Умершие во сне. Синий сон. Сон XIII

               

 

                Сон XI I I.

 

 - Вот видишь, как я и думал, мне в тот самый день приснилось море…

Ночное море. Холодный песок. Лёгкие, неспешные, чёрного цвета с лунной примесью, волны как-то сонно и нехотя пытались поймать друг друга. Но на самом деле, пока я спал, в волнах кипела непознанная жизнь, и сами волны были жизнью, только тщательно спрятавшейся в ночном. Чёрные волны каждый раз забирали немного снежного песка и растворяли его в себе. Под их мерный шум только и умирать…

Проснулся я на заснеженном пляже. Сегодня ночью не жгли костров, и кожа не чувствовала ветра. Ветер не вдыхал пепел. Песчинки, смешанные со снегом, и не думали шевелиться. Я лежал на песке, свернувшись, поджав под себя ноги. Мои ладони были спрятаны в рукава свитера, словно когда я засыпал – старался спрятать их от холода.

   В груди жила лёгкая тяжесть. Я не помнил, когда заснул, и что мне снилось. Как будто ничего и не было. Ёще предстояло выяснить кто я.

Сначала темнота сменилась темнотой, и я даже подумал, что веки меня не послушались. Я сел на песке, потянулся, и лишь тогда увидел растворённый вокруг лунный свет, придававший всему окружавшему меня блик – как лёгкое, незаметное скольжение по поверхности существования, надежду на то, что «ты есть». Наверное, такой же свет был и на мне. Он скользил по лицу и путался где-то в свитере. Свободно существовать, раскинув свое бесформенное тело, лунный свет мог только в морских волнах.

   Я встал на слабые ноги и вдохнул полной грудью солёный воздух. Это место не было мне знакомо, хотя все пляжи одинаковы, тем более одинокие, тем более ночные. Немного болело в груди…но скоро прошло. Я осмотрелся, оставил несколько босых следов на снегу, несколько позвонков хрустящим приветствием напомнили о себе в шее и спине. Так бывает, когда долго лежишь без движения. Тогда я даже не догадывался, что пролежал без движения полгода. И мне повезло, что я очнулся… Тем более на пляже!!!( я сейчас улыбаюсь, я думаю вы тоже). Мне повезло, что чья-то нежная сила разбудила меня… та, для которой я скоро буду собирать ракушки и гладить её короткие чёрные волосы и целовать её в шею.

   Сзади раздался сигнал клаксона…Я оглянулся – на меня смотрели два красных кошачьих огонька. Там где пляж переходил в сосновый лес, и где из -под песка уже начинала выглядывать  асфальтовая дорога, стоял автомобиль. Это было такси. Как положено- жёлтое, в чёрную шашечку по двум бортам, пухлое, с высокой крышей.

Одна из задних дверей была открыта. По мере приближения, меня окутывали звуки легкой музыки – джаза – порхающего из салона. Из радиоприёмника звучал Сидней Бише  - «Маленький цветок ». Положив руки на остывшую крышу автомобиля, я заглянул во внутрь салона. Пальцы шофера – лишь просто шофёра – играли и бегали по кольцу руля, в такт музыке. Рядом с ним сидел Навигатор, одетый во что-то пёстрое, составленное из разных кусочков ткани. На его коленях лежал самурайский меч, под ногами множество окурков. Он смотрел куда-то вдаль, через лобовое стекло, словно пытался увидеть кого-то прячущегося  между сосен. Он почувствовал, но не отреагировал на моё появление. На заднем сиденье сидел флейтист. В своём розовом длинном свитере, потёртых джинсах и  синей биретке с хвостиком. Флейтист курил трубку, от чего в салоне – помимо музыки – пахло вишнёвым табаком. На полу салона лежали смятые пачки из-под дешёвых сигарет. Флейтист смотрел в своё окно на застывший ночной мир. Подбородок флейтиста украшала белая тоненькая бородка, которой не было при нашей первой встрече в городе детства.

