Я, Башмаков и другие - 6

КАК МЫ НЕСАНКЦИОНИРОВАННО ПРОНИКЛИ В ДЕПУТАТСКУЮ КОМНАТУ

Однажды меня отозвал в сторону один наш местный немеркнущий тусовщик, который уже около полугода мотался переводчиком куда-то на Сахалин, приезжал оттуда весь при понтах, сорил деньгами, рассказывал сказки народов мира о своей жизни на острове, словом, выпендривался по полной программе. Так вот. Отозвал он меня в сторонку и предложил попереводить неделю для группы американских товарищей. Я сказала “О чем речь!” и тут же про то забыла, сочтя предложение очередной игрой на публику.
Как ни странно, через очень непродолжительный промежуток времени выяснилось, что все это чистая правда и небольшая, но теплая компания в составе меня, Полинки, Мишки и двоих младшекурсников едет на Сахалин, и дальше во Владивосток и в Хабаровск. А возглавляет наш скромный коллектив преподаватель по фонетике Иван Федорович Москвин, недалеко в плане возраста от нас оторвавшийся.
Кроме декана (которого и обезумевшие старушки не нашли бы сексуальным), Иван Федорович был единственным мужчиной на кафедре, и большинство обучающихся находило его очень, очень милым. А так же несмотря на широкое освещение того факта, что у него есть жена и сын, пыталось познакомиться с ним поближе.
Я находила его пупсом и из-за всего этого ажиотажа относилась к нему скорее даже отрицательно.
Ну вот, в назначенный день и час мы собрались в аэропорту, ожидая регистрации на свой рейс.  Регистрация же, как объявили, задерживалась на два часа. Делать было нечего. Наша компания потащилась в кафетерий пить кофе и есть выпиленные из дерева булочки. Через два часа объявили, что регистрация откладывается еще на 2 часа. Приближалась ночь. Домой ехать не было смысла. Бродить по аэропорту уже наскучило.
Невозмутимый Москвин, неторопливо прогуливающийся по залу ожидания, внезапно исчез. Появился он через полчаса и, отозвав нас с Полинкой в сторону, спросил: “Американок сыграете?” “ А то!” - Сказали мы, ибо дело было привычное.
- Тогда пошли! - сказал Москвин и потащил нас куда-то в правое крыло, по темным путаным коридорам, где в тупике находилась неприметная дверь с надписью “Депутатская комната”.
Москвин постучал. Дверь открыла тетка в униформе. Было темно и таинственно.
- Вот, - сказал Москвин, - наши американские друзья. А еще у нас трое сопровождающих.
Тетка посторонилась. Мы с Полинкой переглянувшись, вошли. Комната была вся в коврах, что создавало эффект вязкой тишины, особенно контрастной после звенящего шума зала ожидания. Кроме ковров глаз радовали несколько кресел, диван, стол и динамик, бесперебойно сообщавший захватывающие вокзальные новости. Где-то в глубине виднелись удобства. Одним словом, альтернатива бесприютной маяте в общем зале была роскошная.
Полинка что-то молвила по-английски, и мы обе вылупили на женщину наивные, растерянные глаза, какими по нашим наблюдениям смотрят на российскую действительность американцы. Москвин бросил на нас одобрительный взгляд. Женщина, не привыкшая к обществу иностранцев, вдруг вышла из своего внутреннего оцепенения и настойчивыми жестами стала приглашать нас присесть. Мы развалились на креслах, продолжая переговариваться на чуждом ей языке.
- Чаю? - преувеличенно громко спросила она. Мы, тщательно прорисовав в глазах по вопросу, посмотрели на Москвина.
- Want some tea? - перевел он.
- Oh, yeah! -  мы оживленно закивали головами. Женщина выскочила вон.
Москвин тем временем сходил за “сопровождающими”, и когда женщина возникла на пороге, гремя подносом и подстаканниками, улыбаясь во всю ширь своего лица и воображая себя в кокошнике с хлебом и солью, мы уже притащили свое барахло и валялись в креслах, шлифуя английский.
Вскоре динамик объявил, что регистрация задерживается еще на два часа. Потом еще на два часа…
До утра мы играли в карты. Дежурная то и дело возникала в комнате, разнообразя наш быт различными предложениями и умильно глядя на нас с Полинкой. Кроме необходимости разговаривать на иностранных языках, неудобств почти не ощущалось.
Утром объявили посадку. Мы со слезами на глазах простились с гостеприимной хозяйкой.
И никто так и не догадался посмотреть в наши с Полинкой паспорта.

