Небожитель и его свобода

СКАЗКИ О ЛЮДЯХ

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ

«Я выпью твою боль по капле
И расскажу, как она пахнет»

«Be… me» (c) Placebo “Centrefolds”

I. ИДЕАЛ

* * *

«Свобода - это когда едешь на большой скорости, скажем, по ноябрьскому городу и знаешь, что в пролетающих мимо окнах многоэтажек тебя не ждут. Когда тебе не нужно заботиться о друзьях, потому что их нет. Потому что ты окружаешь себя необременительными, но зато всегда интересными и исключительно новыми знакомыми... Свобода - это та пустота, которая есть у каждого из нас. Та, которую мы заполняем всевозможными обязательствами...
...Но эта же пустота несет свободу от стереотипов. Нет штампов. Ты - это просто ты. Не нужно больше быть программистом, музыкантом, поэтом или проституткой, потому что общественные индикаторы - это просто заложенная в твое восприятие в далеком детстве социальная условность. Просто фильтр. И, конечно, не единственный. А что, если от него избавиться? Отмести проблему самоопределения, самовольно стать никем, эдаким нестандартом без идентификатора? А потом также поступить и с другими фильтрами?»

Занавес опустился. Зрители шумно зааплодировали. А Небожитель сидел и думал: «Странная вещь все-таки эти современные спектакли-монологи. Вроде она подытожила все разыгранное до того, а с другой стороны, вообще малопонятно, о чем все это было. Хех, тоже мне артхаус для высоких умов!»

Минут через пятнадцать она появилась в фойе театра. Уже без сценического грима. Привычно хрупкая и грациозная блондинка. Привычно приветливая и милая. Привычные черные сапожки на высоком каблуке, привычное черное пальто, черная водолазка и строгая юбка-карандаш. Привычно ярким пятном выделялся разноцветный полосатый шарф. Его вообще всегда удивляло, что она могла иметь общего со всей этой далеко не идеальной, полной всяческих закулисных интриг и «миленьких» подножек средой. Глядя, как Победа спускается по лестнице ему навстречу, он вспомнил, как впервые увидел ее на сцене. Это было месяца через три после их знакомства. Тогда он был шокирован. Он обнаружил, что в ней живет множество разных личностей. Тонкость игры была поразительна – ясно, что перед ним каждый раз представала она, но в то же время он готов был поклясться, что это другой человек. Другой по внутреннему наполнению, по принципам и взглядам на жизнь. И сейчас он почему-то снова ощутил глубочайшее удовлетворение, что все это в каком-то смысле принадлежит ему. Но это был скорее трепет коллекционера, холодно оценивающего очередную статью собственной коллекции. Конечно, отношения – это приятно, но не более. Ведь он перспективный музыкант, ему нужно сосредоточиться на занятиях, необходимо строить карьеру, иначе будет поздно. Сейчас не время распыляться...

Она протянула руки для объятий и, скромно ответив спасибо на поздравления в связи с состоявшейся премьерой своего детища, тепло отметила:
- Ты сегодня отлично выглядишь. Все очень выдержанно и стильно.
«А когда было не так?», - подумал он, но все же не смог сдержать довольную улыбку и в очередной раз окинул самоуверенным взглядом свое отражение в раме зеркального оконного стекла. Черные ботинки, новые джинсы Левайс, полуприлегающая водолазка и как бы небрежно свисающий терракотовый шарф от Benetton. Портрет довершало строгое пальто из дорогого драпа, перекинутое через левую руку. Он слегка вскинул голову, как бы откидывая назад рассыпавшиеся по плечам пряди волос, хотя все они остались на месте. «Идеал! – довольно усмехнулся он про себя. – Стройный шатен-стиляга. И новые линзы очень кстати вместо обычных оптических очков».
- Ну, что ты сама обо всем этом думаешь? – спросил он, предваряя ее ремарки по поводу прошедшего спектакля.

Пока они выходили из театра, и она оживленно рассказывала ему обо всех ляпах, удачных и неудачных моментах, время от времени отвлекаясь, чтобы ответить на любезные поздравления своих коллег, знакомых и знакомых знакомых, заполнявших фойе, он в который раз думал про себя: «Уф, почему же она такая снобистка! Вечно эти чинные и благородные выражения, какие-то заумные, вовсе не разговорные обороты! Как старинная немецкая кукла из дорогого арт-салона!»

В сущности, все было как всегда. Вот уже два года она была такой, и он к этому привык. Поначалу эта оригинальность ему импонировала. Да и сейчас нравилась. Но время от времени все начинает раздражать. А сейчас это раздражение нельзя было даже обнаружить. Ведь сегодня была премьера ее собственного спектакля. Нельзя же портить ей такой день! «Черт, да ничего же не происходит, что это я так завожусь?» Вдруг его осенило, что это просто некая ревность, амбициозная болезненность, ведь вокруг них были ее коллеги, ее работа, ее театр. И сегодня был в каком-то смысле день ее триумфа. Она доказала, что все было не зря, что ее стремления и усилия не напрасны, что она ко всему прочему еще и талантливый сценарист, режиссер. Почти годичная работа была принята публикой на ура. «Все отлично», - убеждал он себя, пока она увлеченно рассказывала  о том, как во время спектакля чуть не сорвалось одно из креплений,  плохо привинченное монтировщиками, а во втором акте она напутала текст, а в последней сцене была какая-то неполадка у звукорежиссера, и пришлось продолжать без задуманного саундтрека.

Такси быстро доставило их в недавно открывшийся «Smoker’s», где она решила отметить свою премьеру. Легкий изысканный ужин и несколько порций глинтвейна окончательно успокоили его, и к ней домой он ехал уже совсем расслабленный.

* * *

Было далеко за полночь. В комнате стояла тишина. Ее нарушали лишь треск догорающих свечей и ее не совсем еще восстановившееся дыхание. Она оперлась на локоть, повернувшись лицом к нему, и молча смотрела на него удивительно чистым, но почему-то грустным взглядом. Он снова вспомнил эмоции, посетившие его на выходе из театра, и ему стало как-то не по себе. Возникло параноидальное ощущение, что она о них знает. Ну, или догадывается. Хотя как? Он уложил ее себе на плечо, просто чтобы не смотреть больше в глаза, потому что это тяготило.
- Знаешь, я тут подумала, - она снова попыталась приподняться, но он мягко уложил ее набок спиной к себе и обнял, - мы вместе уже два года... и... кажется, ничего плохого не будет, если ты окончательно ко мне переедешь...
Он молчал.
- Ну... ты ведь и так тут почти живешь – по три-пять дней, а потом на денек домой и снова возвращаешься...
Он все еще молчал.
- Я думаю, твоя мама вполне поймет...  мы же ее ни в коем случае не бросим...
«Господи, что же мне нужно? Я, как бесчувственная скотина, заставляю ее сейчас унижаться. Все эти сбивчивые фразы. Да все и без того ясно!» Но что-то все же заставляло его медлить с очевидным решением.
- Милая, я тебя не брошу. Ты моя единственная. Но сейчас не время. Мне нужно работать. Ты ведь сама знаешь, сколько времени и сил занимает музыка, да и вообще творчество, – собственный голос казался ему чужим и далеким, как-будто говорил совсем не он, а какой-то киногерой. Как-будто это было до такой степени банально! Его жизнь. Странное ощущение. Он всегда считал себя выдающимся, непохожим на всех остальных. Он убеждал в этом других. А последнее время только и выходило, что он постоянно как бы со стороны наблюдал себя в таких банальных, просто-таки классических ситуациях.
Он понимал, что делает ей больно. И даже не совсем мог объяснить сам себе, почему. Ведь он подозревал, что дело было не в музыке, а в нем самом. Боязнь потерять независимость? Или боязнь привязаться сильнее? Боязнь любить больше? Да что, в конце концов, жалко что ли штамп в паспорт поставить – в крайнем случае, ведь можно развестись? Так хоть кто-то был бы счастлив.
Он погрузился еще глубже в дебри размышлений: «Так что же меня останавливает? Есть кто-то лучше? Есть другие, да, верно. Но они обеспечивают мне лишь необходимое кратковременное разнообразие. А что я? Нет, я не чувствую себя сволочью – миллионы людей делают это. Это не измена... Парадокс. Я снова скатываюсь до банальности. Пытаюсь оправдать себя посредством других людей... А может, я уже старею? После секса развел в голове такую демагогию...» Ему стало смешно.
- Что такое? – она, все это время пролежав, не шевелясь, теперь снова пыталась повернуться к нему лицом.
Кажется, он усмехнулся вслух.
- Да так, ничего особенного, - он наконец-то позволил ей развернуться. Она, вся растрепанная и непередаваемо трогательная, встревожено смотрела на него.
- Я тебя обожаю, лапа, - улыбнулся он и притянул ее к себе.

