошенников и не путать их с честными людьми, хотя бы и корявыми по внешности и колкими на слове. А Ракитин, этот революционер, ведет себя ка-ким-то цезарем-самодержцем. Забыл или отбросил указание Ленина, что мы в своей программе провозглашаем демократическую республику как самодер-жавие народа. Не самодержавие личности, а народа. А вот Ракитины, оказы-вается, способны превращаться в самодержцев над народом. Сколько горя будет от таких, если не пресечь…»
Захваченный в водоворот этих мыслей, Шабуров чуть не прошел мимо нужных ворот. Звонкий смех женщины и ее крик: «Боренька, догоняй!» встрепенули Василия, он увидел окружающее. Стройная голубоглазая блон-динка с накрашенными губами пробежала мимо него, обдав ароматом сире-невых духов. Во дворе она остановилась, заметив отсутствие погони, оби-женно крикнула:
– Боренька, где же ты?
Не видя никакого Бореньки и удивленный, что в такое время и так безза-ботно порхает во дворе штаба дивизии Надя Полозова, Шабуров невольно осмотрелся по сторонам. Тут заметил он притаившегося за воротами челове-ка. Лица не видать, но из подворотни торчали головки начищенных до блеска желтых хромовых сапог…
«Неужели, Борис? – подумал Шабуров с болью и досадой. – Вот и будет впечатление первой встречи…»
– Комиссар у себя? – спросил Шабуров у часового при входе в штаб, когда показал ему свой документ.
– Никак нет. Они со своей женой, Надеждой Николаевной, в догонялки играются…
Не слушая больше красноармейца, готового, видимо, насолить Ракитину побольше своими, будто бы наивными рассказами о забавах комиссара в служебное время, Шабуров шагнул в коридор и по грязной затоптанной лест-нице поднялся на второй этаж. «Сошелся все же Борис с этой ветрогонкой, – осуждающе думал о Ракитине. – Тоже партийный подход к развращенной дочке кадетствующего профессора Полозова…»
Посылать за Ракитиным не пришлось. Он сам видел и узнал Шабурова, хотя и не догадался о цели его прибытия в дивизию. Спрятался же от него Ра-китин лишь потому, что не хотел показать себя перед Шабуровым в качестве бегающего за Надей по-мальчишески.
«Что у него за назначение? – на ходу сам себя спрашивал Ракитин, на-правляясь в политотдел вслед за Шабуровым. – Может быть, назначили его комиссаром во второй полк? Неплохо бы: и работы ему будет по горло в этом самом разболтанном полку и в моем подчинении окажется… Любопытно. Посмеемся мы над ним вместе с Надюшкой. Она помнит его, работягу и ор-тодокса…»
Из комнаты политотдела Шабуров видел через окно порывисто шагавшего по двору Ракитина. Он, как и при встрече на фронте в 1917 году, был в зеле-ном френче английского покроя, в широченных красных галифе (это уже бы-ло новым в его одежде), в твердой фуражке со звездочкой вместо бывшей ко-карды. Сапоги, желтые с оранжевым отливом, так сверкали на солнце, что Шабуров усмехнулся и представил себе ноги гуся, безукоризненно отмытые от пыли и грязи в реке за целый день купанья.
Вбежав в комнату, Ракитин с растопыренными для объятия руками бро-сился к Шабурову. По пути отшвырнув в сторону поставленную кем-то табу-ретку и чуть не споткнулся о валявшийся посреди пола небольшой рулон се-рой оберточной бумаги.
– Вот, деляги, набросали! – погрозил он пальцем многочисленным со-трудникам, скрипевшим перьями за сколоченными из грубых досок столами. – Я вот вас, подождите! Ну, здравствуй, Василий Петрович, давно мы не ви-делись! – обняв Шабурова, Ракитин увлек его в свой кабинет.
Здесь было уютно до странности: на стенах висели коврики с атласными аппликациями глазастых кошек со взъерошенной шерстью, полуголых деву-шек с цветочками в руках, огромных индюков с распущенными веером хво-стами, фазанов с радужными шлейфами.
На столе стояла лампа с шелковым с бахромой абажуром, по розовому ку-полу которого рассыпаны звезды с непомерно длинными лучами между кро-хотными черными паучками.
У оконных притолок симметрично прибиты медными гвоздями белопар-чевые туфельки с выглядывающими из них головками синеглазых резиновых куколок.
Продувавший сквозь неплотно остекленные окна, ветер шевелил тюлевые гардины и качал подвешенного на нитке почти под самым потолком розового бумажного голубка с желтым гарусным червячком в черном восковом клюве.
– Пришлось уступить капризам Нади, – смущенно пояснил Ракитин ото-ропевшему Шабурову, который не решался присесть на стул с положенной на него пузатой черной подушечкой из бархата с бледной лилией на наволочке. – У нее тысяча выдумок на день, а на возражение – слезы, лучше уступить. Жена… Мы с ней поженились в то лето, когда я приезжал на фронт. Ох, и удовольствие же! – в светлых его глазах сверкнул восторг, потом он погас, а голос Ракитина и тон принял полемический характер: – Кто-то разный вздор распространял, что Надя была в интимных связях с кинооператором Звезди-ным. Чепуха! Надя убедительно доказала мне свою невиновность…
Считая самым главным из всех событий – свои взаимоотношения с Надей, Ракитин даже отмахнулся от вопроса Шабурова о партсобрании.
– Об этом потом, – махнул Ракитин рукою и швырнул бархатную поду-шечку со стула на подоконник. – Садитесь и слушайте. Впрочем, прошу из-винения: будем на «ты», так оно душевнее… Я сказал Наде, что если стану прокурором, то заткну глотку всякому критикану нашего поведения. Да и, кроме того, не стану же я ревновать Надю к мертвецу…
– Как, разве Звездин?
– Да, да, он погиб в июльском наступлении вместе со своим аппаратом и заснятыми в бою кинокадрами. Надя тоже теперь сирота…
– Ты говоришь, будто все это точно тебе известно, – перебил Шабуров. – Так ли?
– Убитого Звездина я не видел, но газеты писали о его смерти, – сказал Ракитин неуверенным голосом. – Что же касается профессора Полозова и Софьи Петровны, то… все растаяло, как дым на ветру…
– Нельзя ли без загадок, прямо?
– Все получилось глупо и неожиданно. Это было как раз в июне, когда «Красная горка», «Обручев» и «Серая лошадь» начался мятеж. Я зашел в штабной вагон, к Джугашвили, по делу, насчет своего повышения. Сижу, а тут, вижу, ввели Дусю Херувимчика. Не арестовали ее, а сама пришла, с до-носом, как потом оказалось. Она меня не видела или видела, трудно понять: ее провели к Джугашвили, а через минуту и меня вызвали.
– Этого знаете? – спросил Джугашвили. – Он бывает у профессора Поло-зова? Я так и обмер от страха. А Дуся посмотрела на меня своими зелеными глазами и ляпнула… в мою пользу: «Он женат на их профессорской дочке, но давно не бывает в доме, а другие гости бывали и разговаривали об ученых де-лах, насмехались над каким-то Джугашвили, который приехал выискивать «Национальный центр», чтобы сотворить чудо выдумки и расстреливает лю-дей без пользы для революции. Сам мол себя возвеличивает, как на картине Верещагина «Апофеоз войны».
Дуся Херувимчик, конечно, не знала, что перед нею сидел за столом сам Джугашвили с черными тугими усами, в зеленом кителе и с остро очищен-ным карандашом в руке. А я ведь знал. «Ну, думаю, сюда пришел за повыше-нием, а вот выйду ли живым, не известно?»
Джугашвили оказался человеком нервным, если против него слово сказа-но. «Выйдите! – приказал он Дусе, бешено сверкая белками наполнившихся яростью черных глаз. – Вон!» Ту, конечно, потащили, а мне Джугашвили ска-зал: «Нужно доказать наличие связи вашего тестя и его гостей с антисовет-ским «Национальным центром», действующим по указанию англо-французской разведки и на ее деньги… Впрочем, это уже доказано, я лишь решил проверить ваши качества на этом задании, даю час сроку!» – подчерк-нул он с какой-то огненной нетерпимостью в голосе, так что никакое мое возражение стало уже невозможным…
– Что же ты сделал? – весь напрягшись и побледнев, спросил Шабуров.
– Подписал, – каким-то пустым голосом сказал Ракитин изумленному Ша-бурову. – И урок извлек для себя: мягкосердие и либеральность – плохие рельсы, по ним до вершины власти не доедешь… Да, вот и все развеялось, как дым: Софья Петровна умерла от разрыва сердца при аресте, Николай Ильич где-то в тюрьме…
– Ракитин, ты карьерист! – не выдержал Шабуров. – Мне понятнее теперь становится, почему в дивизии полный развал партийной работы, пренебреже-ние к голосу коммунистов…
– Вы что здесь кричите?! – сразу взъерошился Ракитин. – Я комиссар ди-визии и не позволю здесь никому упражняться в красноречии. Я немедленно сообщу Льву Давыдовичу…
– Не сообщите! – Шабуров достал из внутреннего кармана шинели ман-дат, подписанный Джугашвили, и показал Ракитину: – Теперь я комиссар ди-визии…
Ракитин сразу съежился, побледнел.
– Значит, снимаете? А я тут рассказал лишнее…
– Доносами я не занимался и не занимаюсь, Борис Александрович. Не со-бираюсь и подписывать бумагу ради своей карьеры, как сделали другие…
Ракитин опустил глаза, вздохнул.
– Не я снимаю тебя с поста. Партия снимает. Она перегруппировывает свои силы для решительного удара по Деникину. И Джугашвили будет играть в этом большую роль, поскольку ЦК партии доверил ему. Каждый сейчас должен занять свое место. Ты пойдешь комиссаром во второй полк. Порабо-таешь, потом…
– Потом совсем прогоните?
– В прорицателях не состою. Все от самого тебя будет зависеть… Да, ме-жду прочим, помещение можешь занимать с Надей все время, пока мы будем в Серпухове. Я себе найду другое место. Только советую убрать голубка и другие глупости. Они не вообще вредные, а вот в теперешней обстановке умаляют твое достоинство в глазах войск… Да не забудь, через полтора часа вместе пойдем на партийное собрание. С этого и начнется твоя комиссарская деятельность на новом посту.
– Начдив из Москвы вернулся, просит к себе комиссара! – доложил весто-вой. Шабуров с Ракитиным переглянулись. А когда отпустили вестового, Ша-буров сказал:
– Пожалуй, пойду я один, а ты, Борис Александрович, готовься к партсоб-ранию. Наверное, будет жарко…
………………………………………………………………………………..
