Старт в гирлянду классиков

1.
    Когда-то Сенека сказал: «Кто не знает, в какую гавань плыть, для того нет попутного ветра». Круто сказано, в тему.
  Где находится моя гавань и как называется, я знал с класса десятого. Признаюсь, не сам додумался, помогли. Слегка намекнули, особо не затрагивая последствия, а я ухватился. У нас тогда как раз сменилась учительница литературы. Предыдущая – синий чулок, удивила всех, видавших виды, внезапным и скоропостижным замужеством, а потом и вовсе, сияя, как медный грош, отбыла в заслуженный отпуск, прихватив с собой умиления училок по поводу заметно округлившегося животика, наши радостные поздравления и парочку портретов классиков со стены.
  Новенькая, Эвелина Сергеевна, – чулок не только синий, но  местами и поштопанный, первым делом обновила на стене гирлянду из незабвенных образов, разместив их в шахматном порядке, чем изрядно всех озадачила, а затем принялась за наши души. С места в карьер объявила на ближайший урок сочинение на вольную тему, на два последующих – чтение любимых стихотворений наизусть. 
  Сочинение мы тихо-смирно отбарабанили едва слышным шуршанием тетрадных станиц, а вот уроки поэзии запомнили на всю последующую жизнь. Когда разрисованные классные красавицы пошли чередой декламировать письмо Татьяны к Онегину – началось неуемное веселье. После третьего письма, все последующие: «Я к вам пишу…» Эвелина воспринимала, как личное оскорбление, хотя и выражала это бурным молчанием, класс же веселился от души. Едва отмучив один урок из двух, неосторожно запланированных, Эвелина предупредила, что тем, кто не успел прочитать «письмо», лучше про него забыть, и к следующему уроку приготовить для разнообразия что-нибудь другое.
  Тем не менее, особого разнообразия не последовало. Половина опрашиваемых разливала на первое: «Мороз и солнце – день чудесный», на второе подавали лермонтовский «Парус», с особым восторгом класс дружно поприветствовал десерт - есенинскую «Березу». В середине урока, горестно вздохнув, Эвелина отложила в сторону журнал, откинулась на спинку стула и сцепила руки на груди. Вернее в том месте, где по идее таковая должна была находиться.
  Над учительским столом повисла хмурая дымка молчания.
Без должного дирижирования пришлось умолкнуть и нам.
  -  Разочарование – страшная вещь, ребята. Слушать вас дальше я уже просто боюсь. Тем более, что тех, кто меня особо заинтересовал, я оставила на последок. И вот подошел их черед, - изрекла она, вдоволь намолчавшись.
  Пока мы переглядывались, вычисляя тех, кто еще не был у доски, Эвелина поднялась и подошла к окну. 
  -  Некоторые сочинения я читала и перечитывала. Их не так много, но в этих нескольких, столько души, столько мысли, что мне петь хотелось. Я радовалась: вот они – самородки, будущие гении современной литературы. Будущие журналисты, поэты, писатели. А сейчас я просто в растерянности. Я не знаю, что мне делать. Еще один «Парус» я уже не вынесу. И тем не менее…
  Не заглядывая в классный журнал, она, c умирающей надеждой в голосе, произнесла мою фамилию:
  -  Благовещенский. Прошу.
Пока я пробирался к доске, Эвелина продолжила:
- Станислав, с вашей фамилией и способностями к сочинительству просто грех корпеть на заводе рядовым инженером. После школы, куда поступать будете?
  Признаюсь, она меня не на шутку озадачила. Как раз  в инженеры я и собирался податься, а тут такое вступление в купе с предвступительным замечанием, ввели меня в легкий ступор.
-  Не знаю, не решил пока, - брякнул я первое, что пришло на ум.
-  Что будете читать?
-  Сашу Черного. «Потомки».
  Эвелина, чтобы не упасть, приклеилась к подоконнику, стянула с переносицы очки и принялась их жевать.
  -  Прошу, прошу, – едва не распахнув объятья, выпалила она минуту спустя, и вернула очки на место.
