Счастье есть!

  У Зиночки второй день ныл зуб. Вчера-то ещё терпимо было. Поноет, да и отпустит. Ночью даже поспала, а сегодня разошёлся - спасу нет!
К фельдшеру пойти, выдернуть - как маменька, сочувствуя, советовала, страшно.
 
- Вот спасибо Вам, добрая маменька, за совет, - хныкала Зиночка, держась за щеку. - У самой зубов нету, и меня хотите изуродовать? А замуж как? Без зуба, что ли? Дайте лучше средства какого домашнего... Ой-ой-ой, не могу больше... И Зиночка начинала кататься по дивану.

В новом, между прочим, платье. Иван Ильич должен был на обед приехать, для него и нарядилась.
 
- Ты б хоть платье-то переодела, - ворчала маменька, но Зиночка на маменькины слова никакого внимания не обращала.
 
- Не уважают нынче родителей, - вздыхала маменька, грея в сковородке соль. - И одежду не берегут...
 
Домашние средства никакие не помогали.
Зиночка и на правой ноге скакала (зуб слева болел, а скакать нужно было почему-то на правой), и чеснок к большому пальцу на руку приматывала, и сало прикладывала и шалфеем полоскала...
Болит проклятый. И даже припухать как-будто начал.

Сегодня маменька решила - солью погреть. Авось отогреется, размякнет. Да и отпустит, сердешный.
Сейчас утро, Иван Ильич только к четырём часам обещался (тьфу, тьфу, тьфу - хороший, вроде человек - солидный, с капитальцем. Зиночку пристроить - и помирать можно). Маменька утёрла слезинку и, высыпав горячую соль на платок, свернула колбаской.
 
- Давай, Зиночка, перевяжем. Ты ляг, поспи, голубонька. Глядишь, к вечеру отпустит,-
и, привязав дочке компресс, увела её в спаленку, уложила в кроватку.  - Поспи, милая. Намаялась.
 
Быстро перекрестив Зиночку, оставила её, пошла хлопотать насчёт обеда.
К обеду она намеревалась подавать лапшу куриную, курник, грибочков, капустки-огурчиков - само собою, почки свиные с гречневой кашей, а также холодец с хреном. Ну и наливочки, варенья и цукаты - это уж как положено...
Было об чём похлопотать.

Закрутилась маменька по хозяйству, как вдруг слышит... Или причудилось?
Никак воет кто-то? Да громко так... Что такое? Или с Зиночкой беда приключилась?
Выскочила маменька в чистую половину, да к дочке. К голубоньке своей..

И обомлела на пороге.

Окривела её голубонька. Личико, как есть, прекосило Зиночке.
 
- Не стоило, видать, соль-то горячую прикладывать, - запоздало подумала маменька. - Ой, зря я наверное это сделала... И рассмотрев как следует Зиночку, решила: - Точно, зря.

От Зиночкиного воя завыл кобель Полкан. Он давно мечтал повыть - за оградой  бродячие псы весело гоняли течную суку, на которую он сам уже давненько глаз положил. А у него самого никакой возможности не было убежать на улицу! 
Хотелось плакать.
Услыхав Зиночкин вой, Полкан дал волю чувствам.

Тонким голосом подхватила эту песню и маменька - она поняла, что с таким лицом Зиночку Ивану Ильичу показывать нельзя, а значит и свадьбы может не быть.
 Подумает ещё, что Зиночка недужная какая...

Тяжёлые минуты пережила эта небольшая семья, можно сказать - трагические.

И тут в ворота громко постучали.

Это от Ивана Ильича управляющий приехал, Панкрат. Сказать, что Иван Ильич приехать не смогут - у них в Петербурге тётушка преставилась и они срочно уехали дела с наследством улаживать. Обещались с дороги написать письмо, а на словах передали, что приедут, мол, месяца через два и сватов пришлют...

 Любил потом Панкрат рассказывать, как его уважили в том доме. И накормили от пуза и наливочки сладкой налили и детишкам полные карманы гостинцев насовали.

Хорошие люди. Душевные.

А Полкан свою зазнобу всё же настиг, после того, как его на ночь отвязали.
 Было у него место секретное, через которое он выбирался на улицу при надобности.