***

Андрей Орленко





Ожидание осени

Когда созреют яблоки в саду,
и голос станет непривычно твердым,
я свой удел к присяге приведу
над  Бесконечным, Истинным  и Гордым.
Здесь будет смысл и праведность пути,
и расставанье с позолотой лета,
и кто-то скажет мне: не говори,
ты все сказал. Ты вышел из поэтов.
И я почувствую, что я уже не тот,
каким родился, пел и видел небо,
что все воспринимал наоборот,
что я собой так никогда и не был...
И я тогда отвечу на вопрос:
Зачем я здесь, зачем я пел и рос.


Баллада о декабрьском дожде

Каким я беспомощным был под дождем!
Как радостно губы синели и пальцы!
И рыхлые тучи — немые страдальцы,
рыдали, как прежде, о чем-то своем.
И  ветер горланил, и месяц бледнел,
и кисли в воде незаконной сугробы,
и мерила полночь локтем крышку гроба,
стирая предплечьем раскрошенный мел.
А мы, упираясь в проклятье вокзала,
щекой о щеку оттирали себя.
И поезд кричал вдалеке, как дитя,
которому кукол подаренных мало.
Перрон расширялся от грязи и дрожи,
тела не спасали плащи и пальто...
О, как ненавидел я лужи за то,
что корчили в них все прохожие рожи,
за то, что я был обречен провожать
твою электричку беспомощным взглядом,
за то, что хотел и не смог удержать,
за то, что тебя уже не было рядом,
за то, что я что-то опять не сказал,
за то, что зима так тепла и капризна,
за то, что есть свадьбы, за то, что есть
тризны,
причиной которых еще я не стал,
за то, что я глуп, бесполезен, небрит,
за то, что писать не умею я вязью,
за то, что ботинки забрызганы грязью,
за то, что не знаю как пахнет самшит,
за то, что люблю и любим, и нелепо
все так получается, чахнет мороз,
за то, что сейчас не весна и не лето,
и негде купить до утра папирос...
А мы,  упираясь в проклятье вокзала,
щекой о щеку оттирали себя.
И поезд кричал вдалеке, как дитя,
которому кукол подаренных мало.
О как ты смотрела в меня из вагона,
вся в нимбе промокших зеленых дверей,
собой озаряя вокзал и людей,
спешащих куда-то по грязи перрона!
Но двери захлопнулись. Все, как во сне,
помчалось в кошмарной, больной карусели.
Я в лужу смотрел. И мерещилось мне,
что губы и пальцы мои омертвели...



Равенна. Мост через Арно. 1274 год

Проживши жизнь, опять хочу понять
истоки вечного, зеленого, земного,
девятилетним мальчиком стоять
там, на мосту, и это видеть снова...
...Глаза болят. И едкий черный дым
клубится, оставляя в сердце сажу,
и, как баранов гонят на продажу,
гоню я боли к памятям чужим...
А под мостом по-прежнему шумит
вода, и вечность что-то говорит...

7 февраля 1987 г.

Наивная судьба,
беспомощная совесть.
Ты мнил себя поэтом и судьей,
а стал главою, не вошедшей в повесть,
с любовью, пережитой не тобой.
Ты ручки грыз, выдумывая образ
случайным, неосознанным стихам.
Ты песни пел, не напрягая голос,
себе, любимой женщине, друзьям.
Ты женщину ласкал рукам своим в угоду,
ты Библию читал, выискивая в ней
то место, где Христос ступил на воду,
и пропускал страницы без страстей.
Ты к небу пригвожден кроваво и картинно
далеким плачем будущего сына.


Завещание Франца Кафки

Я пальцы сжег в горниле белых клавиш,
когда последних опьяненных птиц
я изгонял из сердца для страниц,
которых, хоть разбейся, не исправишь.
Я ждал покоя, проклиная сон,
Лукавого производя в святые,
благословляя дождь и листья голубые,
и серые цветы, и белый патефон...
Но был лишь бред, в котором каждый жест
переполнялся дьявольским значеньем,
где был рояль, из глаз кровотеченье,
погост и свежевыструганный крест.
И я решил, что в этой кутерьме
чертей и ведьм, Паскалей и Флоберов,
потливых дам и бритых кавалеров
все слишком много знают обо мне...


Дождливое утро

Глухонемой переходил дорогу.
Слепой ел яблоко. Безногий вел авто.
Им было наплевать на то, что я никто,
и что солдаты в баню ходят в ногу.
А дворник мел бугристый тротуар.
Он был мастак. Но что мне в этом толку?
Он знал, как поудобней взять метелку,
а я спешил за луком на базар.
Я ненавидел толчею и грязь.
Но лук необходим был для жаркого.
А дворник мел, не говоря ни слова,
сморкаясь в рукавицу и плюясь...
Глухонемого материл безногий,
слепой, съев яблоко, грыз ногти,
дворник мел,
я на базар за луковицей шел,
собака семенила по дороге...
Холодный дождь заморосил, когда
солдаты строем в баню торопились,
а их товарищи, которые помылись,
злорадствовали — кончилась вода.

