Остров

Когда смотришь телевизор, а кто-нибудь вдруг переключает канал, в течение нескольких секунд возникает очень странный эффект: восприятие, ещё не адаптировавшееся к изменившейся ситуации, по инерции примеряет её к прежнему контексту. Иногда выходит комично, иногда – грустно. В конечном счете, каждый видит то, что хочет.

П.Ирамас


 
I.

Виктор посмотрел через плечо на сырую клетчатую панель и на вскрытое запястье перекрестка с лужицами закатной крови и набухшими в них железными родинками, на столпившихся зевак в дутых куртках, сверху похожих на насытившихся пиявок; на лягушиные физиономии машин, выглядывающих из угловатой тени дома и неприятно напоминающих о работе: керхеры, холодные брызги и автошампунь с воском, от которого ладони деревенеют и морщатся, как высушенный абрикос. Но ничего, подумал Виктор, скоро, совсем скоро все будет иначе, лучше. Он оттолкнулся от выступа и спиной полетел вниз.
Страховочный трос подхватил его упруго и надежно, и помалу стравливая веревку, человек в желтой спецовке бережно вернул его на землю. Этот аттракцион назывался «Скала»: за пять гривен любой желающий мог попробовать себя в роли скалолаза на искусственном отвесе, похожем на настоящий фрагмент утеса.  Виктор освободился от карабинов и ремней и, переступая белые Х-образные контуры людей, нарисованные для развлечения, зашагал по тротуару в сторону кафе «Амстердам», где у него была назначена встреча с девушкой. Первоначально он несколько раз водил её сюда в целях удивить (кальянами на каждом столе) и приударить (заказать музыку, купить цветы, проводить домой), но после того, как она однажды сломала три хрустальных фужера, а потом выдрала у официантки клок волос, Виктор понял, что не может расценивать её как потенциальную любовницу, и прекратил ухаживанья. Между тем установилась как будто традиция, и с тех пор они встречались здесь почти каждый вечер и очень мило и доверительно по-дружески общались.
Виктор занял привычный столик у окна со скверным видом на стоянку, стандартно заказал Кальтенберг и фисташки и, погрузившись в топкое кресло, включил на плеере минорную симфонию Фуртвенглера. Он не особо разбирался в классической музыке и зачастую загружал треки наугад, но неизменно классику, потому что в отличие от модных направлений – это проверенный выбор. К тому же всегда совпадает с настроением: монументально-мечтательное или твёрдо-декадентское.
Наконец, вошла Александра: с костром рыжих волос на голове, в стрекозиных тёмных очках, по-мальчишески в джинсах, кроссовках и короткой стёганке. Бросив сумку на стол, крикнула официанту:
— Гарсон, зарядите кальян! – а потом только села и поздоровалась.
— Вам какой? – поинтересовался официант, меланхолично забирая со стола хитроумную восточную вазу со шлангами, чем-то похожую на осьминога.
— Яблоко. А ты будешь? – спросила она у Виктора.
— Нет.
— И ещё лафройг.
Коротко кивнув, официант удалился, а спустя пять минут вернул осьминога, в мутноватом голубом брюхе которого шевелились редкие волшебные пузыри.
— Зря ты не куришь. Здорово снимает напряжение.
— После кальяна с лафройгом ты окажешься под столом.
— Как прошел день?
— Как на конвейере. Тряпка – ведро – машина, и так по кругу.
— А я весь день какая-то взвинченная, какая-то неудовлетворенность все время.
— Неудовлетворенность – следствие плохой работы.
— Не знаю, отчего неудовлетворенность, но все это жутко надоело.
— Я с тобой согласен. Хотелось бы куда-нибудь уехать. Например, на Сейшельские острова.
—А почему вдруг Сейшельские?
В ответ Виктор протянул Александре глянцевый проспект. Под красноречивой надписью «Остров Маэ – твой кусочек рая» размещалась идиллическая фотография истончающейся в сказочную перспективу песчаной косы со звездообразными пальмами, рассыпанными вдоль неё, лазурное прозрачное небо, бирюзовые волны с белыми гребешками, над которыми повисли довольные и гордые чайки. Ещё ниже приводилась табличка с выделенным крупным шрифтом перечнем гостиниц, и мелкими цифрами напротив каждой из них.
— В восемнадцатом веке, – прокомментировал Виктор, – был такой мореплаватель – Лазарь Пико.
— Это тот, которого оживили?
— Нет, совсем другой: восемнадцатый век! Так вот когда он причалил к этому острову и оглядел местность, знаешь, что он сказал? «Мы снова обрели сады Эдема». Это действительно рай на земле, говорю тебе.
— Откуда ты это узнал?
— Там дальше в проспекте написано.
— Две тысячи евро за неделю. Гм. А вообще, можно смотаться! Сколько у тебя есть?
— Мало. Но я хотел бы не просто тур-поездку, а так, чтобы насовсем.
— Я думаю, стоит начать все-таки с тур-поездки, – она иронично подмигнула, – и то года через два, пока скопишь.
— Гораздо раньше. Именно этим я и хотел с тобой поделиться. У меня есть идея, как избавиться от всех трудностей.
— Излагай, – скомандовала Александра с видом знатока и потянула мундштук, а потом через нос выпустила ароматный яблочный туман и добавила, – наверняка, криминал.
Виктор улыбнулся.
— Как  по-твоему, почему на верхних этажах никто не ставит решеток на окна?
— Ну вот, как я и предполагала. Наверное, никто не рассчитывает, что у грабителей вырастут крылья.
— Именно. Люди запирают квартиру на десять замков и спокойно отправляются в отпуск. Никто не ожидает проникновения сверху. Хотя выполнить это очень просто. Нужна только веревка и стеклорез.
— Если бы это было просто, сейчас везде бы везде стояли решетки.
— Все гениальное просто. Повторяю: веревка и стеклорез. С крыши спускаешься к окну, вырезаешь в стекле дырку, чтобы вместилась рука и поворотом ручки вскрываешь металлопластиковое окно, элементарно. Забираешь деньги и уходишь через дверь. Труднее всего подобрать клиента.
— А ты смог бы так спуститься?
— Я видел, как это делают в фильмах, а в школе хорошо лазал по канату. Шучу. Мой отец – спелеолог, часто меня брал с собой, так что я в курсе.
— Тогда, если все так просто и легко, мы попробуем это сделать. Сегодня же! У меня есть клиент.
— Даже так?
— Да, одна материна знакомая как раз уехала за город. У неё очень красивый серебряный браслет с бриллиантом, а ещё в детстве она тягала меня за ухо и отбирала папиросы, – Александра отхлебнула виски, а потом рассмеялась, – Как раз и девятый этаж!
— Ты уверена, что хочешь это сделать? Я ведь не шучу.
— А я шучу?! – она хлопнула бокалом по столу, ножка с хрустом отлетела в сторону. – Да что у них за бокалы такие!
Она залпом опустошила оставшийся в ладони хрустальный бутончик, швырнула его на пол и призывно замахала рукой официанту:
— Эй, гарсон! Гарсон, иди сюда!

