Бывальщина

                Бывальщина.

                Зачин

В жизни иногда случается так, что совершенно незнакомые люди, силой каких-то обстоятельств, вдруг попадают в одну точку пространства. Если время их пребывания в данной точке достаточно длительное и если среди них найдется хотя бы один разговорчивый малый, то непременно завяжется какой-нибудь бесполезный, но иногда занимательный разговор.
 Собеседники, поначалу, вступают в беседу с некоторой оглядкой.  Потом понимают, что  в этой случайной компании, некому подвергнуть сомнению излагаемые факты и начинают приукрашивать свои рассказы.  Так коротается  «бесполезное» время, и когда оно истекает,  недавние собеседники  разлетаются  в разные стороны и забывают друг друга,  а  бывальщины  остаются   с ними и продолжают таскаться по белу свету.  Иногда,  кто-нибудь из странников возьмёт и  запишет услышанные рассказы, добавив  своих красок.  И вот тебе, на,  получай  народ  новый  сборник в мягких обложках.
Случалось и мне добираться  по разным  важным делам в разные места.   Делал я это при помощи поездов, самолётов, плавающих и ползающих транспортных средств, а в пути коротал время в разговорах с попутчиками.  Чего только не услышишь в дороге.  Проверить факты невозможно, но слушать забавно и время летит не заметно.  Теперь, я чаще сижу на диване, незнакомые компании утомляют меня, а друзьям не соврёшь. Мы давно выучили общие анекдоты  наизусть.  Но, однажды вечером, я сел за компьютер и начал записывать их.   С тех пор, я ночами сижу один, в бесконечно малой  точке  галактики,  и  пишу  «бывальщины»,  вспоминая своих попутчиков.  Кому не интересно, тот может не читать, а  мне забавно, и время летит не заметно. 
Командировка
Это было в самый расцвет эпохи развитого социализма.  Замечательное во всех отношениях время, которое называют теперь «эпохой застоя». Я был молод,  полон сил и легко сменил  скучную работу  в канторе, на постоянное движение в пространстве. Моей профессией стало врачевание станков с программным управлением, которыми  наполнялись тогда заводские цеха по все необъятной  стране. Эти замысловатые творения мозгов и рук человеческих, требовали постоянного присмотра. Вот  и ездил я, как станочный доктор по предприятиям, оживлял тела и системы управления механических  существ, учил их приносить людям пользу, диагностировал и лечил от  разных  болячек. 
 
- Звонили из Котласа. Четыре  токарных станка. Рязанские. Хотят, чтобы мы срочно произвели наладку. Монтаж уже сделан. Берём? – начальник отдела,  обвел  присутствующих взглядом.
 – Надо брать. Хочешь, не хочешь, а плана на следующий месяц нет.  План-то нужно выполнять - буркнул главный инженер.
– Решайте, кому ехать.

   После недолгого совещания бросили жребий. Короткая спичка попалась мне, а  Сергея Викторовича, и спрашивать не стали. Молодому нужен опытный напарник,  а кроме С. В.  и ехать больше было не кому.  Дозвонились в Котлас, заказали  гостиницу. Покупать  билеты   отправили меня.  В ту пору, уехать в тот же день и в нужном направлении, было несомненным  подвигом.  И я мог стяжать на этом поприще  славу. Промедление ничем особым не грозило, но мы могли потерять хороший договор, а, следовательно, и приличный по тем временам заработок.

            Я добрался до вокзала пешком. Прямым ходом, дворами, идти было минут пятнадцать. Бодрый и уверенный в себе я вошел  в  кассовый зал.  Из шести  окошек были открыты всего два, но у каждого, на всякий случай,  стояло  человек по двадцать не меньше. Открывшаяся картина не радовала и чуток поубавила во мне бодрости. Все мечтали куда-то ехать.
 – В какой кассе на Котлас?- Спросил  я мужика в  стоптанных  валенках и с рюкзаком за плечами.
- Дак, я не местный. Ничего тут и не знаю.  Шурин сказал, стой. Вот и стою. Спроси вон хоть у той, дак тётки.  Ей в Устюг надо, дак.  А мне парень в Оленегорск.
Подхожу к тетке.
 – Женщина, скажите,  пожалуйста,  здесь очередь на Воркутинское направление?