Конец весны

Была строка. Потом был беглый звон
разбитых стекол в вымытой квартире.
Потом был дождь, потом тоска о мире,
что в дикость и распутство погружен.
Потом я шел по гулкому песку,
спускался к морю, выходил из леса,
искал спасения от солнца под навесом,
потом пил пиво и жевал треску.
Потом я жаждал убежать от сна,
потом всех умерших я умолял вернуться,
потом ... я умер. И не смог проснуться.
Я знал, что это — сон...
В закат ползла весна.

Самоубийца

Не торопись. Уже немного
Осталось жизней нам прожить.
Крепка серебряная нить,
ведущая к ладони Бога.
Ты осознаешь, наконец,
значенье истинной потери,
когда застрянет в подреберье
тебе предписанный свинец.
Когда ослепшая Даная
стечет с убитого холста,
как будто снятая с креста,
все будущее проклиная.
Когда неопытный юнец
тебя постигнет в полной мере,
значенье истинной потери
ты осознаешь, наконец.
И завизжит хвалебный стих,
и будет биться бесноватый
об угол, выложенный ватой
для безопасности больных.
И ты поймешь, что жизни много,
и сердце лопнет от любви
к нелепости и злу земли...
Не торопись. Все в воле Бога.


Эпитафия

Когда-нибудь наступит день —
и жизни свет и смерти мрак
чирикать сядут на плетень,
забыв усталость прежних драк.
И, поглядев на нас оттуда,
о каждом скажут: «Вот зануда!”
А мы, увидев их, тогда
друг другу скажем: «Ерунда!”

Слепой художник

1
Я поклоняюсь пустоте.
Ее огромному покою,
где никого. И только двое.
И две рубахи на песке:
и море, и родные губы,
и ветер, слышимый едва,
и пересохшая трава,
и труп дельфинихи беззубой,
и разноцветные шары
в бреду курортного застоя,
и шум толпы, и только двое,
в волну летящие с горы,
и духота, и зной, и крики,
и смерти страх, и дух степи,
пчела, зажатая в горсти,
и над водой сквозные блики...
Не понимаю что, зачем,
Но понимаю — все ничтожно,
когда коснешься осторожно
плеча губами...
Нет проблем.
Есть только выдуманный поиск
того, в чем нет у нас нужды.
И нет проблем.
Есть только двое,
в волну летящие с горы.
Я поклоняюсь пустоте.
Ее огромному покою,
где никого. И только двое.
Где ничего. Где все и все
цветы срывают на лету.
Я повторяю снег и ветер.
Я, в черном бархатном берете,
для вас рисую пустоту.

2

Пусто...
Точно космос скомкали
бумажкой ненужной.
Пусто,
точно стали святые служения службой.
Пусто,
точно все водопады закованы стужей.
Пусто,
точно прокляты мной
безответности, боли и чувства...
Пусто.
Я молю,
забывая про скромность и гордость.
Я кричу — пустота пожирает мой голос.
Пустота умирает над городом сонным,
где дома, где деревья и лица —
патроны
пустоты,
над которой мишенью пустою —
Луна.
Пустота...
Пустота!
Пустота.
Пустота.
Точно я в наказанье поставлен на бруствер.
Пусто.



3

О чем меня могли просить
и мокрый снег, и память лета,
и профиль женщины раздетой
над жарким морем? Полюбить,
все то, что я любил и прежде,
стать тем, кем был, и рисовать
свой жалкий мир в слепой надежде
его запомнить и понять?
О чем меня могли просить
морозом скрюченные пальцы,
над старым парком звуки вальса,
луна в колодце? Повторить
себя в мостах, воде, деревьях,
церквах, прохожих, проводах,
судьбу свою в павлиньих перьях
и кем-то сказанных словах?
О чем меня могли просить
апрельские больные крыши?
Их рисовать немного выше?
От язв и трещин излечить?
Заставить верить в их надежность
и в непогоду, и в беду,
в то, что под ними еще можно
найти любовь и доброту?
О чем? Зачем им подтвержденье?
Зачем им мой ослепший глаз?
Я пережил успокоенье,
я вспомнил всех, кого я спас,
я позабыл убитых мною,
и море послештормовое,
уставшее и золотое,
блеснувшее в последний раз...
Я помолюсь за всех за нас.


Гамлет

Над бреньканьем пустых гитар,
над визгом пьяных мюзик-холлов,
стоит раскрашенный и голый
принц датский. Он еще не стар,
хоть в волосах белеет проседь.
В который раз прощенья просит
за страх, смятение души
всех смертных над его вопросом.
Хоть вечным пользуется спросом,
и стоит сущие гроши.