Из распахнутого шкафа высыпалась груда мешков, тряпок, веревок и всяческого легковесного металлолома, из которого при детальном рассмотрении Виктор вычленил несколько карабинов, Петцль-стоппер, старую добрую капроновую веревку, каких сейчас не делают, и две жесткие обвязки совкового типа. Вместе с гвоздодером и изящным циркулем-стеклорезом с алмазной головкой, заблаговременно приобретенным им в строительном супермаркете, он всё упаковал в походный рюкзак.
С зубовным скрежетом настенные часы отчеканили «два». Виктор захлопнул дверь и вышел на улицу. Черные холодные дома втыкали в спину иглы подозрительных взглядов. Над аллеей перешептывающихся ясеней выкатилась огромная пятикопеечная монета, притворяющаяся луной за батистовой вуалью. Ветер, поднявший листья, принес соленый запах прибоя, и где-то вдали уже мерещились волны, доносилось глухое уханье океана, обнимающего прибрежные валуны. Из темноты выплывали очертанья замка, мрачно вырисовывались зубцы дозорной башни, налитые мраморным блеском. За спиной размеренно подрагивал тяжелый колчан со стрелами.
В конечном счете, – подумал Робин, – взятые нами деньги снова у них вырастут, как сельдерей на крестьянской грядке. Мы ведь не делаем ничего худого, а только восстанавливаем справедливость для нашего брата.
У массивной двери, обитой железными пластинами, его уже ждала Мэрион в плаще поверх туники, расшитой цветами. Храп прикорнувшего у стены стражника с алебардой, в полифонии со сверчковой трещоткой разливался эксцентрической серенадой. Тихонько отворив дверь, Робин и Мэрион пробрались внутрь и по винтовой лестнице, освещаемой настенными факелами, стали всходить наверх, пока не уперлись в резную решетку, преграждавшую путь. В узком проходе за ней виднелись высокие крутые ступени. Ударом меча Робин освободил решетку от навесного замка, и через несколько мгновений они оказались на крыше.
Налетавший ветер фрикционно гудел  в ушах, задирал блио и щекотал тонкие колготки. Позади шелестело невидимое море, впереди рельефной паутиной расстилался город с домиками, похожими на прогоревшие угли: кое-где ещё шевелились искры, преступно вспыхивали огоньки и тут же гасли. Мэрион подбежала к краю и, перегнувшись через ограждение, указала вниз:
— Окно здесь. Ну, чего же ты стоишь?
Продолжительным исподлобным взглядом Робин взвесил участок площадки по правую руку, потом – по левую, и, постукивая сапогом в пол, произнес:
— Плохи дела. Не к чему привязать веревку. Я думал, здесь будет торчать какая-нибудь труба, колонна или специальный шест для привязывания веревок, но ничего такого, как видишь, нет. Можно было бы без привязки, но ты меня не удержишь.
Робин замолчал и задумался. Мэрион опять взглянула в черную пропасть, из которой едва различимо доносился храп стражника, а потом решительно произнесла:
— Это сделаю я! А ты будешь держать меня.
Робин удивился, откуда у неё, племянницы короля, чистокровной леди такая жгучая разбойничья смелость. И хотя предприятие становилось вдвойне рискованным, Робин и Мэрион прекрасно понимали, что это единственный выход. Он выгрузил из наплечного мешка сложенную кольцами веревку, спусковое устройство Петцль-стоп (две бобины в рамке из двух металлических пластин), а потом помог Александре надеть обвязку и тщательно застегнул ремешки на шлейках.
— Слушай, я тут подумал, – вдруг остановился он. – А они, часом, не оставили в квартире какую-нибудь бешеную собаку? Или сигнализацию? Никаких сюрпризов?
— Думаю, нет, – ответила Александра, – у них пекинес. Если что, я справлюсь.
С помощью карабина Виктор подсоединил к её системе веревку, конец которой обвязал вокруг пояса, а середину пропустил между бобинами. Он защелкнул стоппер, пристегнул к своей обвязке и извлек из рюкзака стеклорез.
— Ты когда-нибудь резала стекло?
— Нет, но зато часто била.
— Ладно, смотри сюда, пользоваться просто: прикладываешь стеклорез параллельно поверхности, вот так, потом фиксируешь присоску (плотно закрутить вот здесь), и, как циркулем, резцом проводишь окружность, раз, ещё раз, только нажимать нужно сильно, иначе толку не будет. Потом просто вдавливаешь круг внутрь и повторяешь операцию снова уже со вторым стеклом. Края могут быть неровные, могут торчать осколки – не поранься. И  старайся резать ближе к раме, чтобы смогла дотянуться до ручки окна. Понятно?
Александра внушительно закивала головой. Виктор подошел к краю и, став на колени, заглянул вниз:
— У них под окном кондиционер, видишь? Это очень кстати, потому что долго удерживать тебя на весу будет трудно. Постарайся приземлиться на него ногами, но как-нибудь распределяй вес, чтобы не оборвать. Аккуратно, в общем.
— Спокойствие, шеф, все будет исполнено на высшем уровне, – усмехнулась Александра и перешагнула через бортики, повернувшись спиной к отвесу.
Виктор лег на пол и уперся подошвами в парапет.
— Я буду помалу отпускать веревку, а ты старайся держать ногами стену, – скомандовал Виктор, – хоть и вряд ли получится… – тихо прибавил он, и нажал рукоятку стоппера.
Александра замедленно падала в пропасть, в какой-то момент повисла над обрывом, как трамплин, а потом отпустила ноги и с визгом шлепнулась о стену. Веревка рванулась, как удочка с акулой на крючке, мышцы затрещали от напряжения.
— Господи, зачем ты сделал женщин! – рычал себе под нос Виктор, скачками стравливая веревку.
— Стой! – крикнула она снизу, и натяжение ослабло.
Виктор лежал на сыром бугристом рубероиде и смотрел в небо, лоснящееся, черное с неоновой подсветкой и развешанными повсюду гирляндами созвездий, связанных воображаемым отрезками. Это был редкий случай, когда ему представилась возможность внимательно и спокойно оценить эту роскошную серебристую графику с композиционной насыщенностью Босха.
— Что там? – как можно приглушеннее крикнул он.
— Подожди, – ответил голос снизу, – здесь москитная сетка…
Большая Медведица замахивалась тяжелым ковшом на Гончих псов, стремящихся к своим коллегам в Млечный путь, по которому с противоположной стороны к ним уже летели величественный Орел и Лебедь, больше похожий на падающего человека. Несколько в стороне от всей этой суеты величественный кит выпускал скромный однозвездочный фонтанчик, их совместное очертание отдаленно напоминало остров Маэ.
— У меня не получается... – буркнула Александра, а потом раздался оглушительный звон стекла.
«Она думает, она в танке?? На Курской дуге под артобстрелом? Да тут уже пол-округи проснулось!»
— Что ты делаешь!! – заорал Виктор.
—  Спокойно, спокойно, я уже внутри. Тяни веревку.
Виктор смотал веревку, сложил инструменты в рюкзак и, бросив его на спину, спустился по скользким перекладинам вертикальной лестницы на чердак, а потом сошел  на девятый этаж.
В подъезде было тихо, без признаков тревоги. Александра стояла в дверном проеме квартиры, придерживая ручку через носовой платок. Виктор быстро прошел внутрь.
— Ты что творишь?
— Оно не продавливалось, – ответила Александра, светя фонариком ему в лицо. – А ты думаешь, это так легко сделать на весу?
— А ты думаешь, в три ночи никто не услышит бойни стекол?
— Обыватель крепко спит и всего боится. В общем, не важно. Ты пошарил бы в спальне под матрацами, а то они тяжелые. А я пойду поставлю чайник.
— Ты что??
— Ну, холодно. Я там пока висела, вся промерзла, б-р-р. Только ты возьми полотенце или салфетку, чтобы отпечатков не наставить.
Виктор усмехнулся:
— Твоей расчетливости нечего делать с твоей бесшабашностью.
— Вот поэтому она почти всегда в спячке. И ничего полоскать меня за разбитое окно!
— Ладно, давай фонарик.
Отчеканивая шаги по паркету, Виктор прошел в комнату на глухой ворсистый ковер. Сдвинутая от окна гардина вздыхала от ветра, по подоконнику были рассыпаны крупные осколки. Желтый световой круг направился от батареи вверх по стене к заносчиво насупившейся сплит-системе, расцвел и заискрился в бурой полировке шкафа, запутался в люстре, от которой спрыгнул на пол и сел на огромную двухместную кровать с резным изножьем (банальный орнамент). 
— Ты думаешь, нас будут искать по отпечаткам пальцев? – риторически спросил Виктор. – Если у милиции когда-то и было пара лишних тонн дактилоскопического порошка, то это в прошлом, и сегодня он на вес кокаина, говорю тебе.
— В прихожей на пуфе обвязка и стеклорез, – отозвалась Александра из кухни, – не забудь упаковать их.
Под возмущение железной сетки Виктор приподнял матрац, один, другой, нашёл журнал «Бумажный телевизор» с гламурной обложкой и пучком закладок, но не деньги.
— Под матрацем нет!
— Тогда надо посмотреть в комоде. Деньги обязательно должны быть! Причем, доллары.
По очереди выдвигая ящики, Виктор перелопатил рукой целую гору нижнего белья, пижам, постельных принадлежностей.
— Ну что, есть?
— Нет.
— Ладно, продолжай искать в спальне, а я пойду в зал.
Он почти наизнанку выворотил тумбочку, случайно разбил настольную лампу, отвернул картину на стене (пейзаж: березки, небо, колейная дорога), раскрыл шкаф, высыпал на пол одежду из ящиков, сбросил с тремпелей две болоньевые куртки, дубленку и несколько костюмов, обыскал, вывернул карманы – пусто.
— Я осмотрела зал – там тоже ничего. Правда, в трельяже несколько золотых цепочек.
Виктор глубоко и продолжительно выдохнул и забарабанил пальцами по шкафу. На кухне засвистел чайник.
— Слушай-ка, – Александра щёлкнула пальцами, – а ты под подушками смотрел?
— Вряд ли кто-то оставит деньги под подушкой.
— Да это же самое реальное место! Я думала, ты смотрел.
Виктор отбросил подушку, и желтый кружок впился в лежащий на покрывале конверт.
— А! Что я говорила! – воскликнула Александра и заторопилась на кухню. – Тащи его сюда!
— Ты ещё погоди, – Виктор недоверчиво, за уголок поднял конверт, – может, там споры сибирской язвы.
Он принес конверт на кухню, сел за стол и положил его перед собой, как первое блюдо.
— А ты уверен, что отпечатков не найдут? А то я за чашку взялась…
Виктор не ответил.
— Ну, тогда черт с ними!
Она достала из коробки два одноразовых пакетика чая, а потом в чашках зашелестел кипяток.
— Сколько там?
— Всего тысяча.
— Я ожидала, что будет больше, – она поставила перед ним чашку, – но и то неплохо. Два месяца можно не работать. Плюс, золотые цепочки. Жалко, того браслета серебряного я не нашла, – наверное, с собой увезли. Красивый браслет был.
Клубы бергамотового пара горячим шёлком гладили щеки, застилали ноздри. Виктор представил, как возвратившиеся хозяева будут открывать дверь, странно запертую на одну защелку (они же помнят, что закрывали на все замки!), а потом увидят погром: отравление мебели, выблеванные тряпки и одежду, зубастую пластиковую раму, откатившуюся на сквозняке, драгоценный пустой конвертик на столе. Наверное, им будет очень неприятно, – сделал вывод Виктор. Но он отдалил фокус своего воображения, и распотрошенная квартира вместе с её хозяевами, а ещё дальше, и весь дом целиком представился ему только коробкой, а под ней другая, и ещё, и ещё одна – и так весь город с его людьми и их клетками, – пирамида из коробок, по которой взбираешься к окну и на прощание отпихиваешь её ботинком, и все эти неприятные скверные вещи становятся грудой мертвых воспоминаний, топливом в горне памяти.
II.

