Бело-черный урок

Я сижу на циновке в пустом помещении, в котором лишь два шара на одинаковом от меня расстоянии. Один белый. Белый не как сама белизна, а как парное молоко, вынесенное на морозный воздух. Другой – черный. Но черный не как сама чернота, а как мрак тени в углу роскошной комнаты, освещенной оплывающей маленькой свечой.
У меня есть выбор. И не просто выбор, как, например, сделать шаг в сторону перрона или же автобусной остановки, а выбор, как весы, на чашах которых противоборствую извечные противоположности, и от моего решения зависит, какое положение займут эти чащи.
Я касаюсь белого шара, моя ладонь растворяется в нем…

- Ты проводишь меня?
Девушка чудо как хороша, ее глаза цвета предрассветного неба манят и обещают сказочные часы. Нет, совсем не те, когда влажные простыня сбиты и скомканы, а обнаженные тела продолжают подрагивать после взрыва эмоций и ощущений, а те, когда сердце умеренно бьется, а по пространству пресловутой души разливается приятная нега покоя.
- Конечно.
Тонкий серп месяца прорезает кромку клубящихся и беспорядочно набросанных туч, и острым рогом метит к зениту, обещая теплую ночь. Кажется, еще чуть-чуть, и условная граница истончиться до невозможного, и сквозь нее просочатся обитатели снов, чтобы напоить будни волшебством.
Я касаюсь ее руки, направляю по тропинке к россыпи городских огней. За спиной тихо плещется озеро, лодки постукивают о причал, прощаясь с последними посетителями.
Кто она? А кто я? И почему мы идем из этого пункта А в намеченный пункт Б? Каким карандашом проложен пунктирный маршрут, предопределенный движением логики?
Звезды разгораются, и не каждый раз становится понятно, фары каких автомобилей я вижу – земных, несущих носителей судеб по многочисленным дорогам, или же небесных, перевозящих души через преобразившийся за столетия Стикс.
А как теперь там старина Харон, сменивший весло на руль?
Но эти патологические вопросы были мало совместимы с реальностью, тогда как шелест платья, тонкий аромат духов, легкие шаги и тепло ладони зарождали отдельный мирок, с каждой секундой увеличивающийся на килобайты и мегабайты. Придет время, и его придется заполнять сначала с удовольствием, так как в какой-то миг блеск чудных глаз уже не сможет его охватить, а после уже привычно, монотонно и даже с раздражением.
Ведь всем всего всегда мало. Сначала материала, а после – восторженных посетителей, оставляющих льстивые и бессмысленные комментарии к очередному жизненному эпизоду.
- Что-то мне спать не хочется, - признается она, чуть склонив голову и повернув на пять-семь градусов в мою сторону.
Я должен ответить. Хотя бы потому, что того требует сюжетная линия, ибо таинственное молчание поворачивает момент бытия в непредусмотренное русло. Скажем, туда, где не набросан эскиз протока чьей-то мудрой или же игривой, но обязательно всевышней рукой.
И потому я отдаю на власть ветра малозначимые слова:
- Мне тоже.
Раз нужно идти по проложенной дороге, то и пойдем.
- Знаешь какой-нибудь хороший бар? Мы можем выпить что-нибудь легкое.
Можем. Можем что и потяжелее. Можем вообще утопить классическую романтику в парах алкоголя и реве современной музыки. Можем перемахнуть одним или двумя движениями сразу десяток километров на трассе отношений. И сегодняшнюю ночь все же закончить смятыми простынями.
Чтобы на утро стыдливо ими же и прикрыться, и смущенно решать, кто первый решится добежать до ванной комнаты, где среди белого кафеля и под пристальным взглядом равнодушного зеркала будет шанс спешно натянуть одежду и привычный облик.
Обнажение души и тела ведь далеко не безопасное деяние.
- Если хочешь.
- Хочу… Ой!
Ее ладонь выскальзывает из моей, подол белого платья взлетает крыльями бабочки и опадает, распластавшись по земле.
- Что с тобой?
- Ногу… ногу подвернула. Больно как!
Вот и развилка пути. Могу взять ее на руки и донести до ближайшей клиники. Могу оторвать полосу от рубашки, замотать ногу и опять-таки отнести до лечебного учреждения. Могу позвонить и вызвать такси. Могу плюнуть на потенциальных умирающих, и позвонить медикам.
Могу просто сесть рядом и неумело что-то начать говорить.
А могу и уйти, создав прореху в сюжетной ткани.
Но в любом случае, кроме последнего, я неизбежно вызову легкое соприкосновение душ, создам эдакое ощущение сопричастности и хранение только что рожденной тайны.
- Это все каблуки… ведь так не хотела надевать эти туфли.
Я опускаюсь рядом.
- Дай посмотрю.
Безупречная ножка, совершенная, как мысли святых на заре, ложится перышком в мои мозолистые ладони. Мои пальцы касаются нарастающей опухоли, глаза же встречаются взглядом с ее глазами, слишком блестящими, чтобы верить, будто это не слезы.
Пара, куда гармоничнее, чем я и эта женщина, обгоняет нас, попадает под душ фонарного света и начинает свой путь по асфальтовому Стиксу.
Харон не справляется с управлением, и под отчаянный визг тормозов освобождает пару гигабайтов пространства жесткого диска Земли. Розовая блузка и светлые волосы на какой-то момент становятся птицей с крыльями от одного края неба до другого, но через секунду я вижу лишь два столкнувшихся автомобиля, часовыми стрелками разлетевшихся по дороге, и слышу отчаянный вой, лишенный истерической ноты надежды…

