Спичка

Он сидит  на краю огромной чёрной дыры. Вокруг темно и уже нет ничего. Тишина давит, поглощая его. Он зажигает очередную спичку, но уже не оглядывается по сторонам в поисках хоть чего-то живого. Безразлично смотрит на пламя, но даже оно кажется умершим. Здесь совсем нет ветра, и пламя, всегда колыхавшееся от незначительного дуновения, сейчас статично замерло в ожидании скорой кончины. Очередная спичка привычным движением руки в очередной раз отправляется в ненасытную чёрную дыру. И ровно через  секунду возвращается в руки своего палача. Что-то смутно напоминающее улыбку появляется на его лице.
Он уже восемь лет не может покинуть это проклятое место. Сотни тысяч
раз он пытался найти выход, но всё время возвращался обратно. Он, как домашний козлик, привязанный к колышку с благой целью, вынужден изо дня в день проходить один и тот же путь… Как жестоко, как ему всё осточертело…
Он молод, ему едва исполнилось 25 лет. Но эта дыра сильно ухудшила его здоровье. Глубокие морщины взбороздили лоб; глаза, постепенно тускневшие, теперь совсем выцвели и стали безжизненными. Но сейчас, при свете вновь зажженной спички, в них появился блеск – это внутри его разгоралось пламя. Он желал мстить, мстить за те лучшее годы, что он провёл в этой безлюдной тьме. За то, что в первое время был на грани безумия и неизвестно почему всё же не сошёл с ума. Сейчас ему было интересно кто и за что сотворил с ним это. Так жестоко… Так пусто…
И вот, очередная спичка в очередной раз была отправлена в ненасытную пасть чёрной дыры.
Он делал это автоматически. На протяжении семи лет он зажигал и бросал одну и ту же спичку. Первый год он рьяно экспериментировал, не желая оставаться в этом беззвучном мире. Сперва он сам прыгал в дыру, но она не принимала его. Тогда он, решив схитрить, прыгнул с зажженной спичной, но дыра обволокла  его, а затем вытеснила, заглотив лишь спичку.
Спичка – это всё, что у него было. Первое время, он думал, что каждый раз к нему из дыры возвращается новая спичка. Он пробовал сломать её. Спичка вернулась. Её составные части, деревянные щепки, благополучно сложились на руке в невредимую спичку. Однажды он даже съел её и прыгнул в дыру, и, как всегда, безрезультатно. Но, ни через пять, ни через десять секунд, ни даже через пятнадцать минут спичка не появилась. Тогда, он был на грани жизни. Он судорожно заламывал окаменевшие руки, кричал сам на себя, а потом, опустившись на колени, зарыдал…
Спичка – это единственное, что у него было. Она стала родной, без неё он остался совсем один. Как жестоко… Как пусто…
Он молился, он просил вернуть спичку. Он плакал, как плачут только при потере дорогого, любимого человека. Он рыдал, рыдал безумно. Обессилив, истощённый он прошептал, что готов смириться, что не будет искать выхода.
Он проснулся с дикой головной болью, разлепил тяжёлые, опухшие веки. По привычке разжал правую руку, там лежала та самая спичка, единственное, что у него было.
Теперь, когда прошло уже семь лет, он желал лишь одного, он желал отомстить. И, сидя на краю этой чёрной дыры, он вновь зажигал эту очередную спичку. Он думал, что продешевил тогда, что нужно было просить большего, просить свободы. И в его душе разгоралось пламя ненависти. Но он в очередной раз бросал спичку в дыру. А она ровно через пять секунд возвращалась. Так жестоко… Так несправедливо…
Он не мог больше терпеть напора подступающей ярости. Он взял спичку и, сжав её в руке, стал ломать, желая совсем уничтожить её, растереть в порошок. Кровь сочилась из глубоких царапин, оставленных безжалостными пальцами. Он не чувствовал ничего кроме всепоглощающей ярости. Порошок краснел, пропитываясь кровью. С остервенением он скрючивал напряженные, занемевшие пальцы и продолжал растирать спичку. Он разжал руку, алая кровь устремилась вниз. Но он не видел этого. Его окружала непроглядная тьма. Но он отчётливо слышал, как поглощает упавшую каплю кровавая лужа. Он яростно царапнул себе по горлу, впиваясь ногтями в мякоть кожи, видя, как противно обвисает вырванная плоть. Он пылал. Он понял это только сейчас. Он действительно пылал. На его коже появлялись, надувались и лопались большие водянистые пузыри. Как жестоко… Как больно…
Он проснулся. Яркий белый свет резал ему глаза, мешая осмотреться. Вокруг было тихо, тихо как всегда. Он полежал ещё немного и открыл слипшиеся глаза. Белая стена – первое, что он увидел. Повернув голову, он застыл. И долго лежал так, не меняя положения, с широко распахнутыми, сияющими от набегающих слёз глазами. Окно, а за белой рамой и мутным стеклом густая зелень листвы и цветущая сирень. Он не верил, он думал, что спит, но не решался ущипнуть себя. Ему было так хорошо, как не было все эти долгие восемь лет. Шаги. Он действительно слышал шаги. Это синие бахилы шелестели по кафельному полу. Он перевёл взгляд на дверь, краем глаза зацепил нагромождение аппаратуры. Он не придал этому особого значения, это запомнилось автоматически и сохранилось как материал для дальнейшего анализа ситуации. Дверь открылась. На пороге, застыв в оцепенении, стояла рыжеволосая девушка. Её по-детски наивные глаза блестели. Порывом она подбежала к кровати и обняла его. Она целовала его, и её поцелуи оставляли влажные солёные следы.
Его не было восемь лет. Он был там, на краю чёрной дыры. Один, с одной единственной спичкой. Он желал выбраться оттуда. Но не мог этого сделать. Она, рыжеволосая, стройная девушка, все восемь лет провела рядом с ним, у его больничной койки, ожидая его выздоровления, надеясь, что он скоро выйдет из комы, что он справится. Лишь однажды ей пришлось уехать. В ту ночь ему стало хуже, и он был на грани. Она вернулась, вернулась к нему, бросив всё, забыв про всех. И он всё преодолел, он вырвался из этой чёрной дыры. Спичка – единственная, кого он любил, она помогла ему не сойти с ума, помогла выжить и спасла от вечно темноты, пожертвовав собой. Всего лишь одна маленькая, хрупкая спичка…