Облокотившись на подоконник, Виктория смотрела в окне дождь. Своими невидимыми привиденческими ладонями он снизу доверху обыскивал каштаны, ветреными   когтями ласкал оконное стекло, заставляя его истекать стеклянной кровью, а два коленопреклоненных маковых цветка в саду – были его страждущими вампирическими глазами.
«И почему погода всегда не такая, как хочется? – рассуждала Виктория. – Когда жарко, ждешь ледяного ливня, а когда приходит дождь, становится холодно, и начинаешь мечтать о солнце. Всегда не так».
В барабанные перепонки ударил пронзительный высокий звон на ритмично гремящей основе, Виктория обернулась – по лестнице со ступеньки на ступеньку перепрыгивала маленькая мышка, а вдогонку ей, разбрасывая на все стороны ножи и вилки, мчался разъяренный шкаф! Ещё пару минут, и в дом ворвется ужасный, бешеный паровоз! – она хорошо помнила это скерцо из девятой симфонии Брукнера.
— Саша! Имей совесть, сделай тише! Ко мне должны прийти!
Но он не слышал, и пришлось подниматься. Она постучала в дверь кулаком, а потом повернула ручку и вошла. В шкафу плясали чашки и подпрыгивали книги, посреди комнаты  между двумя трёхполосными акустическими колонками в традиционном неглиже (вельветовые брюки, белая рубашка) Александр дирижировал воздухом на манер Фуртвенглера. Он заметил Викторию и, по-американски улыбнувшись, убавил громкость проигрывателя.
— Александр! Я жду покупателя. Сделай, пожалуйста, тише.
Он поднял руки вверх, как под прицелом:
— Я уже сделал.
— Спасибо!
— Вика, погоди. Ты только что кричала… должен сказать твое верхнее «до» весьма впечатляет.
— Если ты слышал, почему не сделал тише?
— Я думал, может, ты будешь кричать ещё. Между прочим, в этом зеленом платье ты похожа на Жанну Самари, – добавил он, не опуская рук.
Она улыбнулась и закрыла дверь. Этот странный молодой человек, как будто сошедший с картины Дюрера, бесправно занимал у неё в доме свободную комнату. И хотя он задолжал оплату за два месяца, ей жалко было выгонять его.
Внизу в припадке эпилепсии бился дверной колокольчик. На пороге оказался мужчина, рыжей бородкой и тонкими чертами лица похожий на Рубенса, в шляпе и плаще, с рыдающим на длинной ручке сложенным зонтом.
— Здравствуйте, я по объявлению о репродукции картины, – представился он.
— Да, конечно, входите.
Он поместил шляпу и плащ на вешалку, поставил в угол зонтик и пошел за Викторией в темный коридор под лестницей. Она зажгла торшер и указала не небольшую картину на стене:
— Вот, Айвазовский «Спасающиеся от кораблекрушения», масляные краски, пятьдесят семь на восемьдесят пять, точная копия оригинала в Ереване.
— Вижу, вижу.
Мужчина достал из футляра очки и начал пристально разглядывать картину.
— И сколько вы за неё хотите?
— Пятьдесят.
— Почему так дешево?
— А вы хотите дороже?
— А это что? Вот здесь, смотрите: прямо по лодке проходит не то шов, не то царапина.
— Да, картина была разорвана.
— Так, всё ясно. Тогда перейдем к следующей.
— Может, все-таки подумаете? Репродукция очень хорошая, и там почти незаметно…
— Нет-нет, спасибо. К следующей.
Она повела его в гостиную, где в углу над черным фортепиано и в стороне от напольных часов с большим страшным маятником висели две вещи.
— «Автопортрет» Рубенса. Старинная позолоченная рама из резного дерева, обратите внимание.
Мужчина кашлянул:
— Откровенно говоря, меня не интересуют портреты, поэтому лучше сразу перейти к пейзажам.
«Неужели и этот ничего не возьмет!» – она заволновалась и, проигнорировав его ремарку, продолжала с энтузиазмом отчаявшегося гида:
— Взгляните сюда, это Дюрер, «Портрет молодого человека». Взгляните, взгляните же! Ажурная прорисовка, очень качественная работа. Эта картина принадлежала моей матери.
— А что случилось с вашей матерью?
«Почему он спросил? Неужели я настолько жалко это произнесла, что вызвала сострадание?»
— Она умерла. Три года назад. Сердечный приступ.
Память всколыхнуло воспоминание, как вынырнувшая на мгновение голова утопающего, которую заталкиваешь обратно под воду. Мать подошла к телефону, выслушала и повесила трубку.
— Отец умер, – спокойно сообщила она, а потом с убийственной методичностью стала сбрасывать с тумбочек и комода их совместные фотографии и растаптывать каблуками. Она взяла на кухне столовый нож и, держа его как оружие, направилась в гостиную. Картина Айвазовского, подарок отца, в то время висела именно там, в простенке между окнами, напротив полированного стола, на котором из вазы взрывался букет гладиолусов. Мать приблизилась к картине и несколько раз пырнула её ножом, а потом вдруг упала без чувств и уже не поднималась.
— Но пройдемте тогда дальше, – Виктория выдавила из себя улыбку.
— Девушка, постойте! Девушка, это все, что у вас есть?
— Наверху ещё Ренуар, и много всяких антикварных вещей, может быть, вас заинтересует.
— Но тогда зачем же было писать: широкий выбор картин, пейзажи и портреты?
— Пойдемте в спальню. Вы не разочаруетесь, пойдемте!
Он глянул на часы и, поморщившись, пошел вслед за ней по скрипящим ступеням.
— Красивые балясины, – сказал он, лапая деревянные кегли, поддерживающие перила.
«Интересно, о чем думает мужчина, когда девушка приглашает его в спальню?».
Нимфа обернулась и уловила клейкий неприятный взгляд Азема. Её легкая полупрозрачная накидка разрезала воздух подобно летящему лезвию ятагана. Сквозь подковообразную арку они вошли в зал, чей потолок, поддерживаемый двумя рядами беломраморных колонн невозможно было различить за пологом кальянного дыма. В середине прохладно щебетал фонтан, инкрустированный яшмой, с золотым лебедем. Вокруг него на шелковых подушках и на оттоманках, покрытых персидскими коврами, передавая друг другу мундштуки бурлящих курительных кувшинов, возлежали пышные девы в облачных шароварах и тесных топах. Все они легонько кивнули Азему, когда он вошел. Нимфа подвела его к фреске, изображающей юную девушку с черными раскосыми глазами над вуалью. Изгибаясь подобно табачному дыму, она исполняла танец живота в платке с монетами.
— Она так похожа на вас, о, несравненная Царевна Летучих островов, – сказал Азем и облизнулся, а две играющие в шахматы обнаженные гурии  зацокали языками.
— Это сравнение ложно, человек не может быть подобен нимфе, – отрезала она.
— Может быть, мы могли бы найти уединенные покои, чтоб раскрыть диалектику богочеловеческого без стеснения?
— Во дворце нет уединенных покоев, как и нет никакой диалектики богочеловеческого, ибо всё очевидно. Я провожу вас к выходу, – и нимфа, не касаясь пола, полетела вперед, а Азему не оставалось ничего, кроме как поспевать за ней. Азему пришла в голову мысль поступить, как советовали сестры: сорвать её накидку, чтобы нимфа оказалась в его власти. Но леопард, прикованный цепью к железному кольцу в стене, заметил его намерение и издал рыхлый гортанный звук, нимфа обернулась и взлетела так высоко, что Азем уже не мог до неё достать.
— До свидания, – вздохнув, сказала Виктория, – простите, что заставила вас гулять под дождем впустую.
— Ничего, – ответил мужчина, обуваясь.
— Может, вы возьмете часы механические в гостиной, я отдала бы за полцены, или пианино «Стейнвей». Я когда-то училась на нем играть, а теперь забросила…
— Ах да, – вспомнил мужчина и вынул из кармана плаща бумажку, – это лежало у вас под дверью. До свидания.
Бумажка оказалась квитанцией из жилищного управления с месячной неустойкой по оплате за дом. Между ногами проскользнула мышь, а где-то за спиной раздался страшный звон и грохот. Виктория увернулась от шкафа, и разъяренная, помчалась наверх по лестнице.
Александр с новым вдохновением дирижировал девятую симфонию, когда в комнату ворвалась Виктория и начала яростно шевелить губами. Он сбавил звук.
— …эти все приходят, ничего не могут взять, а ты опять включил на всю! Хоть бы уже Шопена, и руками машет на три такта вперед, да тебе не то что медведь на ухо – он на тебе отоспался! Покупатели убегают! Хочешь, чтобы я осталась без дома? Но и ты вылетишь! Два месяца живет, а одни нервы! Что за мужик, который не может заработать! И, главное, ничего ему и не надо! Тряпка! Анахорет, меломан! Да ты вообще не мужчина!
Виктория упала в кресло и, злобно косясь в сторону, долго не могла себя узнать в зеркале. Ей стало неловко. Александр, производя чудовищный скрип пружин, медленно опустился на диван.
— Дирижеры всегда машут вперед на несколько тактов, – пошутил он и криво улыбнулся.
— Саша, прости. Я глупостей наговорила, сорвалась. Но ты меня пойми, очень тяжело, когда так… продавать воспоминания.
— Нет, не извиняйся. Я все понимаю. Ты в чем-то права.
Молчали. В гостиной постукивал качающийся маятник. В шкафу из-за чашек от бабушкиного старого сервиза хаотично выглядывали несколько фарфоровых китайских статуэток, купленных Александром, изображающие петуха, змею и свинью.
— У тебя есть мечта? – вдруг спросил он.
— Ой, она такая несерьезная, что даже рассказывать не хочется.
— Самое серьезное – это как раз то, чего не хочется рассказывать, как говорил Фрейд.
— В общем, однажды, очень давно в детстве, я смотрела передачу про Сейшельские острова. Пальмы, песок, океан, – знаешь, как показывают, – мне понравилось. И я потом так часто об этом думала, что сейчас хотела бы туда вернуться, хотя я там никогда не была. Вот и вся мечта. Я часто пишу об этом в дневнике.
— Вернуться совсем или как?
— Пожалуй, что совсем.
— Но как же ты думаешь там оказаться? Что собираешься делать?
— Не знаю. А разве нужно что-то делать? Устраиваться на работу что ли? Это  глупо.
— Работать нужно только тогда, когда уже нельзя иначе. Труд превращает человека в обезьяну.
— Нет, я бы пошла работать, но устроиться практически невозможно. А если устроиться туда, куда берут, то нет смысла работать.
— Это верно. Нужно быть, как птицы.
— А у тебя какая мечта?
— У меня? – он задумался. – Одна мечта: больше не возвращаться.
— Куда?
— Вообще, – он хитро улыбнулся.
— А, – сказала Виктория и сделала вид, что поняла, внушительно поморщив губы. – Ладно, я пойду, наверное. Ещё раз извини.
— Да ладно, забыли.
Ощущая смутное вязкое облегчение, она сошла в гостиную, а потом услышала глухое тяжелое лязганье наверху. «Чашки!» – подумала она и заторопилась обратно. «Если он добрался до бабушкиных чашек, я не знаю, что с ним сделаю! Хотя теперь, после извинений, вроде и не удобно…»
Александр стоял в позе Колосса Родосского среди осколков, разлетевшихся по полу архипелагами островов или созвездиями, и замахивался в пол фарфоровым петухом. Все чашки были на месте, зато фигурки исчезли.
— Что случилось?
— Ничего. Приступ паники, – объяснил он и поставил петуха обратно на полку.
— Я собираюсь ужинать. Может быть, составишь компанию? Там ещё осталось полбутылки мускатного, – она подмигнула.
— Ты же знаешь, я не пью.
— Ну, от ростбифа-то не откажешься? Пойдем.
— И мяса не ем. И вообще есть не хочется, извини.
— А, понятно. Но ты смотри, не нервничай. Может, валерьянки тебе накапать?
— Нет, спасибо. Все в порядке.
«Это не нормально: отказ от мяса, этикет гнева, обдуманное разбивание вещей – все это перегибы, – заключила она, выставляя из холодильника бутылку вина и сковороду. – Тихий вегетарианец – примерно то же, что преступник, который не хочет сидеть, но не потому что не виновен, а потому что у него в холодильнике гораздо больше расчлененных трупов, чем у других, нормальных заключенных, – она почувствовала, что метафора оказалась гораздо брутальнее и глубже, чем предполагалось, но решила не вдаваться в подробности. – Умеренность, но не отказ, золотая середина».
Она глянула на темно-коричневый, прилипший к сковороде ростбиф и поняла, что у неё нет аппетита, поставила сковороду обратно в холодильник и взяла из посудника чистый фужер.
Каштаны за окном превратились в двух выструнившихся солдат в маскхалатах, оружия не было видно, но оно предполагалось, а клетчатая рама окна стала решеткой. Маковые пятна крови у колючей проволоки крыжовника усиливали картину.
Из темного коридора, мурлыча, вышел леопард и, свернувшись в клубок, лег у ног Виктории, и со всей выразительностью она опознала это ощущение одиночества.
Она взяла ручку, дневник и стала записывать. Сначала в её голове возник фокусник во фраке, который в какой-то символической пустоте крутил тростью огненное кольцо. Но оно вдруг вытянулось и обрело очертания лодки, а трость превратилась в человека с коротким веслом, погруженным в воду, который сидел напротив Виктории. Это был туземец. Крупное ожерелье, контрастировавшее с его черной кожей, вздрагивало при каждом гребке. Остров, огромной зеленой черепахой разлегшийся за его спиной, в горизонтальной проекции чем-то повторял архитектуру его торса: за двойной грядой невысоких холмов две несимметричные  (в силу распашной гребли) горы, окутанные облаками, как жемчугом.
— Кто ты? Куда мы плывём? – спросила Виктория.
Может быть, туземец не понимал, о чем его спрашивают, а может, промолчал нарочно.  Во всяком случае, он неопределенно улыбнулся, как всегда улыбаются аборигены туристам – приветливо и слегка загадочно.
Каноэ плавно перекатывалось по волнам и легко, как колыбель, раскачивалось в стороны. Ближе к отмели волны стали обрастать белыми гребнями и все ожесточеннее подкидывать лодку, в какой-то момент показалось, что она вот-вот перевернется, а все вокруг было в пене, как в бурлящем котле. А потом вошли в хрустальную гавань, где в нескольких метрах на дне были отчетливо видны шишкообразные коралловые рифы, среди которых путешествовала красно-белая стайка луцианов и несколько оранжево-черных клоунов.
Туземец вытолкал каноэ на песок и придержал за борта, чтобы Виктория могла сойти на берег.
— Маэ, – напутственно сказал он и, динамично работая веслом, поплыл обратно.
По горячему песку пробежал краб, каких Виктория никогда не видела: крупный, размером с две ладони, он бросился в шипящий поток прибоя, высотой по щиколотку. Чуть дальше от берега вода была волшебного бирюзового цвета, а ещё дальше – голубого, и на горизонте сливалась с небом. Песчаная коса упиралась в гранитную, почти отвесную скалу, на которую Виктория решила взобраться, чтобы осмотреть местность. В поисках более пологого склона пришлось пройти в джунгли. В лесу было прохладно и шумно – везде кишели латентные насекомые или животные. За кустами желтых гибискусов Виктория заметила как бы лестницу, образованную обрушившимися камнями. Она стала карабкаться вверх, камни были размером в половину человеческого роста, ребристые, рельефные, нога найдя зазубрину для опоры, немедленно проскальзывала, и следовал болезненный удар коленом. В конечном счете Виктория  пришла к выводу, что идея подъема была не самой удачной, но, глянув вниз, на безжалостно твердые гранитные зубцы, продолжила путь наверх и спустя некоторое время оказалась на тонзуре утеса, похожего на человеческую голову. Впереди  зеленым складчатым полотном убегал лес и терялся в дымке, более зловещей и мутной, чем бесконечный, пожирающий глаза океан позади. Справа открывался вид на укрывшуюся за мысом лазурную бухту, из которой до подножия горы и выше рассыпались мелкие сахарные домики, а у причалов меланхолично и асинхронно покачивались многочисленные яхты. Вдалеке на пляже, приглядевшись, можно было различить белые пятнышки людей. Слева, по той самой косе, на которую туземец привез Викторию, шли двое загорелых людей в серых форменных шортах и рубашках, с африканскими охотничьими шляпами на голове.
— Девушка, что вы там делаете? – крикнул один из них и угрожающе замахал тростью. –   Эта территория принадлежит синьору Патрику! Немедленно слезайте!
Виктория открыла глаза. Перед ней лежал раскрытый дневник, покрывающий тенью половину стола. Из окна выплывало свежее рассветное солнце. На странице было написано что-то насчет фокусника, а потом авторучка оставила долгую косую полосу, истончающаяся к краю листа.


III.