* * *

Через две недели ей предложили гастроли в Германию с труппой и совместную постановку трех ее спектаклей на сцене мюнхенского "Kammerspiele".
- Ты хоть представляешь, что это такое?! – восторженно воскликнула трубка ему в ухо. – Это успех! И наконец-то серьезная работа, работа с признанными мастерами! С самим Томасом Остермайером! И потом...
- Киса, ну кто в тебе сомневался? – с улыбкой в голосе прервал он поток ее словоизлияний. – Когда нужно уезжать и на какой срок?
- Хм... еще ничего до конца не ясно. Через пару дней подписываем контракт, потом надо подать документы на визу. Отъезд предполагается в середине марта, то есть почти через четыре месяца. И еще, они зачем-то попросили всех пройти полное медицинское обследование. В общем, целая куча формальностей...

II. CONCERTO GROSSO

* * *

Партитура, которую он смахнул с рояля, разлетелась в стороны отдельными листочками. Весь пол на несколько метров вокруг был покрыт белыми островками. Сейчас ему было плевать, хотя вчера по этим самым нотам он усердно разучивал первый concerto grosso Шнитке. Перед ним,  облокотившись на рояль, стояла полураздетая длинноволосая девушка, взглядом, да и всем телом приглашавшая его продолжить начатое. Очередная партнерша-пианистка. У него был талант заводить с ними короткие, ничего не значащие связи. Поначалу секс на рояле в одном из многочисленных кабинетов alma mater, или за сценой большого зала консерватории привлекал его своей оригинальностью и даже некоей долей риска. Спустя почти четыре года романтическое приключение превратилось в привычку. Но привычка все же закрепилась. Да и где еще это могло происходить, если большую часть своего времени он проводил здесь?

Прошло полчаса. В коридоре послышались шаги. Кто-то затарабанил в закрытую изнутри дверь и иронично продекламировал:
- Товарищи музыканты, хватит так активно упражняться!
Пианистка вопросительно взглянула на Небожителя.
- Это Композитор. Нужно ему трубу отдать. Придется открыть,- резюмировал он.
Девушка соскользнула с рояля. Оба начали торопливо приводить в порядок одежду.
- Имейте совесть, инструмент отдайте, - делано стенал Композитор из-за двери.

Двойной поворот ключа, и дверь наконец-то открылась.
- Ну, как занятия? – иронично поинтересовался Композитор.
- Нормально, - еле скрывая недовольство, буркнул Небожитель. А ведь они дружили целых десять лет, еще со школы. Но в последние полгода отношения как-то разладились. Конечно, Композитору в гордом одиночестве при отсутствии постоянной подруги легко быть правильным и вечно капать на мозги! «Ну, как он не может меня понять!» - сетовал про себя Небожитель.
Все занятия явно были закончены. Пианистка собрала свои ноты и, попрощавшись, выскользнула за дверь. Композитор укладывал трубу в футляр. Небожитель собирал разбросанную по полу партитуру. Полминуты, показавшиеся ему часом, прошли в угнетающем молчании. Наконец Композитор сказал:
- Уже половина девятого. Домой едешь?
- Угу.
- Или к ней?
Последний вопрос, прозвучавший одновременно с его «угу», повис в воздухе свинцовой глыбой.
- А знаешь, - устало и неожиданно искренне сказал Композитор, - она чувствует, что ты ускользаешь... Не понимаю, зачем ты так себя ведешь? Ну, где еще ты найдешь себе такую? Вы ведь почти идеальная пара...
Небожитель молча запихивал ноты в карман футляра своей виолончели. «Черт, мне еще сейчас с ним до метро идти!» - невесело прикинул он.
Композитор укоризненно глядел на Небожителя, а внутри у него росло ощущение, что все потеряно, и эти его жалкие попытки ничего уже не решают. Да что это он, в конце концов? Ведь это не его дело. Они сами взрослые люди, разберутся! Только для некоторых людей было бы лучше, если бы у них не было свободы выбора.

* * *

Пивная забегаловка гудела, как громадный улей. Посетителей было больше обычного. Пятничный вечер, как никак!
- Вот эта мадам, - Небожитель с улыбкой протянул Админу мобильник. На дисплее было фото Пианистки.
- Ну, ты даешь! Слушай, а твоя..., - вкрадчиво и неуверенно то ли спросил, то ли просто вслух подумал Админ.
Небожителя вдруг захлестнул необъяснимый и неоправданный приступ сочинительства. Порой он выдумывал что-нибудь эдакое, и, будучи почти всегда безобидным, это вранье сходило ему с рук, а точнее, просто никогда больше не всплывало. Тем более что вранья-то всего ничего – прихвастнуть немного. В запале он выдал:
- Да она знает. Просто сильно любит.
- Мало похоже на правду, - засомневался Админ. – Хотя она у тебя действительно мягкая такая, спокойная.
- Просто, знаешь, она у меня серьезная, а все остальное – это так, для разнообразия. И она это тоже понимает, - Небожителя продолжало нести.
- Ну, не знаю... Если бы у меня с кем-нибудь были такие отношения, да еще и два года, - пожал плечами Админ.
- Только не надо мне на мозг капать, ладно? – Небожитель безуспешно пытался скрыть раздражение. «Нет, они сговорились что ли? Сначала Композитор три дня назад. Теперь вот Админ... И вообще, это на меня не похоже, что-то я слишком часто стал раздражаться». С Админом он дружил уже лет семь, и дружба эта была гораздо ближе, чем с кем бы то ни было. Конечно, она не остынет из-за такой мелочи! Ведь Админ и сам тот еще циник! С него станется!

* * *

Черт, ну дает! Как он мог забыть у нее дома мобильник! С утра они проспали, и каждый умчался по своим делам на скорости болидов формулы-1. Хотя ладно, у нее ведь тоже намечался насыщенный день. Кто станет думать о забытом телефоне?