Зотова Шабуров застал за чтением журнала «Soviet Russia» на английском языке. К этому языку Зотов всегда почему-то был благосклонен, теперь же читал его с особым интересом, так как в журнале печатались материалы, не появлявшиеся пока в печати по-русски.
От одного из московских коллег, близких к Кремлю, Зотов получил руко-писный список письма Н. Ленина «Американским рабочим» от 23 сентября 1919 года. Письмо предполагалось к публикации на английском языке, и вот Зотов искал его в журнале, чтобы сопоставить рукопись с печатным оттис-ком.
– О вашем назначении я узнал сегодня в Москве, – отложив журнал и по-дав Шабурову руку, доброжелательно приветствовал Зотов. – Видите, как по-лучается в жизни: в прошлом я был вашим начальником, теперь мы в фор-мальном равенстве власти. Круто жизнь за это время дорогу изменила. А тут меня встретили и говорят, что новый комиссар начал гайки подвинчивать. Не рано ли, думаю, за это подвинчивание взялся? Так что вы уж извините, что оторвал от дела: нам поговорить надо…
– Конечно, – согласился Василий. – Помните, мечтали вы об омоложении России вроде установления конституционной монархии, а теперь вот стали военачальником армии пролетарской революции?
Зотов покрутил головой, поправил черные пушистые усы.
– У вас, Василий Петрович, прекрасная память. Только, нельзя ли без ан-кет? Я пришел на службу к Советской власти без понуждения и не из-за вы-сокого оклада, которого нам не платят и не обещали. Что же касается буду-щего России, то все мы зачастую представляем это весьма противоречиво. Вы читаете по-английски?
– Нет, не знаю по-английски. А вы где достали журнал?
– В Москве. Да вот беда, в этом номере нет того, что хотелось бы про-честь. Наверное, статья Ленина будет в следующем номере. Желаете, прочту рукопись?
– С удовольствием, – Шабуров облокотился, чтобы удобнее слушать, Зо-тов развернул исписанный по-английски листок.
«Меня спрашивают нередко, – читал Зотов, глазами переводя с английско-го на русский, – правы ли те американцы, не рабочие только, но и главным образом буржуа, которые, относясь отрицательно к войне с Россией, ждут от нас, в случае заключения мира, не только возобновления торговых сношений с нами, но и возможности получения известных концессий в России? Я по-вторяю, что они правы. Прочный мир был бы таким облегчением положения трудящихся масс России, что эти массы, несомненно, согласились бы и на предоставление известных концессий. На разумных условиях предоставлен-ные концессии желательны и для нас, как одно из средств привлечения к Рос-сии технической помощи более передовых в этом отношении стран, в течение того периода, когда будут существовать рядом социалистические и капитали-стические государства».
– Какие смелые мысли: «Массы согласились бы на концессии во имя ми-ра». Но, Василий Петрович, скажите, есть у нас возможность для масс самим решать вопросы мира и войны? Я спрашиваю потому, что сам слышал разго-воры солдат между собою. «Надоела война, откупиться от нее нечем». Разве солдаты не масса?
– Вы помните солдата Петровского? – вопросом ответил Шабуров.
– Разве можно забыть, каналью…
– Вы отобрали у него «Солдатскую памятку» Льва Толстого с поучением: «все должны с себя свергнуть постыдное и безбожное звание солдата…»
– И что же?
– А вот что, Сергей Петрович. Этот же солдат Петровский полюбил вин-товку после Октябрьской революции и заявил, вступая в вооруженный отряд лукерьевской бедноты против буржуазии, что считает святым делом быть ре-волюционным солдатом и стоять за народ. Вот вам и точки зрения на оружие, на солдата и на войну. Сначала мы должны отразить начатое буржуазией на-ступление на нас, тогда и другое дело. Сейчас же мировая буржуазия, как вы и сами знаете, разговаривает не только о концессиях. А о ликвидации совет-ского строя. А ведь именно массы приняли у нас форму государственной вла-сти в виде Советов. Вот и все решение вопроса о возможности для масс: пусть не избирают в Советы людей, способных сидеть в кабинетах без пони-мания и желания выполнять волю масс… Но об этом мы еще поговорим, а вот теперь меня интересует ваше мнение о боеспособности дивизии, об уме-нии владеть оружием…
Зотов встал, надел шлем.
– Идемте посмотрим, на словах этот вопрос не могу удовлетворить.
Шабурова удивило теперь то, что там и сям слышались команды, двига-лись подразделения, занимались боевой подготовкой даже и те люди, кото-рых пришлось недавно видеть за картами в глубине сараев.
Зотов заметил удивление Шабурова и понял его.
– У нас, к сожалению, бывает: отлучишься из дивизии, начинаются «ша-лости», а к моему приезду снова все приходит в боевое движение…
– Почему же так?
– Скажу попозже, а теперь, как видите, нас заметили. Командир подал ко-манду, бежит с рапортом…
Приняв рапорт, Зотов сейчас же начал проверку личного состава. К вос-хищению Шабурова, бойцы уверенно отвечали на все вопросы Зотова, от-менно выполняли ружейные приемы и штыковой бой, а штурм «укрепления» разыграли с таким искусством, что Шабуров раскрыл рот: все было, как в на-туральном бою. Бойцы даже вошли в такой азарт, что у некоторых полилась кровь из носа от тычков «противника».
– Неплохо, совсем неплохо, – восхищался Шабуров на обратном пути. – Хотелось бы все же посмотреть действия более крупных подразделений, осо-бенно ночью.
Зотов оглянулся, не подслушивает ли кто, прошептал:
– Ночью намечаю провести по боевой тревоге наступательную игру всей дивизией…
«У нас партсобрание, – чуть было не сказал Шабуров, но во время спохва-тился: – Ах, как бы глупо получилось. Ведь даже лучше, если тревога начнет-ся в момент собрания: увидим, как умеют коммунисты ориентироваться в любой обстановке и чему еще надо доучиться…»
– Что ж, это очень хорошо. От таких тревог и учений только поднимется боевое качество войск. Вот об одном приходится пожалеть: бдительности ма-ло, пройдохи разные по территории дивизии ходят…
– Верно, даже авантюристы и шпионы, – согласился Зотов. – Один про-брался к нам в интендантство, потом исчез вместе с вагоном обмундирова-ния, хоть кричи. Ну да в Москве мне удалось вчера получить новый наряд на два вагона. Человек требуется верный для отгрузки…
– Есть такой на примете, – сказал Шабуров. – Даже два. На интендантство можно поставить оружейника Захарова, а в помощники к нему Зайцева, что в штабе дивизии…
– Вы за них ручаетесь?
– Вполне.
– Тогда их и назначим. Бдительность, самодеятельность, политика – это уже ваше дело, комиссар…
– А вы, значит, в сторонку? «Спецом» себя считаете и на этом омываете руки?
– Не подумайте, Василий Петрович, что я совсем устраняюсь, но все же… в нашей системе своеобразного двоевластия мне приходится не ко всему про-тягивать руки, чтобы их не отбили…
– Как вас понять?
– Да вот хотя бы на примере. Вы сегодня похвалили солдат, значит и меня, за боевую выучку, а старый комиссар высмеял и назвал всю нашу экзерцицию «прусской муштрой» и расточительством, особенно когда обучающиеся пла-стунскому искусству бойцы протерли ветхие свои гимнастерки на животе и на локтях… А уж ночные учения, признаюсь, приходилось тайком от комис-сара проводить, за городом. В районе штаба ни-ни: шум мешал комиссару спать с молодой женой. Вот так, – Зотов настолько натурально и уморительно выразил жестом, как именно требуется спать Ракитину, что Шабуров расхо-хотался.
– Со мной у вас таких конфликтов не будет, Сергей Петрович. Я и сам люблю нужную «муштру», чтобы меньше пролилось крови наших войск в бою… А вот как вы смотрите, если мы создадим музыкально-драматический кружок при дивизии для организованного обслуживания личного состава по-становками и концертами? А то ведь уродливые формы принимает среди бойцов и командиров «самодеятельность»: антисоветские анекдоты, чтения «писем Деникина», пьянка и картежная игра…
– Положительно смотрю и согласен создать кружок, – сказал Зотов, но тут же испытующе посмотрел на Шабурова: «Не смеется ли он? – метнулись мысли. – Старый комиссар обозвал прусским муштралой, а этот, возможно, назовет скоморохом, особенно если узнает, что я и сам люблю спеть и сыг-рать на гитаре…» На лице комиссара не было и тени иронии, светилась ра-дость, дружески искрились глаза. – Что ж, комиссар, признаюсь, самому охо-та вспомнить юность. Ведь приходилось выступать на сцене… Вот только, удобно ли будет командиру выступать на сцене перед бойцами в роли арти-ста?
– Удобно, Сергей Петрович, удобно. Суворов был гением, а не гнушался. Даже одну минуту петухом кричал, чтобы солдаты весь день орлами были. Кроме того, на сцене приходится выступать в парике и костюме, не узнают…
Они оба засмеялись и, пожав друг другу руки, пошли по своим делам.
…………………………………………………………………………………
В день большого парада войск в Серпухове, когда дивизия Зотова получи-ла особую похвалу Джугашвили, на фронте шли бои, втягивались все новые и новые части, Деникин продолжал надеяться на успех.
Старо-Оскольский запасной батальон, отведенный в свое время через Щигры и Курск в Орел и расположенный там в Кромских казармах, развер-нулся в несколько маршевых батальонов.
       В составе маршевого батальона воевала с белыми группа староосколь-ских членов РКСМ во главе с Васей Кандауровым.
13 октября мамонтовцы ворвались в Орел, мчались по Дворянской улице, чтобы перехватить батальон красных. Кандауров, находясь в разведке, понял этот маневр белых. Отправив двух товарищей к командиру и комиссару с до-несением, что можно двинуться мимо кадетского корпуса на свободную пока от белых Мценскую дорогу, он с остальными разведчиками внезапно открыл огонь из ручных пулеметов по головным казачьим отрядам.
Сбившиеся с аллюра казаки, сначала попытались прорваться через огне-вую завесу, но вскоре на улице груда казачьих и конских трупов. Тогда белые отступили, помчались в обход по другим улицам и переулкам. Но время уже было ими потеряно: разведчики оторвались от казаков, через час нагнали двигавшийся к Мценску свой батальон.
На пути к Мценску в батальоне стало известно, что Красная Армия пере-ходит в решительное контрнаступление и что батальон включается во 2-ю за-пасную бригаду, в 39-й стрелковый полк и должен двигаться с боями в сторо-ну Воронежа через Елец и Графскую.
 Весь взвод Кандаурова, состоящий из старооскольских членов РКСМ, был влит в 14-ю роту под командованием бывшего офицера Банвахеева и на-чал свой боевой путь на Воронеж.