  Вот так и посеялось в моей душе семя еженочных сомнений и семейных скандалов. Сперва я скандалил с предками. Хотя, если быть справедливым, то скандалили они со мной. Когда я осторожно намекнул, что, возможно, в политехнический поступать не буду, мамины причитания заглушили стереомагнитофон соседа за стеной. Ежевечернее постукивание отцовского кулака по кухонному столу привело к постукиванию в наши стены всех соседей вместе взятых снизу, сверху и с боковых сторон. До самых выпускных экзаменов мирный диалог с родителями заканчивался практически одинаково: сорок капель корвалола для мамы и полстакана самогона для отца.
  Моя неокрепшая психика капитулировала накануне выпускного.
  В политехнический документы мы подавали всей семьей.
  Учеба проходила ни весело, ни грустно. Она проходила никак. Порой, разбираясь в чертежах,  я начинал записывать на белоснежных полях ватмана разные бредовые мысли о том, что неуправляемо носилось у меня в голове и потом, каким-то совершенно непостижимым образом все это складывалось в забавные сюжеты. Но, тем не менее, институт я все же закончил.
  После выпускного, усилиями всей родни и друзей-соседей, меня быстренько пристроили на закрытый завод, и началась взрослая жизнь. Работа не давала ни радости, ни вдохновения. Наблюдая мои ежевечерние мытарства из одного угла комнаты в другой, мама совсем уж неожиданно задалась идеей меня женить. Закупили цистерну валерьянки, но, чтобы не пропадать добру на бесполезное поглощение, так как жениться мне не хотелось еще больше, чем в свое время идти в политехнический, я втихаря прошел комиссию в военкомате, и драпанул в армию.
  Мечталось мне про ВДВ, но попал я в танкисты. Меня словно специально судьба замыкала в замкнутом пространстве и пыталась чего-то мне доказать.  Открыто бунтовать не получалось. Против кого?  Не на Высший же разум пенять, в самом деле! Сперва в институте полстипендии уходило на замену испорченных ватманов, затем на заводе хотелось выть от скуки, чтобы не биться в истерике головой об стену, выражая свой протест и обиду за попранные мечты. Теперь в армии – вместо ожидаемого простора, получил раскаленную консервную банку с вентиляцией над головой летом и пронзительно звенящую в тридцати пяти градусный мороз. Стоило ради этого отказываться от потенциального семейного благополучия?
  Почти под бембель из дома пришло печальное известие о кончине маминого брата, моего любимого дядьки Василия, так что и восторженной встречи с родней тоже не получилось. А получилась возня с документами, так как свою квартиру в Реутове, машину и некоторые сбережения Василий завещал мне, своих детей у него не было, а недавнюю жену он любил меньше меня, да и женой она ему была постольку-поскольку.
  Пока я дембелил, родня решила квартиру в Реутове продать и на вырученную сумму меня женить, чтобы и свадьбу, как у людей справить, и достойное жилье молодым под боком у предков прикупить, но тут меня, наконец, прорвало. Не прибегая к таблице умножения, родителям пришлось сосчитать число лет, месяцев и даже недель моего проживания на земле и,  наконец, понять, что памперсы мне менять не надо, нос утирать тоже, и пора оставить в покое, отбарабанившее институт и армию, дитя.
  Цифры их слегка озадачили. Отец долго чесал в затылке и хмыкал себе под нос, мать пыталась вспомнить, с какого возраста я сам стираю себе трусы и носки, а тут и сестрица родная вовремя про замужество заговорила, но свою квартиру на ее свадьбу я менять не собирался. Не зная за кого им хвататься, так как я рвался в Реутов, а Нинка в замужество – предки выбрали сестрицу и на меня, наконец-то, махнули рукой.
 
2.
  Главное достоинство Реутова в том, что отсюда рукой подать до Москвы, а все прочее, в сравнении с этим, так и не успело захватить мое внимание. Первый месяц своей новой жизни я безадресно мотался по загруженной Москве то за рулем, то шагом, пока не понял, что машина для Москвы – вещь не совсем удобопотребимая и полностью перешел на шаг. Дорожные пробки у меня ассоциировались с кабиной танка, а обилие дорожных знаков, больше запрещающих, чем наоборот - с ранними осознанными годами детства, затем, отрочества и юности, вплоть до моего «взрослого» бегства из отчего дома.