* * *

Поздний вечер. Он по привычке позвонил в дверь. Ответа не было. «Странно, что ее еще нет». Ключ от ее квартиры был у него уже давно. Верхний замок. Нижний. Дверь открылась в темноту со знакомыми запахами ее дома. Не включая свет, он снял в прихожей кеды и зашел в комнату. Рука непроизвольно потянулась к выключателю, но замерла на полпути. На диване, в зыбкой полоске отсвета уличного фонаря, падающей через незанавешенное окно, сидела она.
- Привет! – кажется, его голос немного дрожал от растерянности. – Ты не будешь против, если я включу свет?
Она отрицательно мотнула головой.
На письменном столе в глубине комнаты его мобильный, переставленный ею на беззвучный режим, усиленно моргал по причине очередного, наверняка, сто какого-то звонка Пианистки. Но Небожитель совершенно забыл о нем, заинтригованный неожиданной игрой в партизан и врагов народа.
Он прошел дальше в комнату и вместо люстры зажег бра. Потом сел рядом с нею:
- Что стряслось-то?
Она молча взяла со столика и протянула ему полупрозрачный пакет с какой-то тканью или шерстью.
- Да что же это такое! – улыбнулся он. - Просто вечер интриг и загадок!
Она по-прежнему молчала и только слегка приподняла брови, как бы приглашая его ознакомиться с содержимым пакета.
- Что ж, - он запустил руку в пакет и вынул то, что там лежало. Нечто мягкое и пушистое оказалось в его руках. Он пригляделся. На пару секунд его просто парализовало. Это были волосы. Волосы той, последней его Пианистки. Они струящимися прядями рассыпались по его коленям. Часть соскользнула на пол. Он молниеносно вскочил с дивана, стряхивая с  себя настырно цепляющиеся к джинсам и носкам волосы, и стал нервно ходить по комнате. Ему понадобилось секунд пятнадцать, чтобы хоть как-то справиться с собой. Да, давненько его не встряхивали с такой силой!
Она молча следила за ним взглядом. Он готов был поклясться, что ее это забавляет. Конечно, так красиво вывести его из себя, сообщить, что она обо всем догадалась! Подвела реакция. Да разве ему в голову приходило, что от нее можно ожидать такого!
- Ну что, что??! – раздраженно бросил он ей, наконец, остановившись посреди комнаты.
- Ты – предатель,  - довольно твердо сказала ему она.
Нервы просто зашкаливало, он никак не мог собраться  с мыслями и тут же выпалил еще более раздраженно, с лихорадочным смешком:
- Да, да! Я предатель!
Вдруг ее твердость словно сломали. На нервах ему показалось, что он даже услышал какой-то щелчок. Она то ли в бешенстве, то ли в отчаяньи, а может все вместе, вскочила с дивана и отбежала в противоположный конец комнаты, к письменному столу. И вдруг его осенило, что до этого момента, до этой самой фразы, она просто не знала, что было правдой, не верила до конца. А он, в своем дурацком раздражении, как маленький и глупый, припертый к стенке пацан, выкупился сам.
Она отчаянно смотрела на него. Белки ее глаз покраснели, он только сейчас заметил это. Еще пара секунд неимоверного напряжения и... Она то ли закричала, то ли застонала, как смертельно раненый зверь, и метнула в стену напротив схваченную мгновением раньше со стола кружку. Пролетев сантиметрах в двадцати от него и ударившись о стену за его спиной, она разлетелась вдребезги. Победа прислонилась к притолоке и медленно, как бы скользя по ней, опустилась на пол. Она молчала, уставившись куда-то сквозь него, только из глаз струились неконтролируемые слезы. Внезапная, почти вакуумная тишина после этого странного даже не скандала, а просто клубка переплетенных, перегруженных молчаливой нервностью ощущений, непосильной тяжестью легла на плечи. Ему было трудно даже дышать.
Секунд через десять он более-менее взял себя в руки и сел на диван, чтобы не маячить столбом посреди комнаты. Странно, а ведь она поразила его даже этим! Этой выходкой. Только это уже не было сценическим фарсом. За два года он ни разу не видел у нее настолько сильной реакции на какие-то внешние обстоятельства, события, поступки. Вечно спокойная, мягкая, очаровательно-живая и при всем этом почти эталонно-правильная – такой она была для него. Значит, все эти эмоции уходили в работу? Действительно, ведь она рассказывала, что этому ее учил Максимов.
- Знаешь, однажды, когда я еще училась в студии, - глухо выговорила она, продолжая смотреть сквозь него, как-будто прокручивая на противоположной стене на воображаемом кинопроекторе все, о чем говорила, - на вторую сессию каждый делал персональный этюд. Я играла девочку-самоубийцу, которая решила прыгнуть с крыши шестнадцатиэтажки. Но у меня никак не получалось поверить в предлагаемые обстоятельства и органично все отыграть – я просто не ощущала, что стою на бортике и могу сорваться в любой момент. Тогда Худрук заставил меня влезть на стол посреди класса. Но даже это не помогло. Он маялся со мной около недели, и все без толку. Через неделю перед началом занятия он сказал мне следующее: «Если сегодня ничего не получится, снимаем этюд, придется тебе придумать что-то другое». Это звучало, как смертельный приговор, я чуть не расплакалась от досады. Еще хуже мне стало, когда, даже видя мое состояние, он вызвал меня первой и заставил лезть на злополучный стол. Мне было непередаваемо горько и обидно, вся актерская карьера казалось оконченной, так и не начавшись, а весь год в театре – жестокой ошибкой. Я, медля, влезла на стол. Мне действительно хотелось умереть в тот момент. А мозг припоминал еще худшие, уже никак не связанные с этюдом или театром неудачи, постигавшие меня в жизни. Стало так паршиво, что я была согласна со своей девочкой-самоубийцей, что жить незачем. В таких мыслях при полном молчании группы я муравьиными шагами подходила к краю стола. Стол был очень шатким. И вот, стоя на самом краю, я посмотрела вниз и вдруг увидела там, внизу асфальт, детскую площадку, людей, ласточек, пикирующих  на уровне десятого этажа. Меня обуяла дикая паника, я поняла, что не хочу умирать, что не хочу прыгать, что я сошла с ума, раз сюда влезла и, наверно, сейчас упаду. Сигану вниз и все! Я с диким криком дернулась назад. Стол перевернулся. Я налетела спиной на ширму и больно ударилась головой о стоявшую за ней скамейку. Плюс еще, при падении полубоком правая рука подвернулась под туловище и дико болела. Позже в больнице продиагностировали закрытый перелом. После этого случая, на сессии, хоть и со сломанной рукой, я великолепно отыграла этот этюд перед режиссером театра на обычном полу, без каких-либо вспомогательных средств. Потому что я верила, что за проведенной глазами воображаемой линией  - пропасть. Верила...
Она замолчала.
Он поймал себя на том, что избегает ее настойчивого взгляда. Просто не хочет смотреть в глаза. Наверное, это для нее уже профессиональная привычка – оценивать эффект, производимый отвлеченной речью. Интересно, все это сейчас кажется комедией только ему, или для нее это тоже своего рода представление? Месть за измену коварному предателю? В мыслях он пытался иронизировать. И вдруг, даже не вдаваясь в определения, понял. Да, точно... Это было чувство вины.
- Меня всегда поражало в тебе сочетание абсолютного цинизма с романтичностью, даже идеализмом, - задумчиво сказала она, - но я никогда не задумывалась об обратной стороне таких вещей.
- Хм, - она улыбнулась губами, -  я знаю, ты всегда считал меня утилитарным снобом за все эти красивые, правильно построенные фразы в такие эмоциональные моменты. Но в этом есть свой смысл. Лексическая комбинаторика отвлекает. Дает шанс держать себя в руках.
Она устало вздохнула и, опустив голову, оперла лоб о ладонь. Оба долго молчали. У него в голове уже давно кипел аналитический аукцион под названием «орел-решка». Он гадал, что же сейчас нужно сделать. Просить прощения? Молчать? Оправдываться? Пытаться смягчить ситуацию? Просто сексом заняться? Нет, последнее, пожалуй, перебор. Уйти? Легко, но нет. Не выбрасывать же два года их отношений! И она ведь не выгоняет. Все, что приходило в голову, казалось абсолютно неподходящим. Наконец, устав от собственного монолога, он позволил себе пару секунд ни о чем не думать. Потом встал и, подойдя к ней, опустился на колени:
- Знаешь, я все понимаю... Понимаю, как это звучит...
Она все еще не поднимала головы.
- Мы можем долго выяснять отношения. Или рассказывать друг другу притчи... что-то говорить... Но я тебя люблю, и в этом вся правда. Поэтому, что бы я ни делал, я все равно в итоге здесь, с тобой... Я тебя действительно люблю.
Она подняла голову и внимательно смотрела на него. Ему даже начало казаться, что убийственное молчание в последние месяцы преследует его с завидным постоянством. Наконец она ответила:
- Странно... Ты никогда этого не говорил. Неужели, чтобы слышать про твою любовь, нужно столько боли? – она, не сумев все-таки сдержать себя под его взглядом, снова беззвучно расплакалась. Он обнял ее, и она не сопротивлялась. Значит, простила. Коктейль из облегчения и радости был приправлен легким чувством неловкости. Как-будто он обнимал ее впервые. Конечно, он знал, откуда эта скованность. Но точно не знал, сколько понадобится времени на то, чтобы ее перебороть.