КИТАЙЦЫ В РЕСТОРАНЕ

В аэропорту города Хабаровска, в местном ресторане, где мы опять пережидали задержку рейса, а заодно и обедали, я наблюдала следующую картину:
За соседним столиком сидело человек семь китайцев, бодро общавшихся друг с другом на родном языке. Бодрость их была обоснованной: на столе стояло три бутылки водки, почти пустых. Помимо выпивки, китайцы к тому же курили, сея повсеместно пепел и тыча вонючими цыбарками в разные стороны. В том числе и в сторону знака «Не курить!» Раза три к ним подходила официантка, делала строгое лицо, и, указывая на табличку, медленно и торжественно говорила:
- Здесь курить нельзя!
На что китайцы каждый раз откликались очень приветливо. Они задирали головы, улыбаясь во всю ширину своего китайского лица, и кивая, как соплеменные болванчики, соглашались:
- Низя! Низя!
Потом, подержав улыбку положенное по этикету время, они отворачивались и опять начинали галдеть.
Не переставая при этом курить.
На четвертый раз, когда официантка услышала безукоризненно вежливое, произнесенное с явным желанием помочь «Низя!», она покрутила пальцем у виска, сходила в подсобку, вернулась с пепельницей и с грохотом впечатала ее в середину столика.

КАК Я УДАЧНО ЗАСЕЛИЛАСЬ В ГОСТИННИЦУ

Поездка слилась в сплошную череду перелетов, переездов, банкетов. Американцев было около сотни: первые бизнесмены, приехавшие на Дальний Восток. Нас ни за кем персонально не закрепляли, и мы работали “по требованию”: встречались с высшими городскими чинами, мотались по различным предприятиям, путались в терминологии, но не комплексовали. Переводчиков пригласили со всех городов Дальнего Востока и в этой куче и бардаке все (кроме организаторов) чувствовали себя отлично. Это была фиеста.
Мы уже потрясли своим присутствием Сахалин и Хабаровск и вот, наконец, приехали во Владивосток. Перед расселением всех пригласили на ужин в огромный, накрытый по высшему разряду ресторан гостиницы. Мы вшестером уселись за отдельный столик. Пользуясь все той же неразберихой заказали на ломаном русском бутылку водки, которую организаторы потом так и не нашли, на кого списать.
Я рассказывала о своем утреннем приключении на Сахалине, когда, в задумчивости переходя улицу, еле успела выпрыгнуть из-под колес сумасшедшего самосвала, на крутом вираже вылетевшего из-за поворота.
- Это было такое потрясение! - воскликнула я, уже слегка раскрасневшись от водки.
- То ли еще будет! – вдруг загадочно обронил Москвин, и моя спина непонятно напряглась.
После ужина наша шестерка была отправлена на расселение в соседнюю гостиницу. Я сидела в кресле, слегка пьяненькая, Мишка таскал мне бумажки для заполнения. Москвин, облокотившись на стойку, смотрел на меня в упор.
- Ну что, кто со мной? – не отводя взгляда спросил он.
- Я! - Тут же ляпнула я.
Именно про такие случаи говорят «черт за язык потянул».
Весь фокус заключался в том, что нас было шестеро: три мальчика (включая Москвина) и три девочки. И три двухместных номера. Моя фамилия не дает никаких ссылок на пол. Короче, когда я подошла к стойке за ключом, то обнаружила, что живу в одном номере с Иваном Федоровичем.
- Ка-ак? - квакнула я, частично трезвея.
Тетка за стойкой ахнула. Ошибка в совдеповской гостинице недопустимая. Но, я так понимаю, ей не в кайф было заново все переделывать, поэтому она попыталась меня уговорить:
- Да там все равно комнаты раздельные, - сказала она просительно, - только душ совместный!
И я не стала спорить…
В номере мы разбрелись по своим комнатам, собираясь сходить еще в гости к Полинке.
- Ничего, если я в халате пойду? - крикнула я через коридор, чувствуя, как какая-то вражья сила вытаскивает слова, словно бусины, у меня изо рта.
- Да хоть без! - ответил Москвин, очевидно движимый теми же ощущениями.
Мы навестили Полинку, попили у нее чайку и возвращались: я впереди, Москвин сзади. Будучи прекрасно осведомленной о том, как выгодно облегает меня мой халатик, я отчаянно вертела бедрами, совершенно уже дурея от опасного флирта.
В номере мы опять разошлись по комнатам.
Я посидела пять минут на кровати, разглаживая пальцами покрывало, потом, зараженная лихорадочно растущим нетерпением, вскочила. Не совсем ясно понимая, что делаю, я зажала в руке зубную щетку и скользнула в душ.
Через мгновение там появился Москвин. Тоже с зубной щеткой.
Повисло молчание.
- Want a kiss? - спросил он, глядя на меня сверху вниз.
- Sure! - ответила я.
И получила…

