Митька и Фирка

Митька и Фирка.
Первого сентября Коля, Вовка, другие ребята с Амвросиевской улицы пошли в школу. Митька сидел дома и ждал повестки из военкомата.От нечего делать зачастил в Калужинск, ловил птиц. Но и это занятие не принесло прежней радости: нет рядом Коли, нет Вовки.Один.А осень выдалась отменной, теплой. Однажды, лежа на солнышке, на мягкой еще траве, пригревшись, Митька заснул.
-- Эй, Аника- воин!.. А ну просыпайся!
Митька открыл глаза и увидел сначала белесое осеннее небо, а потом уже женщину, Фирку, их соседку.
-- Разметался, как красна девица на полатях, - Фирка улыбнулась, показывая свой золотой зуб.-Добрые люди роблять, а ты?..
В словах Фирки не было укоризны. Она стянула с головы платок и стала вытирать им потное лицо.Митька, все еще лежа, все еще не совсем проснувшись, скользнул невольно взглядом по ее крепким ногам и, смутившись, приподнялся.
-- А я смотрю - лежит... Думаю, чи живой, чи нет? - не умолкала Фирка, чему-то радуясь.
Митька вскочил на ноги:
-- А ты что здесь делаешь?
-- А вон.., - Фирка показала рукой.В стороне стояла тачка, уже наполовину наполненная душистой скошенной травой.
-- Помог бы?..
-- А я не умею.
-- Чего уметь-то? Лишь бы силушка была... Вот смотри! Берешь вот так и -- раз-раз-раз...
Коса, казалось, сама ходила у Фирки в руках.
Митька взял косу.
-- Да не так же, не так... Мужик называется!
Фирка ласково тронула Митьку за руку, коснулась его плечом...
       На Амвросиевской нередко Митька и Фирка встречались у колонки с ведрами в руках. Митька и не подозревал, что Фирка только заметит, что он начинает поливать огород, хватает ведро - и на улицу.
-- Здорово, сосед! - первой говорила она.
Когда Митькино ведро наполнялось, Фирка подставляла свое, тут их руки и касались... Эти прикосновения волновали Митьку.
       Митька стал косить. Плохо, хорошо ли, но косил.
-- Отдохни, - сказала Фирка и платком вытерла ему лоб и шею. - Еще чуток - и кончим.
 Перед дорогой присели. Фирка чуть наклонилась к Митьке. Вырез на ее кофте был глубокий.
-- Умаялся? - сочувственно спросила она.
-- Немного,-тихо ответил Митька, не имея сил отвести взгляд от влажной ложбинки между белыми, незагорелыми грудями.
-- Ну, поехали. -Фирка вскочила. Митька впрягся в тачку и легко покатил. Но перед Амвросиевской Фирка остановила его:
-- Давай я сама. А ты бери клетку и иди своей дорогой, а то, знаешь, какие злые бабьи языки!
Митька вылез из оглобель, на секунду Фирка прижалась к нему, прошептала, будто кто-то мог подслушать ее на пустынной дороге:
-- Я сплю на сеновале, если хочешь,- приходи, когда все заснут...
 * * *
       Фирку, семнадцати лет от роду, взял в жены Петро Шелест, известный на всю Касперовку сапожник. Сапожничал еще тогда и его отец - Данила. Но в последние годы отец стал плох глазами и всем делом заворачивал Петро. Нажил он дом каменный с верандой. Во дворе разбил сад,построил сарай. А в сарае -корова. Под верандой - куры, поросенок... Все это хозяйство лежало на Фирке.Петро не баловал Фирку нежностями, но когда она, собирая яблоки, упала с дерева и выбила передний зуб, не поскупился, дал деньги на золотой ,и с тех пор прозвали ее на Касперовке Фирка -Золотой Зуб.
       Петро был человек непьющий, здоровый, но вдруг ни с того ни с сего расхворался и помер. Мать покойного, не любившая невестку, нашептывала соседкам:
-- Это она его свела в могилу... Притравила...
Эти слухи дошли до Фирки.
-- Зачем мне травить-то его было... Сын растет.... А мне легко теперь его одной поднять? Совсем вы из ума выжили,- сказала она свекрови.
-- Но-но! -- закричал на нее свекор.
-- А вы, батя, идите знаете куда? - Фирка хлопнула дверью. Год, полагающийся срок, Фирка вытерпела. А потом стала присматривать себе мужика. Была она женщиной видной: чернобровой, черноглазой и веселой. Мужчины поглядывали на нее. На базаре, когда она торговала фруктами и молоком, часто приставали, норовили ущипнуть за мягкое -баловство одно.Попробовала было она отбить мужика у хроменькой Лизаветы. Та дозналась и, хоть не по правилам это, вымазала Шелестам ворота дегтем.