III. АДЕКВАТНАЯ РЕАКЦИЯ.

* * *

Утром вокруг консерватории, да и в самом здании, начиная с холла, было весьма оживленно. Студенты разных факультетов сновали туда-сюда, отдельные группы просто стояли. Небожитель лавировал в этой толпе, словно акула в огромном аквариуме. Но добыча почему-то все не показывалась. Вдруг знакомый голос окликнул его откуда-то сзади. Ему даже не нужно было смотреть в ту сторону – он великолепно видел силуэт, отражаемый затемненным оконным стеклом холла.
Не дойдя всего полуметра, Композитор получил от Небожителя резкий удар в грудь с разворота. Пока он оправлялся даже не столько от боли, сколько от шока, окружающие активизировались и лишили Небожителя возможности причинить Композитору еще какой-либо ущерб. Небожитель нервно пытался вырваться, но тщетно. Композитор смекнул, в чем дело, и с усмешкой смотрел на него:
- Я ей ничего не говорил. Она сама догадалась.
Небожитель смачно ругнулся, опустил руки, как бы давая понять, что он не опасен, и, как только его отпустили, понесся к выходу из здания.
«Черт!» Досадная злобность и бессилие, совсем уж непривычные ощущения, душили обычно миролюбивого и порой даже чересчур расслабленного Небожителя. Он вдруг понял, что ему просто хотелось излить на кого-то свое раздражение. Например, на Композитора, который был очевидно ни при чем.

Вылетев на крыльцо, он остановился возле декоративного, неработающего в это время года фонтана и вперился невидящим взором в пространство перед собой. Толпа, сновавшая туда-сюда, воспринималась расфокусированным зрачком, как сюрреалистичные цветовые пятна  разных форм и размеров, движущиеся в диффузорном беспорядке. Он сморгнул. По лестнице ему навстречу, уставившись на дисплей своего iPod-а, поднималась Пианистка. Волосы длиной со спичку торчали в модном беспорядке полупанковского, совсем не свойственного ей стиля. «Вот только ее и не хватало!» Небожитель совершенно потерялся. Уже почти поравнявшись с ним, она, наконец, заметила его, но молча отвернулась и демонстративно пошла дальше.
- Постой-постой, - Небожитель механически схватил ее за рукав плаща, даже не зная, что скажет в следующий момент.
Пианистка остановилась и развернулась к нему. Снисходительно-равнодушное выражение лица, да и сама поза отчетливо говорили: «Ну, что еще?» И только в глубине глаз светилось что-то другое, совсем не соответствовавшее избранному ею курсу поведения, – обида, беспомощность и немного презрения.
- В милицию будешь подавать на нее за хулиганство? – вдруг ни с того ни с сего спросил Небожитель и дополнительно пояснил свой вопрос, пропустив между пальцами тонкую прядь собственных волос.
- Не буду. Ей и тебя одного хватает. Если бы я знала, не стала бы вмешиваться в существующие отношения, - Пианистка укоризненно смотрела на него.
- Спасибо! – Небожитель просто не нашелся, что бы еще ответить.
- Да не за что, отче! – язвительно сказала она, молитвенно сложив ладони, и, с издевательской улыбкой помахав ему, развернулась, чтоб продолжить свой путь.
- Слушай, ну зачем все эти язвы? – задержал ее еще на пару секунд Небожитель. «Хотя чего же я еще ожидал?»
Пианистка, на ходу обернувшись, бросила уже без тени издевки:
- Просто мне жалко тебя и... вообще...
Небожитель в ступоре смотрел, как ее поглотили зеркальные двери здания. Час от часу не легче! В голове набатом звучало ее «Да не за что, отче!». Да, его смутило последнее слово. Совсем не свойственное для Пианистки в обыденной жизни. Неужели она сказала правду? Женщины! Черт бы их побрал!..

* * *

Небожитель полчаса собирался с духом, чтобы позвонить Победе. Но ни одна из вопросительных фраз, приходивших ему в голову, не казалась подходящей. «Отче! Это значит отец. То есть дети. Нет, ну только не сейчас...» За это время незаметно для себя он добрел до речки, протекавшей через весь центр города, перешел дорогу и углубился вправо от проезжей части. Метров через тридцать он спустился к берегу и уселся у воды. Ни единой отчетливой мысли – только странная тяжесть в голове, светло-голубая скользящая гладь и грохот воды на водозаборе находившейся рядом небольшой электростанции. Странно. Впервые в жизни Небожитель пожалел о том, что не курит. Возможно, это бы как-то отвлекло. Один на один с собственной свободой выбора. Хм... А разве в этом есть смысл? Разве это помогало или как-то спасало положение? Вся эта философия свободы, ощущение независимости – разве это что-то меняло? Он, конечно, умел абстрагироваться от чего угодно и взять себя в руки, но на этот раз почему-то душевного комфорта это не несло. Делать людям больно, пользуясь их врожденной тактичностью или просто лучшими чувствами – это можно, но быть самому так неожиданно втянутым в такое – это было неприемлемо...

Сам не заметив, как, он просидел на берегу около двух часов, пока не почувствовал, что окончательно окоченел от пощипывающе-свежего ноябрьского ветра в своем легком анораке. Тусклое солнце грустно глядело сквозь подернутую облачной дымкой толщу атмосферы, уже бессильное кого-то согреть даже в разгаре дня.

Он поднялся, вышел на дорогу и бесцельно побрел дальше. В небе отпечаталась кремовая дорожка от пролетевшего самолета.

Космос  – излюбленное место тусовки местных экстремалов среднего школьного возраста. Три скейтера разложились у основания монумента, видимо отдыхая, и назойливо пялились в его сторону. Потому что он странный? Потому что они странные? Или потому что им не на что больше пялиться? Вокруг высившегося неподалеку здания прокуратуры работали фонтаны. Запах намокшей пыли напоминал о дожде. Еще метров двадцать вперед – и снова пахнет абсолютно сухой и пыльной осенью.

