Метро. Сон VIII

 

                Сон VI I I

 

До закрытия оставалось двадцать минут, хотя сегодня метро – по причине одного из очередных зимних праздников, правда, не помню какого, - работало на час больше.

   Можете не смеяться, не каждый из вас знает, что такое, когда стираются грани между днями – хочется порвать бумагу – или, по крайней мере, каждый второй из вас имеет дома календарь и, хотя бы ради отчётности, правда не знаю перед кем, кроме себя или галочки на  помятом листе графика жизни, не знаю для кого…ну, пусть, ладно…Вы подходите к зеркалу, смотрите на себя и говорите, дыша на поверхность, чтобы отпечаток дыхания закрыл отражение лица: «Сегодня 10 января».

…Двадцать минут оставалось до закрытия, синие вагоны с падающим звуком и грохотом тормозили у очередной ярко - освещённой станции, незнакомый голос, впрочем, к которому быстро привыкаешь, говорил «Станция Шаболовская» ( я ехал мимо, даже забыв, с чем связано для меня хотя бы просто название этой станции метро. Теперь другая жизнь, теперь я приписан к другой станции). А ведь это название может выжать из себя целых три слова «Любовь», «Башня», «Трамвай».

…продолжаем…отвлеклись…

…удивлённые двери каждый раз распахиваются перед пустой платформой, ждут и закрываются. Лишь иногда, вместе с воздухом, в щель закрывающихся дверей залетит звук бегущих каблуков, впрочем, чья хозяйка, как ни старалась, всё же не успела на этот поезд. Ничего…две минуты, и следующий её непременно примет.

   В вагоне я ехал один, стрелка на часах задушила ещё одну окружность, и, до закрытия, таких окружностей оставалось ровно девятнадцать.

   Мне оставалось четыре станции, и, наверное, мой поезд был одним из последних, может поэтому в вагоне было так холодно. Воздух, казалось,  хотел проникнуть под кожу – странное ощущение брошенности. Я спрятал руки (от запястьев до кончиков пальцев) в рукава чёрной кожаной куртки. Перчатки, впрочем, не желающие согревать этой зимой мои руки, я где-то оставил ; сожалел о них, пока внутренний голос не сказал мне, что случиться маленькое чудо, и я найду их. Я ему опять поверил.

   Я сидел у переходной закрашенной краской и вечно закрытой двери между вагонами ( чтобы клуб самоубийц или просто идиоты не радовались и не улыбались), вжавшись в угол, как можно сильнее. В рукавах немного дрожали руки.

   Хотелось спать, голова вечно наклонялась вперёд, шея, сдавленная шарфом, была безразлична и была готова терпеть давление, глаза закрывались, хотя всё зависело от них.

   Я уснул – без опасения проехать мою станцию…страх мой, или даже волна от этого вечера, этой ночи, могла победить любой страх. Отчаяние сильнее страха, потому что оно неуправляемо, вульгарно и не выдает обратный билет при предъявлении справки. Также, как и любовь. У неё не допросишься… « давай, перемотай назад», «вырежи вон те два кадра», «уйди, вон!». Нет…не получиться. Многие пробовали, ещё никто не вернулся. Как в сказках Братьев Гримм…хотя нам сказали, что они мошенники и воры. Но мы, конечно, не поверили…

Мне приснилось метро. Никуда от него не убежишь.

Был час пик. Здесь встретились два мира – без особых приветствий – и съехались в один, покорёженные временем.

Я ходил между ничего не замечающих, безразличных спин, ощупывал плечами толпу…искал ЕЁ…ту, которую потерял, как только встретил, в то же момент, с первым прикосновением…ведь всё знал, всё знал…всё знал, но даже не хотел удариться в бег, так, чтоб выступил пот, и покраснела, зазудела кожа. Наоборот…привязывал, обещал, терпел, любил…за это и брошен…даже без улыбки…больно, опять страшно, опять холодно.

   Но во сне я её нашел…во сне всё не так…

Сразу я понял одно – параллельно идущие составы, на той стороне платформы, - это параллельный мир ; такой же непознанный, как наш и тоже куда-то несущийся, как вагон метро.

Там – наши двойники.

Они могут быть добрее, лучше нас. Их глаза понимают нас, их взгляд сочувствует.

Чтобы не давать себе лишних надежд, мы должны отличать свой мир от их, лучшего, мира. Поэтому, когда я встретил её, то она, ничего не сказав, сняла с шеи медальон, в форме медной пластины, на которой были три иероглифа, ещё не расшифрованные

( китаеведа ждали со дня на день) и отдала мне.

Медальон теперь был на моей шее, попадая пластиной, прямо в ямочку на горле.

Я сразу всё понял, как только её спина скрылась в толпе других спин, сменяющих друг друга на этой платформе, где встречались параллельные миры.

Если я встречу её снова, но на её шее будет медальон, то это будет не она, а её двойник – не презирающий меня, не прячущий взгляд, дышащий пониманием, а не поглощающий его.

Я сразу принял правила игры. Скоро я понял, что вместе со мной путешествуют ещё несколько человек, чьи лица мне сумрачно знакомы.