   Я сел в такси, захлопнул дверь. Шофер тут же завёл мотор, и такси, потревоженное от блаженного сна, тронулось с места. Запах табака смешался с почти неуловимым запахом бензина, идущим из-под сиденья. Мы ехали по песку – машина старалась – потом под щуршание шин, перебрались на асфальт. Такси немного тряхнуло…

   Я смотрел в окно – что ещё оставалось делать во всеобщем молчании? – мимо пролетал сосновый лес. Я весь погрузился в музыку, которая продолжала испаряться из радио.

Какая-то лёгкость, покрытая в тоже время тоненькой пленочкой тревоги, и  умиротворённость вливались в меня. Светлая грусть и понимание того, что ничего нельзя изменить, некуда нельзя убежать, что всё выходы – только временные…Под эту музыку надо сидеть ночью, при приглушённом свете жёлтых ламп, где-то на периферии зала, в ночном баре, давно опустевшем, и курить длинные сигареты…и даже не думать о венецианских гондолах. На Вас обязательно должен быть немного поношенный, с затёртыми локтями, синий пиджак. С Вами два кожаных чемодана, пока спящие в пустом номере гостиницы, в котором ещё не переночевала женщина.

   Через некоторое время мы выехали из соснового леса и уже двигались приморской дорогой. Начинало светать, но очень медленно – время нарочно тянулось. Солнце не появлялось. Всё вокруг отдавало синевой. Даже белые, возомнившие себя горами, стены маяка, мелькнувшего в окне.

   Такси уже ехало по пустым, утренним, и по-прежнему синим, улицам приморского города. На секунду в голове мелькнула мысль, что это был Выборг…хотя я в нем ни разу не был и даже не представлял его себе. По морю, чей край был виден из окна, плавали разбитые льдины.

   Такси остановилось у подъезда одного из пятиэтажных, серого кирпича домов, где-то на окраине города. Флейтист посмотрел на меня, а шофер в этот момент – словно чувствуя, что происходит у него за спиной – выключил Бише.

«Тебя ждут», - сказал Навигатор. Я в последний раз вдохнул смеси запаха бензина и вишнёвого табака и вышел из такси, расталкивая холодный утренний воздух. С густым звуком захлопнулась дверь. Такси сразу же скрылось за поворотом, причём там снова, наверное, заискрился джаз.

  На  улице был сильный ветер, который прижимался к самому асфальту и обдувал ноги.

По синим улицам ветер волнами разносил газетные листы; вдалеке мужчина лет сорока, бритый, в белой рубашке( с розовыми буквами) и печальными глазами полными слёз , выгуливал на поводке маленького пуделя, беззаботного к слезам влюблённого в его хозяйку. Пудель путался в бесчисленных газетных листах, которые обвивались и у моих ног. Я поспешил во внутренний двор, где не было этого равнодушного ветра, или же он был минимален и безобиден для просроченных газет.

   В подворотне толпились тени, которые делили вещи убитого ими вождя. Кому пальто, кому ботинки, кому шарф.

Во дворе, сами собой, беззвучно двигались детские качели, как будто невидимый нами ребёнок качался на них и смеялся во весь голос. Если остановиться и сквозь ветер и шорох газет прислушаться, то можно было услышать скрип петель и детский смех.

У двери парадной стоял человек в сером пиджаке, с хитрыми глазами, седой бородёнкой и зажатой подмышкой пожелтевшей от времени газетой. Он осмотрел меня внимательно, признал и изрёк: «Пойдёмте со мной, я попробую вас довести, не потеряв по дороге».

Скрипнула дверь парадной. Мы поднялись на последний, самый близкий к небу, - пятый – этаж. Дверь в квартиру не была заперта, лишь прищурившись полуоткрыта. Я прошел в тёмный коридор, где меня встретил человек к пальто, с кем я часто сидел в залитом солнцем кафе и беседовал о любви, смерти и дурачках с крашенными волосами.