  На этом фоне, первое более-менее подходящее женское тело на мои голодные позывы без сопротивления ответившее «льзя», вознесло меня на заоблачную высоту в собственных глазах, а там я и опомниться не успел, как перевезло ко мне из подвальной комнатушки, где обитало на правах дворничихи, свой нехитрый скарб и полный чемодан тряпья третьесортного китайского пошива. Тело было крашеной блондинкой и отзывалось на имя Венера, при этом оставаясь  по паспорту Пряхиной Верой.
  Захват территории произошел так стремительно и с такой подачей, что я даже удивился, чего это ее срезали на первом туре поочередно в трех театральных вузах, может, ей надо сразу на выпускные экзамены и сразу на три диплома? Как я так попался, с детства обученный на виртуозных мамочкиных сценах с нашатырем и валерьянкой, я до сих пор не понимаю, но встать в позу с указующим перстом на пороге из квартиры так и не смог.
  Несколько плюсов во всей этой истории: бесплатное обладание молодым телом с почти идеальной фигурой утром, днем и вечером и относительно употребимые домашние обеды (относительно маминой стряпне, а на армейских воспоминаниях выгодно выигрывающие), усмиряли мой не частый бунт и продлевали дни совместного проживания. Такое понятие, как «любовь», нами не обыгрывалось, а первые робкие вздохи премилой Венеры в пределах видимости здания местного Загса, после которых мое дыхание напоминало девятый вал, а порой – и настоящее цунами, так и оставались робкими, пока постепенно не сошли на нет, так как своим умело отточенным женским чутьем молодая захватчица определила, что этот вопрос  не стоит пока затрагивать без риска возможной перспективы вернуться в подвальное помещение.
  Припрятать подальше от дома сберкнижки Василия меня никто не поучал, дремлющая врожденная сообразительность, приторможенная околовсюдным матушкиным бдением, получила полную свободу и приобрела такие масштабы, что даже я сам удивился.  Арендованный сейф обходился не дорого, последний аргумент вцепиться в меня мертвой хваткой на глаза Венеры, благодаря этому, так и не попал, а ежедневные мотания в Москву на всевозможные кастинги и редкие съемки в малобюджетной рекламе, пока я плавал в Интернете, выматывали ее похлеще ежевечернего обсуждения семейного бюджета.
  Пока я ждал того момента, когда же мне надоест Интернет и захочется вернуться в мир людской, меня посетила гениальная догадка, что придется как-то выбираться самому из этой паутины, так как надоесть Интернет просто не может. Почерпнув в сети океан полезностей, меня понесло в театры, музеи и на выставки авангардистов,  только чтобы подальше от дома с компьютером. Так я открыл для себя Малевича и его «Черный квадрат». Но, о нем несколько позже. А к компьютеру я возвращался уже поздно вечером, когда голодный и уставший, с наползающими друг на друга мыслями в голове, пытался их систематизировать, придать им художественную форму и записать. Получалось довольно не плохо.
  С каждым днем, все больше и больше входя во вкус, я порой с недоумением замечал, что помимо мною придуманных персонажей, рядом существует какое-то белобрысое существо, никак не вписывающееся в сюжет. Порой реальность напоминала о себе только с появлением этого существа и мне, чтобы не портить общую картинку, пришлось срочно подыскивать под него подходящий образ.
  Он пришелся как раз кстати. Списывая с Венеры свою соблазнительницу Афродиту  и, заваривая гремучую смесь из ума и коварства, разбавив для пущего шика эффектной внешностью, я так вдохновился, что едва не задумался всерьез о целой серии творений с новоявленной героиней. Назвал я ее не так уж и просто – Ланой, (люблю все оригинальное), но и не особо вычурно. Под мою романтично-авантюрную героиню это уменьшительное от Светланы подходило идеально. Финальная сцена небольшой повести с ее появлением, кровавым мордобоем за лакомый трофей двух главных героев, и запоздалым раскаянием предыдущей причины любовного треугольника, удалась мне на славу, а главное – вовремя. Запутывая сюжет, я  сам чуть было  в нем не запутался, а подходящая развязка все никак не придумывалась.