ЛЮБОВЬ

Трудно сказать, что случилось после. Память такие моменты стирает. Каким-то образом мы оказались в постели. Именно оказались, потому что я не помню, чтобы меня туда относили или я сама как-то шла. Все, что я помню, это наши тела, лунный свет и бесконечность поцелуев.
Наверное, он и заморочил меня, синий лунный свет. Потому что я уже не понимала, что я делаю, где нахожусь, кто лежит рядом со мной. Мне только и хотелось, что прикасаться к нему губами, гладить его руки и слышать, как он зовет меня: «Девчонка!»…
Когда он заснул, я хотела уйти на свою половину, но вместо этого, приподнявшись на локте, любовалась его бледным лицом, таким спокойным в лунном свете... Я не знала, что происходит со мной.
За завтраком, когда мы все сидели за одним столом, и я пыталась задержать на земле свое пустое и легкое тело, взлетающее к потолку, он вдруг взглянул на меня и позвал: «Девчонка!» И я не донесла ложку до рта, и все электричество, скопившееся в атмосфере вдруг разорвалось у меня в паху, и колени стали как вода. Но и тогда я еще ничего не поняла.
Нас повели работать и я, удивляясь сама себе, ходила за ним тенью, и только когда Полинка спросила - что с тобой? - а я ответила в шутку - Влюбилась! - все вдруг стало на свои места. Он не был моей первой любовью. Он не был моим первым мужчиной. Но никогда еще в жизни я не чувствовала такой гибельной сладости.   
Я повзрослела за одну ночь.