К этой поре конники Буденного уже соприкоснулись с белыми на всем протяжении от станции Графская до Усмани и Тулиново, ударив по эскадро-нам Шкуро.
Среди белых началась настолько сильная паника, что они оказались склонными верить различным ложным слухам. Это психологическое состоя-ние белых было использовано: переодетые под шкуровцев, конники сума-тошно сообщили в штаб Шкуро, что красные обходят их с фланга и тыла, хо-тя в самом деле спешили на выручку Шкуро под Воронежем мамонтовские части.
В течение шести часов конница Шкуро и Мамонтова сражались между со-бою, пока поняли, что стали жертвой военного обмана: мамонтовцев красные конники ведь проинформировали не хуже, чем шкуровцев о буденовской опасности, а сами тем временем группировали силы для решительного удара по Воронежу.
Результаты дезинформации понравились Семену Михайловичу Буденно-му. Он приказал разведке штаба включиться в телеграфную связь со Шкуро и передать ложный приказ о наступлении красного конного корпуса на Лиски. Шкуро был снова введен в заблуждение и перебросил часть сил на ожидаемое направление удара юго-восточнее Воронежа, хотя Буденный готовил дейст-вительный удар с северо-востока.
Хитрить приходилось, так как перевес сил Шкуро над буденовцами был очевиден: против 5500 буденовских сабель и двух бронелетучек, созданных в свое время рабочими воронежских железнодорожных мастерских, Шкуро и Мамонтов располагали десятью тысячами сабель, двумя полками пехоты и семью отличными бронепоездами.
На Орловском направлении, потеряв Орел 20 октября, белые подвинулись к югу. Ударная группа Южного фронта, руководимая Орджоникидзе и со-ставленная из 13-й и 14-й армий, шестнадцать суток вела ожесточенные бои в районе Орел-Кромы. Город Кромы шесть раз переходил из рук в руки.
Ленин весь был поглощен происходящими на фронте событиями. Помогал советами, присылкой войск и боеприпасов, требовал информировать его о всем происходящем по прямому проводу, горел и сиял, не чувствовал болез-ни и усталости.
19 октября буденновцы почти целиком истребили под Воронежем Кубан-скую дивизию, батальон пехоты и захватили бронеплощадку «Азовец», бро-непоезд «Генерал Гусельщиков», пятьдесят пулеметов, четыре орудия, много винтовок и пленных, 24 октября захватили Воронеж вместе со штабным по-ездом генерала Шкуро.
Сбитые с рубежей Дона и Икорец, мамонтовцы и шкуровцы сосредоточи-лись на Касторной, чтобы удержать ее и остановить наступление красных.
«Наступает момент, когда Деникину приходится бросить все на карту, – говорил Ленин. – Приближается решающий момент на Южном фронте… Нужно, чтобы наше наступление было превращено в массовое, огромное, до-водящее победу до конца!»
По воле партии и ленинского гения разворачивалось и нарастало огромное наступление, несущее победу.
Орджоникидзе писал Ленину:
«Дорогой Владимир Ильич!
3 ноября в 6 часов утра нам удалось прорвать фронт противника в районе шоссе Кромы-Фатеж… В данный момент мы пехотными и кавалерийскими частями в тылу противника… Лучшие дивизии его – Корниловская и Дроз-довская – в панике отступают. Если дальше пойдет так, скоро пошлю теле-грамму из Курска… Вообще на всем Южном фронте мы накануне больших событий… Только, Владимир Ильич, ради всего, трубите в печати, не давайте заснуть тылу. Самое незначительное внимание тыла радует красноармейцев, как маленьких ребят».
И Ленин трубил, будил тыл, вдохновлял фронт, зажигал огнем отваги и героизма земляческие полки и батальоны, многие из которых прямо с Серпу-ховского парада двинулись на фронт, в бой.
При выходе из Серпухова Шабурову вручили пакет из штаба Революци-онного Военного Совета Южного Фронта. Сообщалось, что удовлетворено ходатайство сводного Старооскольско-чернянско-касторенского земляческо-го батальона о выделении его из состава Н-ской дивизии для действия по же-лезнодорожной линии от Ефремово и на юг, чтобы принять участие в осво-бождении родных мест от белых.
– Желаю счастья и успехов, – прощаясь с Межуевым-Бабаем и его това-рищами, сказал Шабуров. – Жалею, что мне придется воевать несколько за-паднее, в Старый Оскол не попаду. Наверное, попаду в Курск. Но и это все равно земля родная…
… Батальон Межуева-Бабая двинулся из Ефремово на станцию Тербуны. Первые стычки с белыми оказались успешными: станция за станцией сдава-лись, пока батальон дошел до Касторной. Здесь были большие силы белых, и они успели закрепиться.
В течение ночи Межуев-Бабай дважды водил батальон в атаку, но безус-пешно. Третья атака состоялась утром. В самом начале боя Межуева сильно контузило и осколком снаряда ранило в шею, власть перешла к его замести-телю, Александру Мещанинову.
Отправив раненого Межуева-Бабая через Тербуны в Елецкий госпиталь и заняв со своим батальоном в снеговых окопах на подступах к Касторной, сей-час же решил послать лазутчиков в Старый Оскол для связи с подпольем: двое переоделись казаками, третий, Афанасий Федотов, пустился в путь с до-кументами на имя каплинского крестьянина. Для «казаков» раздобыли верхо-вых коней с седлами и нужное вооружение, для Федотова – добрую лошадку, впряженную в розвальни, крестьянский тулуп.
Задачи у лазутчиков были разные: «казакам» надлежало военная разведка, Федотов был обязан связаться со старооскольским подпольем через каплин-ского связного по кличке «Черепок» или непосредственно с Константином Анпиловым, Иваном Мирошниковым или Георгием Ивановым, организовать диверсии против белых эшелонов и остановить подвоз войск и боеприпасов к району Касторной, подготовить подполье к массовому вооруженному высту-плению.
Первым пробрался в город Федотов с «Черепком», им удалось увидеть Анпилова и Мирошникова, передать через них сведения о положении на фронте и Георгию Иванову. Было условлено также, что «казаки» появятся на Нижней площади и будут покупать «тютюн», так что через них будет нужно передать полную информацию Мещанинову для высших штабов о всем, что делается в Старом Осколе для удара по белым.
В эту ночь началась метель, ударил мороз.
Яков Семенов знал, что старший брат его, Георгий Иванов, подготовил необходимую информацию для старооскольского батальона и поручил Анд-рею Карпухину переодеться продавцом табака и ожидать на Нижней площади «казаков», которые спросят «тютюн» и при этом осведомятся: «Не холодно ли».
Тревога глодала всех, знавших об этом: те ли «казаки» явятся покупать «тютюн»? А вдруг настоящие посланцы Мещанинова пойманы, явятся на Нижнюю площадь провокаторы… Что тогда? Сколько будет пролито излиш-ней крови.
– Вот что, Яша, – сказал Иванов брату. – Придется тебе пойти и понаблю-дать. Если провал, выступим немедленно. Лучше смерть с оружием, чем пе-редушат нас, как кур…
В это же время и каплинский коммунист «Черепок» был выслан Федото-вым наблюдать, те ли «казаки» появятся на Нижней площади?
Медленно шел Яков на Нижнюю площадь, к магазину купца Холтобина, где продавали хлеб. Это почти напротив собора, неподалеку от завода фрук-товых напитков и пива купца Малахова. То Яков делал вид, что обувь ногу ждет, нагибался, поправлял застывшими пальцами носок. То ронял из рук га-зету «Южный край», гнался за ней, угоняемой ветром, сам успевал косить глазами, видеть, что творится.
Ребятишки приплясывали на морозе у бакалейного магазина Часовского, вблизи типографии и Николаевской церкви, кричали:
– Покупайте газеты, покупайте газеты! Кому «Южный край» с приложе-нием? Имеется свежее «Русское слово». Покупайте газеты, покупайте газеты!
Вдруг Семенов увидел сразу два любопытных факта: с одной стороны че-ченцы напали на еврея и отрезали ему, торговцу мелкими товарами, бороду перочинным ножом. Еврей, побледневший и вытаращивший в смертном ис-пуге глаза, стоял молча с вытянутыми по швам руками, а чеченцы бросали клочья его бороды на снег и гортанно смеялись.
С другой стороны, поближе к ребятишкам-газетчикам, подскакали два ка-зака на гнедых лошадях. Сами в полушубках и кубанках, с карабинами и саб-лями. Быстро соскочив с лошадей и привязав их к телеграфному столбу, они подошли к женщине, торговавшей картофельными оладьями, громко спроси-ли:
– Есть тютюн?
– Нет, голубчики, я не торгую. Вон туда идите, дальше, – показала жен-щина рукою, и сама снова заговорила со стоявшим возле нее мужичком в бе-лой шапке из косматой овчины, в полушубке, затянутом красной суконной покромкой. Он слушал женщину невнимательно, пожевывал в волнении кон-чик всунутой в рот бороды и, качая головой, следил за «казаками». Никто то-гда на площади не знал, что с женщиной-торговкой разговаривал тот каплин-ский «Черепок», который был обязан сообщить о своих наблюдениях Федо-тову, а потом вернуться в Каплино и сказать бедноте, что делать дальше и ко-гда начать выступление вместе со старооскольским подпольем.
Яша Семенов, забыв об опасности и страхе, с захватывающим интересом следил за «казаками», все больше убеждаясь, что они «свои, а не белые».
«Казаки» медленно обошли площадь, спрашивая тютюн. Против Андрея Карпухина, замаскированного под старика-крамаря, один из «казаков» задер-жался, другой направился быстро к привязанным у столба лошадям.
– Не холодно ли? – спрашивал «казак» у Андрея, подставив кисет под та-бак.
– Скоро потеплеет, – ответил Андрей и чуть заметно отбросил в сторону полу своего полушубка, чтобы удобнее было, если «казак» окажется не тот, выхватить из кармана револьвер и застрелить его.
– Давай скорее, а то чеченцы, вижу, заметили нас, – сказал «казак», после чего у Андрея не осталось сомнений, он высыпал в карман покупателя табак вместе со свернутой в трубочкой бумагой-донесением о делах подполья в Старом Осколе, о белых частях и их расположении, о настроении людей и о всем, что нужно разведке знать на войне.
– Быстрее едем, чеченцы встревожены, – тихо сказал второй «казак», подъехал к первому и держа его лошадь на поводу.
Товарищ метнулся в седло, и они помчались по Курской улице, повернули по Успенской на Стрелецкий мост.
Кавалькада чеченцев с шумом вырвалась на конях со двора купца Рощуп-кина, отца Коли Свистуна. Двор этот находился на углу Курской и Успенской улиц, рядом с одним из домов Мешкова.