Тетка   пододвинула поближе к ногам  огромный  чемодан и заверещала скороговоркой.
– Ето, как его, мил человек, у  меня, ето, сеструха  помёрла в Петрунихе эт-та.  Глянь ко,  ето,  вона телеграмма.  Скоко, ето до Устюга от ехать, мил человек?  Закопают без меня сеструху-то от. Успею ли?
-  Если сегодня на поезд сядете, то, возможно  успеете.  Без вас  не  похоронят.  Дадут  проститься с сестрой.
-  Спасибо тебе,  ето, мил человек. Дай бог тебе здоровья!
 –  А билеты на Котлас, всё-таки, в этой кассе дают или нет?
Снова спросил я женщину.
– Ето, мне на Устюг надо то. Сеструха у меня преставилась.  Царствие ей небесное!
Дальнейший  разговор  был,  бесполезен,  Я попытался приспособиться   к  происходящему вокруг броуновскому движению.  Народу ещё привалило. В зале стоял непрекращающийся  гул  человеческих голосов.  Иногда  его монотонность нарушали; то плач грудного ребенка,  то гудки и лязг  составов,  то  бесстрастный  голос репродуктора. Толпа быстро росла.  Кто-то хотел уехать, кто-то встречал.  Казалось, ни то, ни другое невозможно в данном месте и в данное время.  Очередь лохматилась, а потом  рассасывалась по каким-то неведомым мне законам, но стояла на месте, как вкопанная. Я метался от одного кассового окна к другому,  и не находил  кто последний на моё направление.  С трудом я узнал, что билеты продают на все направления  и только за два часа до прибытия проходящих поездов в любой открытой кассе, и что есть мизерный шанс уехать, но только  поздно ночью.   
 – Стой тут, а я пойду на разведку.
  Приказал  солидный, с виду мужчина.
– Вдвоем быстрее билеты возьмем. Мне в Ухту. Тебе в Котлас.  В одну сторону будет. Никуда не отходи. Договорились?
 Я кивнул и приготовился терпеть этот катаклизм.   Прошло  минут двадцать. Вдруг, впереди,  очередь поджалась и оживленно зашелестела. 
– Два, на Сыктывкарский, до Ломоватки, на сегодня. Одно нижнее.
-Слава богу, открылись!- Выдохнул кто-то.
-  Как?  Только верхние, боковые?  У меня ребенок!  Что значит, как хотите?!  Второй день уехать не можем! Управы на вас нет!
 - Давай женщина бери поскорей! Не задерживай!- Крикнул белобрысый парень.
 – Мы и на верхних полках уедем.
 – А ты, стой, как стоишь!- Огрызнулась та.
- Я за три часа  ни разу не присела!  Молокосос!
 Очередь загалдела, делясь, на «за» и «против».   Я начал про себя вспоминать Онегина.
« Мой дядя, самых честных  правил. Когда не в шутку занемог.  Куда пропал мужик, не знаю.  Мужик приди сюда скорей!.. Мой дядя самых честных правил… Мужик, не бросил ли меня?»
 - Я инвалид войны, мне без очереди положено! – пожилой мужчина с палочкой,  пытался прорваться к заветному окошечку.
– Ты такой же инвалид, как я английская королева! После меня возьмешь! Я на Рейхстаге расписался!- Уперся другой  ветеран,  только без палочки.    
 – За «бугром» такого безобразия нет. У них всё как у людей. – Комментировал ситуацию сосед.
  «Мой дядя, дядя, бедный дядя. Я в Котлас, ныне, не ездок!»
Крутилось в голове. Я  плюнул на всё и просто наблюдал за  мизансценой. В такой ситуации  нужно отдаться  судьбе и терпеть, тогда, возможно, получишь,  то чего хочешь.
– Молодой человек! – Чья-то рука легла мне на плечо.
– Спасибо, что не ушёл.- Это мой доверитель  вернулся из разведки.
– Мы на секундочку. - Обратился он к стоящему за мной очереднику и потянул меня из очереди.
– Идём со мной!  Никогда не теряй надежду парень!  Если чего-то хочешь добиться в этой жизни,  упирайся всеми конечностями.  Я всегда говорю своему отпрыску, что нет безвыходных положений!   Сколько вам лет молодой человек?