Несуществующие светонепроницаемые коробки, закрывавшие окно, рассыпались от толчка чьей-то ноги, камнепадом раздался грохот настенных часов (одиннадцать), и, с поворотом головы Виктора комнату пронзили жестокие световые иглы. Он высвободился от матерчатого кокона, поднялся на ноги, произвел ленивую зарядку с каскадным хрустом суставов, повернул вентиль в ванной, чтобы на руки полилась мягкая хлорированная водичка, расклеил глаза, и, глядя в зеркало, со сладостью подумал: а ведь именно в это время кое-кто (напарник по работе, скверный молодой человек, современная музыка, серёжка в ухе) уже включен в эту систему гигиенического идиотизма: тряпка – ведро – машина, а кое-кто ещё (начальник, обрюзгшее самодвижущееся тело со встроенной функцией матерной речи) дрожащей рукой вписывает Виктора в меню своего ужина. Представлять их раздраженные физиономии было страшно весело, Виктор сардонически рассмеялся.
На тумбе, рядом с предусмотрительно отключенным телефоном лежало пять «зеленых» купюр красивым веером. Купюры переселились во внутренний карман ветровки и в неудобном соседстве с плеером отправились на прогулку по полуденному городу. Первоклассное осеннее солнце, похожее на хохочущий апельсин, озаряло уютный, припорошенный листвой бульвар. Людей было мало, это придавало неторопливость, взвешенность пейзажу, и даже модерновая анти-архитектура серых зданий наполнялась каким-то призрачным смыслом. Ещё Виктор заметил, что внешний мир удивительным образом изменяется под воздействием музыки. Например, под Чайковского движения прохожих становятся отрывистыми, незавершенными,  ощущается безысходность, конкретизирующаяся под Вагнера, где достигает апогея индивидуальной драмы, а когда слушаешь Брукнера, кажется, что деревья плавятся на солнце, а потом все разом начинают отрываться от земли.
Виктор включил мобильный телефон, на проморгавшемся экране отобразился схематичный синий конверт: смс о пяти пропущенных звонках от начальника и сообщение от Александры: «Работа –  зло! Хочу кальян! Перезвони». Он перезвонил, и полчаса спустя они сидели в «Амстердаме» на привычном месте у окна.
— Гарсон! – крикнула Александра. – Кальян! И какое у вас самое лучше вино?
— Каберне совиньон, десятилетней выдержки.
— Давайте его сюда. И два бокала.
— Один бокал, – поправил Виктор. – Кальтенберг и фисташки.
— Как тебе не стыдно! Ты же вчера загрёб пятьсот уе!
— Нужно идти к цели, а не размениваться на пустяки.
— Цель, к которой трудно прийти, не стоит ломаного гроша, она недостижима. – Александра выложила на стол две стодолларовые купюры и какую-то бумажку. – Я сдала цепочки. Вот квитанция.
— Я тебе верю, – сказал Виктор, отпихивая бумажку и забирая деньги.
Официант поставил на стол огнедышащий кальян, темно-зеленую бутылку с сургучовым штампом на шнурке, пустой графин и подсвечник. Ловко орудуя штопором, он откупорил бутылку, а потом зажег свечу, и, подсвечивая горлышко, стал аккуратно переливать вино в графин. Завершив декантацию, официант удалился.
— Что будем делать дальше? Алчность – не порок? – Александра хитро мигнула бровями и подняла бокал.
— Не останавливаться на полпути! – в качестве полутоста произнес Виктор и лязгнул пивной кружкой бокал Александры. – У тебя есть ещё полезные знакомые?
— Нет, – ответила она, и кальян недовольно заурчал.
— Плохо. У меня тоже нет. Но клиента как-то найти нужно. Давай думать. Как определить, что в квартире никого нет? – риторически спросил Виктор и задумался, пока его пальцы автоматически трепанировали фисташковый орешек.
— Странный вопрос. Это элементарно: позвонить по телефону.
— Нужно знать номер.
— Есть всякие базы данных, где содержатся такие сведения, база данных ГАИ, например.
— Во-первых, некоторые люди отключают телефоны на ночь или переводят в беззвучный режим, или не слышат звонка, когда находятся в ванной или где-нибудь, и не факт, что в данной квартире стационарный телефон установлен вообще. Во-вторых, нужно знать, где такую базу данных раздобыть. К тому же, в наше время всеобщего раздолбайства я не уверен, что ГАИ само знает эти  телефоны. Я не удивлюсь, если базы данных не обновлялись годов с семидесятых.
— Ты ретроградный тип. Скептик.
— Я – реалист.
— Есть другой вариант. Можно накануне заглянуть к потенциальным клиентам под видом какого-нибудь социального опроса.
— И как раз перед делом лично с ними познакомиться, чтобы завтра на каждом столбе увидеть свой фоторобот (если у милиции, конечно, хватит бумаги). Нет уж. Мы поступим иначе. Мы используем систему спичек, – Виктор щелкнул пальцами.
— Это что? Поджог?
— Нет, зачем? – он рассмеялся. – Смотри: днем, когда все трудоспособные граждане на работе, мы обрабатываем квартиры – вставляем в каждую дверную щель по обломку спички, потом приходим ночью и смотрим: если спичка на месте, значит, дверь в течение дня и вечером не открывалась, и скорей всего, хозяев нет дома. На всякий случай, прозваниваем квартиру и входим. Просто, доступно, надежно.
— А если те, кто открывают двери, заметят спичку?
— Когда в конце дня в диагональном положении возвращаешься домой, осмотр входной двери с помощью увеличительной линзы проводишь далеко не всегда. А если кто и заметит этот спичечный огрызок, то спишет на детскую шалость и забудет.
— Все это подозрительно. Нас не накроют, а?
— Думаю, нет. Мы находимся на виду слишком мало времени, а если кто что и заподозрит, все равно промолчит: кто не мечтал бы станцевать румбу в разоренном жилище соседа.
— Тогда – сейчас. Мы не будем терять времени! Сегодня, нужно все сделать сегодня.
— В принципе, чем раньше, тем лучше.
— Так, всё! Немедленно! Гарсон! Рассчитайте нас. Бутылку я заберу с собой!

В течение четырех часов они обработали жилой район в радиусе нескольких кварталов и зарядили спичками в общей сложности сто двадцать дверей. Виктор вернулся домой и, прежде чем повалиться на диван, установил будильник на два, а прежде чем уснуть, успел обмозговать: загранпаспорт можно сделать за неделю; к концу сезона ажиотажа в турагенствах не намечается; двое суток на оформление документов, и через десять, максимум четырнадцать дней – он там, а дальше только сладкая кокосовая жизнь и голубоватый флер, бросающийся на камни и песок, и к радости пяток охлаждающий их, крабы мчатся на волну с выпученными глазами серферов, а плод морской пальмы является  приятным напоминателем о запретных райских удовольствиях.
Ночью, когда надкусанная над улицей Достоевского луна  была похожа на топор с полукруглым лезвием, они встретились у дома номер 3. Александра опоздала и, приблизившись походкой шахматного коня, сообщила:
— Это каберне оказалось таким вкусным, что… – она икнула.
Виктор хотел, чтобы она осталась внизу и подождала, пока он сам осмотрит квартиры, но Александра настояла на своем участии. Проверяя спички, она всем корпусом наваливалась на двери и увесистым шлепком разбудила хозяев одной из квартир, так что пришлось спешно ретироваться, а в другом доме, где не работал лифт, задев ногой ступеньку, растянулась на лестничной площадке, и пришлось потратить минут десять, чтобы привести её в порядок. Наконец, в десятом по счету доме нашлась спичка, не покинувшая своего убежища. Это была квартирка с испуганной затасканной дверью, обитой дерматином.
«Вот такие-то люди и хранят все деньги дома, в конце жизни они вытаскивают чемодан с рублями из-под кровати, узнают, что в ходу уже давно гривны и падают замертво от разрыва сердца» – подумал Виктор и нажал кнопку звонка.
«Квартира-дрянь, – подумала Александра, – хотя уже и не важно.  Лишь бы внутри был диван и, желательно, подушка».
Через четверть часа Виктор в обвязке с веревкой и стоппером в руках стоял на краю крыши. Александра, покачиваясь, осмотрела конец веревки, привязанной к антенне и подергала его,  как язык колокола:
— Слабая веревка. На этой рвани ты прилетишь прямо в рай.
— Умоляю тебя, ничего не трогай! Жди моей команды, – приказал Виктор на прощание и нырнул вниз. Александра взяла под козырек, как матрос в шторм, и облокотилась на кирпичную стену чердачной надстройки.
Виктор оперся ногами на скрипнувший отлив. Один из синюшных подлунных отсеков окна был затянут марлевой сеткой, держащейся на нескольких, легко отскочивших кнопках. Сорвав сетку, Виктор с удивлением обнаружил, что створка открыта настежь: «Подозрительный сюрприз». Виктор не решался лезть внутрь и снаружи вглядывался в глубину тихой комнаты: прямо по курсу круглый стол, на котором разбросаны книги и молчит будильник, справа выглядывает обрубленный тенью диван со сверкающим лакированным подлокотником, а чуть дальше к стене прижался сервант с испуганными чашками. Виктор перекинул ноги на подоконник, отпихнул гардину и спрыгнул  на пол. Отстегнув стоппер и веревку, по бесшумному ковру он прошел вглубь комнаты. Стали различимы неразборчивые звуки в квартире, от которых сразу повысилась комнатная температура, и кольца веревки со спусковым устройством, свисающие с подоконника, как полоз, проглотивший песочные часы, пропитывались особым возвратным магнетизмом. Виктор почувствовал канцерогенный запах табака или пожара: в конце коридора на полу лежала тонкая полоска света из-под двери. Здесь же, в двух шагах сбоку спасительно поблескивала накидная цепочка другой двери, той самой обшитой снаружи дерматином. Виктор оглянулся в комнату, где было открыто окно, потом опять посмотрел на цепочку и ручку двери, решение пришло молниеносно – он стремительно зашагал вперед, к выходу. В это самое время торцовая дверь открылась, заполняя светом коридор (особенно запомнились озарившиеся обои с пышными лепестками гладиолусов), и в ярком прямоугольнике застыл человеческий контур. Виктор ощутил на себе его взгляд, но педантично продолжал дрожащими руками возиться с дверной цепочкой.
— А кто там звонил в дверь? – спросил мужской голос.
— Не знаю. Я. Курить, – ответил Виктор.
— А, это можно. Пойдем, – мужчина, снял с вешалки пальто и помог Виктору справиться с дверью. – А почему вы ушли? – с выразительным акцентом на шипящие, спросил он и с нескольких попыток нажал кнопку лифта. Только сейчас Виктор заметил, что его спутник пьян, и решился открыто на него взглянуть: это был небольшой плешивый человечек с торчащим носом и маленькими глубоко посаженными глазками. Он напоминал какого-то писателя, только никак нельзя было вспомнить кого именно.
— Так почему вы ушли? – повторил он, первым входя в лифт.
— Да душно там.
— А какое сегодня число?
— Кажется, пятнадцатое.
— Пятнадцатое? Это сколько ж мы… это значит… –  писатель что-то зашептал себе под нос и начал загибать пальцы, а потом внушительно покачал головой, – тринадцатое, четырнадцатое, пятнадцатое – третий день, однако, да-а-а.
На улице было свежо и легко. От дома в разные стороны расходились черные тоннели, устланные лунными дорожками, по которым в любой момент можно было беспрепятственно убежать, скрыться, исчезнуть во мгле. Но к этому раскрепощению ещё примешивался окрыляющий кинематографический азарт – такой, когда как будто смотришь на себя со стороны и абсолютно не испытываешь страха. Виктор подумал, что Александра, наверное, пребывает в такой эйфории все время, и это не так уж плохо, даже напротив. Кстати, сейчас она, скорей всего, ещё на крыше, а может, ждет его у квартиры, но это совсем не важно, потому что опасность умерла, и на её месте из земли выпростались прекрасные улыбающиеся цветы веселья, а в небе вчерашние гончие псы все так же комично прошмыгивали под тяжелым ковшом Медведицы. Писатель протянул Виктору папиросу.
— Я не курю, – автоматически отказался Виктор, но писатель все понял как-то по-своему и правильно:
— А, понимаю, курить  – это только ощущать, что ты куришь. Хотя зря – курение ускоряет путь к земле, неужели вы хотите торчать здесь слишком долго? Сколько вам лет?
— Двадцать пять.
— Я старше вас двоих вместе взятых, – писатель усмехнулся. – По горло в земле, считай, бродячая голова. Поэтому и соображение есть, со временем мысль отсеивается, отшелушивается от гормонов, эмоций, любви, мечтаний этих, одним словом. Впрочем, оно понятно, дело молодое.
Он кольцами выдохнул рассеивающийся дым, сделал ещё несколько затяжек, бросил окурок и сказал:
— Вот что, пойдем обратно. Я попытаюсь объяснить, – и по катетам равностороннего треугольника вошел в конец гипотенузы, где находился вход в подъезд.
«Либеральный тип, забавно. Может, и взять что удастся» – решил Виктор, и, улыбаясь, пошел следом за писателем в дом.
За раздвинувшейся полоской света оказалась прокуренная кухня, обставленная засаленной скверной мебелью, усыпанная пустыми бутылками. Над столом призрачным пятном нависал торшер, освещая ежик на голове мужчины в коричневом вязаном свитере. Перед ним стояла пепельница и чуть в стороне единственная запечатанная фольгой бутылка советского шампанского.
— Странно, что вы вернулись. Я думал, что вы уже и не вернетесь, – проговорил он.
— Проблема в том, что уйти-то никуда и нельзя. Как у Гребенщикова, я не вижу причины куда-то стремиться, если все равно в итоге оказываешься где-то не там, – напел писатель.
— Это не то. Я о другом.
— Не важно. Я хотел спросить, есть у кого-нибудь из вас мечта? Наверняка ведь есть?
— Есть, – окончательно осмелев, сказал Виктор. – Я хотел бы…
— Можешь не рассказывать, это не важно. Я хочу сказать, что какая бы мечта у вас ни была, достигнуть её невозможно. Это как Рио Бендера или мост, который не перешел Пелевин. Вы меня понимаете?
— В этом что-то есть.
— Может быть, – сделал  допущение Виктор и подумал: «Интересно, а кто такой Пелевин?».
— Пойдемте со мной, сейчас вы поймете, – скомандовал писатель, – возьмите бутылку, – сказал он Виктору.
Сталкер встал из-за стола и вслед за Писателем прошел дверной проем. Профессор, держа в руках бомбу, похожую на металлический термос, направился за ними. Под ногами хлюпала мутная коричневатая вода, по щиколотку затопившая кафельный пол, она сочилась по стенам, капала с потолка, образуя доносящуюся отовсюду гулкую капель. Везде было грязно, склизко, сохранившаяся трехступенчатая лестница обросла коростой ржавчины. Они вышли на сухой островок, образованным осколками кирпичей и мусора.
— Мечта – это высший предмет желаний и стремлений. Смотрите: предположим, что я хочу отнять у Профессора бомбу, мне кажется, я получу от этого невыразимое удовлетворение и стану счастлив. Предположим, что это желание во мне так постоянно и сильно, что стало предметом мечтаний. Давайте посмотрим, что из этого получится.
Он медленно подошел к профессору и положил ладонь на бомбу. Профессор сильным движением оттолкнул его, так что правой ногой Писатель вступил в лужу. Тогда со второй попытки тот яростно обеими руками обхватил цилиндрическую поверхность. Но Профессор был физически сильнее и ничуть не отпускал. Сделав поворот корпусом, он отстранил Писателя и толкнул его плечом в грудь. Писатель, споткнувшись на камне, с брызгами плюхнулся в воду.
— Вы же интеллигентный человек! – укоризненно бросил  Профессор и, как ни в чем не бывало, продолжил свинчивать поскрипывающую в его руках бомбу.
— Ну вот, наглядная иллюстрация, – продекларировал Писатель, выбираясь из лужи. –  Абсолютно никакого удовлетворения или счастья, а только головная боль, и выпачкался.
— А знаете что, даже если бы вам удалось, если бы вы отобрали у него эту штуку, то тут же захотели бы что-то другое, и ещё больше бы расстроились, – заметил Сталкер.
— Да, но я не о том. Я хочу сказать, что мечта – это только химера, и, в конечном счете, она сводится к самому процессу мечтания. Я даже больше скажу. Жизни как таковой ведь тоже не существует, есть только экзистенциальное ощущение жизни. Причем, заметьте, что осознание процесса тут же влечет к его разрушению. Вы следите? Только важно понять не то, что происходит по форме, а – по существу. Вот, например, что вы сейчас делаете, Профессор? Вы собираете бомбу, вы думаете, что хотите уничтожить эту комнату и спасти весь мир от угрозы, а вы только самолюбие свое хотите удовлетворить и тщеславие, что вот-де вы и целый мир спасли.
Профессор задумался. Снаружи зашумел дождь, лужа зажурчала под ударами учащающихся капель.
— Поэтому осознание – это путь к земле, единственный способ избавления от жизни, точнее от клетки, вы меня понимаете. Впрочем, это уже совсем другая тема.
Где-то зазвонил телефон. Профессор поставил бомбу на пол и пошел по направлению звонка. Он закрыл за собой дверь, коридор почти целиком остался позади, когда раздался взрыв, хлопок, от которого, как показалось Виктору, даже качнулось зеркало:
— Все-таки они открыли эту бутылку, алкоголики.
Он поднялся на крышу и разбудил Александру:
— Вставай. Нам крупно повезло, что они были пьяными и ничего не соображали. Я говорю о хозяевах квартиры, представь себе.
— Какие хозяева? Какой квартиры?
— Правда, взять с них нечего, и с этой стороны неудача. Так или иначе, в следующий раз будет лучше.