    Подарив Вере за заслуги ночь любви, хотя она и не понимала, чем заслужила, прыгая по кастингам больше, чем вокруг кухонной плиты, я, особо не вдаваясь в подробности, засел за новое творение, скачав предыдущее на дискету, так толком его и не озаглавив. А вот соблазнительница Лана как-то само по себе вошла в сюжет нового творения, затем еще одного… Поняв, что от серии мне не уйти, она словно сама диктовала мне условия, пришлось смириться. Может, так и надо?
  Небольшая роль Венеры с двумя фразами в новом сериале прошла мимо меня, активно день за днем постукивающего по клавиатуре компьютера. Ее вопрос: «Ну, как?», повис в воздухе, а, вполне правдоподобно  обыгранная обида, тянулась почти неделю.
Следующих две фразы в очередном сериале не подпускали меня к компьютеру целый день, но сияющие глаза новоявленной звезды и очередная ночь любви, начавшаяся еще до захода солнца, стали для меня вполне достойной компенсацией.
  Время от времени, транспортируя Веру по Москве, удавалось выкроить время на очередное созерцание «Черного квадрата», а подсмотренные в нем, как на экране телевизора сцены неведомых кинофильмов, на всю ночь приковывали меня к компьютеру. Умозрительная магическая сущность главного творения Малевича подействовала на мои биотоки, как в первые послеармейские дни раздетое Верино тело на (признанный какой-то одноклеточной дурой и известившей об этом весь белый свет),  главный мужской аргумент.
  Стоило мне только вспомнить, как на одной из стен галереи для меня персонально разыгрывается эксклюзивное зрелище, как кончики всех моих четырех конечностей начинало нетерпеливо пощипывать, раскаленное до красна любопытство, затмевало остатки трезвого рассудка, я прыгал в машину и, поглощая Шекспира в часовых пробках, добирался до квадрата с чесоточным зудом нетерпения.    
    Да, и было от чего чесаться! Каждый раз, с замиранием сердца подходя к Малевичу, глуша сомнения выуженными из слоев подсознания остатками благоразумия, я еще издали начинал вглядываться в густую черноту квадрата, толи надеясь, толи боясь, что ничего кроме этой черноты больше не разгляжу. Но, каждый раз, метра за два до полотна, чернота начинала размываться, приобретать иные оттенки, появлялись впадины и выпуклости и вот в этих впадинах, больше похожих на уютные и окруженные со всех сторон пологими холмами живописные долины, в какие-то секунды перед моими глазами разыгрывались небольшие сценки сразу в нескольких местах: красочные, с четкими чертами целого ряда лиц, с диалогами в голове, и яркими событиями.
  Закрыв глаза и еще раз прокрутив перед глазами запомнившиеся фрагменты, я несся домой, в первой же порядочной пробке записывая в блокнот все, что удалось подсмотреть и запомнить, а потом несколько дней сидя у компьютера подгонять эти сцены под сюжет своего нового творения.
  Один раз мне удалось затащить в галерею Веру с соподружками по рекламе, но они, все вместе взятые, так толком и не смогли понять, чего же я от них хочу, а на мой осторожный вопрос, что они видят, морща нос и вскидывая брови, пожали плечиками и невнятно ответили, как по команде:
-  Мазню!
  На кастинговых девочек первоформа не произвела никакого впечатления, мне стало не то, что обидно, а как-то досадно. Тут ТАКОЕ, а они – мазня! Решив, что больше про свои видения никому не скажу ни слова, я без особого энтузиазма проводил девочек взглядом до станции метро, затолкал Веру в машину и взял курс на Реутов.

  3.