- Двадцать пять.- Ответил я.  Голова была ватная,  я ничего не соображал. Куда мы идём?  Зачем? Столько простоять!? Викторыч не похвалит.
– Моему оболтусу двадцать. Институт бросил. Жениться собрался. Ни профессии, ни ума.
 Он говорил, а я думал, что тоже рано женился. Дочке вот уже три года летом исполниться. Я тоже раньше ничего не умел и не знал.
 - А вот ты, юноша, скажи,  куда путь держишь?  Я хотел спросить, чего в Котлас-то тебя понесло? Живешь там? –  Он был похож на директора школы или декана института. Люди в те времена были проще и ближе друг к другу, так что подобный разговор, был в порядке вещей.
 – В командировку еду. На электромеханический завод. Станки  отлаживать.
- Благородное дело. Это тебе не собакам хвосты крутить.
 « Слышал бы отец» - подумал я.  Мы прошли зал ожидания, где все скамейки были заняты. Кто спал,  кто ел, кто читал. В углу цыгане устроили лежанки прямо на полу и, не обращая никакого внимания на прочую публику,  жили своей привычной жизнью.
 – Извините, а вам, сколько лет? 
-  Пятьдесят девять – ответил мужчина. – В августе буду юбилей отмечать.   
Прошли мимо конторки дежурного по вокзалу, мимо буфета с дремлющей под столом старой дворнягой, мимо справочной. Прошли медпункт, милицейский участок, уперлись в пустое пространство пригородных касс.  Последний «колхозник» ушёл пять минут назад, а вместе с ними схлынули и его пассажиры. В пригородном зале было безлюдно.
 – Иди в первое окно и  проси  «бронь»  на своё имя – я недоверчиво посмотрел на мужчину.
 – Иди, кому говорю! Пока девушка не ушла.  Скажи  железнодорожник.  Если спросит, говори, что удостоверение дома забыл.  Говори уверенно.  Ну, давай, давай!-  И я подошел к кассе №1.
- Здравствуйте!  Девушка, будьте любезны, посмотрите, пожалуйста, железнодорожную  «бронь» на моё имя. Два билета до Котласа.
 Она достала какую-то заветную тетрадь из стола и спросила,  как меня зовут. Я назвался.  Она долго водила пальцем по списку,  потом прикусила нижнюю губку и покачала головой.
– На ваше имя ничего нет.
- Как же быть? Мне сказали, что можно уехать по заявке.-  Теперь она не доверчиво глядела  в мои карие,  бесстыжие глаза.  Я выдержал  её светло-серую атаку  и  изобразил тоску.
- Если я вовремя не окажусь в нужном месте и в нужное время, то бог знает, чем всё может обернуться. Что-нибудь не сойдется во вселенной, и она исчезнет без следа.– Девушка улыбнулась,  встала из-за стола.
-Подождите минутку. -  Вернулась  и  деловито спросила.
– Боковые места.  В почтово-багажном вагоне.  Вас устроит? - Вопрос был излишен.
 – Вы  фея! Теперь,  человечеству ничего не грозит. Сколько стоит,  транспортировка меня в Котлас?
-  С вас двадцать шесть рублей тридцать восемь копеек за два билета.- Тогда, никаких паспортов  для  оформления не требовалось, и через минуту я держал заветные билеты в руках.
       Когда мы выходили на привокзальную площадь, мой благодетель рассказал,  как узнал у местных   железнодорожников  негласные порядки.           В те времена всегда  существовала  бронь.  Обязательно оставлялись билеты на все поезда для  КГБ, для обкома партии,  для фельдъегерской  службы.  Железнодорожники  тоже делали свой неприкосновенный запас. За определенное  время до отправления поезда  именные заявки снимались в общую кассу и продавались любому желающему. Там всегда была толпа. А, своим, труженики железной колеи, до последних минут, держали   «бронь» в кассе №1 пригородного сообщения. Мой благодетель прознал об этом совершенно случайно.