       Свекор, увидев утром ворота, взял широкий ремень, о который в свое время точил сапожный нож, - и в сарай, где Фирка доила корову:
-- Что же это, курва, позоришь нас?!
Фирка схватила вилы - и со злобой:
-- Не подходи, старый хрыч! Сам гнилой и детей гнилых наробыв!.. А мне что ж теперь, закапывать себя, что ли?!
«Пырнеть! Ей-богу, пырнеть, скаженная!. Но я тебя подстерегу и все равно выпорю», -- решил про себя свекор.
       После того случая, когда хроменькая Лизавета ославила Фирку, бабы на Амвросиевской стали приглядывать за своими мужьями. Не дай бог, который из них заговорит с Фиркой ласково: дома ждала его такая взбучка, что в другой раз ласковые слова застревали в горле.
       Хоть бы один был на улице подходящий да неженатый. А молодые? Что с них толку - зелень одна. Вот разве что Митька-сосед? За последний год он так вытянулся, возмужал; мужчина -- и только.
* * *
       Весь оставшийся день Митька думал о Фирке. Вечером перед сном сказал матери:
-- Душно что-то в хате, -во дворе буду спать-.И стал собирать постель.
-- Смотри, какой горячий, -удивилась мать Митьки. -Не простудился бы...
-- Не простужусь.
-- Возьми хоть теплое одеяло.
Митька почти все лето спал на железной кровати под жерделой во дворе. Любил смотреть на звезды, но в тот вечер ему было не до звезд. Он лежал, укрывшись теплым одеялом -вечера действительно стали свежими, прохладными. Лежал и прислушивался к звукам затихающей к ночи улицы.
       В свои восемнадцать лет он только один раз целовался с девушкой, с Верой. Было это в прошлом году, когда мать и тетя Ксеня взяли его в Самбек. Они остановились у дядьки Демки. Через двор жила девушка Вера. По-соседски она часто помогала ему по хозяйству, так как он два года назад овдовел. На этот раз дядька Демка сам попросил ее.: «Племянник приехал,-помоги.»
       Знакомство с Митькой у нее началось со смешков: увидела утром, Митька стойку на руках делал -- и как прыснет.
-- Ты чего? -- удивился Митька.
-- Ты, как клоун, - сказала Верка. -- Когда батя меня в город возили, клоун вот так в цирке на голове стоял...
-- Клоун? - в сердцах уже сказал Митька и добавил: -- Деревня!..
Но Верка не обиделась. Они быстро подружились. Ходили в Красный Яр за цветами, на речку -- посидеть. Митька купался, а Вера сидела на берегу. Сколько ни уговаривал ее окунуться -- «Не! Не!»,-- почему-то краснея, отвечала Вера.
Девчата из Самбека купались отдельно от ребят, потому что купались в нижних сорочках, а иногда и голышом -если поблизости никого не было.
       Уже перед самым отъездом Митька и Вера спустились в погреб, чтобы набрать картошки в мешок. В погребе было прохладно, чисто. Чуть, припахивало сыростью. Солнечный свет почти не проникал сюда. Со света ничего не видно.
-- Погоди, пусть глаза чудок привыкнуть к темноте, -сказала Вера.
-- А ты где?
Митька протянул руку и коснулся ее плеча, чуть провел и отдернул руку, как бы обжегся о грудь Так стояли они в темноте, слыша учащенное дыхание друг друга, пока Митька не сделал шаг и не обнял Веру...и поцеловал.
       Потом он написал ей еще три письма, а она не ответила.
* * *
       Амвросиевская постепенно затихала. Прошла ночная смена. Побрехали еще собаки на редких прохожих. Погас свет у тети Ариши - соседки справа. В фиркином доме давно света не было: там ложились с курами вместе. Долго сидела какая-то парочка на крыльце у Харымарыхи. Девица время от времени повизгивала. Потом и их не стало слышно Ушли.. Беззвучно звезды струили свет, и только сверчок нарушал наступившую тишину.
       У Митьки желание боролось со стыдом и робостью.
Наконец он тихо поднялся, надел штаны и футболку. Мягко ступая, подошел к калитке и бесшумно открыл ее. Оглядел пустынную улицу. Подошел к Фиркиной калитке, нажал щеколду.
«Рыыпп!» Это прозвучало в ночи так громко, как выстрел, казалось, всех разбудит. Но было по-прежнему тихо. Митька не стал больше трогать предательскую щеколду. Он вернулся к себе во двор. Подошел к забору. Забор был прочным, капитальным. Митька легко подтянулся на руках, перекинул одну ногу, вторую и бесшумно спрыгнул.