«Казаки» открыли по чеченцам огонь, вихрем помчались в сторону слобо-ды Пушкарки, исчезли.
Разъяренные неудачной погоней, чеченцы начали хватать кого попало.
В облаву попался и «Черепок». Его догнали уже на подходе к Каплино.
В контрразведке он ничего не сказал, никаких документов при нем не об-наружили. Но осведомитель белых, некий «Кобел» из Федосеевки, подтвер-дил, что «Черепок» есть коммунист, почему и белые засекли его шомполами до смерти.
Не имея сил убить в себе страх и чувствуя, что в городе готовится восста-ние (ведь всю осень не имели белогвардейцы покоя в Старом Осколе: то го-рели интендантские склады на станции, то поезда шли под откос, то звучали выстрелы по офицерам, то патрули оказывались с перерезанными горлами, то теперь вот дерзко ворвались конные разведчики красных, убили нескольких преследовавших их чеченцев, безнаказанно скрылись где-то, не найти), белое командование всполошилось. Но остановить историю уже было невозможно.
Под Касторной развивались важные события. В снегах сидел сводный земляческий батальон старооскольцев, касторенцев и чернянцев, ожидая под-хода конников Буденного и зная теперь от своих разведчиков «казаков», что Старый Оскол принимает меры для победы над врагом, что и в тылу белых горит земля, гремит возмущенная народная совесть.
Три дня бушевал снежный буран, трещали морозы. Часов в двенадцать дня 15 ноября разведка доложила Мещанинову, что на Суковкино ударила 4-я и 6-я кавалерийские дивизии, а на Касторное будет наступать Одиннадцатая кавалерийская дивизия Матузенко.
Вместе с конниками Буденного ворвался в Касторное земляческий баталь-он Мещанинова. Это было возвращение в родные места. Более 3000 пленных белогвардейцев, 4 бронепоезда, 4 танка, 22 пушки, 112 пулеметов, 5о тысяч снарядов, 5000 винтовок и более двух миллионов патронов, тысяча лошадей, – все это было положено к ногам победителей.
Мещанинов растроганно глядел на родное Касторное и шептал обветрен-ными губами:
– Вот и вернулись, как мечтал я с товарищами. Вот и место, где бронепо-езд белых расстрелял старооскольских ревкомовцев, где дали мы тогда отпор белогвардейцам и их бронепоезду «Слава офицерам!» – он снял серую шапку с рубиновой пятиконечной звездой на тулье и долго стоял с обнаженной го-ловой там, где должен когда-то вознестись бронзовый памятник героям, бив-шимся здесь за Советы в годы гражданской войны.
В дни завязавшихся боев за Касторное старооскольские подпольщики всеми силами готовились к восстанию, проводили диверсии. Во дворе дома № 13 на Белгородской улице ночами слышался для внимательных строгий шепот:
– Кто?
– Наковальня, – отвечал голос. По этому паролю выдавалось оружие из тайного склада.
В один из таких горячих дней, после произведенной Анпиловым разведки, вышел на выполнение опасного задания слесарь депо Александр Михневич.
Он проник в будку стоявшего на канаве паровоза под парами, вытолкнул дремавшего от переутомления машиниста и включил пар. С грохотом, оку-тавшись седым облаком, паровоз полетел в яму поворотного круга. Выход локомотивам из депо оказался закупоренным. Под Старым Осколом скопи-лись десятки белогвардейских эшелонов, что облегчило конникам Буденного взятие Касторной.
Всполошенное командование белых вызвало в Старый Оскол 80-й кал-мыцкий полк, 45-й и 48-й конные полки сводной мамонтовской дивизии. Се-веро-западнее города действовал корпус генерала Кутепова, тесня 3-ю стрел-ковую дивизию 13-й армии в сторону Тима.
В Старом Осколе носились по улицам калмыки на маленьких косматых лошадках с желтыми гривами, в островерхих шапках. На арканах волочили арестованных, бросали их в подвал комендатуры в доме купца Лихушина против Михайловской церкви.
– Рука в гора! – кричали двое ворвавшихся на квартиру Анпилова Кон-стантина чеченцев. – Комунидза? Да?
Раздумывать было некогда. Анпилов схватил их, ударил голова об голову, очумелых выбросил во двор, сам с женою немедленно скрылся.
Железнодорожник Иван Бартенев видел это, но на вопрос чеченцев, при-шедших в себя, показал совершенно в противоположную сторону, чем спас Анпилова от погони и расстрела.
В городе царил террор: калмыки и чеченцы стреляли кур и собак, били иконы. Плетью запороли до смерти у Трофимова Мишки того черного кота, о котором в городе рассказывали легенды, как «о коте в сапогах». В бане Игна-това офицеры устроили оргию и заставили купеческих дочек купаться вместе с мужчинами, поразвезли по домам лишь утром мертвецки пьяными и обес-чещенными этих девок.
Спасаясь от погрома, городские евреи битком набили квартиру бедного портного Бориса Красовицкого, которого раньше не считали человеком. Здесь дрожали всю ночь в страхе и слушали визг Шурочки Трифоновой, ко-торая на втором этаже дралась с офицерами за свое меховое манто и не раз-решала матери, Анне Сергеевне, ехать в Европу со штабс-капитаном Зани-ным.
Под утро, когда все явственнее нарастал пушечный гром в районе Барано-во (Оттуда наступала на Старый Оскол 42-я дивизия Гая, выполняя приказ Геккера, командира 13-й армии) и севернее города, где вели бои конники Бу-денного, белогвардейцы выгнали евреев во двор, построили семью Бориса Красовицкого в ряд и приготовились всем отсечь головы, если не покажут, где находится красавица-жена Бориса. Но тут загудел набат, встало зарево над городом: восстали подпольщики.
Белогвардейцы хлынули со двора. Анна Сергеевна, бросив детей, уселась в розвальни рядом с Заниным и, опершись спиной в окованный белой жестью сундук с богатствами, помчалась все же в «Европу».
Наступил солнечный морозный день. Гремели залпы орудий бронепоезда № 60 имени Карла Либкнехта, приданного 42-й стрелковой дивизии. Били тяжелые орудия артдивизиона командира Григорьева, горячили воздух мор-тиры дивизиона Гарбуз, срезая осколками белогвардейскую конницу.
Начдив 42-й, Гай, самолично выпустил в воздух серию разноцветных ра-кет, и началась решающая атака. Белые яростно сопротивлялись, потеснили бригаду Нестеровича. Начдив Гай, приказав 3-й бригаде идти на выручку. Сам лично взметнул над полками знамя и ринулся в атаку. Лавина конного полка Максименко хлынула за Гаем, засверкали огни клинков, шум и грохот атаки походил на шум и грохот урагана.
Симбирская бригада Медора и кавалерийский полк Максименко прорва-лись через боевые порядки врага, зашли во фланг. Началась невообразимая сеча. Дым густым туманом застелил все, солнце почти померкло в непрони-цаемой пелене.
Противник метался в окружении. Потом всей лавиной навалился на 373-й стрелковый полк Свищева и Руднева, прорвался через его боевой порядок и хлынул в южном направлении.
Город Старый Оскол был охвачен подковой советских войск.
22-го ноября, когда на улицах зацокали копыта лошадей 4-й кавалерий-ской дивизии и засверкали клинки конников, а также загремело ура воинов 42-й стрелковой дивизии, Иван Мирошников и Константин Анпилов лежали рядом у станкового пулемета. С мелового бугра возле реального училища би-ли они длинными очередями по белогвардейцам, которые стадами бежали че-рез Гуменские поля к Верхне-Атаманскому. Туда же мчался обоз белых. Че-ченцы по два и по три, завернувшись в одеяла, сидели на повозках. Пример-зающие к осям колеса то и дело тормозились, звонко визжали шины на свер-кающей от солнца обледенелой дороге.
– Прекратите огонь! – подскакал конник. – Мы сейчас вернем в город весь чеченский обоз. А-а-а, Константин Михайлович! Узнаете меня?
– Узнаю. Вы ко мне с пакетом приходили из Ревкома…
– Так точно, приходил. Поговорить бы сейчас, да некогда! – Парень взды-бил коня, махнул рукой товарищу и помчались догонять чеченцев.
– Вот, Иван Федорович, какая у нас смена! – с гордостью кивнул Анпилов вслед конникам. – Двое с одним ручным пулеметом помчались против целой чеченской роты…
– Юность, романтика, подвиг… Да смотри, что делают?
 После короткой пулеметной очереди, слабый треск которой еле был слы-шен в городе, упало две лошади в голове обоза. Обоз смешался. Конники, уг-рожая пулеметом и жестами требуя поворачивать оглобли назад, добились своего: более пятидесяти подвод с пулеметами, провиантом, награбленным добром и ротой чеченцев вернулись в город.
Оказавший сопротивление офицер шел позади обоза под присмотром конников. Он был в зеленом военном пальто. За плечами болтался серый ра-нец, на плечах висели шматки материи: конники сорвали погоны офицера с «мясом».
Буденный, сидя верхом на коне, разговаривал с народом у дома промыш-ленника Коренева, на углу Курской и Белгородской улиц. Его адъютант, се-дой толстый мужчина в полушубке и шапке кубанского казака, влюбленно смотрел на пышнеусого командарма, одобрительно покачивал головой его шуткам и рассказу о боях за Касторное.
– Начали мы с Суковкино, – посмеивался Буденный. – Захватили комен-данта станции с телеграфистом и заставили их от имени белого командования затребовать с Касторной бронепоезд против красных. И пришел ведь броне-поезд прямо в наши руки, как карась в пасть щуке. А в это время комбриг Ко-лесов повел 4-ю бригаду на штурм, занял Касторную в четыре часа дня 15-го ноября. Смело участвовали в бою старооскольцы, чернянцы, касторенцы из Земляческого батальона. Слава им!
Генерал Постовский, показывают пленные, прячется в селе Касторное. Генералы Шкуро и Мамонтов еще 13 ноября клялись на собрании в Кастор-ном облить станцию кровью, но не отступить ни на шаг. А теперь вот исчез-ли, запаху их не слышно.
Нам теперь нужно глубже и глубже вбивать клин между белыми армиями Сидорина и Деникина, так что призываю старооскольцев в Конную Армию, рожденную на вашей земле…
В это время эскадрон конников выстроился вдоль Курской улицы. Коман-дир эскадрона, молодой казак-кубанец в бурке и хромовых сапогах с галоша-ми, всунутыми носками в богатырские дужки стремени, приказал подвести к нему пленного офицера с ранцем за плечами.
– Дворянин? – спросил строго. Пленный заморгал синими глазами, вытя-нулся в струнку.