IV.

Сквозь деревянные полы со скрипом ржавого гвоздя прорастала рожь, крышка крыши откинулась набок, и стены с нарисованными окнами сложились, как декорации. Подул цветочный теплый ветер, от лесополосы по небу разлились молочные облака. «Изумительное исполнение» – восхитилась Виктория и стала подниматься по лестнице из дикого камня, ведущей на подиум к развалинам древнего храма. Александр сидел на обломке колонны и, подперев подбородок ладонью, смотрел вдаль.
— Чье это исполнение? – спросила Виктория.
— Поллини. Нравится?
— Не слышала ничего лучше!
— Да. Я бы назвал это кровоточащей динамикой Поллини. Он играет очень быстро, но не выпускает ни одной ноты и расставляет необходимые паузы.
Они дослушали первый этюд. На горизонте в тишине поползли краски, поплыли деревья, как под растворителем, уступая место серой штукатурке.
—  Ещё не умер ты, ещё ты не один, покуда с нищенкой-подругой ты наслаждаешься величием равнин, – медленно продекламировал Александр. – В роскошной бедности, в могучей нищете…
— Если бы мне дали чемодан долларов, я бы не отказалась.
— А я бы отказался. Мне нужно денег не больше, чем чтобы моя смерть не была похожа на самоубийство.
— Без денег не выживешь.
— К счастью, это так. С другой стороны, то, что я ещё здесь, опровергает этот тезис. Вообще, слишком грубая терминология: деньги, смерть и так далее. Лучше говорить: снотворное и сны.
— В каком смысле?
— В прямом. Тебе не кажется, что ты спишь? Вообще? Такой себе экзистенциальный сон. Не обязательно даже по сути, но хотя бы по форме. Когда на короткий миг просыпаешься, то с очевидностью ощущаешь зыбкость кажущейся реальности, словно встаешь из-за компьютера. Ещё сон в метафорическом смысле: даже если предположить, что объективный мир реально существует, то каждый человек настолько уединен и индивидуален в своем личностном мирке, что общение, взаимодействие людей имеет в действительности не больше точек соприкосновения, чем если бы они попросту снились друг другу.
— Ты в чем-то прав, но перегибаешь. И потом, ты говоришь – проснуться на мгновение, разве это возможно? Чтобы проснуться, нужно умереть.
— Есть обратимые экстремальные состояния, типа клинической смерти, и ещё существует ряд методик.
— Я в это не очень-то верю. Мне кажется, это всё игра воображения, галлюцинации. Вот сам ты испытывал что-нибудь подобное?
В ответ Александр улыбнулся, а потом с серьезным видом подобрал под себя ноги, приняв позу лотоса, и хриплым монотонным голосом промычал:
— Ом-м, Мани Падме Хум! – а потом расхохотался. – Вот что, давай петь! На проигрывателе есть вход для караоке.
— Ой, нет, я стесняюсь. Вряд ли получится.
— Да ладно! Смотри.
Заиграла какая-то бодрая аккомпанирующая мелодия, Александр вооружился микрофоном и, пропустив несколько тактов проигрыша, начал петь, разрывая тягучие гласные на несколько отдельных звуков и не попадая в ноты:
— Взгляни: под отдалён, ным сво, о, о, дом
     Гуля, ет во, льная луна-а…
«Господи! Он совсем не умеет петь!» – Виктория сдерживала смех и широко улыбалась:
— Это что?
— Песня молодого цыгана из «Алеко». Пушкин годится только для песен. Знаешь текст? Ничего, у меня есть распечатка. Давай, теперь ты попробуй.
Она неохотно взяла микрофон, сердце заколотилось от волнения.
— Два раза пропускаешь, а потом вступай. Я включаю.
Виктория приготовилась, даже заранее разжала губы, но в последний момент не решилась, произведя только сиплый негодный звук:
— Вз-з…
— Ну, чего ты?
— Не могу.
— Ладно, давай со второго куплета.
Но она осмелилась и во второй раз, тема доиграла до конца.
— Не получается у меня! Это как-то открыться надо, не знаю. Я же предупреждала, что не выйдет!
— Ничего, сейчас я заново поставлю.
Снизу, словно из преисподней, раздался звонок, и воспрянувшие стены с брешами, как и окна, на глазах обрастающие стеклами, окончательно превратилось сами в себя.
— Это, наверное, покупатель. Я пойду. Только ты, пожалуйста, не шуми пока. А минут через двадцать можешь петь, сколько влезет.
— Хорошо. Я пока буду морально созревать.
«Если и этого упущу, то завтра точно буду петь, – сказала себе Виктория, – но уже с обратной стороны двери».
— Добрый день. Это вы давали объявление о продаже картин, широкий выбор портретов?
— Да, пожалуйста, входите.
Мужчина вошел, снял куртку и фуражку, из-под которой вспыхнула смолистая шевелюра. Вместе с черешневыми пухлыми губами, растянувшимися в обольстительную псевдобуддисткую улыбку, и массивными чертами круглого лица она делала его фотографически похожим на Вакха Веласкеса.
— Ну что, идемте? – сладко спросил он.
— Следуйте за мной.
Он очень спокойно и как будто внимательно выслушал лекцию Виктории об Айвазовском, а потом странно произнес:
— Увы, я пришел сюда не за лодками и волнишками, а за людьми. Надеюсь, вы меня понимаете? Меня волнуют, эстетически волнуют только портреты.
«Ничего, тем лучше» – подумала Виктория и повела его в гостиную:
— Вот это должно вас заинтересовать: Дюрер «Портрет молодого человека», а рядом с часами Веласкес «Триумф Вакха» или, как сам автор его называл, «Пьяницы».
— О, да. Веласкес обладал отменно тонкой, вкусной, если вы понимаете, иронией. Я вижу, что эти репродукции качественны, но может быть, у вас ещё есть женские портреты? К этому я питаю особенную слабость, – Виктория услышала «сладость».
Они вошли в спальню, жирно освещенную осенним солнцем. В углу настораживалась  убранная кровать, на которую со стены большими черными глазами нежно поглядывала прекрасная рыжеволосая женщина в зеленом платье.
— Это «Жанна Самари», картина, которую мне подарил отец незадолго до… но я отдам её совсем недорого. Взгляните. Я думаю, за эту цену ничего лучше вы не найдете.
— Очень, очень хорошо, но не совсем то, что я хотел. Может, вы предложите что-то ещё? – сказал он, подмигивая своим обволакивающим хитрым зрачком, говорящим «подойди» и заставляющим отступить на два шага.
— К сожалению, мне больше нечего предложить.
— Вы ошибаетесь. Такой девушке всегда есть чего предложить.
— Все же я советую вам присмотреться к картине… – она отступила ещё и, споткнувшись о деревянную панель, оказалась на кровати.
— Мне достаточно смотреть на вас, – он мягко сел рядом с ней, спокойными твердыми пальцами провел по её щеке литеру S и отстранил за ухо её непослушную прядь волос, – если ты не хочешь, я просто уйду, и мы оба останемся ни с чем. Хотя я смог бы найти способ заинтересовать тебя, если ты понимаешь, о чем я говорю, – он извлек из кармана кожаный разбухший кошелек и положил его на стул возле кровати.
Виктория с секунду подумала, а потом кивнула головой и зажмурилась, поддаваясь его дьявольским уверенным рукам, скользящим по платью змеями. На неё словно накинули горячий черный мешок, в котором тело, принявшее форму амебы, раздваивалось и соединялось, было сладко и больно одновременно. Сквозь чавкающие сочные поцелуи и упорное нагнетательное дыхание она услышала доносящееся издалека:
— Взгляни: под отдалён, ным сво, о, о, дом…
Это вызвало глупую неуместную улыбку на её разгоряченном лице. «Наверное, уже прошло двадцать минут, – подумала она. – Как же это ужасно! Бедный Рахманинов совершает сальто-мортале в гробу…». И как гнусно, что именно сейчас ей пришло в голову это комичное сравнение, и как отвратителен этот голос, отчеканивающим ржавым речитативом:
—  Кто место в не, бе ей ука, ажет,
Примол, вя там остановись!
Кто се, рдцу юной девы ска, ажет:
Люби одно, не измени, и, и, ись?