Еще пятьдесят метров, и Небожитель брел мимо места, где раньше была детская площадка. Ее называли Голубые Купола, потому что игровая крепость на площадке была построена в восточном стиле и декорирована голубым кафелем, с четырьмя изящными куполками по углам. Саму площадку было совсем незаметно с проезжей части – она была обнесена густым еловником. Когда-то ему здесь было хорошо. Однажды на прогулке, взявшись за руки, они, как бесшабашная детвора, кружились на такой скорости, когда казалось еще немного – и оба разлетятся в разные стороны, и единственное, на чем ты сосредоточен – это лицо  напротив, а позади него почти сливаются в общую зелено-голубую массу ели и кафельный форт-пост. Была романтика. С той самой Победой? Сейчас, на фоне асфальтовой дороги, проложенной в этом месте доблестными градостроителями, все то прошлое казалось наивной детской сказкой...

Часа через четыре бесцельных кружений по городу он пришел к ней. Ее еще не было. Не пробыв в квартире и минуты, он взял с полки ключи от лаза на крышу и вышел. Она жила на четвертом этаже шестнадцатиэтажки, несуразно высокой по сравнению с соседними пяти и девятиэтажками. Иногда они любили сидеть на крыше. Он даже играл там пару раз – это были такие полуимпровизированные любительские фотосессии. Он играл, а она фотографировала. Его портрет, сделанный во время одной из таких «креативных вечеринок для избранных» и сейчас висел у нее в спальне.

Закат был блеклый, холодный и знобливо-ветренный – настоящий ноябрьский закат. Он стоял, опершись о бетонный бортик, и смотрел на город. Победа наблюдала за ним уже несколько минут, но он заметил ее присутствие, только когда она, одновременно с объятьями, накинула ему на плечи его шерстяной свитер. Он молча скинул анорак, надел свитер. Потом, напялив один рукав анорака ей, а второй себе, обнял ее, и они продолжали молча смотреть на выцветающий город. Закатная палитра сменилась неуловимым рассеянным светом наступающего вечера и в момент, когда казалось, что темнота окончательно восторжествует и поглотит город, повсюду вспыхнули гирлянды придорожных фонарей.

* * *

Ужин проходил в гнетущем молчании. Так казалось Небожителю. Ненароком бросаемые время от времени бытовые фразы не спасали, а только усугубляли это идиотское ощущение. Конечно, он понимал – это оттого, что были более глобальные, требующие разрешения вопросы, нежели количество салата у него в тарелке. Плюс еще его вчерашнее ощущение неловкости продолжало витать в воздухе.
В конце концов, даже бесцельное ковыряние вилкой десерта, состоявшего из шоколадного пирожного, зашло в тупик. А ведь это почти за гранью реальности для бесцельных занятий!
- Слушай, а ты ничего не хочешь мне рассказать? – он решительно поднял на нее глаза.
Победа помолчала, как-будто смакуя паузу. Что-то такое было в этих глазах… В сущности, он уже почти был уверен в ответе.
- Еще вчера хотела, - она невесело усмехнулась и закусила нижнюю губу. Его глаза приглашали ее продолжать.
- У меня будет ребенок. Абсолютно точно, - поспешно сказала она, предваряя, как ей казалось, наиболее вероятный комментарий.
Он остался сидеть, не шелохнувшись. Ему вдруг вспомнилась вчерашняя сцена. Только сейчас он чувствовал себя на ее месте. Это когда ты сначала не уверен до конца, и упиваешься малейшей тенью сомнений, а потом – одно слово, и все кардинально меняется, все эти тени отступают. А ты остаешься один на один с фактом.
Она выжидательно смотрела на него. Вот! Опять от него ждут реакции! Такой правильной человеческой реакции! А как на подобные известия реагируют нормальные люди? В голове моментально пронесся приторный сценарий а-ля «бразильский сериал», где все радуются, обнимаются, целуются и т.д. Но вместо того, чтобы изобразить хоть какое-то подобие радости, слегка приподняв брови, он выдал с нервным смешком:
- А ребенок от меня?
Вопрос повис в воздухе, как если бы он вместо этой фразы щелкнул кнутом. Небожитель взглянул на Победу. От нее исходила странная волна гнева перемежающаяся еще чем-то. Болью? Безразличием? Ненавистью? Презрением, как утром у Пианистки? Или любовью? Никак не получалось разобрать. Видимо, собрав всю силу воли, Победа тихо и наигранно спокойно сказала, даже не глядя в его сторону:
- Пошел вон!
Черт, что за тупость! Он же прекрасно понимал, что, как только выйдет за дверь, она ударится в еле сдерживаемую истерику. Понимал, что обидел ее, в общем-то, ни за что. Тем не менее, он, как сомнамбула, медленно встал, прошел в коридор, обулся, накинул анорак и вышел, закрыв дверь. Да, он все понимал! Знал, что не прав. Но ничего не мог с собой поделать! Ну, не даются ему эти чертовы адекватные реакции! Его самого почти физически трясло от всего происходящего. Хотелось только одного – проснуться где-нибудь в другой жизни и совсем другим человеком. Но вокруг был все тот же расцвеченный огнями ночной город. Город, который вдруг начал душить. И от которого некуда было деться.

* * *

Около одиннадцати часов Небожитель, устав бесцельно бродить уже во второй раз за день, направил свои стопы к дому Админа. Конечно, шансов один на миллион, что он будет дома, и мобильник что-то не отвечает, но Небожитель упрямо шагал к цели, как-будто от этого зависела вся его дальнейшая жизнь.
Удивительное дело! Мало того, что Админ был дома, он не спал, сидел в одиночестве за компом и, в общем-то, не был занят! Искренне обрадовавшись неожиданно свалившейся ему на голову компании, он начал атаковать Небожителя житейскими и офисными историями, скопившимися за прошедшую неделю. При этом Админ настолько увлекся, что даже не заметил, что за полчаса, прошедшие с момента прихода Небожителя, последний изрек не более десяти слов.
- Прикинь, у меня ребенок будет! – вдруг брякнул Небожитель посреди очередного монолога Админа, нить которого он уже давно потерял в погоне за своими собственными мыслями, пытаясь хоть как-то упорядочить весь этот бардак в голове. «Неужели, это я говорю? Да быть не может!» Со стороны он сам себе напоминал такого зеленого щегла лет семнадцати, который вдруг так вот нехило попал и разволновался до дрожи в коленках. Эта карикатура на самого себя даже позабавила его на долю секунды.
Админ, не ожидавший такого поворота беседы, удивленно наморщил лоб, но уже через мгновение, как бы опомнившись, протянул ладонь для рукопожатия и начал, сначала неуверенно, но все бойче, излагать приличествующие случаю поздравления. Естественные в подобном случае расспросы не заставили себя ждать. Сбивчивые и не вполне уверенные ответы Админ отнес на счет волнения и радости по поводу отцовства.
На волне общего возбуждения, порожденного слепым оптимизмом Админа относительно полученных новостей, друзья быстро обзвонили пару знакомых и, выяснив местоположение оных, отправились в Irish pub, где уже заседали трое сослуживцев Админа. Те с энтузиазмом принялись отмечать появление нового повода выпить. Таким образом, уже через полтора часа Небожитель был пьян в хлам.
Почти в бессознательном состоянии барахлящего автопилота, по дороге домой на пустой темной улице Небожителю вдруг снова пришла в голову вся эта цепочка посетивших его днем размышлений об адекватных реакциях. Он остановился. Его дико вертолетило. И вдруг он поднял голову к небу и начал безостановочно, истерично смеяться, не обращая внимания на шумные выкрики удивленного и даже, казалось бы, внезапно протрезвевшего Админа. Небожителю было смешно до чертиков – он понял, что единственная адекватная реакция, которую он оказался  в состоянии выдать – это напиться вдрызг с другом, которому он даже не попытался объяснить, как все обстоит на самом деле. Это выглядело смешно и жалко. Впервые в жизни ему стало противно от самого себя.