  К весне поближе горка дискет с сюжетами моего производства достигла внушительной высоты и не двузначно намекала на то, что пора бы заняться определением их дальнейшей судьбы. Но тут меня, совершенно неприятно удивило новое открытие: я понятия не имел, что с ними делать дальше. Интернет кинулся мне на выручку, даже особо и просить не пришлось. Адреса издательств и всевозможных литературных журналов поразили своим количеством и я, не зная в какой форме они принимают то, что в старину называлось рукописями,  распечатал в нескольких экземплярах все, что успел натворить, сделал несколько копий в электронном варианте и, утрамбовав все в чемоданчик-дипломат (тоже от дядьки Василия остался), отправился по адресам.
  Пробиться к издателям оказалось делом не трудным, но почти бестолковым. В большинстве мест мне предложили оставить распечатанные варианты с обратными координатами, в меньшинстве, без координат. Через неделю неустанных мытарств мое рвение слегка поостыло, но желание разобраться, что к чему в этом деле, привело к тому, что при моем появлении секретарши начинали в судорожном порядке тыкать по кнопкам телефона и предупреждать САМОГО, что  «Тут к вам Благовещенский».
  У одного из САМИХ на столе в беспорядке, кричащем, что он (беспорядок) устроен только для того, чтобы создать видимость занятости, валялись кипы работ непризнанных гениев, достоевских и гоголей вместе взятых. Присовокуплять к ним свою кипу и признать себя непризнанным кем-то мне не очень хотелось. Издатель облегченно мне улыбнулся, предугадав мой демарш раньше, чем я успел о нем подумать, и вежливо-поспешно распрощался, уверив, что когда-нибудь, в более подходящее время, я, конечно, могу надеяться и т. д. и т.п.
Таких было большинство.
  И всего один поразил меня тем, что хоть поверхностно, но все же успел ознакомиться с некоторыми главами моих работ и даже взялся их анализировать.
-  Станислав, ну, что я могу вам сказать. В целом, мне понравилось то, как вы пишете, но вот то, ЧТО вы пишете, как-то не впечатлило. Издать ваши работы можно. Вас же интересует издание за наш счет, я правильно вас понял? – обратился он ко мне, слегка огорошенному, после «обстоятельной беседы» с остальными его коллегами.
-  Естественно, - догадался я подтвердить его догадки, хотя до этого момента ни первый, ни все прочие варианты мною не рассматривались из-за полного неведения об их существовании.
  -  Ну, я так и подумал, - без особых эмоций подытожил издатель и слегка приуныл. – Понимаете, Станислав, в ваших работах не хватает остроты. Я так бегло все просмотрел, на более внятное знакомство не хватает времени, сами понимаете, и отметил, что размахивание кулаками – самое кровавое, что вы описываете. А это – ничто. Ну, есть парочка погонь и то – ногами по безлюдным улицам. Где визг тормозов, скрежет метала, вой милицейской сирены на худой конец? Вашими сюжетами это не предусмотрено. У вас другая направленность, а она  в наше время не читаема. Возможно, что нашим читателям и понравилось бы то, что вы написали, но вот как заставить их это купить? Ваш стиль мне даже определить не удалось. Если в последнее время супер модными стали ироничные детективы, они даже в некоторой степени затмили сверхпопулярные женские романы, то ваши работы я смог подогнать только под стиль  «ироничный романтизм». Любителей такого чтива мало и его никто не издает.
-  А, может, не читают как раз оттого, что никто не издает? -  решился я до последнего защищать свое детище, вернее детищей.
-  Хм, тоже вариант, - согласился издатель, как бишь его зовут, попытался я вспомнить на ходу.
-  Валентин Петрович, - вспомнилось вскорости, - я так думаю, вы уже просчитали, чем вы рискуете, если решитесь меня издать, и что-то мне подсказывает, что риск не особо велик, раз вы ведете со мной такой обстоятельный разговор. Давайте начистоту. В чем заключается главный рисковый момент?