  Он покинул меня в кассовом зале  по насущной необходимости, а когда  нашёл нужное ему заведение, то там  и  свершилось открытие. Тогда туалеты были бесплатными  и бумагу, никто там не  выдавал.  Только что купленная  газета, пришлась к месту и моему случайному знакомому  и железнодорожнику,   заседавшему  в  соседней кабинке.  Пути господни неисповедимы.  Именно здесь,  именно в данное  время,  через  тонкую, фанерную  стенку, объединённые, общим, нехитрым делом люди поделились друг с другом своими  проблемами.   Вот так и вершатся иногда судьбы.  Всё в жизни закономерно и имеет некий сакральный смысл. 
       Мы расстались на автобусной остановке.  Он вышел покурить, а мне надо было добираться  до дома.
– Тебя парень, как зовут-то. Меня, например, Виктор Степанович.
- Алексей. – Я протянул руку.
– Ну, счастливо Алексей! Удачи!
 -  Спасибо Виктор Степанович! Вы мне очень помогли.
  Я запрыгнул в автобус и уехал. Почему я  вспомнил  сейчас этого   Виктора Степановича?  Наверное, потому, что тогда ему было столько же лет,  сколько моему,  скоропостижно умершему отцу, а может, потому, что  неожиданно  появившийся  из ни откуда человек  какое-то  время был частью моей жизни. Частью моей личной вселенной.       


                Перед посадкой.


   Наш вагон стоял на самом дальнем пути. Его должны были подцепить к поезду Москва-Воркута, и было очевидно, что я пришёл рановато.  Рановато, это вам не поздновато. Мне хватило одного опоздания,   чтобы  уяснить простейшую истину, что лучше придти на вокзал за час до отправления, чем на секунду позже. Это теперь нет проблем, были бы деньги.  Не успел на свой поезд, бери тачку и дуй до ближайшей станции, если  очень торопишься. Или иди в гостиницу, или в ночной бар. «Бомбил» теперь, как собак не резанных,  а раньше, за пределы города только отчаянные таксисты выезжали.  В таксомоторах стояли счётчики.  Конечно, таксисты «левачили»,  но разбивать на ухабах казённую машину осмеливались не многие.   
     Я  обошёл  зал ожидания, огляделся, проверил ещё раз билеты. Тогда это были просто кусочки картона размером  два на три  сантиметра и никаких  страховок, никаких золотых букв, только номер поезда, вагон, место и дырки от компостера.  Проверил, вышел на платформу и стал ждать, когда явиться  Сергей Викторович.  Он приходил всегда впритык, и сейчас не изменял своей привычке. Лишь одно обстоятельство могло его остановить и не дать придти во время, но днём он был достаточно трезв,  и я спокойно бродил  у ночного вокзала, ожидая своего наставника.
              Я с детства любил железную дорогу. Наш двухэтажный домик был расположен на краю города в двухстах метрах от «железки». Стоило только зайти за дровяные сараи, преодолеть забор,  осуществить марш бросок через огороды,  форсировать  маленькую, вонючую речушку, и ты уже у  заветной насыпи.  Полвека назад в этом месте проходило всего две ветки путей.  По ним изредка проползали черные и величественные паровозы.  Они безжалостно коптили небо и изрыгали клубы пара, уподобляясь сказочным чудовищам. Это были очень уважаемые мною монстры. Всё в них вызывало моё восхищение:  круглый, циклопический глаз  прожектора на черной бочке корпуса, ярко красная звезда спереди, огромные колёса. Мне нравилась и хриплая одышка паровой машины и  зовущий в неведомое гудок.  Я застал этих  трудяг ещё при исполнении своих паровозных обязанностей, а потом они незаметно исчезли, уступив место совсем безликим тепловозам.
