Горе луковое

Весна нынче поздняя, холодная.  Снега за зиму выпало много, сугробы большие, тяжёлые, апрельское солнышко с ними не справляется.   Но под толщей снега уже талая вода, наступишь на снег, а попадёшь по колено в воду.  Вот где нам, мальчишкам, раздолье – то представишь себя на дрейфующей льдине, то на вершине горы, то под снежную лавину угодишь.  Вот только домой всегда возвращаешься мокрым с головы до пят, и из сапог ручьи бегут.  А мама уже причитает:
– Ох, ты горе моё луковое, опять до нитки вымок, давно ли болел!
Сижу у тёплой печки, ноги в горячей воде парю и думаю, почему же я – горе луковое?  Может, потому что лук люблю, а для лука это большое горе, ведь я его съедаю.   Но я и чеснок люблю, значит, я – чесночное горе?  И ещё конфетное.   Что-то тут не так.  И спросить не у кого – папа на работе, мама за молоком ушла.  Стал я старые папины  журналы читать и в одном натолкнулся на описание обычая охоты медведя в сибирской тайге.
Оказывается, в девятнадцатом веке промысел медведя вёлся при помощи лайки и обыкновенного репчатого лука.  Считалось, что медведь больше всего на свете любит лук, а потому охотник брал несколько луковых головок, толок их в ступе  и мазал этим собаку.   На острый запах медведь вылезал из берлоги и тут же попадал под пулю охотника.   А лайке, если она была непроворной и попадала в лапы медведя, приходилось туго.
Охотник называл собаку «горе луковое». Правда, неизвестно почему. То ли потому, что она несла горе медведю, то ли оттого, что быть луковой собакой тоже горе.
Только так я и не понял, я-то почему горе луковое?  Перед сном спросил об этом у мамы, а мама в ответ:
– Луковые слёзы – не настоящие, игрушечные, значит, и горе не настоящее, не горькое.  Да и не горе ты вовсе, а радость наша.   Спи, солнышко моё яркое, месяц мой ясный, спокойной ночи!
Уже задремал, а всё равно думаю – как это я могу быть и солнышком, и месяцем одновременно?  Разберусь с этим завтра.