– Так точно, дворянин!
– Тогда тебе вот моя благодарность! – в черных глазах командира плесну-лась ненависть. Медленно вынул ногу из стремени, галошей ударил офицера в лицо.
– Не сметь! – закричал подскакавший комиссар. Он приказал отправить пленного в комендатуру, потом начал о чем-то серьезным шепотом разгова-ривать с командиром.
Буденный даже не заметил этой сцены. Его окружили люди, подавали за-явления, просились в конницу.
– Просим и нас принять, – поднял руку белобрысый парень с удивленным выражением серых глаз. – Моя фамилия Акинин, зовут Николаем. Наборщик по профессии, член РКСМ. Был по заданию в подполье, теперь хочу на виду бить деникинцев. А это мои товарищи – Игумнов Николай, Печурин Андрей, Семенов Петр… На лошадях умеем, оружие знаем: обучались в Курском Го-релом лесу…
– Адъютант, определить парней, экипировать! – распорядился Буденный, скуластое лицо заулыбалось. – Никакие белые нас не одолеют, если столько орлов прилетают в нашу стаю.
– Нравится вам, ребята, в 5-й эскадрон 20-го полка 4-й дивизии? – спросил адъютант, построив сорок два молодых старооскольца у тротуара.
– Нравится! – ответили ребята дружно. – Нам чтобы вместе…
Буденный восторженно глядел на молодежь, лихо, подкручивая усы. И вдруг он сделался сумрачным: Михайлов Колька выскочил из частного буфе-та картежника Кислякова с двумя бутылками разграбленной сельтерской во-ды.
– Поймать мародера!
Прижимая бутылки к животу и подталкиваемый в спину конником, Колька Пушнарь (его так прозвали по отцу, владельцу пушного производства) испу-ганно подступился к Буденному.
– Да я ничего, там, в коммерческом клубе все тянут… Вот и я хватил…
– Расстреливать буду мародеров на месте!
Пушнарь выронил бутылки, с треском полетели осколки по мерзлым бу-лыжникам мостовой.
Тут подошел к Буденному Георгий Иванов, отрекомендовался заместите-лем Упродкомиссара и руководителем политической группы подполья.
– Я о вас знаю, – пожав руку Иванову, сказал Буденный. – Назначаю пред-седателем Чрезвычайной тройки по борьбе с контрреволюцией. Немедленно войдите в контакт с Начдивом 42-й товарищем Гаем, создайте Ревком. Есть мнение, председателем Ревкома и начальником гарнизона Старого Оскола временно назначить товарища Гая, комендантом города будет комбриг Не-стерович…
Ограбленная штабс-капитаном Заниным и не попавшая в Европу (Ей дали по шее и приказали вернуться к детям – к Шурке, Севке, Гришке, Леньке), униженно ползла по Гуменской горе обратно в город растрепанная Анна Сер-геевна Трифонова.
В эти же часы Василий Шабуров осматривал освобожденный от белых Курск (В Старый Оскол ему не пришлось). Обнажив голову перед братской могилой на «Бородинском поле», слушал Шабуров горький рассказ старика-курянина о пережитом белом терроре.
– Может, семьдесят человек здесь зарыто, – говорил старик плачущим го-лосом, – а еще, может, полторы тысячи зарыты в четырех братских могилах за Херсонскими воротами. Убитые, от голода и тифа умершие, всякие… Еще в духовной семинарии и в Знаменском монастыре навалены трупы пленных красноармейцев…
Шабуров пошел туда. Опознал среди замученных и того самого Никиту Ивановича Ермилова из Обояни, который зачитывал до дыр письмо о сбра-сываемых с самолетов «гостинцах Деникина».
До беседы с Шабуровым в Серпухове, Ермилов искренно верил сказкам о падающих с неба колбасах и булках, а потом еще горячее поверил Шабурову, что в стране наступит рай после победы над белыми и империалистами Ан-танты.
«Будет каждому вдоволь земли и хлеба, – мечтал Ермилов. – Будет каж-дому воля разводить скотину и делать колбасу по своему вкусу. Никто чело-века не обидит. Живи, питайся, веселись…»
Не дожил Ермилов до рая на земле: изорванный штыками, его труп с по-синевшим лицом и оскаленными в боли зубами как бы говорил в назидание другим, что нельзя продавать Родину за булку кому-либо. И никто не бросит людям питание с неба. Все надо завоевывать своими руками. Завоеванное крепко держится, дарственное легко отбирается назад вместе с жизнью.
«Народ мой! – мысленно сказал Шабуров, вспомнив курносого, похожего на орангутанга земского начальника Афанасова, говорившего, что старые за-слуги надо забывать, ибо это давно и неправда. – Народ мой, не верь Афана-сову! Ты слишком долго страдал, ища дорогу к правде. Не забывай историю, не твори святотатства перед самим собой, отдай должное заслугам тех, кото-рые боролись и гибли за твое счастье, готовы всегда быть с тобою в опасно-стях и радостях жизни…»
Горе било в глаза и в Старом Осколе в эти дни.
– Много тифозных. Школы забиты ранеными. В сараях умирают люди, – докладывал Начдиву Гаю его адъютант. – Нужно срочно оказать помощь лю-дям, санитарно очистить город.
– Вызвать комбрига Нестеровича! – приказал Гай. А когда тот явился, от-дал ему строгое распоряжение продезинфицировать город, оказать медицин-скую помощь раненым, пленным и гражданскому населению…
– В бригаде сил не хватит, – сказал Нестеревич.
– Всю санчасть 42-й дивизии передаю в ваше распоряжение. Кроме того, попрошу помощи у командарма Геккер…
Работа проходила напряженно. Прибыл в город начальник оперативного отдела 13-й Армии Семен Афанасьевич Красников с приказом командарма проверить лично ход работы.

– Отличается своей исполнительностью медицинская сестра Вьюнок! – доложил командир 370-го стрелкового полка Толстоусов. – У нас есть мнение представить ее к награде кожаным обмундированием… Да вот и она, легка на помине…
– Товарищ Вьюнок, прошу сюда! – воскликнул Красников, увидев краси-вую черноглазую девушку в защитных брюках и гимнастерке, в белой косын-ке с красным крестом, с узлом ваты и бинтов подмышкой. – Что же это вы не считаетесь с морозом, так легко одеты?
Девушка остановилась. Невысокая, пряди черных волос выбились из-под косынки. Лицо покраснело.
– Замечать мороз мне некогда, вторые сутки без перерыва перевязываю раненых. Но, товарищ начальник, моя фамилия не «Вьюнок», а Егошина Татьяна Михайловна. Вьюнком прозвали меня еще в Ливнах, сама не знаю за что. Разрешите идти, раненые ждут…
С удивлением и интересом смотрел Красников вслед быстро удалявшейся медсестре, а потом спросил Толстоусова:
– Не та ли это девушка, которая в начале августа была принята добро-вольцем в 13-ю армию и направлена медсестрою в 370-й стрелковый полк?
– Она и есть, – ответил Толстоусов. – В Ливнах тогда шли горячие бои с рейдовой конницей Мамонтова и с местными белогвардейцами, а Таня не об-ращала внимания на пули, из огня выносила раненых, перевязывала их… Вот тогда ее и прозвали бойцы «Вьюнком», за подвижность, смелость, находчи-вость. Теперь вот и в Старом Осколе проявила героизм: перевязала более ста раненых. Так что, откровенно говорю, достойна награды…
– Хорошо, доложу командарму!
Дней через десять объявили приказ по 13-й армии о награждении медсест-ры 370-го стрелкового полка Егошиной кожаным костюмом за героизм во время боев за Старый Оскол и быстрое оказание помощи больным и раненым людям в Старом Осколе.
Имя Тани Егошиной стало известно всей армии. Но ее все равно продол-жали звать теплым и похвальным именем «Вьюнок». Это имя гремело вместе с полком в боях за Юзовку и Мариуполь, Мелитополь и Перекоп. Лишь в 1924 году Егошина демобилизовалась, поступила на Вольский цементный за-вод. Работая, она училась на рабфаке. И письма к ней шли со всех краев стра-ны. В них летели «Вьюнку» приветы от друзей. Она читала, глаза ее горели огоньками, улыбка озаряла красивое лицо героини, каких много родилось в годы гражданской войны.




47. СЕРЕЖКИНО ЧЕТЫРНАДЦАТИЛЕТИЕ

Простое, но и в то же время знаменательное совпадение: в четырнадцатую годовщину жизни Сережки Каблукова начался против Советской России по-ход четырнадцати государств капиталистической «Антанты».
Враг был силен. Сережка, выйдя от председателя Ревкома с заданием во-зить продукты в лесную пещеру Больших Борок, своими глазами видел от-ступление: через Лукерьевку тянулись обозы на север, ехали кухни с непо-мерно длинными трубами из черного листового железа и сами похожие на зе-леные черепахи на колесах. Шлепая разбитыми сапогами. Взнузданными ве-ревками, понуро шла обносившаяся полутифозная пехота. Громыхали коле-сами зеленоватые пушки с ранеными на лафетах, со снарядами в передках. Скакали на худых клячах продрогшие конники, отворачивая лица и стыдясь смотревшего на них Сережку.
– Высохли товарищи, – услышал Сережка ехидный шепот и оглянулся. Неподалеку, сгорбившись, стоял Леонид Сапожков. – Жаль, не выдержали…
Сережка знал, что этот человек не может сочувствовать Красным. Да и тон его слов был враждебный, злорадный. Поэтому ничего не сказал Леони-ду, прошел мимо. А ночью, в самый глухой час, когда село спало и в поле было темно, повез первую подводу с продовольствием в секретную пещеру. Ехал и сам удивлялся беззвучию: лошадь обули в лапти, колеса обмотали по обедям и шинам холстиной, оси смазали салом.
От тишины стало страшно, положил на колени маузер и хотел было не-много попеть, но вспомнил, что и это запрещено. Тогда придвинулся к перед-ку таратайки, свесил ноги и поставил их на оглобли, стал слушать свистение и шелест ветра в лошадином хвосте. От этих шипящих звуков стало спокойнее, погас страх, но захотелось спать. Тогда Сережка больно щипнул себя за жи-вот, слегка подбодрил кобылу кнутом, она пошла более ходким шагом.
Через час подвода въехала в лес, к ней подошли люди. «Свои, – с облегче-нием подумал Сережка и незаметно прикрыл маузер зипуном, чтобы люди не увидели его, не посмеялись над трусостью ревкомовского курьера. – Вот и приехал, ничего не случилось. В другой раз совсем уж не побоюсь…»
Но в другой раз и в третий Сережка снова боялся, снова всю дорогу дер-жал маузер на боевом взводе и даже чуть было не выстрелил, когда почти из-под колеса быстрой тенью метнулся заяц.