 Чуть пригнувшись, пошел в тени высоких кустов смородины, а затем юркнул в сарай, в раскрытую днерь. И сразу на своем лице почувствовал ласковые Фиркины руки и теплое дыхание, чистое, как парное молоко.
-- А я уже думала, не придешь... Проклятая щеколда, завтра я ее смажу, -- пообещала Фирка.
...Когда стало развидняться, Митька ушел таким же манером, через забор. Поспал еще часа три. Встал свежим, бодрым, но на душе почему-то было скверно. А ночью все казалось таким сладостным и было ощущение мужской гордости. Благодарная Фирка целовала его, шепча:
-- Любый мий...
* * *
       Последние дни летели быстро. А вот уже и повестка с точной датой: явиться в военкомат согласно закону о воинской повинности 25 сентября сего года...
       На проводы пришли тетя Мара и дядя Захар, тетя Ксеня, дед Тихон и баба Ивга (ей стало полегче), Коля с Вовкой, ну, и были, конечно, самые близкие - отец, мать, сестра Валя.
       Стол накрывали во дворе.
Нюра, мать Митькихозяйка, пригласила всех к столу:
-- Ну, сидайте уже... Ариша, зови Андрия и идите к нам, не чужие, чай..., -увидев соседку, сказала она.
       Когда все собрались, Иван Дудка, как отец, поднял первую рюмку:
-- Ну, сыну! Пусть твоя служба будет легкой... Не так, шоб совсем легкой, -- поправился он, -- но чтоб все з умом... -Иван замялся. Речей он произносить не привык и потому быстро закруглился: Так выпьем же, дорогие родичи и гости, за сына мого Митьку!..
       После второй рюмки разговор за столом пошел всякий. Иван был еще мало выпивши, держался строго, как и подобает отцу.Кто-то предложил- позвать Фирку- тоже ведь соседка. Фирка сразу выпила, не морщась, штрафную водки, но сидела тихо на краешке стула, исподлобья бросая взгляды на Митьку.
А Митька вскоре «исчез», а с ним Коля и Вовка. Через какое-то время все они «явились»: в руках у Митьки -мандолина, у Коли и у Вовки -балалайки. Вынесли три стула, повесили простыню на веревку, на которой обычно сушилось белье, словом, сделали «сцену».
-- Дорогие гости! Наш оркестр даст небольшой концерт из популярных народных песен...
-- Грайте! Грайте! -первыми закричали женщины. -Свиту только мало-. Иван, та вынеси же лампочку! -попросила мужа Нюра.
       Иван вынес лампочку на длинном проводе (ее всегда выносили из сарая, когда ужинали во дворе). Теперь «зал» был готов.
Митька склонил ухо к мандолине, провел медиатором по струнам, объявил:
-- Песня без названия о храбром летчике и горячей любви.
И запел:
Они любили друг друга крепко,
Хотя и были еще детьми.
И часто, часто они шептали,
Что не забудем друг друга мы...
У летчика в полете отказал мотор. И песня кончалась печально:
Так, значит, амба, так, значит, крышка:
Любви моей последний час!
Любил так крепко еще мальчишкой.
Еще сильней люблю сейчас...
       Эти простые слова растрогали женщин.
-- И что ж такая грустная песня, -- сказала, вдруг осмелев, Фирка. -- А повеселее ничего нету?
-- Есть, -ответил Митька. - Начинай, ребята.
Дочь капитана Джанней,
Вся извиваясь, как змей…
Митька при этом попытался своей тощей и длинной фигурой изобразить это извивание.
С матросом парнем-борцом
Танцует танго цветов.
И говорит он Джанней:
«Ты будешь милой моей,
Ходить ты будешь в шелках,
Купаться будешь в духах...»
       Постепенно веселье затухало, как костер. Дело шло к утру. Исчезали звезды на начавшем уже бледнеть небе.
       Иван подошел к сыну. Потянулся к нему руками, чтобы взять за плечи, встряхнуть любовно, по-отцовски (Митька был на голову выше отца).
-- Ну, сынку! Ты там гляди...Обстановка сейчас, Махачкала, сложная!( Махачкала-это было его любимое словечко, которое он употреблял к месту и не к месту.) Как бы немец на нас не напал.. Эх! Махачкала!-И скрипнул зубами -признак того, что хмель уже разобрал его, отвернул голову, чтоб не заплакать.
       (Митька погиб в сорок первом году в приграничных сражениях.)