Постель на снегу. Сон I

               

                Сон I

 

Опять болело сердце.

Я захлопнул дверь. Не нарушая темноты моей квартиры, я сбросил свитер, который где-то в неизвестности ударился горлом о кресло и, неверное, поломал себе руки.

Прекрасно зная положение вещей, я парил в темноте – на удивление спящим     лампочкам – и раздевался.

Холод постели не убил сон; они, скорее всего, стерпели друг друга снова. Хотелось с кем-то поговорить…чтобы внезапно чей-нибудь знакомый голос, сидящего например в кресле, повлёк меня из темноты. Чтобы мы разговорились с моей старой знакомой…так, не видя друг друга. Она сидит в кресле, положив ногу на ногу и, наверное, курит, поскольку я чувствовал легкий сигаретный запах. Я бы лежал в постели, смотрел бы в потолок, который не мог увидеть, и от этого думал бы, что его вовсе нет.

       Может поэтому, когда я возвращаюсь по ночам, я не включаю свет, надеясь, что кто-то ждет меня в этой темноте. Лучше было ударить коленку о выступ, поменявшего расположение за время моего отсутствия, кресла, чем этим желтым ядом, называющимся « свет от электрической лампочки накаливания» поить мою надежду.

Сигаретным дымом пахли мои подушки, простынь и совесть.

Мне приснилось два сна.

Второй, перед самым пробуждением, не помню…что-то про новогоднюю елку, украшенную в чистом поле под открытым серым небом и человека, водившего хоровод вокруг неё…человек был один и ходил задом- наперёд, и ещё коричневый свитер на нем…

     Первый же сон каждым кадром, разноцветной мигающей мозайкой, выложил маленький уголочек моей памяти.

     …все тот же сигаретный дым…Парадная была заполнена им и я, задыхаясь, отталкивая двери, перешагнул в мир ночного воздуха, ещё продолжая закрывать нос платком. Когда я посмотрел на мой платок, то он был окровавлен. Это меня испугало и я отбросил его. Он исчез где-то у стены, обвившись по трубам, как змея…змея из другого сна, сна детства…

Я стоял в одном из дворов города где вырос.

Я пошел на свет фонаря. Мимо, не делая ни шага, прошагали двери парадных, деревья, утонула в песке песочница. Я заснул осенью, а шел по летней ночи.

Два магазина шептались друг с другом, не обращая внимания на прохожего.

Всё время звонил какой-то колокольчик, звонил искусственным, фальшивым звуком, и он сам знал это, но всё равно звонил, не задумываясь даже стать скрипкой, барабаном или чьим-то голосом.

Опоздавший к ужину мелкий дождь появился только сейчас и стал кружить вокруг меня, иногда ставя мокрые ступни на асфальт и оставляя следы.

Я шел на оранжевый свет фонаря. Под ним была толпа людей; только глаза у них горели, сами они были черными и прозрачными. Это были тени.

Под фонарем, опираясь на бетонные блоки, проходили трубы. На одном из таких блоков стоял Жириновский. Он единственный, кто был непрозрачен. Все горевшие глаза были устремлены на него. Он был одет во всё черное, ворот чёрного пальто был раскрыт, обнажая горло Жириновского сильным ветрам. Он что-то кричал, его рот широко открывался, но ни единого звука не было слышно, словно кто-то уменьшил или совсем выключил звук, решив спать с Венерой в тишине.

Я же решил подойти поближе, чтобы попытаться хоть что-нибудь расслышать. Я прошел сквозь тени и подошел вплотную к бетонному блоку. На одной из теней висел шарф Жириновского. Лицо же его постарело, но взгляд был молодой, малиновый. Он не смотрел на толпу, он смотрел в черноту ночи, куда-то далеко, ища горизонт, границу, хоть что-нибудь за что можно было бы зацепиться.

( - Я один молчу, когда вижу Жириновского. Все смеются. Для них он шут. Я же всегда считал его трагической душой, - говорил я в каком-то другом, может даже чужом сне, сидя за чашечкой кофе в светлом-светлом, залитом солнцем кафе. На мне было такое же пальто…)

Тут, неожиданно, у одной из теней женского пола ( хотя у теней особо не отличишь) погасли глаза, и она, закрыв лицо руками, выбежала из толпы, пойдя сквозь меня. Она растворилась, как только перешагнула черту асфальта, освещаемого светом фонаря. Над Жириновским же света не было. Он не был ему нужен. Он не был тенью.