Я ездил по разным станциям, по желанию сердца выходил, менял ветки движения, осматривал станции, посещал параллельный мир, один раз даже разрешили ( пока кондуктор – если можно так назвать -  из будочки на входе куда-то отлучилась) выбежать наверх глотнуть воздуха, но – как договаривались -  тут же вернуться.

Я оказался на какой-то серой площади ; вдалеке были разноцветные магазинчики. У меня сложилось бредовое ощущение, что я нахожусь за тысячи километров от Неё. И что это не Москва, а Киев, в котором я никогда не был. Я даже не задумался в тот момент «А есть ли в Киеве метро?», а подсознательно только подумал «Надо  в будущем съездить, найти, сравнить». Но страх неизвестности заставил меня вернуться в метро, поборов высокие деревянные двери с надписью «Вхiда нет» и встречное течение людей с сумками – пакетами и в колпаках – здесь ещё не наступил Новый год.

Мне повезло – я смог вернуться, и через несколько станций несмолкающего потока толпы понять, что я опять вернулся в тот мир, из которого требовал передышку.

Опять смена станций, миров и направлений.

Я остановился на одной из них ( потом оказалось, что это была всё та же станция, где я одел медальон…и даже то самое место – у лестницы в центре зала – «Библиотеки, где сиживал Ленин, и которая, из за этого факта, получила его имя»)

…Она положила мне руку на плечо…я, как ударенный током, обернулся, не ожидая от кого-то из толпы прикосновения…(все другие, имеющие право на двойников, были в данный момент в пути; я это необъяснимо чувствовал, и даже стал вспоминать их имена)

Она была одета в длинное, чёрное элегантное пальто; рыжий цвет волос немного потускнел в приглушённом свете метро. Вокруг её шеи был, незнакомый мне клетчатый шарф, напоминающий подаренный мною кому-то из родственников.

Она улыбалась. В её лёгкой, непринуждённой улыбке читалось знание всего моего будущего, причём знание того, что это будущее светлое и радостное.

Её по-детски чистая улыбка была добрая и даже немного сочувствующая. Но неуловимо было это последнее чувство…почти неуловимо. Я взял её руку – тёплую и лёгкую, и мы пошли прочь из этого, сыгравшего свою роль, мира.

Мы оба вдохнули ночной свежести, полюбовались на огни города, побродили по пустым улочкам Москвы, сели на первый попавшийся трамвай и поехали туда, где должно было просыпаться солнце. Рядом с ней мне было спокойно – это неповторимое ощущение того, что я знаю её тысячу лет, ощущение полного понимания, и желание рассказать и показать ей всё, что есть в моей душе…посидеть на спинках серых скамеек, помолчать.

…Только потом я заметил, что под клетчатым шарфом на её шее прятался такой же медальон, как на моей. А может я знал?…поэтому и ушел с двойником, где-то там, в глубине души, в самом освещённом её закоулке, понимая, что она сама никогда не будет моей. Поэтому я выбрал ту, кто хотя бы старалась понять, приласкать, не думать только о своих надуманных фантомах, и об оправдании своих опущенных рук…ту, кто хотя бы старалась быть рядом в те моменты, когда я боялся даже своего отражения, своей любви, своих детских чувств…

 

Вагон тряхнуло на одном из поворотов туннеля, и я проснулся. Резко поднял голову. До моего места назначения оставалось ещё две остановки. Я спал около трех минут. За эти три минуты я пережил целую жизнь, погрузился и до деталей понял законы другого, параллельного мира, где существует и мой двойник, которого я так, впрочем, и не встретил. А ведь он мог рассказать много интересного обо мне самом, только чуточку другом, таком, каким бы я мог быть…мог быть…

Я вышел за две станции до моей. На Чистых Прудах. Всё также глазами улыбался Киров.

Мне было плевать, что до вокзала придется добираться пешком, мне было плевать, что уйдёт последняя электричка. Мне не хотелось покидать этой ночью Москву, я не хотел больше спать.

Хотелось раствориться в этой ночи.

И я вышел в ночь. Где-то вдалеке, наверное, шел 39 – й маршрут трамвая, ставший

почему то «Аннушкой».

Грибоедов, в эту ночь похожий на своего тёзку Пушкина, не захотел посмотреть на меня, правда потом всё же проводил мою спину взглядом, со скрипом повернув голову.

Я дошел до Патриарших Прудов, посмотрел на застывшую поверхность воды, ставшей ночным льдом ещё в первые московские заморозки.

Я сел на спинку одной из скамеек и поднял глаза вверх, в небо…где были звёзды. Одинокие и счастливые.

Этой ночью на Патриарших я оказался не один. В нескольких десятках шагов стоял ещё не совсем седой старик и играл на саксофоне. Играл мелодию из какого-то французского фильма, которую я знал с детства, но не мог вспомнить откуда именно, хотя бы название.

Он играл для себя, медленно, протяжно, вкладывая неповторимое, даже немного обречённое какой-то неуловимой ноткой, чувство в игру. Он играл, а я слушал…и мне было немного неловко, от моего присутствия. На снегу лежал его футляр. Сам он закрыл глаза и, наверное, был где-то далеко отсюда. Как и я. Мне было спокойно и безмятежно…

Я даже не вспомнил, что где-то существует Она и чьи-то двойники…

 

 

 

 

 

10.01.2006 – 11.01.2006.

               (ночь)