Белый шар отпускает мою руку, возвращая мне мое право выбора. Точнее, возвращая уже не совсем право, а нечто, обкусанное с нескольких сторон. Знание одного из направлений резко суживает коридор реальностей, оставляя мне все те же три варианта, но каждый из этих трех теперь жестче, чем до моего первого движения. Ведь ранее я знал лишь о том, что можно ничего не делать, можно коснуться белого шара, можно коснуться черного.
Я еще более суживаю неопределенность, погружая пальцы в неабсолютную тьму.

Она смотрит доверчиво и так преданно, что все приготовленные слова изменяют свою структуру на газообразную и испаряются под действием косых солнечных лучей, упорно просачивающихся сквозь светло-оливковые полосы жалюзи. И я не сразу могу отвести взгляд от бездонных карих глаз, на дне которых дрожит вера. Я смотрю на танец золотых пылинок, и понимаю, что это как раз то, что осталось от моих слов.
Что вылетело, то не поймаешь, даже если носиться по всему дому с последней моделью пылесоса, оснащенной множеством функций.
- Папа… - вера теперь дрожит на ресницах и играет в отражения комнаты и света, - папа, он снова…
Она могла бы и не говорить, я мог бы и не сжимать нервным порывом ее хрупкое плечо. И так все ясно – даже не по синякам на нежной коже, даже не по тьме под доверчивыми глазами. Ясно все благодаря той глубинной вере, что не уместилась в бесконечности человеческой души, и пролилась, и проложила путь к подбородку. Ясно по тому робкому движению губ, по тому стремлению тела найти защиту и тепло.
И я уже не просто сжимаю плечо дочери, я замыкаю кольцо рук, создавая в ее подсознании древние воспоминания теплой замкнутости, из которой всех нас беспощадно вырывает необходимость, обещая все возможное, но чаще несуществующее.
Быть отцом – это не просто в какой-то момент отдать часть себя. Той частью разбрасываться не так уж и сложно, куда больнее терять то, что в один прекрасный момент становится твоей основой, а ты – уже приложением.
Мою основу обидели. Не просто обидели. Ее ранили, ей причинили боль.
Боль причинили и мне.
И я начинаю давать обещания – как и любой человек, который вдруг почувствовал внутри себя взрывоопасную смесь отчаяния, ненависти и тоски.
И пока мои ладони скользили по шелковистым медовым волосам, а мозг генерировал бессмысленные речи, что-то за пределами тела и психики выстраивало монолитный и нерушимый план…
…Кровь. Кровь, что не давала ни удовлетворения, ни покоя, лишь рождала волны и очередные взрывы. Крики, что пилили по нервам, но не заглушали отчаяния.
Иногда нас слишком много, чтобы рождать продолжение себя и становиться приложениями к идеальному творению. Некоторым стоило бы задохнуться в водной стихии женской темноты.
А он вдруг смолк. Жалкий и несобранный парень, близорукий и чуть сгорбленный, носящий только светлые рубашки и каждое воскресенье ходящий в церковь, зарегистрированный на сайте любителей кошек и мечтающий о мотоцикле какой-то там модели. Смолк, вынуждая меня потянуть руку к мобильному телефону и неосознанно набрать вбитые в сознание с детства цифры, прикованные ассоциативной цепью к слову «помощь».
Почему любители кошек ненавидят людей? Почему те, кто подают нищим и ухаживают за больной тетей, избивают свою девушку? Почему человек, способный лелеять глупую мечту, совмещает в себе весь спектр цветов – от багровой ярости до лазурной радости, от зеленеющей надежды до черной ненависти?
И почему через пару дней я недоуменно смотрю на заострившиеся черты незнакомой девушки, на чьих ресницах светилась капелька слезы? Зачем я здесь вообще? В этом морге, где металлический лед стола сначала принял ее любовь, а затем мое продолжение?
Не знаю…
Но потом до боли знакомый лед сковал мои запястья, а пылинки слов закружились в лучах, что ровными интервалами просеивались сквозь геометрию прутьев.

Черный шар отпустил меня, еще больше обрезав количество вариантов, но увеличив количество вопросов.
По идее, я должен был осознать и добро, и зло, их первопричины и их же последствия.
Осознал лишь то, что ничего толком не понял – особенно разницу этого самого добра и зла.
Вроде бы цепь случайностей, вроде бы…
Я поднялся с циновки, чувствуя неприятное покалывание в затекших ногах.
А если одновременно?
Мои руки в единый момент коснулись и белого, и черного шара.
- По двум дорогам одновременно не пройти, - Наставник, как всегда, появился совершенно незаметно. – Что принес тебе этот урок?
Я едва удержался, чтобы не пожать плечами.
Я заговорил:
- Я, Учитель, увидел и познал…