-  В дальнейшей реализации издания, пусть даже не особо количественного, - вполне откровенно посмотрел мне в глаза Валентин Петрович и добавил: - Если мы и решимся издать вас под возврат затрат от дальнейшей реализации всего тиража, то вот сомнения в самой реализации нас вполне резонно останавливают. Кроме витиеватого имени и неопределенного стиля у вас больше не за что зацепиться, а для нынешнего перенасыщения рынка и разнообразия стилей, этого не то, что мало, это есть – ничто.
-  Простите, пожалуйста, но вот мне хотелось бы кое в чем получить некоторые разъяснения, - здаваться я и не думал, а пока меня еще и слушали, старался, как можно больше получить нужной информации, - Вы обмолвились, что так, как я, сейчас мало кто пишет. А, как вы думаете, почему?
-  Ну, молодой человек, тут и думать нечего, - протянул Вадим Петрович и откинулся на спинку стула. – Читать все эти измышления автора у читателей терпения не хватит, и издаваемые авторы это отлично понимают. В основном все стараются вести повествование в виде диалогов, так легче не только читается, но и воспринимается. У вас много пейзажей, расписанных в чеховском стиле, описания характеров ваших персонажей напоминают мне Гоголя, это, конечно, здорово, вот только ценности сейчас другие, все любят яркое и блестящее, а ваши благородные цвета в рыночную палитру никак не вписываются.  В этом и заключается вся проблема.
-  Насколько я знаю, модный нынче пиар может творить чудеса, - никак не унимался я.
-  Пиар дорого стоит, Станислав. Это, как еще одну книгу издать, а порой и того дороже.
-  А, если я это возьму на себя? – вытащил я кролика из шляпы.
-  Если у вас есть на это средства, то и на издание своей книги нашлись бы, - закинул удочку издатель, но за наживку я хвататься и не думал.
-  Средств нет, а вот хорошие друзья в некоторых периодических изданиях есть. Запустить в газеты громкие статьи накануне выхода тиража дело не такое уж и хитрое.
  Вадим Петрович при этом заинтересованно на меня посматривал, но все еще недовольно хмурил нос.
-  Ну, и что они могут такого громогласного выдать, эти ваши хорошие друзья, чтобы читатели кинулись по книжным развалам выискивать ваши нетленные творения?
-  Друзья только пристроят то, что я сам про себя напишу, - выдал я издателю прямо в лоб.
-  Интересно, интересно, - оживился он, - а, если поточнее?
-  Поточнее, только через недельку. Я напишу несколько набросков для того, что потом в виде статей появится в газетах, вы оцените и дадите свой окончательный ответ, - вкрай осмелев, изложил я издателю свою бредовую идею, эдакий ежесекундный экспромт, подавая его так, словно мною это месяцами варилось и пережевывалось.
-  Добро! – поднялся Вадим Петрович и протянул мне руку для прощания. – Жду через неделю.
  Наброски были готовы в три дня, но я их раздувал и подчищал до конца оговоренного срока. Венера всю эту неделю вела себя довольно странно, больше обычного думала, меньше со мной пререкалась, порой я за целый вечер от нее даже пары слов не мог услышать. Вникать во все нюансы не хватало ни времени, ни эмоций. Придумывать про себя рекламно-кричащую лабуду оказалось делом не таким уж и приятным, хотя писалось мне, как по маслу.  Чего я только про себя не напридумывал, порой даже самому хотелось с собой познакомиться. Особой изюминкой я выдавал свою безответную любовь к одной знаменитой певице, ради которой и взялся писать новеллы, чтобы подобным образом прославиться и стать ей ровней. Класс! Вот только все никак не мог решить, кого бы подогнать под свою безответную, до поры до времени, любовь. А пока поставил, где полагалось ставить имя, скопище вопросительных знаков и в таком виде приволок все на суд Вадима Петровича.
  -  Очень даже неплохо, - изрек он, пробегая глазами, листок за листком, - конечно, всему этому нужно будет придать больше живости, слезливости, вот здесь вот больше подлости, с которой вам, молодой человек, пришлось столкнуться в столь раннем возрасте, а в целом – очень даже неплохо. Кто у нас певица?
-  Пока не решил, - честно признался я и доверительно посмотрел на издателя.