   Я узнал свою квартиру, только как она оказалась в этом доме, в этом городе и как забралась на пятый этаж, было непонятно. В квартире давно уже никто не жил; по углам была паутина, на предметах и зеркалах – слой пыли для торжественных записей всегда пишущим, не заедающим пальцем. Человек с седой бородёнкой закрыл дверь на два медленных оборота, хитро посмотрел нам вслед и, положив связку ключей в карман пиджака, отправился на кухню читать свою просроченную газету.

Проходя мимо зеркала, я заметил, что у меня выкрашенные в ослепительно белый, длинные волосы до плеч. Потом отражение растворилось в зеркальной пыли.

Меня отвели в маленькую, побочную комнатку и велели переодеться. На вешалке корчились чёрные костюмные брюки – украденные у какого- нибудь буржуа – и длинная, широкая, на несколько размеров больше, сделанная из тонкой ткани, белая рубашка. Маленькая девочка сидела в той же комнате, ела шоколадные конфеты прямо из коробки и прозрачными глазами смотрела по телевизору чёрно – белые помехи.

   Я переоделся и подошёл к окну. Увидев глухой колодец двора с высоты пятого этажа, я почувствовал себя плохо, от понимания того, что я не смогу убежать. Почуяв мысль о побеге, за мной тут же вернулись и отвели в «гостиную», взяв – для пущей безопасности – под руку.

Я вошел к комнату – мою бывшую спальню – в которой собрались все. Везде были расставлены плетёные, незнакомые мне кресла. В углу, в единственном кресле – качалке сидел молодой Набоков – как положено с чашечкой кофе в руках и дрожащим, звенящим блюдцем. Он медленно качался и молчал.

   Некоторые незнакомые мне люди, с размытыми лицами, прятались за предметы, но я чувствовал их присутствие. На полу и по углам в особенности был рассыпан жёлтый морской песок. Меня заставили снять туфли. Потолок был обклеен блестящими звездами из пищевой фольги. Некоторые полу отклеились и своими хвостами свисали вниз. Прошлое здесь пропитало стены, темнота чересчур отдавала синим, словно лампы в фонарях и даже лампу внутри солнца заменили.

   Я сел в свободное плетёное кресло, в центре комнаты, ближе к стене, поодаль от Набокова. У окна стояли две фигуры, которые я не сразу разглядел. Хотя их костюмы были чёрными, всё равно они сливались с фоном в те моменты, когда не шевелились и не дышали.

   Человек в сером пальто из солнечного кафе протянул мне письмо. На конверте стояли две метки. Одна – Итальянская Республика, другая  -остров Капри. Письмо было от Лоренцо. Он писал:

« Дорогой друг!

   Как ты? Прощу не плачь и скорее забудь свой дурной сон.

   Я каждый день ловлю рыбу и вижу один и тот же сон, что я покупаю новое судёнышко и      

   мешок табаку.

   Вчера я гадал на морских ракушках с одной старухой из таверны. Ракушки указали тебе

   счастье.

   Двигайся дальше, может быть, морские волны ещё вынесут тебя на мой берег, если

   раньше не него не вынесет, в плохом настроении и до нитки промокшую, мою смерть.

   А все слова старого старика об ожидании – забудь! Нет времени ждать.

                За сим прощаюсь.

                Лоренцо.

                Капри. Дворец Тиберия.

                1912г.»

 

Я бережно положил листок обратно в конверт и расплакался.

Что-то внутри меня кричало, что Лоренцо прав, а другое чувство шептало в полголоса: «Неужели всё было зря?» А ,может быть, ничего и не было? Да, скорее всего, ничего и не было. Просто сон. Просто сон. Просто глупый сон.

    «Не плачь...», - тихо шепнул женский голос. Одна из фигур отделилась от окна и подошла ко мне. Это было цыганка. Она было одета  в мужской черный костюм – двойку – моды тридцатых годов – и средней высоты цилиндр. Также были пририсованы маленькие чёрные усики, как иногда любят мужчины. Её чёрные, как смоль, волосы были выжжены и перекрашены в бардовый. Она села на ручку кресла, опустила свою руку мне на плечо и сказала: «Не плачь. Давай я поглажу тебя по волосам, и всё пройдет».