             Насыпь мне представлялась  тогда   очень высокой, а  туннель,  пробитый  в ней для пропуска разливающейся по весне  речки, казался  загадочным переходом в другой мир. Туда, за «железку» из нашего двора ходили гулять только большие мальчишки. Это была настоящая граница между двумя непримиримыми районами и чужак, вполне мог огрести по шее за несанкционированный  её переход.  Но, зимой  здесь собирались дети со всей округи, как  в Африке в засуху собираются звери на водопой. Зимой, негласно работало полное перемирие. Берега речки и насыпь превращалась в горнолыжный курорт и, конечно, детвора пользовалась им в полной мере с утра до вечера. Самые смелые мальчишки скатывались на «утиках» прямо по склонам туннеля.  «Утики», это обрубки носовой части лыж, длина их  чуть больше  ступни валенка.  Мальчишки виртуозно владели этими смешными, самодельными  коротышками, а настоящих лыж на нашей горе почему-то и не было.  Шограш, так называлась речка,  никогда не замерзал до конца, потому, что  туда сбрасывались сточные воды с бань и домов, стоящих на её берегах.  И, для мальчишек постарше, было самым шиком скатиться замысловатым зигзагом  от середины туннельного проёма, по боковой его  щеке, развернуться на склоне речки  и  въехать в туннель по краю полыньи, таким образом, чтобы не свалиться в открытую, парящую на морозе  вонь.  Это было на самом деле не просто и очень опасно.  Стоило чуть замешкаться  над проёмом и  ты мог свалиться прямо на голые камни. Однажды так и случилось. Один мальчишка сорвался с  восьми метровой высоты. Я сам этого не видел,  но  мать   с тех пор не отпускала меня на «горку» одного. Потом наступала весна и наш  курорт опять   превращался  в  крепостной  вал.  Речка выходила из берегов, затопляла огороды, и уносила  куда-то своим бурным потоком, слитые в неё  нечистоты.  Потом приближалось долгожданное лето. Чуть только просыхала земля, люди начинали копать гряды и  высаживать картошку. Тогда, всем семейством мы  шли  за сараи, спускались к речке и на её правом берегу, недалеко от насыпи отыскивали свои  грядки.  Отец вскапывал глинистую землю, без всякого усердия. Мать потихоньку пилила его за это, а мы с братом собирали червей, жгли старую ботву в костре, жарили на ивовых ветках кусочки черного хлеба и пекли в золе картошку. Кругом копошились люди,  занимаясь  теми же делами, а над нами по насыпи, то и дело грохотали поезда, таская на себе, то лес, то цистерны, то пассажирские вагоны.  Потом приходила жара.   Над «железкой» колыхался раскалённый воздух, а от  шпал пахло горячим мазутом.   Мы с соседскими мальчишками пробирались через лопухи к самой насыпи и играли в партизан. Подкладывали на рельсы  монеты, гвозди, а иногда и гильзы от «мелкашки», начинённые спичечными головками.   Потом наступала осень. А поезда шли и шли, и однажды, я сам прочел на вагоне надпись «Москва-Воркута». Стало быть, я научился читать. Ах, как я мечтал тогда увидеть Москву! Хотя бы одним глазком.   
           «Почтово-багажный поезд номер пятьсот восьмидесятый, сообщением Москва-Воркута прибывает на  первый путь, платформа номер один. Повторяю...»  Гнусавый, резкий голос, искажённый репродукторами и эхом, достучался до моего сознания.  Мой  «пятьсот весёлый» прибыл, и скоро объявят посадку.  Состав, замедляясь, подползал к перрону.  «Пока выгрузят почту, пока примут здешнюю, пока прицепят мой вагон,  Сергей Викторович и подскочит». Я закурил «Опал», болгарскую сигарету, по пятнадцать копеек за пачку, и не успел сделать пары затяжек, как на перрон вкатился «автозак».  Следом за фургоном, цокая подковками сапог, на платформу   вбежал взвод автоматчиков. Человек семь, восемь с оружием на изготовке и  три бойца с овчарками без намордников.  Деловито, без суеты «краснопогонники» создали оцепление у первого вагона. Собаки нетерпеливо, скулили  и заметно нервничали.  Проводники то и дело покрикивали на них и плотно придерживали за ошейники. Из  автозака  вышел старший лейтенант внутренних войск с папкой бумаг в руках. Дверь рабочего тамбура тоже открылась, и из вагона  на перрон соскочил  грузный  офицер тоже с бумагами.  Тот, который из вагона, первым начал выкрикивать.  Оттуда, по очереди, выбегали люди,  повторяли следом за офицером фамилию и статью судимости, снимали шапки и садились на корточки, чуть поодаль от вагона.   Первыми были двое; один молодой, а второй средних лет в гражданской одежде и с наручниками на запястьях рук. Третьего, щуплого старика  сняли с подножки вагона конвоиры.  У него не было обеих ног выше колен.  Собаки, хорошо натасканные и понимающие службу, залаяли, почуяв специфический тюремный запах.  Мне стало не по себе.  «Вологодский конвой самый лучший», всплыла в сознании когда-то слышанная фраза. Всё происходило, как в кино; ночь, автоматчики,  лай собак,  резкие  команды, перекличка,  кучка случайных зевак, невольно примеряющих на себя участь подконвойных.  Тем временем зэки, которых выгрузили  из  машины по очереди вбежали в вагон, а те, которые  из поезда продолжали сидеть. 