Но вот все закончилось. За крестообразной рамой стыдливо прятался пунцовый диск. В доме было тихо. Она лежала на кровати, и схожим образом, – также скомкано и никчемно, – на стульчике валялось несколько пожелтевших истершихся бумажек, напоминающих спрессованных покойников.
«Ничего, оно что же, ничего… – сказала себе Соня. – Хоть всё это гадко, гадко!»
Она надела свое шёлковое цветное платьице и быстро, преступно сунула в карман деньги, а потом коснулась дверной ручки, но вдруг не решилась выйти и, заламывая руки, принялась порывисто расхаживать, как будто метаться по комнате. В груди что-то ревело и кололо, было тошно, противно, она сдерживала себя, чтобы не заплакать. На комоде рядом с оплывшим огарком свечи ей попалась на глаза книга в кожаном переплете, Евангелие, и в голове сразу возникла Лизавета, торговка с рынка, которая его принесла. Неосознанно цепляясь за это воспоминание, отвлекаясь на нем от терзающих мыслей, Соня зачем-то детально, как мозаику, восстановила перед собой её образ: высокий крепкий стан, доброе, немного отрешенное лицо, шерстяной платок и непременные козловые башмаки на ногах. А следом она вспомнила, что Лизавету убили, причем, говорят, жестоко, топором. И эта мысль всплыла так ровно и тихо, что Соня даже вздрогнула. Она открыла книгу и начала читать:
«Войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое, да приидет каноэ Твое на остров Маэ, где деревья, как многочисленные якоря-кошки, впиваются в зрачок человека и в солнечные ладони… фью, нет! Никуда это не годится!» – Виктория отложила дневник. Неприязненное физическое ощущение грязи и животного пота  было настолько велико, что писать не представлялось возможным, огромные вакхические микроорганизмы путешествовали по её коже, переступая через поры, как через канавы и отгибая волоски, словно стебли бамбука. Виктория закрыла за собой дверь ванной комнаты, заткнула пробку и, высыпав на дно колпачок фиолетовых кристаллов, заполнила ванну горячей водой, принявшую её в уютные глубокие объятия с эклектичностью голливудского поцелуя.
Вдоволь разнежившись и размякнув, Виктория выдернула пробку и решила вставать. Но сделать это оказалось не так уж просто: она никак не могла преодолеть поверхностного натяжения хотя бы рукой, и напротив, чувствовала, что погружается все больше, её как будто приклеили к воде. А морская соль с экстрактом лаванды придавала жидкости красноватый, суицидальный оттенок. Её тело становилось аморфным и прозрачным, как медуза, и с болезненным журчанием проливалось вниз, а потом стало темно. Она приняла цилиндрическую форму и заскользила по какой-то пылесосной отвратительно пахнущей трубе.
Беспросветный тоннель с потенциалом малого торнадо и с многочисленными резкими поворотами длился достаточно долго. Наконец, с водопадным шумом её выбросило наверх, и она увидела свет. Разлившись кругом по поверхности отстойника, она вытаращилась в небо единым глазом, всем своим существом, и небо повлекло её к себе. «Должно быть, приблизительно так душа покидает тело» – подумала Виктория, ощущая левитацию, подъем в незримом лифте, сверхъестественную свободу – хотя бы потому, что прежде любая свобода уже по своей природе была сверхъестественна, теперь это стало очевидно. Взлетев на достаточную высоту, она стала передвигаться горизонтально среди целой стаи подобных себе белых призраков, каждый из которых любой своей мельчайшей частицей заключал в себе абсолютно полное подобие вселенной, любое её свойство и воплощение. В частности, один облысевший  человек в велосипедных очках, точнее, его ретроспективная проекция с американским акцентном почти любовно призналась Виктории в том, что она позволяет ему смотреть вперед, и очень далеко, и что она его привлекает своим аспектом бесконечности в чистом виде. Комплимент был чрезвычайно приятен, но проекции менялись стремительнее, чем в калейдоскопе, Виктории ничего не успела ответить, облака летели дальше.
Снизу доносились детские голоса, шумели ветви неразличимой рощи, разматывалась, разветвлялась пряжа рек и сплелась в рябое отражающее полотно, глядя в которое Виктория увидела себя. С каждым мгновеньем, однако, лететь становилось все тяжелее, в движениях появлялась сковывающая инертность, что-то сверху все время подталкивало, брыкалось, она чувствовала, что вот-вот сорвется, и вдруг стремительно понеслась вниз, её испуганный крик громогласно разнесся в радиусе нескольких километров.
Она плюхнулась в зеркало и слилась с ним. Волны массажировали её жидкое тело и стремительно несли к острову, по очертаниям похожему на чью-то левую руку в краге. Уже издали она узнала его, и её несуществующее сердце наполнилось радостью. С разбегу она набросилась на гранитные валуны и фонтанчиком рассыпалась на мелкие капли, съехала вниз и снова обняла их, наподобие эскалатора. Стало скучно, она решила попробовать песок – оказалось что-то вроде джакузи, возбуждающе до мурашек. Она повторила несколько раз и поплыла дальше. Прибрежные кораллы щекотали ей пятки или живот. Чайки как не дозревшие знаки бесконечности то и дело падали вниз и вырывали из неё рыбок, это было не совсем приятно, но Виктория смирилась. Некоторое время она отдыхала, распластавшись в безмятежной гавани, созерцая желто-зеленый берег. Она поняла, что пора возвращаться, иначе скоро обратного пути не будет. Но куда, собственно, нужно возвращаться? Она уже и не помнила этого, ещё немного, и её память совсем сотрется и станет вакуумом, выветрится, как пузыри, а мышление отчуждается слов, становясь универсальным. Скорее назад! Она поплыла от острова, но это не было похоже на возвращение. Нужно как-то структурироваться, куда-то опуститься или наоборот подняться… Она закружилась на месте, стараясь бежать одновременно во все стороны, и образовала водоворот. От отчаяния она стала терять сознание и вдруг очнулась на столе, лежа на раскрытом дневнике. За окном было уже совсем темно.
— Прямо как в «Головокружении» у Хичкока! – Виктория облегченно выдохнула и смахнула со лба пот.



V.

Раздался пушечный выстрел. Виктория как раз сидела в кресле перед окошком, созерцая акробатические этюды каштановых прыгунов в лужи, переосмысливая, поворачивая свой вчерашний приработок на все стороны, как скукоженный падающий лист с сюрреалистическими траншеями морщин и злокачественной краснотой, и пытаясь себе этими самыми деталями доказать, что падение было естественным и неизбежным, – поэтому звук разбиваемого предмета показался неожиданно громким. Но даже хорошо, что он опять что-то расколотил, – это стимул зайти к нему в комнату, что она собиралась сделать с самого утра, зайти, в некотором роде исповедаться, но все как-то не решалась. Прежде чем она поднялась, что-то ещё раз звякнуло, а потом она увидела, как Александр с видом первооткрывателя вынимает из груды осколков на полу фарфоровую петушиную голову.
— Послушай это, – обратился он к Виктории, занес кусок фарфора над головой и, подержав некоторое время, грохнул его об пол. – Ну, как? – он восторженно улыбнулся.
—  А что должно быть?
— Знаешь, на что это похоже? Этот неожиданный гордый штрих. Точно также рояль врывается в первый концерт Шопена!
— Ты сумасшедший! – подумала Виктория и сказала, – Не знаю, это какой-то артхаус, я этого не понимаю.
— Я знаю, о чем ты подумала, но это так и есть: артхаус – делопроизводство психбольницы. И слово ты выбрала метко – артхаус: всё вокруг фильмы, 3D-кино и музыка, вырастающая из бытовых предметов, столовых приборов, заварочных чайников, максимум из деревьев или заката, но так или иначе все связано, внешний мир отражает внутренний, сквозными лучами проходят бесконечные параллели, и если ты вспомнишь зажигалку мечтателя Бертолуччи…
Но она уже не слушала, подошла к стойке и запрыгнула на стул.
— Больше не говори этой чепухи, папочка, ты меня утомляешь, – фамильярно сказала Лолита и принялась отрезать ложкой этаж за этажом башенки (в стиле Гауди) из  разноцветного мороженного. Гумберт покорно замолчал и опустился на соседний стул, с нескрываемым интересом провожая конвейер овальных вагончиков, отправляющихся в бесчувственный жадный рот нимфетки, а иногда перебрасывая взгляд на её ситцевое платьице, прелестные царапинки возле коленок и несуразные громоздкие полуботинки.
«Он такой болван! – подумала Лолита. – Особенно когда так пялится и думает, что этого никто не замечает. Лучше бы уже говорил что-то, у него приятный голос. И ещё красивые руки с толстыми запястьями. Но это все его достоинства, институтская горилла! Мужчины – жалкие животные. Может, рассказать ему о лагере? Хотелось бы посмотреть на его лицо! Гумберт – Ку-ку-мберт! Нет, сразу выкладывать нельзя, разве что как-нибудь намекнуть, а то начнет воспитывать, канючить, ну его! Странный он, всё время молотит ерунду насчет непонятно чего. Неужели нельзя говорить нормально? Нет, нет, лучше не рассказывать. А то не поймет или иронично отшутится, или, хуже всего, промолчит, и тогда догадывайся, что он подумал, и будет ещё неприятней,  – решила Виктория, – от такого не дождешься ни оправдания, ни сочувствия, прохладная философия в лучшем случае».
— …а если ложишься спать с каким-нибудь дамокловым вопросом, например, о чем рассказ, который ты читаешь на ночь, то вследствие повышенной активности мозга можешь зафиксировать переходное состояние между сном бодрствования и сном сна, заметить, как вокруг воздвигаются новые декорации галлюцинаций, ощущать их, поражаться реалистичности, осознавать до момента, пока не сдашься и сам не пустишь корни в иллюзорный мир, и тогда твое мышление изменится, контроль потеряется.
— Это всё хорошо, я согласна. Но там на плите чайник, – сфантазировала она, – я пойду…
Ближе к вечеру нагрянул очередной, уже более неприятный, чем необходимый клиент. Это был тридцатилетний мужчина в темном берете с ошеломительным археологическим плюмажем и рембрандтовскими усиками. Он сдержанно и как будто с интересом прослушал энциклопедическую выкладку о «Спасающихся после кораблекрушения», но не особо вдохновился. В гостиной Виктория презентовала ему картину Дюрера, на закате наливающуюся особым жизненным глянцем, а когда она обратила его внимание на копию «Автопортрет с Саскией на коленях» Рембрандта, до мельчайшего кракелюра списанную с дрезденского оригинала, посетитель откровенно гиппопотамически зевнул, тем самым наведя Викторию на резонное предположение:
— Может, вам ближе антиквариат? Взгляните механические часы «Dufa», немецкие, пять молоточков, такие сейчас бешеных денег стоят. Да и раньше, я помню, отец их брал не дешево, была скверная в лучшем смысле этого слова осень, он привез их, укрытые брезентом на тачке из комиссионного. Но я отдам по средней цене! – спохватилась она и неприятно поймала себя на спекуляции: «Совсем бы не было денег, сказала бы: за бесценок».
— Девушка, видите ли, я от Вальдемара.
— От какого Вальдемара?
— Вальдемар вчера к вам приходил. Я не за картинами…
Виктория с минуту смотрела на него в упор  со сгруппированными в галочку бровями,   а потом поняла и, покраснев от шеи до волос (казалось, что и сами волосы горят), тихо, но отчетливо произнесла:
— Уходите.
— Как??
— Уходите-уходите, – она стала ладошками подталкивать его на выход.
Мужчина, преодолев возмущение, но всё ещё с видом «я буду жаловаться!» пошел к двери.
— ЧуднАя вы, девушка! Если занимаетесь, то всем давать надо, а не так, что: хочу, не хочу… – бурчал он, обуваясь.
Оставшись одна, Виктория упала в кресло, вдоволь наплакалась, а потом с розовыми глазами раскрыла дневник и продолжила спасительные записи.