  -  А в актрису вы ее не хотите переквалифицировать? Для писателя вашего стиля актриса подходит больше. Здесь и навеянные ее игрой образы и, - подсказал он вариант, словно подарил, - надежда, что когда-нибудь она сыграет в фильме по вашим произведениям роль, которую вы изначально писали «под нее». Как вам идея?
  Идея мне не то, что понравилась, как я сам до такого не додумался?! Опыта, все же, маловато.
 -  Да, я в восторге, - не стал я кривить душой, раз пошла такая доверительная игра. – Могу использовать?
-  Да, на здоровье! – подхватил Вадим Петрович мой тон. - Скажите, а вы действительно решили заявить на всю страну, вот как здесь написано, что претендуете на звание классика современности, или это  одна из ваших фишек?
  Вадим Петрович отложил в сторону мою писанину и сцепил руки замком на столе.
-  Фишка, конечно, а что из нее получится, там будет видно. Кто не рискует, тот не пьет шампанского!   
-  Нахраписто, конечно, но может получиться. Ну, что ж, Станислав, давайте, теперь преобразуем вас в Стаса и будете вы у нас - Стас Благовещенский. Кстати, надо будет обязательно раскрутить, что это ваше настоящее имя. Я не ошибся, это ваше настоящее имя?
-  Самое, что ни на есть, - с готовностью подтвердил я и достал паспорт, на который издатель даже не покосился. Тиснув его обратно в нагрудный карман, я сделал себе зарубку в памяти по поводу последнего замечания издателя и затем и полностью переключился на статьи.
  Тут мне подумалось, что не плохо было бы наведаться к родным, а заодно и проведать Эвелину Сергеевну, намекнуть, что написал книгу, может и она приобщится к пиарным статейкам. А, что, идея не такая уж и плохая. Расписать то, как училка раскрыла во мне литературный дар и ткнула в него носом, может получиться очень прикольно. Вадим Петрович, как ни в чем не бывало, прервал мои размышления и, надо сказать, вовремя, кто знает, куда бы меня дальше занесло в этих фантазиях.
- Так, подытожим. Заканчивайте свои пиар-творения, но особо не спешите. Подберите пару тройку молодых, но на слуху, актрис, потом посмотрим, кто больше подходит, и в электронном варианте несите мне все, что принесли в распечатанном виде. Над ними специалист посидит. Когда подберете актрис, посмотрите все фильмы с их участием, может, какие идеи появятся. Вы авторство своих произведений зарегистрировали?
При этом одного взгляда на меня было достаточным, чтобы и так все стало понятно. Вадим Петрович написал на обороте своей визитки несколько строк, протянул мне и добавил:
- Первым делом отправляйтесь-ка в РАО, молодой человек, если еще не поздно. Тут я вам координаты записал. Когда зарегистрируете авторство, звоните.

4.
Через месяц, выложив за свои небылицы добрую часть из наследства дядьки Василия, читающую публику серо-буро-малиновая пресса стала знакомить с начинающим писателем. В одной газетенке даже горячую линию удалось организовать, а затем самые интересные звонки в той же газетенке и напечатать. Звонков было не ахти, как много, но и не мизер, а уж изобразить для читателей раскаленную докрасна редакционную трубку, особого труда не составило. Итак, общественность была подготовлена для явления в мир моей первой книги, так как Вадим Петрович сделал ставку на целых две, и велел писать новую серию статей об оглушительном успехе первой, и о том, что вот-вот увидит свет и вторая.
Надо сказать, что головастый мужик этот Вадим Петрович. Вторую стали раскупать шустрее первой. А затем и остатки первого тиража разошлись под шумок. Критики не особо ополчились на мою писанину, а может, не сочли ее достойной, но пару раз мазнули в прессе мое имя и отстали. А вот отзывы читателей в издательство потекли рекой, в основном через Интернет, кто-то хвалил, кто-то хаял, но издатель был доволен, а про меня и сказать нечего!  Гонорар покрыл все мои издержки, да еще и обогатил на пару тысяч ненашенских денег, и для начала было очень даже не плохо. С Вадимом Петровичем мы заключили долгосрочный контракт, о будущем можно было не беспокоиться.