Я, МОСКВИН И РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ

Два оставшихся дня во Владивостоке мы с Москвиным вели себя, как неосторожные любовники: положив на четырех свидетелей нашего внезапного романа, мы не сводили друг с друга глаз, а по вечерам, быстро проглотив ужин, бежали в номер, откуда появлялись только утром, зевая и отрешенно улыбаясь.
Но, как я не старалась оттянуть конец, путешествие все же завершилось. Мы вернулись с институт. Я, убеждая себя, что праздник кончился, и никакого продолжения нет и быть не может (жена, сын), все же металась по темным институтским коридорам,  в надежде лишь увидеть свою неожиданную любовь.
Москвин, даже если и попадался мне навстречу, только молча наклонял голову в знак приветствия. А я вроде бы понимала, что в нашем маленьком городке никогда не повториться того, что было во Владивостоке и между нами теперь широкая демаркационная линия, но что есть разум по сравнению с сердцем?
Башмаков чувстовал, что со мной в этой поездке что-то произошло и косо глядел на Мишку, подозревая, что это как-то связано с ним.
А я действительно изменилась: пальцы барабанили по столу, взгляд обращался туда, откуда мог появиться Москвин, сердце стучало, и я в любую секунду готова была сорваться и бежать куда-то, сама не зная, куда…
Прошла неделя. Легче мне не становилось. Я просыпалась под утро и почти без перехода утопала в душном и рваном мире собственных грез. Я изучила его расписание, я слушала под дверью его голос, отскакивая каждый раз, когда слышала чьи-то шаги. Все это было со мной впервые, и я даже не осознавала, что попала по полной программе…
И вот, когда я в очередной раз делала вид, что просто прохожу мимо, Москвин выловил меня из институтской толпы и спросил (так уж исторически сложилось, что языком нашего общения стал английский – просто потому, что там нет различий между «ты» и «вы»):
- May we have dinner together?
- Дина? Какая Дина? – мозг мой в тот момент, видно, совсем разжижился, и я почему-то решила что Москвин хочет вместе со мной какую-то Дину. Я залопотала: - я не знаю... а какую Дину?
Москвин посмотрел на меня изумленно, потом терпеливо перевел:
- Пообедаем вместе? - от неожиданности я и вовсе потеряла все связи со своей головой, и лишь дробно закивала, заранее соглашаясь на все.
После занятий Москвин повел меня в корейский ресторанчик. Пища в меня проходила плохо, и я согбенно сидела над тарелкой и на все его вопросы отвечала торопливо, но односложно. Такая вот идиотина.
Когда принесли кофе, я вдруг, непонятно почему, повернула “налево кругом”, стала необычайно оживленной и разговорчивой и тут же поведала ему обо всех своих чувствах. Москвин, не ожидавший такого быстрого развития событий, несколько опешил.
- Но я тебя не люблю! - в замешательстве сказал он.
- Да пофиг! - ответила я совершенно искренне. И действительно, меня так обрадовало собственное признание, что я в тот же вечер напилась с Полинкой, Башмаковым и Мишкой, чувствуя себя почему-то счастливой и словно от чего-то освободившейся.

МЫ И РАБЫНЯ ИЗАУРА

Я думаю, в памяти народной остался прорыв бразильского мыла в виде мающейся по жизни косоглазой прелестницы к российским домохозяйкам. Первая встреча носила характер заинтересованного обнюхивания. Наша группа тоже участвовала в историческом просмотре, томясь в недоумении и наивно полагая, что может быть, хоть в конце обнаружится какой-нибудь смысл.
И вот как-то раз, попивая водочку небольшой группкой в составе меня, Полинки, Мишки и Башмакова и светски беседуя, мы в том числе затронули больную для всех тему сериала. Радуясь возможности безболезненно отточить свое остроумие на убогих героях этой, с позволения сказать, киноленты, мы потрошили всех подряд, пока не дошли до полубезумной старой негритянки, приходившейся Изауре не то няней, не то кормилицей.
И тут всех замкнуло.
- Как же ее звали-то? - озадаченно спросила Полинка.
- Что-то как-то на “К”, - вдумчиво сказал Мишка.
- Да, - добавила я, - и на “ия” заканчивалось.
Мы замолчали, перебирая варианты.
- Корнеция? - спросила Полинка и сам себе ответила - нет...
Мы погрузились в глубокое молчание. Каждый сосредоточенно смотрел в пол, шевеля губами.
- Констанция, Кондиция, Козлеция... - бубнил Мишка.
- Контрацепция!!! - воскликнул Башмаков и тут же смолк, поймав наши осуждающие взгляды.
- Клементия, Корнеция, Кубиция... - продолжал Мишка, впадая в транс как шаман, наглотавшийся отборных мухоморов.
Это было ужасно. Слово вертелось совсем рядом, на кончике языка, но все время ускользало, приводя нас в бешенство.
Водка была забыта, веселье угасло. Четыре человека, морща лоб, тужились и кряхтели, но физические усилия, как впрочем и умственные, ни к чему не приводили.
Измученная Полинка откинулась на стуле.
- Я сейчас умру, если не вспомню эту блин няню! - в отчаянии сказала она.
По счастью в голову мою залетела прекрасная мысль:
- А давайте Ирке позвоним! Наверняка ведь знает!
Мы ринулись к телефону. Полинка набрала номер, послушала гудки, в нетерпении постукивая пальцами по столу. После нескольких мучительно-долгих гудков Ирка сняла трубку.
- Здорово, Ирка! - вежливо сказала Полинка, - че делаешь?
Ирка, по всей видимости, пребывая в лирическом настроении, начала отвечать на вопрос развернуто. Мы, молча, но отчаянно жестикулируя, призывали Полинку беседовать по теме. Полинка мимически изображала что-то между “ну да, конечно” и “отстаньте, бараны”. Минут через пять она сумела вклиниться в паузу и произнесла:
- Кстати, Ирка, ты не помнишь, как звали няню рабыни Изауры?
Мы вытянули шеи. Полинка выслушала ответ и глаза ее зажглись. Кое-как завершив беседу, она положила трубку на рычаг и победно выкрикнула: “Женуария!!!”
- Ур-ра!!! - заорали мы.
Какое это было облегчение! Вновь зазвенели рюмки и за столом стало шумно. Мы громко смеялись и переговаривались, то и дело хлопая друг друга по плечу, как вдруг Полинка вытаращила глаза и испуганно спросила:
- Как ее звали?
Мы потрясенно замолчали. На языке вертелось слово “контрацепция”. И все. Башмаков взвыл.
- Безмозглые! Надо было записать! Иди, звони опять Ирке! - заорал он.
- Я больше не пойду, - сказала Полинка.
- Ты иди! - Башмаков ткнул пальцем в меня.
Я набрала номер.
- Ирка, - откашлявшись, ласково начала я, - ты случайно не помнишь, как звали няню рабыни Изауры?
На другом конце провода повисло молчание.
- Женуария... - осторожно сказала Ирка.
- Спасибо, - сказала я и повесила трубку.
Остаток вечера каждые пятнадцать минут мы ехидно спрашивали друг у друга: “А как зовут няню рабыни Изауры?” И тут же хором отвечали: “Женуария!!!!”
Что характерно:  с тех пор прошло уже лет десять. Из этого сериала я не помню ничего, за исключением имени главной героини. Но Женуарию буду помнить вечно.