— Девушка, немедленно оттуда слезайте! – угрожающе закричали два свирепых натуралиста в серой форме. – Это территория синьора Патрика!
Но с этой высоты они совсем не внушали опасений и были похожи на два спичечных коробка, вертикально стоящих на желтом фоне между зелеными бенгальскими огнями и синей, полоскаемой ветром материей.
— А если я не захочу слезать?
— Тогда вы умрете от голода или жажды. И вообще после Хичкока я бы на вашем месте не стал там особо задерживаться при здешнем изобилии чаек.
— А после Ван Сента я бы на вашем месте остерегалась ходить вдвоем по пустынной местности.
— Вот после этой фразы, даже если вы сами не сможете спуститься, мы вам помогать не станем! – коробки обиженно отвернулись и, переваливаясь, побрели по песку и скрылись за полосой джунглей.
Виктория проводила их глазами до поворота песчаной косы и по часовой стрелке обвела взглядом бурлящие чащи джунглей, растекшиеся с гор, городок, напоминающий заумный сад камней, слепящий полумесяц лагуны, разглаживаемый синим утюгом, колеблющийся мачтовый лес. А ведь это только одна часть острова и, возможно, за горами открываются ещё более помпезные живописные виды, так что стоит поторопиться, тем более, что скоро нужно возвращаться. По горячим гранитным камням Виктория стала спускаться. Первые две ступени она одолела с легкостью серны, а третья была высокой с коротким неровным основанием, так что следовало проявить осторожность. Она легла на камень, свесила ноги, а потом спрыгнула, но, попав на выбоину, каблук сандалий дал осечку – скала как-то разом отскочила назад, Виктория завинтила руками воздух и полетела вниз. Она не успела вскрикнуть, как что-то остановило её падение – она просто горизонтально повисла в пространстве! Хотя нет, она оказалась в чьих-то руках, мягких и удобных, как будто продолжающих её собственное тело. Руки вырастали из могучих плеч, на которых от напряжения трещала рубашка, из-под расстегнутого ворота выдавались округлые уголки грудных мышц, упирающихся в ключицы, являющиеся опорами для трапециевидной шеи, слегка скрываемой солидным мощным подбородком, переходящим в челюсть, напоминающую нос 144-пушечного линейного корабля. Мужчина приятно улыбался, его белые зубы сверкали на солнце.
— Женщине не следует одной пускаться в такие путешествия, – сказал он грудным голосом и возвратил Викторию на ноги, – отныне я в вашем распоряжении.
— Благодарю вас. Меня зовут Виктория. Я не здешняя.
— Я догадался: у нас не носят таких платьев. Я думаю, это начало прекрасной дружбы, Виктория.
— Позвольте узнать и ваше имя? – учтиво поинтересовалась Виктория, страдальчески потирая лодыжку.
— Патрик. Что с вашей ногой? Дайте я взгляну.
Он бережно поставил её ступню себе на колено и осмотрел так, словно бы нога была из античного мрамора. Виктории понравилось его обходительность.
— Наверное, просто подвернули. Но все равно нужно показать врачу.
— А вы тот самый Патрик, которому здесь все принадлежит?
— То, что здесь находится, не принадлежит никому. Я предпочел бы умеренность в оценках: я всего лишь хозяин.
Он помог Виктории спуститься, взял оставленный у мольберта этюдник на ремне и перебросил его через плечо.
— Ну что, куда пойдем, Виктория?
— Вообще-то я хотела забраться на ту гору, – она указала неопределенно вперед, потому что хлебные деревья напрочь закрывали обзор.
— На Мон Блан, – сориентировал Патрик. – Но сначала придется пойти в город: во-первых, чтобы отправиться в горы, нам понадобятся лошади, во-вторых, необходимо осмотреть вашу ногу.
— Да, но тогда успею ли я возвратиться?
— Возвратиться куда?
Виктория задумалась, а потом пожала плечами:
— Я не знаю.
— Значит, не следует торопиться.
Кое-как они пробрались сквозь заросли папоротника с другой стороны скалы, а потом Патрик взял Викторию на руки и, шлепая по полоске прибоя, понес её вдоль пляжа. Казалось, это ему не составляло никаких усилий. За его спиной на реме покачивался этюдник: обшитый кожей, с блестящими замочками.
— Вы рисуете? – спросила Виктория.
— Иногда. Поиски красоты составляют всю нашу духовную жизнь. Мой отец был художником. Так что, можно сказать, это семейная традиция.
— Как странно. Мой отец тоже был художником. И у него был почти точно такой же ящик для инструментов, только на застежках.
— Это только начало совпадений. Следующим фактом, который вас поразит, может оказаться тот, что город, например, назван в вашу честь. Если вам свойственно удивляться, Виктория, то следует бросить эту вредную привычку.
Она улыбнулась. Ей было настолько уютно в его руках, – плюс нога в этом положении совсем не болела, – что она заснула. А когда открыла глаза, очутилась на топчане в светлой комнате с бамбуковым потолком.
— Мсье Ирамас! Она проснулась, – доложил незнакомый голос, а потом Виктория увидела приветливо улыбающегося старика с треугольной седой бородкой.
— Да, я вижу, – ответил Патрик. – Виктория, это врач, он осмотрит твою ногу.
Пока врач вертел её ступню в своих сухих шероховатых ладонях, Виктория осмотрела комнату: за двумя прямоугольными окошками торчали стволы пальм, плетеные кресла в простенках поскрипывали от солнца, маятник часов напоминал качели, вооруженные двенадцатилетней девочкой, а в углу над стойкой бара холодным внимательным взглядом вытаращивался телевизор.
— По вечерам мы собираемся здесь с друзьями, – пояснил Патрик, – за бокальчиком пива, сдвигаем кресла и смотрим телевизор, передавая по кругу пульт дистанционного управления. Получается весьма забавно.
Врач повертел ступню в своих сухих шероховатых ладонях, но нога совсем не болела:
— Так не больно? А так? Ну, вот, я же говорил, мсье Ирамас, сущие пустяки! Стакан цитронеллы – и можно бежать кросс.
— Что такое цитронелла?
— Это проще попробовать, чем объяснить. Лулу, – Патрик обратился к прислуге-креолке, стоящей у двери, – принеси стакан цитронеллы госпоже Виктории!
Креолка послушно кивнула головой. Цитронелла оказалась желто-коричневым напитком с освежающим лимонным вкусом. Выпив полстаканчика, Виктория почувствовала себя необыкновенно бодрой.
Они вышли на подворье, устланное шахматной брусчаткой. Вдоль забора с военной строгостью в камуфляжных сомбреро были расставлены пальмы, а посреди двора, окруженная мраморной площадкой, синела прямоугольная лунка бассейна. Мальчик-мулат вывел из конюшни двух хановерианов с белыми ногавками: солового с шелковой гривой и гнедого с лоснящимися боками. Подковы звучно цокали по плитке.
— Я никогда не каталась на лошади, – сказала Виктория, с надеждой поглядывая на Патрика.
— Ничего, ты быстро научишься, – он подсадил её на лошадь. – Главное, расслабься, держи равновесие и войди в ритм лошади.
Виктория легонько качнула шенкелями, и соловый поплелся вперед. Они выехали за ворота и бок о бок поскакали по набережной. Лошадь, освобожденная от клетки денника,  с удовольствием фыркала, бриз закручивал в ушных раковинах теплые вихри, тело прыгало и приятно балансировало в седле, Виктория смеялась, сама не зная чему, и прохожие креолы, как и фотоаппараты туристов, отражали её улыбку. Они обогнули миниатюрную часовую башню (экономичный вариант Биг-Бена), расположенную прямо в центре главной площади. Стрелки часов показывали «время». Как жаль, – подумала Виктория, – что всегда, как здесь оказываешься, напрочь забываешь, откуда приходишь, и поэтому непонятно, что нужно делать, чтобы вернуться. Наверное, нужно просто очень захотеть, и все произойдет само. Но она не хотела и, обернувшись, бросила циферблату лукавый прищуренный взгляд, означающий «потом».
Спустя десять минут маленькие домики в колониальном стиле остались позади, а из-под копыт вместе с клубами пыли вылетал глухой грунтовый звук. По сторонам плотно вставали пальмы и хлебные деревья, образовывающие густые влажные тени. Лошади перешли на шаг. С мелодичным голосовым хрустом над головой пролетел большой красный попугай с радужным хвостом. Патрик потянул поводья и ловко спрыгнул на землю.
— Это сейшельский морн, дальше придется двигаться пешком, – сообщил он и помог Виктории выбраться из седла, а потом привязал лошадей к дереву.
— А с ними ничего не случится?
— Здесь нет ни хищников, ни ядовитых змей. Им нечего бояться.
Он бросил за спину этюдник и, взяв Викторию за руку, раздвинул ширмы папоротника со встроенным доводчиком и повел её сквозь лесные дебри по круто забирающей в гору тропе. Справа и слева доносился стереоскопический стрекот и загадочное чавканье, тут и там из зелени выглядывали завораживающие красные двухпригоршневые бутоны тропических цветов,  вспомогательные канаты лиан образовывали языческие клерестории. Чем дальше они забирались, тем сильнее натягивалась, истончалась незримая нить, ведущая к подножию горы, ведущая к прошлому, разрыв был близок, но Виктория не могла опустошить эту твердую широкую ладонь, влекущую вверх.
Последний рывок, лицо кольнуло сверлящее солнце, и тут же остудил прохладный поток воздуха. Они стояли на вершине горы. За пряжей сросшихся крон виднелась черепичная россыпь домиков, ванильные плантации, дальше – желтые песчаные мысы, на которых можно было различить спущенные футбольные мячи черепах, не покрываемых лавинами прибоя, ещё дальше – отдельно стоящие волнорезные скалы и необитаемые шерстяные островки. Виктория вспомнила, что что-то непременно хотела сделать, что-то очень важное она не должна была забыть, но что именно – вспомнить было уже невозможно. Она увидела глаза Патрика с отражающимся в них океаном и расправленными по ширине горизонта крыльями розового фламинго, и поняла, что останется здесь навсегда.


VI.