IV. КОНВЕРТ.

* * *

Три дня спустя. Одиннадцать утра. Небожитель стоял посреди ее пустой квартиры. За время его недельного отсутствия никаких глобальных изменений не произошло. По крайней мере, в интерьере квартиры. Касаемо всего остального он так и не решил, как себя вести, поэтому ему ничего другого и не оставалось, как действовать по принципу «куда кривая выведет». Он поймал себя на том, что с удовольствием разглядывает ее вещи. Даже воздух в квартире почему-то казался приятным. Надо же, по пути сюда он не отдавал себе отчета в том, что настолько по ней соскучился!

* * *

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Всхлип. Свои собственные до омерзения липкие ладони. Вдох-выдох. Безразличный бетон лестничной клетки вокруг. Першение в горле. Победа дотронулась рукой до лба. Голова горела. Вдох-выдох. Как все громко в подъезде! Дыхание. Сколько их еще – этих вдохов и выдохов? Вдох-выдох. Как-будто она убежала от дикого зверя. Всхлип. Никак не получается успокоиться. Что за незадача – убежать от зверя. Вот от факта никуда не денешься. На нервах, пока доехала до дома она измяла в руке злополучный белый конверт с непонятным медицинским кодом. Ах, эти милые врачи! Эти улыбчивые медсестренки! Они пытались не травмировать психику легковозбудимой артистки! В голове у нее носилась хоровая какофония: «Вы не волнуйтесь, пожалуйста! Это только первый тест, иногда бывают ошибки. Только попросите пройти обследование всех своих родственников и..., - врач запнулся на долю секунды, - партнеров. Ну, вы меня понимаете... Половых партнеров... Или мы можем вызвать их в официальном порядке... Но поверьте мне, это необходимо... И потом, чем раньше об этом становится известно – тем лучше... Да что вы! В наше время это уже давно не смертельный приговор... Ребенок? У вас будет ребенок? Это сложнее... Впрочем, у вас есть шанс...»

* * *

Звон ключей за дверью вывел Небожителя из состояния полета неопределенности. Неважно, что он так и не придумал, что делать и говорить, главное, что он здесь! Наверно, она все поймет и так. Да конечно поймет! Иначе и быть не может...

Ее заплаканное лицо просто сбило его с толку.
- Что такое, Солнышко? – он кинулся к ней. Она разрыдалась еще сильнее. Пару минут ушло на то, чтоб ее успокоить. Заплаканная, она обреченно протянула ему конверт, и вдруг совершенно успокоилась. Только редкие всхлипы и слегка потекший макияж свидетельствовали о недавней истерике. Ей на пару минут стало очень легко и совсем не страшно. Даже захотелось улыбнуться. Это была такая знакомая реакция на его присутствие. Победе было приятно, что даже в такой ситуации ей доступна роскошь подобных ощущений. И самое удивительное, что никакой злости по отношению к нему она больше не испытывала. Хотя в первый момент после разговора с врачом, когда она еще была далека от истерики, и просто отходила от шока, ей хотелось убить Небожителя собственными руками.

Небожитель в замешательстве вертел в руках конверт. Он смотрел на нее, почти ощущал странную смену эмоций, но ощущение не давало ему привычного объяснения, в чем дело. Или он перестал ее чувствовать как раньше? Наконец он вынул содержимое конверта. В глазах запестрело: много каких-то показателей, штамп с чьей-то подписью, слово «ВИЧ» и в самом нижнем углу слово «положительно». Положительно – это хорошо. У нее истерика? Он поднял на нее глаза в надежде, что она как обычно скажет ему, что все хорошо. Но она молчала. В голове роились смутные воспоминания с лекций по валеологии. Да точно, там такое было – положительно в этом случае означает наличие вируса в крови. Он положил конверт на край стола, почти упал в кресло, подобрал колени к груди и просто молчал. Редко и громко дышал и старался ни о чем не думать...

Через пол часа он поднялся с дивана и в упор посмотрел на нее, также молча сидевшую с другой стороны.
- Как ты могла? – презрительно бросил он стальным голосом и, резко развернувшись, ушел в коридор одеваться. То, что он услышал в ответ, вызвало в нем холодок ужаса. Она наигранно и нервно рассмеялась, а потом бросила в пространство:
- Во мне этот вирус всего-то около полугода, он мог еще долго себя не проявлять, но что странно – последние два года у меня был только один партнер…

* * *

То ли утро стало для Небожителя хронически тяжелым временем суток, то ли он был действительно окончательно измотан морально, но подниматься на следующий день совершенно не хотелось.
Странно, как буквально за неделю вся привычная жизнь может быть перекорежена каким-то невыносимым бредом обстоятельств! Кофе и пустота, поселившаяся теперь даже в корпусе вдруг ставшей ненавистной виолончели, начали привычно-хмурый ноябрьский день. Зависимость. Ему казалось, что творчество и привязанность - вещи взаимоисключающие. Трудно было в это не верить. А верить было еще труднее, потому что фактор, подлежащий исключению, был очевиден. Она. Его Победа. С его ребенком и с неизлечимой болезнью.
Впервые в жизни из-за каких-то внешних событий, независящих от него обстоятельств ему не хотелось работать. Нет, не «не хотелось», а просто не работалось. Он, кажется, начинал понимать все эти толпы, как ему раньше казалось, фриков и хронических неудачников, годами сидящих на антидепрессантах или употребляющих прочие стимуляторы нервной деятельности.
Больно? Он не знал, было ли ему хоть немного больно. Если и было, то само ощущение было настолько непривычным и новым, что он даже не осознавал, что ему больно.

* * *

Следующую неделю Небожитель прожил как в анабиозе. Все, что его занимало, были его мысли. Он практически ни с кем не общался и ни на что не реагировал. Пропускал вопросы, путал ответы, мог просто уйти посреди чьего-то монолога, единственным слушателем которого и являлся. В СПИД-центр идти пока не хотелось, он и так уже предвидел результат. Знать окончательно, что ты обречен? Потом он решил, что надо позвонить Пианистке, но  и этого не сделал, успокаивая себя тем, что пользовался презервативами. В конце концов, ему пришлось взять себя в руки. Он поехал в СПИД-центр и прошел тест на ВИЧ.

Неделя до получения результата прошла более-менее продуктивно: он возобновил занятия музыкой, исправно появлялся на работе в оркестре, где полным ходом шла подготовка к рождественским и новогодним концертам. Но вот настал назначенный эскулапом день. После всех разговоров с врачом, которых Небожитель почти не запомнил, он наконец-то вышел из кабинета с таким же белым конвертом, как в тот день у Победы. Единственным, что в этот момент пришло в голову Небожителю, была цитата из творчества Земфиры: “А у тебя СПИД, и, значит, мы умрем...”
Он пытался прислушаться к своим ощущениям, но нет, тишина. “Это запоздалый шок или мне действительно наплевать?” – с такими мыслями Небожитель минуты три стоял перед окном на третьем этаже городского СПИД-центра, вперившись расфокусированным взглядом в пространство перед собой. Внизу, по шестиполосной дороге непрерывным потоком двигались машины. Утренний наплыв городского транспорта был в самом разгаре.