– Ох, ты, аж потом прошибло! – пожаловался Сережка и, сдавив маузер коленями, натянул вожжи, так как кобыла испуганно захрапела и норовила хватить галопом от страшного места. – Тпру, дура! Это же трусишка-заяц, а ты испугалась, такая большая…
Начальником пещеры назначили Ваську Чеботарева. Он ведал интендант-ством, обозом, оружием и вооруженными людьми, так как начальник отряда бедноты, Васька Гильдик, вконец расстроился и оробел перед наступающими белыми, отказался от своей власти и сослался на болезнь «сосудов».
У Чеботарева тоже была своя особая беда: не разрешили ему взять с со-бою в пещеру учительницу, хотя он и считал ее женой. Правда, вообще нико-му не разрешили брать с собою женщин, но Чеботарев переживал это ограни-чение острее и больше всех, так как боялся расправы белых над Марией Мат-веевной за ее активное участие в сходках, в постановках политпросветских спектаклей и в чтении народу агиток «Демьяна Бедного». Он размышлял: «Другие женщины, безграмотные, этого не делали, вот и любая власть им, что трын-трава, а Машеньку могут застукать или еще что…»
Чеботарев даже и не знал первое время, что Мария Матвеевна получила задание Ревкома сообщать о всем происходящем в Лукерьевке в Большие Борки через Сережку. А чтобы ослабить подозрение белых, Марии Матвеевне рекомендовали восстановить в школе и в квартире иконы, зажечь лампаду. На сходке же, когда будут выбирать старосту, выкрикнуть фамилию кулака Ва-силия Безмена.
Этот высокий русый человек с большой головой и тощей бородкой был предупрежден Ревкомом не отказываться от должности старосты и не нано-сить потом вред лукерьевской бедноте и семьям коммунистов, иначе случится похуже, чем с Ерыкалиной ригой.
Безмен, как и все в Лукерьевке, помнил страшное ночное зарево и беспо-лезный крик Ерыкалы: люди стояли. Любовались пожаром, но никто и паль-цем не шевельнул гасить пожар. А когда Ерыкала сам со своими сынками – Шуркой и Митюшкой – начал гасить, люди дружно крикнули: « Бросьте, ина-че самих швырнем в огонь!»
… Когда пришел слух, что белые уже в Старом Осколе, Бухтеева Дуська ночью вызвала Марию Матвеевну на крыльцо.
– Немедленно переселитесь на квартиру к Маньку, иначе вам будет плохо.
– Я учительница, как вы смеете мне угрожать?! – воскликнула Мария Матвеевна. – Побегу в Ревком…
– Не побежите! – в руках Бухтеевой сверкнул пистолет. – Да и учительни-цей скоро буду я… Сейчас Ревкому не до вас: удирает. Большевики разбега-ются из ячейки, будто клопы от света. Гильдик привез Бригадному ездние санки и выпросил прощение, потом в церковь бросился к монашкам, что воз-ле погоста живут. Племянница у них есть, Лина. Коса в руку, груди выше но-са, не нам чета… Обхаживает ее, чтобы женить на ней сына и спастись от Де-никина, – Дуська врала злобно, чтобы растревожить Марию Матвеевну, вы-пытать от нее что-либо о Ревкоме.
Еще смешнее Бесиков Петр Стефанович от коммунизма отрекается: при-творился больным и зубами лязгает, а семья навалила на него ворох одежды и репетируется в плаче по умирающему «тифозному» на случай прихода каза-ков. Синяевы разыскали старостину медаль, на двери повесили для знака, а у кузнецов Логвиновых целая потеха: застал Дмитрий толстяк свою Марью Ти-хоновну на сеновале с Тихоном, но бить испугался, так как эта петроградская курнявка пригрозила белыми и своей готовностью донести им, что Дмитрий социалист. Вот и помалкивает, хотя он эсер, а братец его, Тихон был в ком-мунистах.
Максим Федотич, партийный секретарь, сбежал. Даже мельницу Шашкова бросил, не до нее. Титков Рундук сам себя отчислил из партии, вместе с Ки-риллом Алексеевичем на клирос полез. Умора: поет, что медведь ревет. Гун-досый Иван Валяльщиков в сумасшедшие обернулся. Трофимиха, жена Ан-типки, привязала его в сенях на веревку за шею и за живот, как поросенка, и настелила соломы под бока, пока страсть пройдет. Другие понадели чистое белье, в бега пустились: Андрей Баглай, Тишка Картошкин, Логачев Ванька, Чеботарев Васька…
– Ой! – воскликнула Мария Матвеевна. – В груди что-то кольнуло…
– Не что-то, а любовь! – прервала ее Бухтеева. – Мне все известно, не пы-тайтесь скрыть…
– Что вам нужно от меня? – косясь на пистолет в руке Бухтеевой, прошеп-тала Мария Матвеевна.
– Нужно обойтись без несчастного случая, – загадочно сказала Бухтеева. – Если вы немедленно уберетесь на квартиру к Маньку, то… мы вас хотя и по-держим на пище Демьяновского Федота, который «говел, пока не ел, и, отго-вевши, сидел не евши», но дадим какую-нибудь работу. Если же воспротиви-тесь, то… с применением силы бывают несчастные случаи. Разговариваю с вами от имени… Впрочем, этого вам не надо знать. Школа потребовалась для военных целей. Приду через полчаса. На себя пеняйте, если застану вас в школе…
Связав свою постель и вещи в узел из простыни, Мария Матвеевна замк-нула школу и побежала по выгону к белевшей неподалеку хатенке Манька. И тут, по дороге, она ощутила всем своим существом, что в селе произошло ка-кое-то необычное событие: стояла мертвая тишина, не горели огоньки, как на кладбище в осеннее ненастье. Лишь далеко, на лужку, как бы цокали, удаля-ясь, конские копыта.
«Наверное, белогвардейская разведка? – шепнул внутренний голос. – А в Ревкоме же заседание…» Пропали страхи и боязнь за себя лично. Бросила узел у дверей хаты Манька, побежала предупредить. У Ревкома остановилась в изумлении: двери настежь, внутри темно, ни одной живой души. Хотела войти, но невидимая сила страха толкнула ее в грудь. Охватив голову руками, побежала назад. – «Значит, правда: все ушли, убежали, что же будет теперь с народом?»
На узел с вещами Мария Матвеевна не присела, а упала, так как ноги под-ламывались, задыхалась от треволнений. Но вот легла полоска света из окна, просунулась через форточку голова в белом платке.
– Пришла, моя голубушка! – ласково воскликнула женщина и, скрипнув закрываемой форточкой, исчезла. В то же мгновение тяжко вздохнула дверь, зашелестела отодвинутая ею солома. – А я тебя ждала, ждала, все глазынки проглядела. Мне же все сказали, заходи, моя радость, моя барышня ненагляд-ная…
– Я сама, – возразила Мария Матвеевна, но Манек вырвала узел из рук с той грубоватой предупредительностью, которая и заедает и нравится одно-временно.
– Да что ты, разве ж можно? – щебетала Манек. – Школу-то, наверное, замкнула? Дай ключик, красавица, за лампой сбегаю. Не коптиться же тебе под моим каганцом… Бельецо батистовое…
Совсем того не желая, но оказавшись в непонятной власти Манька, учи-тельница подала ей ключ.
Борьба между страхом и любопытством придала Марии Матвеевне реши-мости. Почти вслед за Маньком нырнула она в темноту и, проскользнув за ошулеванный досками школьный сарай с железной крышей, увидела на крыльце школы Манька, Дуську и двух военных с саблями и винтовками.
– Значит, Константинова у вас? – спросила Бухтеева и засмеялась. – Ко-нечно, лампу ей отнесите, нам она не нужна… А вы господин капитан, пожа-луйста за мной. Дайте руку, тут в полу есть дыра…
– Мерси, – отозвался капитан. Обернувшись уже из коридора, он крикнул продолжавшему стоять на крыльце второму военному: – Нестеренко, пойдите с хозяйкой к хате и встаньте незаметно на караул. Не выпускать учительницу. Ослушается, стреляйте!
Не помня себя, чуть ли не ползком возвратилась Мария Матвеевна в хату, пока Манек брала лампу, отряхнулась в сенях и вся разбитая уселась на своем узле. Теперь она знала, что ей нельзя до утра показываться на улице, нельзя и ни о чем расспрашивать Манька, вовлеченную белыми разведчиками в свою игру.
Леонид Сапожков узнал утром о бегстве Ревкома. Пошел, убедился лично. На стене была надпись углем:
«Товарищи солдаты деникинской армии!
Расстреливайте золотопогонных офицеров и переходите на сторону Крас-ной Армии, которая обязательно победит. Кто с нами несогласен, будем рас-стреливать беспощадно. РЕВКОМ».
– Ну, вот, – усмехнулся Леонид, – авторы воззвания не поняли даже своего вождя, Ленина, который писал недавно, что есть условия, при которых наси-лие не может дать никаких результатов. Они трубят о своем желании пере-стрелять всех несогласных. Кто же тогда останется в России? Моя сестра, Люся, увлеклась было коммунизмом, ее все равно уничтожили: показалась она большевикам плохим кирпичом для их здания. Это хорошо, что Ленина не понимают его же сторонники, иначе бы деникинцы не пришли сюда. Ведь Ленин хитер. Он мечтает открыть секрет привлечения к строительству ком-мунизма и его противников, пишет, что нужно строить коммунизм из кирпи-чей, которые подобраны капитализмом против коммунизма. Других кирпичей нам не дано. Да, мысль у Ленина изумительная! Будь таких много, борьба с коммунизмом стала бы невозможной. А с этим ревкомовским изречением что же делать? Пожалуй, найдутся еще среди армии Деникина примитивные лю-ди, поймут лишь первую часть воззвания и не станут совсем читать его вто-рую часть. Но мы этого не допустим. Вот так, – Леонид стер полою часть строк, остальное читалось уже в ином смысле: «Солдаты деникинской ар-мии…, которая обязательно победит. Кто с нами не согласен, будем расстре-ливать беспощадно. РЕВКОМ».
– Ну вот, так-то, – Леонид еще раз прочел отредактированный им текст, вышел из Ревкома на улицу.
У колодца, на падине, кричали люди.
«Чего они там? – поинтересовался Леонид, зашагал книзу».
Издали узнал Кузю Денисова, низкорослого русобородого старика, с обычно кроткими глазами святого угодника. Но теперь он яростно дрался с каким-то верзилой с дуплянным ульем на плече и с пасечной сеткой на лице. Картуз с головы Кузи упал, желтела лысина среди редких взъерошенных во-лос.