В этот момент молодой Набоков, как нарочно, стал стучать ложечкой о край кофейной чашечки, и устремил на цыганку свой высокий, молчаливый взгляд.

Цыганка встала и, не глядя на меня, села в своё кресло, закурила длинную сигару, в угол выпленув её горький край.

«А она? Она придёт?» - спросил я, оглядываясь по сторонам и задавая этот вопрос как бы никому и одновременно всем.

«Нет. Ты же больше не любишь свою девочку? Не с ней хочешь строить замки из песка, не для неё собираешь ракушки. Всё что-то говоришь, говоришь, а кому?» - ответил мне человек в пальто…встал напротив меня, смотрел сверху вниз.

«Как же…Этого не может быть! Вы – плод моей фантазии, вы не можете решать или запрещать, вы не можете знать…вы….», - я попытался встать, но не смог.

   В это момент рыжая девушка – двойник, с медальоном на шее ( у меня был такой же, но я его потерял на зимнем пляже, или та, кто коллекционирует ракушки сорвала его, чтобы я смог свободно дышать, оставив на шее несколько красных следов – не знаю).

Двойник закрыла шторы и подошла ко мне. Она тоже была одета в мужской костюм моды тридцатых. Он облегал её маленькое тело; воротничок накрахмаленной белой  рубашки был поднят – в нем тонула шея, которая была распахнута спереди. В синеве  играли символы медальона. Её лицо было выкрашено былой краской – даже краюшки рыжих волос были ею испачканы. Чёрной же краской возле глаз были нарисованы

слёзы–Пьеро.

Она села ко мне на колени и, дыша в щёку, стала шептать: « Они исчезнут, исчезнут! Не бойся! Я останусь с тобой! Я никому тебя не отдам. Я никому тебя не отдам…».

Человек в пальто сел в своё кресло и, не  шевелясь, заговорил.

«Мы все мертвы. И ты среди нас, ты тоже мёртв. А ты и не заметил, как стал одним из нас. Даже смешно! Ты думал убежать от неё…не выйдет. Если ты сам себя привязал, сам себя уже не отвяжешь. Снег больше никогда не растает, отражения в зеркалах застыли, и больше не будут шевелиться, крылья больше не вырастут…»

Двойник целовала меня, отнимала губы, отдавала мне свои, позволяя ласкать шею, давала дышать запахом её волос – исполняла мои мечты.

«А флейтист? А лесник Джон? А Навигатор? А Лоренцо? Они же, они же должны дать мне руку, вытащить из этого болота!» - я встал с кресла, щёлкнул пальцами и обернулся.

На белой рубашке появились следы помады.

«Не получиться! Джон не придёт. Он соврал тебе. А ты поверил сказкам старого англичанина? Ему хорошо в его лесу. Он не хочет ничего менять. Ты будешь очередной жертвой…Флейтист же влюблён в свою флейту, его любовь сильнее любой дружбы. Лоренцо далеко отсюда. Может, волны ему и расскажут, но он не сможет добраться сюда. Навигатор же слаб, никого больше не пугает его пластмассовый меч. Тем более нас…мы – твои страхи, самые сокровенные страхи. Все твои козыри биты…как видишь. Скажи, а ведь ты и не думал, что всё так кончиться? Не верил? Ты сегодня проснулся на пляже своёй мечты и теперь хочешь вырваться? Вот эта комната, вот эти отдающие синевой обои – вот реальность, от которой все прячутся. Всё остальное тебе приснилось. Ничего не было!!!»

«А Набоков?»

«Он слишком много видит. Люди, которые видят всё, весь купол, весь небосвод, способные одним глазом смотреть в будущее, другим в прошлое, третьим ощущать себя, жизнь и смерть в едином потоке…такие люди порой не видят самых обыкновенных вещей, не видят у себя под носом. Сейчас он не видит ни тебя, ни меня.

«Мне нехорошо. У меня кружиться голова!» - сказал я и упал обратно в плетёное кресло.

«Это бывает в первые минуты понимания правды…твоя любовь проводит тебя».