        Я пошел дальше. Слепились два дома, образовав между собой закрытый туннель, в конце которого тоже горел оранжевый свет. Я прошел сквозь него и оказался на другой улице. Раскидывая песок под ногами, я вышел на дорогу, ожидая хотя бы в одном конце увидеть огни жизни автомобиля.

      Посмотрев на развалины детского сада, я пошел обратно в туннель; хотелось вернуться на знакомую улицу, вновь почувствовать дождь, ветер и звук колокольчика. Всё это  исчезло, как только я пересёк этот туннель. В туннеле кто-то шептал и шипел, только бегающих огоньков глаз не было. Словно в первый раз духи этого закоулка , куда обычно приходили мочиться и люди и собаки, стерпели меня…обратной же моей дорогой они не были довольны. Поэтому и шипели, но не осмелились убить…

Я вернулся живым…

Рядом со мной шел флейтист. В розовом свитере, черной биретке, потёртых джинсах и шарфе Жириновского. В руках он нес свою любовницу – флейту. Он тоже молчал; прошел со мной шагов пятьдесят, до мусорников – места безмятежного сна бродячих собак. Потом он тоже исчез.

Дом кончился, ещё один фонарь. Такси. Как водится желтое в шашечку. Я подошел, открыл дверь и сел. В салоне опять висел сигаретный дым.

«Вперёд»,- скомандовал голос из угла салона. Я посмотрел на спутницу. Это была девушка, очень худая, с маленькими нежными прыщиками по щекам и рыжими короткими волосами. Ещё я выдумал на ней красный шарф.

Она курила белые сигареты и пускала дым вверх, специально, иногда, для этого медленно поднимая голову. На спутника (то есть меня) она даже не посмотрела. Она читала. В её руках была толстенная, перечитанная к середине книга. Мне стало интересно и я наклонил голову, и чуть ли не ложась к ней на бедра, попытался прочитать в свете пролетавших фонарей фамилию автора и название книги. Девушка никак не отреагировала на посягательства  на свои бедра. Фамилия автора мне оказалась незнакомой – Розин. «Наверное очередной сумасшедший»,- подумал я. Название было длинное и я прочитал только центральное слово «…Сновидения…».

Потом я – из приличия – решил убрать голову с её бёдер…

Я думал о флейтисте. Куда он делся? Мне так надоело идти одному. Может увижу его ещё когда-нибудь,  в каком-нибудь другом сне. Он будет стоять на льдине и играть, созывая финских чаек. Наступит ночь, в дверь постучится война, но он будет играть, пока кто-нибудь не скажет ему, тихо-тихо, почти шепотом : «Нет! Не может быть так. Сон – это ненастоящий мир, его нет, его выдумали, его смерть неизбежна».

Флейтист почему-то поверит и уйдёт.

      Такси остановилось – девушка вышла. Мне не было жалко с ней расставаться, хотя она и сказала первые слова в этом сне, моём сне. Я знал, что ещё встречу её.

Я ехал один неопределенно сколько, но её сигаретный дым не успел рассеяться  или исчезнуть через открытую щель окна.

       Шофер остановил у какой-то рощи и заглушил мотор. Я понял, что надо выходить.

Взгляд- и такси уже нет. Я лежу на железной дороге - которая только что была шоссе- приложив ухо к рельсу, и слушаю приближение поезда. Опять взгляд – снова шоссе и такси, заводящее мотор и увозящее последние вдохи её сигаретного дыма.

      Я стоял у указателя с надписью «Русалки», внизу приписка красным «купание запрещено». Вокруг лес, опять дождь, ветер и звук колокольчика.

Я прошел несколько шагов и увидел реку, которую не было видно с шоссе. По берегам лежал снег, немного размоченный дождем. В некоторых местах выступала прошлогодняя трава. Вода в реке казалась мне мутной – своего отражения я не увидел.

Казалось кто-то смотрит тебе в спину, от этого наступало жуткое одиночество. Опять ни звука. Было легко дышать.

Я лег на снегу, пряча руки в свитер, чтобы не замёрзли, и уснул.

 

 

14.10.2005.