Казалось бы, жизнь только-только стала обкатывать новые рельсы и приобретать смысл, как грянул гром. Молча проглотив список нелицеприятных эпитетов про себя любимого и едва не подавившись комплиментами в адрес главного достоинства, которое, как выяснилось, обитало у меня в все-таки штанах, пришлось наблюдать ошарашенным взглядом то, как Вера собрала свои, обновленные после китайских, манатки, и отбыла в неизвестном направлении. Не скажу, чтобы я так уж сильно переживал, но загрустил не на шутку. Нормально мы жили, чего ей вздумалось уйти? Но, самое интересное, куда?
В заслуженный отпуск на юга я отправился один.
Против обыкновенного, солнце, воздух и песок излишней влюбчивости мне не прибавили, толи замотался я с этими книгами, что не до любви мне было, толи к  Венере привык больше, чем думалось, но даже хиленького курортного романа сотворить мне не случилось. 
Жаркое лето прошло за зашторенными окнами, полуголодное, так как готовить было некому,  и полутрезвое, переносить несносную жару лучше всего помогало холодное пиво, но писалось мне, как никогда.  Вадим Петрович мотал меня по каким-то скучным семинарам (взял надо мной шефство, так сказать), анонсировал меня в каких-то других своих изданиях, в общем,  раскручивал на полную катушку. Чем я его так зацепил? А вот критики меня в упор не видели, издателя это уже начинало настораживать, он все чаще звонил, интересуясь, когда я сдам рукопись. Материал для третьей книги был почти готов, но чего-то мне не хватало, и сдавать рукопись я не спешил. Тем более, что время, оговоренное в контракте, еще терпело.
Отдаленно я понимал, что мне не хватало той самой остроты, про которую обмолвился как-то Вадим Петрович. Не только в писательстве. Ее не было и в жизни. А где взять? Просиживая сутками у компьютера, друзьями-знакомыми я не успел обзавестись, мои дни и ночи проходили вяло. По ночам я все так же шарил рукой по кровати, искал податливое Веркино тело, а его не было. А я все шарил. Чего мне от нее нужно было, я не понимал, но хотелось, чтобы она была.
Венера объявилась в середине сентября. Ни слова не сказав, прошла с чемоданом в спальню, огляделась по сторонам и принялась за дело. Убрав квартиру до блеска, далеко за полночь она  вышла из ванной зареванной и уткнулась мне в грудь. Что делать с плачущими женщинами, я не знал, потащил ее в постель, а там все как-то само собой образовалось. Только потом выяснилось, что экзамены в театральный она опять провалила.
И тут я кое-что почувствовал.
Мне вдруг так захотелось опекать ее, поддерживать, подбадривать, что просто руки зачесались чего-то для нее срочно делать. Бегом сдав рукопись в издательство, я засел за сценарий. Это будет классный фильм! И Вера в главной роли, с ее ведь я свою Лану изначально писал! Ну, а если Лану не потянет, придумаем для нее роль подруги, а что? Женская дружба, это пикантно! Как бы там ни было, но Вера будет сниматься! У меня перед глазами даже искры засверкали от предчувствия грандиозных и значимых событий в нашей жизни, тех, о которых мы раньше ничего не знали, а они были предопределены с момента нашей встречи. Ведь правильно кто-то сказал, что ничего не бывает случайным! Все в нашей жизни заранее кем-то спланировано. И вот пришло время свершиться этим планам!

Как-то после полудня, когда написание сценария было в самом разгаре, непривычный грохот на лестничной площадке оторвал меня от компьютера. Два мужика в спецовках втаскивали в мою квартиру внушительных размеров картину в добротной раме. Вера, всем своим вниманием погруженная в процесс, руководила их действиями, и на меня даже не оглянулась. Грузчики втащили в гостиную заказ, молча откланялись, а моему взору предстала отличная репродукция Малевича.
Ну, Вера, нам по плечу большие дела!


   Январь 2009 года.