23 апреля 1616 года

Шел двадцать третий день обычного апреля.
В Испании был дождь, а в Англии — туман.
Оливковые рощи зеленели
и полон был не начатый стакан
хмельного пива. Не изведав муки,
они ушли уже не в здешний путь —
всегда безденежный испанец однорукий
и англичанин, чокнутый чуть-чуть.
И мало ли за день их покидает
наш добрый, хоть порой жестокий мир?
Их родственники искренне страдают
и удаляют трупы из квартир...
Но сердце страхом все-таки сжимает —
сегодня умерли Сервантес и Шекспир.


*   *   *
                Д. Полищуку

Будь проклят январь.
Эта пагода хилая
серебряно-низкого неба, тоски,
икон и деревьев. И радость постылая,
как пес пограничный, рвет совесть в куски.
И не до измен...
И теряются в памяти
больные друзья
и родные стихи,
и надо успеть, и нельзя не исправить, и
куда бы сбежать ото всей чепухи?
И утро, как смерть...
И усталость, как звание.
И женщины — тризна,
и дети — алтарь,
и я, уводящий себя на заклание
сквозь этот дремучий, проклятый январь,—
все тянется к Аду костлявыми пальцами,
скребется когтями о крыши и сны,
и Солнце с Луною слепыми скитальцами
бредут по Вселенной предвестьем чумы.

Ноктюрн

Еще шел дождь. Над выцветшей сиренью
дымился пар разморенной земли.
Май брел в закат, измученный смиреньем
перед июнем. Розы расцвели,
припали пылью, сморщились от зноя
и были недостаточно свежи.
В саду гудело пагубно живое
желанье ночи. Цокали ножи
в фаянс тарелок, мучая бифштексы,
звенел хрусталь, наполненный вином,
шли разговоры о войне и сексе,
детей, ругая, загоняли в дом...
Во всем была устойчивость и нега,
желание покоя и любви,
незнающая будущего снега,
забывшая о бренности Земли.

Пасхальная ночь

Твой вечный смысл — моя забота.
Твой вещий сон — моя тоска...
Ты снова веришь в то, что кто-то
предал несчастного Христа.
Но что грустить теперь о прошлом?
Могильный холм травой порос.
Вчера — обидно, завтра — тошно.
При чем здесь Иисус Христос?
Сегодня ночью снова будет
он о другой судьбе молить.
И ухо Петр рабу отрубит.
И Понтий руки будет мыть.
И будет все, как было прежде,
за много тысяч лет до нас:
тебе — усталость, мне — надежда.
    Как каждый день и каждый час

Твой август

В августе сухо и звонко от сока
яблок, упавших в большое корыто,
где дождевая вода так безоко
в небо глядит утомленно открыто.
Сад заколдован сиянием яблок.
Переустроена наша природа:
я на вчерашнее был слишком падок,
не понимая, что нынче свобода.
Ты слишком пристально в завтра
смотрела,
не понимая, что счастье сегодня.
Нам до плодов раньше не было дела.
Что эти яблоки? Лета исподня...
Ты обернись. Над корытом свеченье.
Небо в росе. Мы равны и едины.
День твой единственный, день сотворенья
тихо крадется кустами малины.

Сонет

Наивность гордая — безропотно молчать.
Что вам мои молчания и речи?
Мне — расставаясь жить до новой встречи,
а вам — до новой встречи забывать.

Ваш каждый шаг оценивать вниманьем,
решая, что же против, что же за.
И безответственность (какая ерунда!)
уже не служит вашим оправданьем.

И ваша вежливость не может быть спасеньем,
ко мне вы  по-обычному добры...
Из палых листьев сложены костры —
нет, не поджог, но акт самосожженья.

Неужто мое горькое молчанье
не служит вам ни знаком, ни признаньем?


На мотив Х.Р. Хименеса

Ночь приклеилась к деревьям.
Озверел мороз.
Как погон над портупеей,
Мост над речкой врос.

Переулок обреченный.
Стоптанный вокзал.
Перекошенные клены.
Гаражей металл.

Лай собаки. Лед под снегом.
Старое крыльцо.
Утомляющая нега.
Бледное лицо...

Я не помнил, сколько новых
надо дней прожить,
чтобы жизнью бестолковой
боль остановить,

чтобы вспомнить всех забытых,
подводя черту...
И что мы с тобой прибиты
к одному кресту.

Времена света

Нарисованный дом...
Это было когда-то.
Было проще дышать,
было думать больней.
Мы не знали грехов.
Значит, не виноваты
были мы перед жизнью
чужой и своей.

Нарисованный дом,
кошка, пес, колокольня.
Мы не помним грехов.
Но дышать стало больно...

*   *   *

Ты видела эту осень,
ты плакала вместе с ней
о том, что забвенье уносит
простуду и дрожь тополей.

Ты мнила себя примадонной
на этом осеннем балу,
а вышла всего лишь прощенной,
         прикуривая на ходу