Меня отвели в спальню с широкой дубовой  постелью, на которой однажды поэт рассказывал сказку про лунного человека своей любимой девушке с багровыми волосами по имени Елена. О чём и сообщает памятная табличка.

Я сел на край постели. Двойник погладила меня по лбу, вытерла рукой пот. Комната наливалась синевой – словно тонула в океане. Желание и дрожь уходили через пальцы.

На пол упал её узенький пиджак, жилетка, сквозь белоснежную рубашку на меня смотрела грудь. Я готов был отказаться уже от плана побега – признать себя мёртвым - , когда моя рука гладила её спину и ягодицы, когда губы целовали грудь. Её маленькое тело накрывало меня. В синеве белый цвет её лица и слёзы–Пьеро выглядели как настоящие. Я чувствовал на губах вкус краски. Я входил в неё медленно, стараясь доставить ей наслаждение, забыв, что она – лишь двойник. Но тогда я не наблюдал времени…когда она покрывалась потом наслаждения, когда её тело извивалось и дрожало…Часы я уже давно потерял, кажется в метро.

Она быстро уснула, засопев в свой маленький носик. Я смотрел на её обнажённое тело, и только внезапно возникшее чувство самоотвращения заставило меня встать.

Я, стараясь не шуметь половицами, вернулся в комнату, где была маленькая девочка, которая по – прежнему смотрела помехи. Я посмотрел  на неё, схватил телевизор и с яростью кинул его в окно, разбив не ожидавшее дробления стекло. Порезал руку – хлынула кровь, рубашка покрылась её отпечатками. Девочка закричала – полопались стёкла; в коридоре послышались торопливые шаги, а под моими ногами было пять этажей воздуха.

 

*               *               *               *               *               *               *               *               *               *

Многие создают свои миры, переезжают в них жить со всеми пожитками и чемоданами и становятся его пленниками и жертвами.

Многие создают свои миры, даже не зная их законов.

 

Я шёл по синим улицам города. В белой рубашке мне было бы холодно, и я стащил чьё-то, явно великое для меня, пальто. Погони не было. На углу я поймал такси, хотя у меня и не было денег. В салоне пахло вишнёвым табаком и джазом маленьких цветов.

Постепенно синева стала пропадать. Всё вокруг приобретало цвет. Я узнавал рассветающие улицы Москвы. Мои часы, которые вернул мне Навигатор, показывали около семи утра.

За время в дороге я написал ответное письмо для Лоренцо. Такси остановилось у Патриарших. Я попрощался с Навигатором и флейтистом. Больше мы никогда не виделись.

Людей на Патриарших в это утро, неизвестно какого месяца зимы, было двое. Я и саксофонист. Он тоже играл «Маленький цветок» Сиднея Бише. Я сел на скамейку, заправил и подвязал полы украденного пальто, закрыл глаза и слушал джаз.

Мои босые ноги мёрзли. На соседней скамейке лежали коньки. Я одел их и спустился к прямоугольному катку. Я катался, смеялся и замолкал, вслушивался в музыку, теплый воздух вылетал из моего рта, и мне было так хорошо и спокойно, как не было никогда и не кому в мире. Я не думал о будущем, потому что не знал, где мое настоящее и совсем уже забыл мое прошлое.

Цитата из пожелтевшей газеты: «Счастье – это когда ты полностью в сейчас, а не где-то ещё».

Сейчас, ранним утром, я ждал первого солнца, делал круги по катку и слушал музыку саксофониста, который был где-то далеко отсюда и в тоже время рядом со мной в этом неизвестном утре.

Я чувствовал лёгкую сырость в воздухе, разносимую неслышным ветром. Скоро весна, снег уже начинал подтаивать, воздух теплеть, а жизнь готовилась начаться заново. Только пока никто этого не замечал…пока все жили на несколько дней в прошлом, нежели я.

Мне было легко и свободно дышать. Мои зрачки вновь приобрели данный природой цвет. И жизнь вновь стала разноцветной.

                20.02.2006.