Мизантропический утренний моцион, уже ставший для Виктора приятной традицией (полусонный парк, пастельные цвета, меланхоличный ветерок) – был безжалостно прерван  стабильным ноющим звуком во внутреннем кармане куртки. В белом циклопьем глазу телефона отпечатался синий конверт, внутри которого открылся текст от Александры: «Смотри Город! Я же говорила! Тыдыщ!». По эмоциональному тону сообщения Виктор догадался, что произошло кое-что неприятное, хотя и не катастрофическое. В первом попавшемся киоске печати он приобрел газету «Дискурсивный город» и прямо на первой полосе под пафосным заголовком «Крылатые отморозки или преступление века» прочел следующее:
«Грабители-домушники в нашем городе чувствуют себя настолько спокойно, что прежде чем покинуть ограбленную квартиру позволяют себе в расслабляющей обстановке пропустить чашку-другую чаю.
Доцент, заведующая кафедрой философии Национального университета Элла Боровикова, возвратившись с семьей из отпуска, обнаружила свое жилище, по заявлению самой пострадавшей, «конкретно опустошенным». Были украдены деньги и ценности на общую сумму десять тысяч долларов, в том числе фамильная берилловая диадема. Как выяснило следствие, грабители проникли в дом через окно, спустившись с крыши на девятый этаж с помощью альпинистского снаряжения, перевернули все вещи и мебель вверх дном, нашли деньги и ценности и вышли через дверь. В действиях преступников поражает кажущаяся на первый взгляд наивность и парадоксальность: во-первых, вместо того, чтобы тихо открыть окно с помощью стеклореза, они не церемонясь разбили его, во-вторых, работали без перчаток, милиция обнаружила отпечатки пальцев практически на всех предметах интерьера, но при этом совсем не похоже чтобы грабители действовали в спешке, потому что, в-третьих и самое странное, вместо того, чтобы поскорее скрыться с места преступления, они задержались, чтобы выпить чаю, в раковине были обнаружены улики в виде грязной посуды. Неужели работали случайные лица, и все это развлечения каких-нибудь подростков?
Говорит капитан Сибиряков: «Все сделано слишком нелепо, а потому подозрительно. Я не исключаю, что перед нами преступление века, и мы ещё просто не поняли всего его значения и нюансов. Во всяком случае, я не думаю, что к этому делу стоит относиться легкомысленно. Мы уже отправили фотографии со следами заварки на кухонном столе экспертам-шифровщикам, а также просканировали квартиру собаками разных пород. На всякий случай, мы собираемся задействовать экстрасенсов»».
Дальнейшее с точки зрения сарказма в стиле ready-made показалось доктору Лектеру безвкусным, он свернул газету, гурмански покружил в бокале красную жидкость и цедящими глотками управился с Кьянти. Прежде, чем уйти, он тщательно обтер салфеткой бокал и взял подмышку газету: с тех пор, как его внесли в десятку самых опасных преступников, выработался определенный этикет конспирации.
Своей острой, слегка вальяжной походкой Лектер направился в сторону библиотеки, представляющей собой четырехэтажное белокаменное здание с дорической коллонадой. Скупым кивком поприветствовав прикорнувшего у кариатиды охранника, он проплыл по ступеням, сдал шляпу и плащ в гардероб и, преодолев лабиринтик коридоров вышел на второй этаж. Его окликнул неприятный картавый голос директора, чья бочкообразная фигура, размахивая круглым пятном ладони, стремительно перекатывалась из бокового коридора навстречу Лектеру.
— Доктор Фелл! Постойте! Доктор Фелл, я вынужден вам сообщить, – продолжил директор, подойдя вплотную, он был видимо раздосадован и старался вписывать скопившуюся злость в рамки комильфо, – с прискорбием вынужден вам сообщить, что за время вашего трехдневного отсутствия вы были смещены с занимаемой вами должности вследствие как раз этого самого отсутствия. Наша библиотека серьезное заведение, и мы не потерпим…
— Смотрите на вещи проще, и станет весело, – перебил его Лектер, но директор оставил это замечание в скобках:
— Наше заведение серьезное, и мы не потерпим небрежного отношения! Особенно в виду стольких соискателей на вашу должность. Также, доктор Фэлл, мы вынуждены…
— Вы все время употребляете местоимение множественного числа «мы» вместо «я». Это детский комплекс или патология коллективного бессознательного?
— Мы вынуждены… я вынужден…. – директор замялся. – Вы будете лишены вашего пропуска! И больше не смейте являться… кх-х-х…
Лектер уже с полминуты пожирал его акульим взглядом, но когда директор уловил это, было поздно – кровь, толчками пульсировавшая из его шейной артерии, покрывала мраморный пол жирными багровыми пятнами. В руке доктора Лектера поблескивало серейторное лезвие  маленького складного ножа, похожего на коготь. Хрипя, директор сполз по стене и повалился без чувств.
— Истина в молчании, господин директор. Именно поэтому многие люди обретают её только после смерти. Прощайте.
Он вежливо раскланялся с охранником, поблагодарил гардеробщицу за одежду и минуту спустя брел по запруженной серыми прохожими улице в сторону итальянского ресторана, где по его предположению должна была оказаться особа весьма любопытная и во многих отношениях примечательная. Ресторан был выполнен в лучшей форме стилизации под барокко, ручка входной двери показалась доктору настолько искусной, что он в виде исключения оставил на ней свой драгоценный отпечаток.
В глубине зала под балдахином свечной люстры камерный оркестр куртуазно исполнял скрипичный концерт Баха. За вторым столиком, убранным белой скатертью, на которой стояли гладиолусы в симпатичной керамической вазе, сидела Кларисса и смотрела на Лектера широко открытыми глазами. Её руки в напряжении застыли на столе (похожим образом техасский ковбой держит руки над поясом перед перестрелкой).
—Кларисса, вы смотрите так, как будто совсем не ожидали меня здесь увидеть, – после внушительной паузы сказал доктор Лектер и сел напротив неё. – Во всяком случае, надеюсь, это приятная неожиданность. У вас здесь назначена встреча?
— Это вас не касается, доктор.
— Не беспокойтесь, я всегда ухожу вовремя, вам прекрасно это известно. Тем более, я ненадолго. Мне хотелось бы обсудить с вами недавнее преступление, растиражированное в сегодняшней прессе с таким масштабом, как будто оно нанесло ей личное оскорбление. Не думаю, что вы принадлежите к той секте обывателей, которые читают по утрам газеты, но вам ведь и совсем не обязательно заниматься этим, чтобы быть в курсе, не так ли?
— Так.
Он взял её руку и загадочно спросил:
— Не находите ли вы в этом преступлении нечто карамазовское?
Левая рука Клариссы потихоньку заскользила к краю стола:
— Ай-ай-ай, Кларисса, – Лектер укорительно замотал головой, – я бы на вашем месте не утруждался суетиться, потому что прежде чем вы нащупаете в сумочке ваш кольт сорок пятого калибра (ох уж эти дамские сумочки!), я уже успею полакомиться вашей тыльной межкостной мышцей, – он поцеловал её руку, заставив Клариссу вздрогнуть.
— Кларисса, знаете, откуда в вас берется это чувство?
— Какое чувство?
— Холодность, отторжение, соперничающее с вашим первым инстинктом в общении со мной. Я отвечу вам: это страх. Безусловно, женщину привлекает сильный, агрессивный мужчина, однако только в том случае, если он не проявляет агрессии по отношению к ней самой, иначе он превращается из самца в фактор опасности. Между тем, думаю, что если женщину надолго запереть в клетке с самцом гориллы, в конечном счете, она отдастся и ему. Интересно было бы провести такой эксперимент.
— Вы более умны, чем агрессивны.
— Интеллект – это заместитель агрессии.
— Всё бы ничего, если бы не твои ретроградные штучки! – Александра выпустила изо рта кальянный дым, – «дактилоскопический порошок у них кончился» – придумал такой бред, что я даже поверила.
— Скорее всего, это просто утка насчет отпечатков, они хотят нас запугать. Глупо верить газетам! – пикировал Виктор.
— В любом случае, сегодня без перчаток я к дому и на десять шагов не подойду.

Ночь выдалась совершенно слепой, безлунной и сырой за счет распространяющейся со всех сторон мороси. Виктор стоял у подъезда, притопывая ногой от нетерпения. Сначала он увидел приближающиеся белые лайковые перчатки, а потом уже саму Александру.
— Это настоящее прет-а-порте! Я специально ходила в бутик. Если сегодня не отобьется, то будет вообще обидно.
— Должно отбиться, квартира выглядит подготовленной, – объяснил Виктор, имея в виду металлическую дверь (с застрявшим в щели кусочком спички), оснащенную интеркомом, и металлопластиковые окна.
По страшно освещаемой зажигалкой хичкоковской лестнице они поднялись на чердак. Замок взламывать не пришлось – створки решетки оказались просто стянутыми проволокой, однако и крыша оказалась предельно аскетичной: на хлипкую постсоциалистическую антенну возлагать надежду было рискованно, а больше веревку привязать было не к чему.
— Как в старые добрые времена, – напутственно произнес Виктор, застегивая Александре обвязку и упираясь ногами в парапет. – Только, пожалуйста, в этот раз без эксцессов, – он протянул ей стеклорез.
— Всё будет в лучшем виде, шеф! – с подчеркнутым «э» шутливо ответила Александра, по-боксерски переступая через леер, а потом скрылась из виду.
Острая веревка кусала ладони даже сквозь кожаные перчатки, все тело Виктора было подобно сжавшейся пружине. Он старался отвлечься от собственного мышечного треска и превращал кофейные просветы облаков в песчаные проблески берега за качающимися ветвями деревьев; он отжал рукоятку и снова напрягся – на берегу появились загорелые всем довольные люди, а в стороне в широкоугольной перспективе счастливые белые домики, высокий бесплатный отель; он стравил веревку ещё, и вдруг что-то хрустнуло, а Виктор, распрямив ноги, отпрыгнул от парапета, болезненно ударившись спиной о рубероид. Он вытащил оборванный конец веревки, похожий на куцый хвост, и заглянул за край ограждения: внизу было тихо и черно. Лицо, не переставая, облизывала мелкая влажная сыпь.
— Мне кажется, я сейчас так расплачусь, что от меня вообще ничего не останется, – сказал Виктор на полном серьезе, а потом иронично моргнул бровью и ушел.
Когда, спустя неделю, он вернулся сюда, здесь точно также никого не было, и больше Виктор не приходил.
Он заново устроился на мойку, его руки впряглись в приснопамятную безвыходную систему: ведро – тряпка – машина, по факту означающую: ведро – машина, руки – тряпка. Через полгода он разбил фарфоровую свинью, выгреб из осколков достаточное количество бумаги для того, чтобы отправиться в семидневное путешествие на любой из экваториальных островов в индийском океане. Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что в перечне необходимых для поездки документов фигурирует справка о, надо сказать, достаточно высоком постоянном доходе, и мероприятие пришлось отложить. В этот момент он впервые заметил, что дерево является горизонтальной проекцией дельты черной реки.
Новая должность, полученная Виктором с помощью газеты с объявлениями, оказалась физически (только физически) чище и легче предыдущей, однако для того, чтобы в справке нарисовалась необходимая цифра условных денежных единиц, необходимо было получить продвижение по карьерной лестнице сразу на несколько ступеней, а следовательно, заслужить его. Каждодневное инвестирование мечты оказалось процессом столь монотонным и скучным, что уже через несколько лет Виктор ощутил необходимость его разнообразить. Одним весенним вечером, настолько романтичным, что даже бабочка, устроившаяся на пламенном бутоне розы, напоминает о сигарете Зигмунда Фрейда, у здания филармонии стояла прелестная голубоглазая девушка, из-за гофрированного края юбки которой глянцевито поблескивали чулки. На желтой афише за её спиной красивыми синими буквами с завитками было выведено:  «С.В. Рахманинов. Симфоническая поэма Остров Мертвых» и что-то ещё. Позже ей удалось со вкусом обставить мебелью из красного дерева их совместный особняк, построенный в стиле слишком позднего  барокко. И хотя к этому времени её бедра стали вдвое шире стула, на который она присаживалась, их супружеская жизнь соответствовала всем канонам обывательского благоприличия. Позже, когда Виктор обзавелся директорским креслом и стандартизированным животом, определяющим при посадке необходимое расстояние до письменного стола, когда наконец-то появилось достаточно свободного времени, они вместе со своим сыном и его женой сошли по трапу самолета в аэропорту священно хранимого памятью города Виктория.
Когда закончились все доступные для просмотра черепахи и птицы, отдых стал откровенно скучноватым, и Виктор подумал, что лучше бы они за те же деньги слетали на Бали или Маврикий. Старая гостиница, напичканная москитами и никуда не годной сантехникой, слабая рыбалка, однообразная еда, ленивые официанты, хитрые креольцы, дотошно очищающие чужие кошельки на каждом пляже. Правда, сами пляжи оказались исключительно хороши для купания. Ещё Виктор снял на камеру краба, убегающего по песку от прилива, а по возвращении показывал эту запись всем родственникам и знакомым. Смеялись.



2008