Небожитель вышел на улицу. Чем заняться, он не знал, поэтому, привычно погрузившись в себя, просто побрел домой. В срок начавшаяся зима щедро заливала декабрьский холод солнцем. Все вокруг казалось четко очерченным, твердым и слишком ярким. Такой город был даже более безразличен, чем прошлой ночью, когда полупьяный Небожитель шел домой с очередной бессмысленной тусовки, где он пытался отвлечься. Вчера город хоть и молчал, но не казался таким уж безучастным - швырял в него ненароком сорванные с бескровных ветвей полуистлевшие листья, которые минувшая осень скрючила до неузнаваемости и превратила в застывшие маски отчаянья, злости и разочарования.
А сегодня не было никакого намека на чувства - даже небо было твердым, как-будто непроницаемый монолит навис над городом и давил своей массой. Ни единое облачко не рискнуло даже намекнуть, что оно где-то здесь, неподалеку. Гробовое молчание сияющего дня. На этот раз даже привычная головная боль не посмела его нарушить. «Неужели это и есть начало конца? С другой стороны, все не так уж глобально плохо. Я же всегда понимал, что когда-нибудь умру. Правда, надеялся, что не так скоро, и не знал, от чего именно, но... если у меня в запасе еще есть десять-пятнадцать лет, то этого вполне хватит, чтобы пожить в свое удовольствие...»

Всю дорогу он занимался поисками положительного в сложившейся ситуации. Но, приехав домой и сидя в одиночестве в пустой квартире, вдруг понял, что ему страшно. Страшно до неведомых доселе пределов. Ужас, как лезвие бритвы, исполосовал мозг. Нужно было как-то отвлечься, с кем-то поговорить. Но не хотелось абсолютно ничего.

Пару дней Небожитель в полной прострации слонялся по дому, даже не замечая, что декабрь аномально потеплел, и столбик термометра поднялся до немыслимых в это время года семнадцати градусов. На нервы действовало малейшее напоминание о нормальной жизни – детский смех во дворе, по-весеннему теплый ветерок, то и дело струящийся в форточку, беззаботный солнечный свет, мамино беспокойство о завтраках, ужинах и оплате коммунальных услуг. Как-будто ничего не изменилось – мир жил своей жизнью и даже не собирался рушиться. Но ведь все было по-другому. Все изменилось! По какой-то чертовой случайности сейчас, в эту самую минуту в его венах бежит кровь, в которой с неимоверной скоростью распространяется ненавистный вирус, убивающий эритроциты, эти чертовы клетки Т4. И когда их уровень будет предельно низок – как он прочитал, двести на миллиграмм крови или меньше - организм окажется беззащитен. И он, Небожитель, умрет от какой-нибудь чертовой болезни. Может быть, даже от банального гриппа. «Это было бы смешно, если бы было не про меня!»

V. СВОБОДА

* * *

После нового года мама уехала к брату. В первые минуты после отбытия поезда Небожителю казалось, что он даже ничего не почувствовал – обычный блеклый январский день и ничего больше. Но после ее отъезда дома стало совсем неуютно. Из каждого угла, несмотря на горы хлама, складируемого тут и там Небожителем в процессе жизнедеятельности и включающего в себя ношеные вещи, какие-то ноты, упаковки, флайеры, газеты, из каждого угла и даже из-под кровати на Небожителя давила пустота. Нет, не одиночество, а именно пустота! Одиночество его никогда не пугало – он всегда мог занять себя сам. А пустота... Настолько он, пожалуй, никогда раньше ничего подобного и не ощущал!

В тот день, вернувшись с вокзала и упав в кресло,  он стал зачем-то разглядывать кипу бумаг на столе. Стал читать обрывки фраз, что были на виду. Получались забавные полубредовые предложения. И вдруг в глаза бросилось слово «пустота», выделенное жирным шрифтом – он дошел до старого черновика сценария к последнему ее спектаклю. Это была последняя страница, он точно помнил, еще в театре эта фраза странно резанула ему слух: «Свобода - это та пустота, которая есть у каждого из нас. Та, которую мы заполняем всевозможными обязательствами...».
Он поднялся, не глядя, сгреб в охапку все бумажки со стола и запихал их в пакет с мусором.

* * *

Рождественские морозы в том году разошлись не на шутку, как бы мстя за чересчур теплый декабрь. После Рождества снег валил с небольшими промежутками всю неделю и к Старому новому году город был похож на парадную резиденцию Снежной Королевы где-нибудь в Арктике. В новостях говорили, что это были самые сильные морозы за последние пятнадцать лет.

В канун 13 декабря Небожителю позвонил Админ:
- Привет! Ты куда потерялся? Совсем тебя не видно, даже 31-ого не позвонил, не зашел. Все хорошо у тебя?
Небожитель помолчал немного и безразлично выдохнул:
- Да, все нормально.
- Может хоть по старому стилю новый год отметим? Приходи!
- Ну, ладно! – ответил Небожитель и подумал, кладя трубку: «Бессмысленное затворничество действительно пора прекращать».

Через час Небожитель стоял перед дверью квартиры Админа. На звонок открыла его мама.
- Ты знаешь, он вдруг сорвался ни с того, ни с сего и уехал к своей девушке. Что-то у них там случилось срочное, - пожала плечами мама Админа.
Небожитель попрощался и вышел из подъезда. Стал звонить Админу.
- А, привет! – голос Админа был очень счастливый и немного взбудораженный, - тут такой кошмар! Прорвало трубу, затопило пол комнаты, мы бегаем как мокрые крысы. Хорошего мало, конечно, но это все так забавно выглядит со стороны, - Админ явно улыбался, даже не смотря на эту неприятную проблему. В трубке слышались еще какие-то шорохи и женский смех, потом шутливая фраза Админа в сторону:
- О, да, детка, ты просто секси в мокрой одежде!
- Может, приехать помочь чем? – поинтересовался Небожитель.
Админ снова засмеялся над чем-то, потом ответил:
- Да ничего, мы справимся тут. Прости, что так вышло…

Небожитель побрел вдоль по проезжей части. «Господи, как все просто! У них там проблемы, а он счастлив! И семи пядей во лбу быть не надо для этого! А я? Закрылся от всех и чуть не довел себя до сумасшествия! С чего я вообще взял, что она мне не нужна. Тем более, мы оба больны…» Небожитель стал энергично голосовать в попытке остановить такси. Вскоре ему это удалось, и он с довольной улыбкой ехал к ее дому. У лифта стало как-то не по себе. А вдруг он это все сейчас придумал от безысходности? Может, он ей не нужен? Или, может, она уже давно покончила жизнь самоубийством? Бывали же прецеденты… При последней мысли он просто похолодел. Ведь он действительно больше месяца прожил в странной прострации и даже не потрудился выяснить, что с ней происходило все это время. Он нервно нажал еще пару раз на кнопку уже вызванного лифта.
Перед дверью он привычно достал ключи. Руки слегка дрожали от волнения. Потом решил позвонить в дверь. Никто не ответил. После секундного колебания он все же отпер квартиру своим ключом. Внутри было темно и пусто. Он зажег свет. Некоторых ее вещей не было, но в основном все осталось прежним. Надо ее дождаться. Он в нетерпеливом предвкушении покружил по комнате и, в конце концов, уселся в кресло. То самое. Легкая тень прошла по лицу Небожителя. Сидя именно здесь он впервые осознал то, с чем жил уже месяц. Но настроение было на удивление хорошим, и ему удалось с легкостью отмахнуться от этих мыслей. Тут взгляд его упал на лежащий на столе белоснежный конверт. Нет, не такой, как те медицинские. Этот был удлиненным, из плотной, приятной на ощупь матовой бумаги. Без единой надписи. Такие она обычно дарила ему каждые три месяца со дня начала их отношений. Там всегда было что-то невразумительно-романтичное – вроде какого-нибудь прозаического литературного этюда в стиле потока сознания или просто какие-то бессмысленные стихи со смутной рифмой и еще более смутным содержанием. На этот раз получить такой конверт было приятно. Когда кажется, что жизнь рушится, бывает приятно констатировать, что в ней остались стабильные мелочи.
Он немного подержал конверт в руках. Очередная порция ее литературного бреда. Кто знал, что когда-нибудь будет так славно просто держать это в руках. Кажется, на душе даже стало теплее.
Потом Небожителю все же захотелось его открыть. Он не ошибся, это действительно было адресованное ему письмо. Только на этот раз отнюдь не о любви или прочей метафизике. Просто пара очень будничных строк, вроде записок, которые в американских фильмах крепят к холодильнику:

«Я уезжаю раньше. Томас решил ускорить наш отъезд. Ему хочется работать с нами, и он прочит успех нашему сотрудничеству. Обещал помочь с иммуномодуляторами и прочим, включая необходимую диагностику и препараты для предотвращения заражения ребенка ВИЧ.

8 января.
P.S. С новым годом! »

«Отлично, она в Мюнхене», - Небожитель машинально сунул письмо в карман джинсов. На долю секунды к глазам подступили слезы. Домой идти не хотелось. Там его тоже не ожидало ничего нового. Как-будто кто-то специально рубил все его надежды, освобождал его ото всех обязательств в этом мире. Она говорила, что он ей нужен. И что же? Его не было, и ничего не произошло. Нашлись другие заботы. Вот и вся правда жизни. Это ему вдруг захотелось романтики! Идиот!
Он выключил везде свет, не раздеваясь, лег поперек кровати и провел всю ночь в смутной и беспокойной дремоте.

* * *

Последующая череда из нескольких недель тянулась невыносимо долго – сессия, какие-то концерты, какие-то люди со своими проблемами – все снова проходило мимо, почти не задевая Небожителя. Он, пожалуй, даже не заметил бы, что наступил февраль, если бы ему не позвонил Админ:
- Привет! Ну, с днем рождения тебя! Чтоб все у тебя было и ничего за это не было, как говорится! – громогласно вещал тот в трубку.
Небожитель помолчал в замешательстве. «Неужели уже 4 февраля? Не заметил». Тут он вспомнил, как однажды, когда они выясняли отношения, Победа заявила ему: «Ты знаешь, иногда мне кажется, что ты такой прозрачный-прозрачный, и все, что делается и говорится, проходит сквозь тебя, совершенно тебя не задевая». Он тогда удивленно поинтересовался, как она себе это представляет. «Ну, это как если бы ты сидел в комнате, а на улице светило солнце. Ты ведь в комнате, и никакого эффекта на тебя оно не оказывает. Потом небо нахмурилось, в окнах потемнело, пошел дождь. Все уже изменилось, но ты ведь не выходил из комнаты, и на тебя дождь не воздействует, и ты, может, даже и не заметил, что он был, а потом снова засияло солнце». Кажется, это была уже запредельная форма замыкания в себе.
- Кхм, - театрально кашлянул Админ, - меня кто-нибудь слышит вообще?
- Эм-м… Спасибо! – наконец нашелся Небожитель.
- Что-то ты снова невеселый! У меня работы завал был такой, не поверишь! Машина сломалась, вот починил недавно. А ты вообще справляешь-то? – поинтересовался Админ.
- Да не особо. Я б тебя пригласил,- ответил Небожитель.
- Слушай, а поехали попозже покатаемся? Сейчас можно такие заносы исполнять на дороге…
Небожитель согласился.

* * *

С Админом всегда было легко и просто. Можно было не видеться пару месяцев, но это ничего не меняло. Каждый раз все обстояло так, будто они расстались только вчера. Разве что новостей было побольше. Также и на этот раз. Админ снова деловито рассказывал что-то забавное и заразительно смеялся.
- А вот, слушай! Недавно моя потащила меня на какой-то современный спектакль. Не то, чтоб я любитель, но иногда же надо уступать женщинам. Кстати, там по-моему твоя Победа режиссировала. Что-то про свободу личности. Короче, я ржал до одурения…
Дальше Небожитель уже не слышал. Они ехали по пустой ночной дороге мимо дома Победы. А Небожителя просто парализовало, у него случилось дежавю, причем настолько реальное, насколько это можно было себе представить. Он снова услышал тихую музыку из второй части струнного квартета Филиппа Гласса, который он даже однажды играл и который был саундтреком к тому ее злополучному спектаклю. Вспомнил этот черновой сценарий у себя на столе и явственно услышал голос Победы: «Свобода - это когда едешь на большой скорости, скажем, по ноябрьскому городу и знаешь, что в пролетающих мимо окнах многоэтажек тебя не ждут». Этого он и добился. Свободы с привкусом смерти. С запахом одиночества. Свободы, которая оказалась никчемной. Ему захотелось умереть. Прямо сейчас. Прямо в этой машине. Прямо в свой день рождения.
Вдруг у Небожителя завибрировал мобильник. Он достал его из кармана и глянул на дисплей. Победа. Он снял трубку, и в этот момент раздался резкий скрип тормозов. Небожителя дернуло вперед, чуть головой не приложило о лобовое. Телефон улетел куда-то под торпедку. Прямо на них на бешеной скорости выворачивала из-за поворота какая-то машина. Админ резко крутанул руль влево, их занесло, удар был не слишком сильный и пришелся на заднее правое крыло. Машину еще немного повело прежде, чем она остановилась.
В первую секунду после аварии в машине стояла тишина. Потом оба выдохнули, поняв, что целы. Небожитель улыбнулся своему недавнему сиюминутному желанию умереть, а Админ разошелся благим матом в адрес водителя-виновника ДТП. Включив зажигание, Админ съехал на обочину, где уже стояла злополучная машина. Друзья выбрались из своего автомобиля, и взбудораженный  Админ направился к водителю. Небожитель вдруг вспомнил про свой мобильник и, открыв дверцу, полез за ним под торпедку.
Добравшись, наконец, до телефона он понял, что снаружи как-то до странности тихо. Некоторое время не было слышно взвинченных реплик Админа, только шум города и приглушенные голоса. Он захлопнул дверцу и направился к участникам происшествия. Их было трое: водитель, Админ и еще женская фигура. Знакомый голос:
- Это я виновата, я торопила от самого аэропорта. У меня было дикое ощущение совсем, что он хочет умереть!
- Ух, женщины, - процедил Админ, - ощущение у нее было! Он спокойно рядом со мной сидел смеялся! А ты вот могла это устроить! А вы-то куда смотрели? Дают же таким права! – взвился он на водителя.
Небожитель смотрел на нее и широко улыбался. Снег сыпал празднично сияющими блестками.
- Ну, с днем рождения! – она растеряно развела руками и рассмеялась.
Он тоже смеялся, и ничего не хотелось говорить. И никакая в мире свобода не стоила его Победы.


Моему бесконечно любимому Илу.
29 декабря 2008.