РАССКАЗ ИРКИ ОБ ЭТОМ ЖЕ СОБЫТИИ

Сижу я дома, читаю книжку в тишине. Вдруг раздается звонок, и я слышу срывающийся голос Полинки:
- Ирка, как звали няню рабыни Изауры?!?!
Я, признаться, сама еле вспомнила, но напряглась-таки, выдала.
- А-а-а-а! - раздался истошный Полинкин вопль, и в трубке зазвучали короткие гудки.
Я пожала плечами и стала читать дальше. Но не прошло и десяти минут, как снова раздался звонок.
- Ирка! Как звали няню рабыни Изауры?!?! - услышала я срывающийся Анькин голос и поняла, что сошла с ума.
- Женуария... - выдавила я.
- А-а-а-а! - закричала Анька и в трубке раздались гудки.
Я забралась с ногами в кресло, отложила книжку и уставилась на телефон. Я была уверена, что сейчас раздастся звонок и я услышу голос, скажем, Янки:
- Ирка! Как звали няню рабыни Изауры?!?!
И так весь вечер.

МУЧЕНИЯ

Несмотря на невольную поддержку, которую оказывали мне мои ничего не подозревающие друзья, легкость, подаренная признанием, начала исчезать уже через несколько дней.  Я опять погрузилась в вязкий сироп своей безнадежной любви. Москвин ходил по коридорам, здороваясь, кивал, но взгляд его не задерживался на мне ни на секунду, скользил дальше от лица к лицу. Я чувствовала возведенную им стену и понимала, что он боится меня. Боится… и не любит…
Вот тогда я начала познавать ненависть. Я ненавидела его за то, что была лишь эпизодом в его жизни, за то, что он прошел через меня, перешагнул через меня, а я осталась. Он шел себе дальше, расслабленной своей походочкой, а я смотрела ему в спину, швыряла вслед предметы, топала ногами и плакала, плакала… Потому что понимала, что все тщетно, и то, что было, действительно было. У нас не могло быть будущего.
Я клялась себе, что больше никогда не подойду к нему. Я винила его, я винила себя и опять гоняла по институтским темным коридорам, шаря глазами в вечной надежде.
Оставаясь одна, я не умела смеяться, лишь только пинать и бить стенку и плакать в бессилье. Я думала, что никогда не прощу ему моих слез, и тут же понимала, что простила бы, будь ему это хоть сколько-нибудь нужно.