– Что же случилось? – сам себе прошептал Леонид, но Куница-Василиха, обгоняя его, услышала и приняла вопрос к сердцу.
– Ночью пришли белые, Митюшка Дунай Ерыкалин записался в стражни-ки, стащил у Кузи из омшаника колодку с пчелами для гостей, что в школе расположились штабом, а Кузя зацепил, вот и дерутся, – пулеметом прота-рахтела Василиха сразу все новости и помчалась дальше.
– Тьфу, адская жизнь! – сердито отплюнулся Леонид. – Куница уже все знает и, наверное, успела морг-переморг с офицерами установить… И Ми-тюшка этот цепкий… Сам черт не поймет, что творится в России, насилие или не насилие? Кто кого сгреб, на том и верхом едет… Быть теперь Митюш-ке попом или диаконом: цепкая натура, да и мускулы, как у быка. Будь у меня такие, забрал бы я свое трюмо в Ревкоме и понес, а то вот придется Абрама Жвачку посылать с подводой… А, может, повременить? – усомнился Леонид. Постоял немного, утратив интерес к потасовке на падине, потом повернул домой: «Нет, придется забрать трюмо. Все равно разобьют мужики или сол-даты. Так, по злобе и бессмысленности разобьют, чтобы другим не доста-лось…»
Сергей Каблуков видел потасовку на падине, послушал, что говорили му-жики и как тараторила Василиха-Куница о штабе в школе и о том, что Марию Матвеевну прогнали из учительниц и заставили жить у Манька, даже по нуж-де обязали выходить с разрешения. Потом уж совсем «секретно» Василиха сказала женщинам, а те через минуту разнесли по всему селу:
– Полы меня позвали мыть в школе, еще ночью. Двое миловать броси-лись… Вот так уж утомилась, так утомилась, в сон клонит. Да разве до сна? Сходку сейчас собирать будут, старосту, сказывали, изберут, чтобы власть имелась…
В полдень избрали, вернее, выслушали распоряжение, что старостой будет Василий Безмен, а его помощником – Махрин Яков «коим повиноваться над-лежит и по две курицы, по пять яиц и по фунту коровьего масла со двора сдать для прокорма военных властей, освободивших Россию от большевист-ского гнета».
Ночью обо всем этом Сережка сообщил в пещеру, Байбак похвалил:
– Молодец ты, Сережка! Скоро у тебя день рождения, 24 ноября (Это я у твоей матери спросил). Мы тебе подарок дадим революционный… Ну-ну-ну, сейчас не скажем, потом увидишь: неожиданность в подарке есть самое при-ятное в нем. А теперь пробирайся назад. Не дорогою иди, а лощиной, что на Большие Бутырки выходит. Там безопаснее, если же что, скажешь: «Кобылу ищу, забежала куда-то». Вот тебе уздечка, с ней и пойдешь. Кобыла у нас ос-танется. Если какая беда, мы ее отгоним к Лукерьевке, чтобы натуральнее было: пропала кобыла, да вот нашлась. У Ивана Осиповича как здоровье?
– Плохо. Был фельдшер Жирков из Стужня, признал тиф… Порошки дает, а язык все белый и белый, как мукою посыпан…
– Осторожнее там, из одной кружки не пейте, воздух проветривайте в ха-те, никакой пищи Ивану с косточками не давайте: кишки у него от болезни тонкие, прорвутся… Теперь вот, погоди немного, позову я Ваську Чеботаре-ва. Разрешили мы ему привет с тобою передать Марии Матвеевне, так от него же и послушай лично…
На другой день пробраться в Большие Борки Сережка не смог: каратели приехали. Посогнали население к школе, оцепили конные казаки с саблями наголо, а на стол взлез начальник контрразведки, Павел Букреев. Рослый, с пушистыми рыжими бакенбардами и с быстрыми зелеными глазами, он, каза-лось, готов был лопнуть от важности и злости.
– Куда спрятались ваши коммунисты? – пристукивая подошвой сапога о крышку, начал медленно обводить взором молчавшую толпу. Сережка стоял неподалеку в шапке-треухе, с подвязанной щекой, как при зубной боли, что-бы не всякий узнал по внешности. «Знает ли кто, скажет ли то про Большие Борки? – стучало сердце, так и хотелось убежать. Но стоял, молчал вместе со всеми. – Наверное, кто-нибудь знает, но никто не желает выдавать…»
Букреев посмотрел на часы, прошло уже три минуты молчания. Не вытер-пел, пригрозил: – Языки повыдерну, если не станете говорить!
 Толпа колыхнулась, какой-то шорох прошел по ней, Букреев понял свою ошибку, заговорил мягче:
– Понимаю вас, не настаиваю на открытом заявлении: возможна месть, разные личные неприятности… Всякий, кто из вас поумнее, прошу тайно приходить ко мне в штаб, часовые пропустят…
…Штаб карателей разместился в доме Ерыкалы, похожем на крепость. Часовые на высоком крыльце перед крепкими дубовыми дверями, часовые у ворот и у калитки. По гребню крыши круглого двора расхаживал вооружен-ный патруль, наблюдая за всем, как с каланчи.
Не рискнул Сережка уйти из села, но и дома было ночевать опасно. Мат-рена, мать Сергея, надоумила пойти к Безмену. «Это ничего, что он зажиточ-ный, – внушала Сережке. – Зато умница, политичный. В восьнадцатом году все добро уберег, спрятал у бедноты, теперь вот никого из бедных не выдает белым. И не выдаст: сам в старостах, сынок, Михаил Василич, с красными отступил к Орлу или Туле. У него теперь со всех сторон мир нужен с наро-дом, чтобы не проиграть…»
Безмен встретил Сережку приветливо. Ужином накормил, даже кусок со-тового меда на блюдце положил и чайку стакан дочка принесла, Марфушка.
– Ты, Серега, спи у меня спокойно, – шептал Безмен, укладывая его в ула-не. – К старосте белые с обыском не приходят. А завтра поеду за дровами, может, Володьку пошлю, подъедешь до Малых Борок… Я все знаю… Не бойся. Будешь там, расскажи… Помельников из Крутых Верхов заезжал ко мне утром. Говорил, что у него возле паровой мельницы деникинцы военный склад устроили. Оружие есть, патроны, всякая надобность… От Малых Борок к Большим ты не ходи по лесу: из Покровского засаду, сказывали мне, высы-лают. Стражник Корчагин практикуется. А как вот подъедешь к Малым Бор-кам, слезай и по полю все, по полю склоняйся, куда тебе. Время от времени лошадь зови поголосистее, уздечкой для блезира размахивай… Я же все знаю, ты меня не бойся…
Сережка слушал, сердце прямо горело от боли, сжималось в тревоге: «Не шпионит ли староста, не выпытывает ли? Убегу я ночью, чтобы он не видел, расскажу Байбаку и пусть, как он там решит. А тут еще к Марье Матвеевне до сей поры не смог зайти с приветом от Чеботарева: нету в окне красного огонька, без него – запрещается… Не заснуть бы… Разве не было: притво-ришься уснувшим, всерьез уснешь…»
Нервы были так взвинчены, что Сережка не заснул. В глухой полночный час оделся, вышел в сад и залег у широкой дыры в соломенном рву. В дожд-ливое время через эту дыру мутным потоком бежала вода из сада. В сухое время, когда в саду вызревали яблоки и шумели тополя, заглушая другие зву-ки, ребятишки через дыру проникали в сад и воровали краснобокие, огром-ные «Боровинки». Лазал в прошлом и Сережка. Теперь он решил выбраться из сада через эту дыру, метнуться через проулок и добраться огородами до Маньковой хаты.
В школе гремела музыка, собрались белогвардейцы, разные «шикарные барышни» – Шкуридины, Соловьевы, Бурцевы, Весельевы, Ефановы, Корши-ковы.
Красавец Воейков – владелец мельницы и местный сердцеед – играл на гармонике и пел приятным баритоном сочиненные им вирши:
«Красные ушли,
Белые явились:
Было много дураков,
Да все провалились.
Жизнь веселая пошла
Без красной диктатуры:
Много хлеба и вина,
Для русской для натуры…»
Дочь Петра Петровича Вороны, прозванного на селе Полковником, чо-порная важная шатенка с синими глазами, считала себя единственной владе-лицей сердца Воейкова, потому и чуть не убила стуженскую красавицу, Ма-рину Кобелькову, с удивительно краснощеким лицом, когда Воейков начал ухаживать за ней на виду у всех.
Сапожков Леонид на эти гульбища не ходил: девушки сторонились его и хихикали над горбатой его фигурой. Да и сам он старался беречь голову, не зная еще, чья возьмет.
Приезд карателей был понят людьми по-разному. Мария Матвеевна, на-пример, размышляла так: «Значит, дела у Деникина плохи, если потребова-лись карательные отряды. Ведь давно известно, что сильный становится ве-ликодушным и умным – привлекает людей мягкостью обращения, разумными уступками, а не кнутом…»
– Я считаю, что не надо бы сейчас раздражать народ, – в укромном уголке говорила Дуська Бухтеева отцу Захару, снова вернувшемуся из Житомира и возобновившему с Дуськой тайные связи. – На фронте красные сломлены, здесь мы народ ублажили солью и спичками, керосином и мануфактурой, разными товарами… Чего же надо? Подождать бы с карателями…
– Да, милая, да – шаря рукой по груди Дуськи, сдавленным от волнения голосом шептал отец Захар. – В природе творцом все мудро создано и терпе-ние предусмотрено промыслом его. Пришлось в детстве ужа наблюдать. За-болеет вдруг тварь божья и лежит, лежит терпеливо, пока старая кожа с теле-сами разобщится, а потом и вылезет из оной, яко из чулка, и сияет творение божие новизной своей молодой кожи. Пришел мне однажды на ум грешный замысел: решил я ускорить вызревание ужа для замены кожи. Поймал одного, подкарауливши у берега, в траве речной, в заливчике. Надрезал освященным ножом кожу у головы и стянул ее вывернутым чулком с ужа. Перед очами бе-лая плеть во каплях сукровицы образовалась. Впустил ее в реку. Поплыл бы-стро-быстро, не как в естестве. Все извивался и подпрыгивал от боли. Потом завернул в камыш-травку, на берег выбросился и засох уж на солнце, почер-нел. Так и погибла божья тварь от моего нетерпения…
– А если бы человеку научиться менять кожу, не лучше ли бы стало для характера?
– Размышлять так кощунственно, – возразил отец Захар. – Ужи оставались неизменными в натуре своей, хотя и меняли кожу. Для людей нужна сытость, тогда и все само собой сменится…
Леонид Сапожков мыслями ни с кем не делился, но имел свое мнение о карателях. Он даже отыскал в своей обширной библиотеке список Галицко-Волынской летописи и несколько раз перечитал совет сотского Микулы кня-зю Даниилу Галицкому истребить бояр: «Не передавив пчел, меду не есть». Подумал над этим, уловил какое-то противоречие и засмеялся:
– Микула побоялся сказать, что трутней надо передавить. Ведь как же его послушаться и передавить пчел? А кто же тогда в новые ульи меду наносит? Если под пчелами понимать народ в широком смысле, то каратели не прине-сут пользы. Если же большевиков под пчелами разуметь, то каратели нужны: пусть очищают землю от медоедов…
– Откуда их понанесло? – стонала Антоновна, мать Ерыкалы, так как всю семью сбили на кухню, в комнатах располагались офицеры карательного от-ряда. – Прямо воздуху нету для дыханья, аппетит пропал от тесноты…
– Что ты, матушка, – бодрым голосом возражал Ерыкала и угощал старуху такой огромной вареной картофелиной, что та совсем заскулила и пожалова-лась невестке:
– Дарья Ларионовна, оборони меня, беззубую. Васютка меня измучил этой огромадной, что я ее и в руках не удержу…
Наговорившись о всякой всячине, семья Ерыкалы стала выслушивать жа-лобу дочки, Катюши, сухой высокой девчонки с чуть задранным кончиком носа в чернилах или саже, с бледно-серыми глазами и маленьким смуглым круглым лицом.
– Папа, почему вы не выполнили мою просьбу посечь немножко шомпо-лом Сережку Каблукова? Он заслужил. Прошлой весной, когда цвела черему-ха в Порфишином саду, а я грачей прогоняла с конопли, Сережка притянул веревкой вершину черемухи к пню и уговорил меня сесть среди цветов. По-том выпустил из рук палку, которой веревка была закручена, дерево мною стрельнуло. Я кувырком по воздуху летела, потом до самого вечера лежала без сознательности…
– Чего же ты не пожаловалась тогда? Нуте-с, почему?
Катя поморгала глазами, потом прошептала:
– Тогда у нас не было капитана Букреева, а у Сережкинова отца висела винтовка в хате, у самого Сережки был маузер…
– Умница моя, умница! – похвалил Ерыкала Катюшку. У самого мысли роем закружились: «До чего же дети чувствуют силу и применяются к ней – стало страшно от этого открытия. – Тогда она побоялась ружья и не стала жа-ловаться, хотя надо бы. А вот теперь ей кажется, что мы сильнее Сережки, готова выпороть его шомполами. Но нет, этого делать нельзя. Еще неизвест-но, одолеем ли красных, но зато известно, что высеченный Сережка во всю жизнь нам не простит. Придется нам ходить и опасаться. Не пороть его нуж-но, а примануть. Мальчик он впечатлительный, до книг охотник, можно лас-кой своим человеком его сделать… Если даже красные одолеют, защита от него будет. И почему бы не женить его на Катюшке? Не увидишь, как подой-дет пора…» – Умница моя, Катюшка. Но ты прости Сережку. Напиши ему за-писочку, в гости пригласи. Пусть ответ тебе напишет порелигиознее, о любви надо ему рассказать между богом и людьми. Помнишь, я тебе читал, что и льва рыкающего можно лаской и добром укротить…
– Папа, вы хитрый, – сказала Катюшка. Сперва она смотрела на отца удивленными, широко раскрытыми глазами, а теперь улыбнулась. – Очень хитрый и умный…
Между тем Сергею Каблукову удалось пробраться незамеченным к Мань-ковой хате. На этот раз оконце светилось красным: свет проходил через крас-ный платок.
Мария Матвеевна выбежала, как только Сережка условленно царапнул окно.
– Заходи быстрее, Манек на гульбище…
Через несколько минут Сергей вышел. Перелез через ров возле Кузютиной хаты, огородами пробрался к хате Филатова Пули и, миновав, таким образом, патрулей, вышел на Покровскую дорогу: надо было спешить в пещеру и рас-сказать, что староста знает о Ревкоме и что каратели наметили прочесать ок-ружающие леса. Об этом Мария Матвеевна узнала от проговорившейся Дусь-ки Бухтеевой, а той, хвастаясь по пьянке, разболтал «гайдамак» Осередко.
Сережка застал в пещере покровского коммуниста, имевшего кличку «Ер-мак», а также знакомого крутоверховского мужика.
– Мы выследили и уточнили, что к концу ночи будет проезжать обоз бе-лых с оружием и боеприпасами. Сопровождает его стражник Корчагин с дву-мя или тремя казаками. Так что сведения Сережкины только лишь подтвер-ждают наши. Поэтому нам нужно действовать немедленно. Если мы захватим обоз и ликвидируем склад в Крутых Верхах, прочесывание леса сейчас не со-стоится, а там увидим: на фронте, есть сведения, наши перешли в контрна-ступление и громят белых под Орлом и Кромами, под Воронежем… Поручи-те, товарищи, мне эту операцию, – Ермак, маленький, черненький бегал по пещере от одного партизана к другому и всем кричал, что он уверен в успехе и что момента упускать нельзя…
– Нельзя упускать! – воскликнул Сережка. Байбак улыбнулся, позвал чле-нов Ревкома на совещание.
– В Лукерьевке как раз в этот час Леонид Сапожков пробрался к Букрееву и передал ему полный список коммунистов, но подписать отказался.
– Что ж, трусость не люблю, осторожность уважаю, – усмехнулся Букреев, сунул Леониду на прощание руку с лиловым шрамом на ладони – следом но-жевой раны. – До свиданья, Сапожков! Будьте осторожны в этом бурном мо-ре житейских страстей…
В одну и ту же ночь совершились эти дела: партизаны захватили обоз с оружием и ликвидировали склад белых в Крутых Верхах, а в Лукерьевке де-никинцы высекли шомполами Митьку Баштунова и Ваську Хабуру, которые значились в списке Леонида Сапожкова рьяными порубщиками его леса, по-изнасиловали десятка два женщин, ворвались на квартиру к Каблуковым.
Уже рассветало. У постели Ивана Осиповича, болевшего вторую неделю возвратным тифом, сидел стуженский фельдшер Жирков. Это толстенький человек с рябым лицом и серыми глазами, смело глядевшими из-под насуп-ленных косматых белесых бровей.
Он уже знал, что ночью кто-то убил палача-карателя, Осередко, почему и приготовился ко всему худшему: заранее уговорил Осипа прицепить Георги-евские кресты для страховки себя перед белыми, а сам смело заявил вошед-шим в избу офицерам и казакам:
– Господа, прошу покинуть помещение, я препарирую больного возврат-ным тифом…
– Ха-ха-ха-ха, – залился визгливым смехом пьяный офицер в высокой ба-раньей черной папахе с белой кокардой. – Подольский, отпустить больному пилюль, как этим, Баштунову, Хабуре, Бесику, Баглаю…
– Значит, сто пилюль? – переспросил Подольский. Он рванул Ивана Оси-повича с полатей размахнулся ногайкой.
Матрена, чистившая у загнеты картофель для супа, выронила нож, со зво-ном упавший в стоявшее рядом ведро, бросилась и прикрыла собою тело му-жа. Но Подольский стегал и ее, отсчитывая «пилюли». Фельдшера Жиркова казаки вытолкали из хаты.
– Не тревожьте! – закричал Осип, пытаясь слезть с печи. – Их превосходи-тельство генерал Скобелев еще в турецкую войну запрещал солдатам трево-жить женщин и больных турок, а вы православных хлещете плетью…
Офицер свистнул, Подольский прекратил экзекуцию.
– А ты кто есть? – обернулся офицер к Осипу и увидел при трепетном све-те каганца длиннобородого седого старика, свесившего с печи босые опухшие ноги с синей стеклящейся кожей. На левой половине груди, отягощая белую холщовую рубаху, мерцали медали и кресты святого Георгия на черно-оранжевой полосатой колодочке. – Царю служил, старик?
– Так точно, вашбродь! – по-солдатски ответил Осип, в голосе звучала на-дежда. – Плевну осаждал, самого Османа-пашу конвоировал, когда он сдался. Осман-паша ехал на ослике и все губами смокал от удивления, что турок мно-го, русских мало, а в плен его взяли. А я шел рядом, охранял Османа-пашу перед строем всей русской армии. За храбрость и отличие меня к награде представили. Немирович-Данченко писал обо мне, если читали «Бурю в стоя-чих водах». Там как раз сказано об Осипе и нашем командире Дубровском… А еще раньше, под Плевной, писатель меня расспрашивал о жизни…
– Так, так, так, – задумчиво прогнусавил офицер, и все люди в притихшей избе поняли его по-разному: казаки инстинктивно попробовали пальцами шершавые головки ружейных шомполов и тяжело вздохнули. Осип горделиво расправил плечи, уверенный в своей правоте и полный сознания честно про-житой жизни. Катерина Максимовна смахнула ладонью слезы с лица, ласково и заискивающе предложила офицеру молочка. Матрена в страхе и смятении старалась ладонями зажать рот Ивану, начавшему в бреду звать Шабурова и требовать с кого-то контрибуции.
– Не нужно молоко из рук коммуниста! – закричал офицер и оттолкнул старуху. – Твой сын даже в болезни требует чужое имущество, привык гра-бить добропорядочных хозяев. А ты, старик, георгиевский кавалер, как же ты посмел вырастить сына коммуниста?
– Времена, вашбродь, меняются, – возразил Осип. – Все дело в народе. Осерчал народ, что не дают ему земли и хорошей жизни, притесняют, вот и пошло… От хорошей жизни никто бунтовать не станет, вашбродь…
– Замолчи, старик! – прошипел офицер. – Может, твоя хорошая жизнь мне петлей вокруг шеи обовьется. Бунтовщик ты, старик, и не увидишь своей хо-рошей жизни никогда! – в неуловимое для глаза мгновение офицер вскинул руку с браунингом, сверкнуло грохочущее пламя, Осип загремел с печи на приступок.
Через мгновение, когда еще никто в хате не успел опомниться от проис-шедшего, донеслись с улицы сигнальные звуки трубы: Букреев получил доне-сение о захвате партизанами обоза с оружием, о разгроме склада, объявил боевую тревогу.
– За мной! – скомандовал офицер, за ним бросились из избы казаки и По-дольский
Облава и на этот раз не принесла белым успеха, почему и они перешли на метод «ловушек» и «засад», безнадежно ожидая подкреплений для прочесы-вания лесов: высшему командованию белых было теперь не до прочесывания, так как красные перешли в наступление, крушили и мяли белые дивизии, 15 ноября захватили Касторную, лавиной двигались на юг