     -От тюрьмы и от сумы не зарекайся! - Викторыч стоял сзади, и от него слегка отдавало   ароматом портвешка.  Раздалась очередная команда и два, сидящих на корточках зэка вскочили, подняли с асфальта  человеческий обрубок и быстро погрузились в автозак.  Ещё через мгновение  наваждение исчезло, также внезапно, как и появилось. 
 «Вниманию пассажиров! Почтово-багажный поезд, номер пятьсот восемьдесят, сообщением Москва-Воркута отправляется с первой платформы. Повторяю!..»  Нам уже не надо было повторять. Не сговариваясь, мы бросились искать свой вагон. 


                Попутчики


   Когда мы, тяжело дыша, грохнулись на свои  места, за вагонным окном уже проплывали последние, ярко освещённые  улицы нашего маленького городка, и  поезд медленно вкатывался в ночное пространство пригорода.  Здесь среди приземистых деревянных домов, то тут, то там возвышались мрачные коробки  заводских корпусов.   Редкие фонари  выхватывали однообразные и унылые кадры  из ночного пространства.  Они мелькали, всё быстрее и быстрее и, наконец,  остались позади.   Поезд прогремел  по железнодорожному мосту. Под ним, от черной речной глади отразился осколок луны, и, глядя на летящие за окном  призраки  деревьев, я  вдруг увидел, как течёт время. 
-   Мужики, не желаете ли по пять капель за знакомство?- Обратился к нам один из мужчин, сидевших за столом купе.
 – Пока то, да сё. Туалет ещё  полчаса не откроют. Ехать, похоже, всем не близко,  таки  успеем, и поговорить, и выспаться.
Рядом с говорящим  дядькой было ещё три человека. То есть весь комплект на лицо.  Четверо в купе и мы два боковых.
Поскольку вагон был прицепной, то никто не спал. Проводница собирала билеты и выдавала бельё. Пассажиры, приступали к поздней трапезе.  Тогда на вокзале ни ларьки, ни буфет по ночам не работали и  люди,  одуревшие от  долгого стояния в кассах,  и утомившиеся  от долгого  ожидания,  расслаблялись. Обретя временный приют, они  делились друг с другом провизией, выпивкой и впечатлениями. 
; Или вы не пьёте?- не отставал мужчина.
; Мимо льём! Не пьёт только телеграфный столб. У него чашки к верху дном.
Откликнулся Сергей Викторович.  Он уже доставал из своего баула бутерброды с колбасой,  домашние котлеты, завернутые в фольгу и варёные яйца.
;   Лёха, доставай, чего там тебе жена приготовила!
 У меня набор был такой же, только бутерброды были с белым хлебом.
; Мужики!  У вас  водки не хватит! Эх, ма!
 С.В. хитро улыбался в свои гусарские усы, пошарил в бауле рукой, извлёк из его недр пол литровку  «столичной», и торжественно поставил на стол.
- Теперь можно и знакомиться!
Он по очереди пожал руки сидящим в купе мужчинам, каждый раз, повторяя  своё имя.
 – Сергей.  Душевно рад! Сергей.
 Вслед за напарником, ту же процедуру повторил и я. Вот так просто и без затей, только что, совершенно чужие друг другу люди, волей судьбы,  занесенные в одну точку мироздания,  в одно мгновение превратились во временную коалицию попутчиков.  Вскоре коалиция  преобразовалась в теплую компанию и когда пошли  курить в тамбур, это уже были давнишние знакомцы.
Вагон, прицепленный в хвосте состава,  сильно мотало из стороны в сторону. Колёса на стыках рельс  выстукивали  однообразную, ритмическую фигуру  и  мне  представлялось, что какой-то неопытный  танцор пытается научить меня отбивать степ. Я смотрел в темноту за окном и повторял за  колёсами  «та-та-та-та-там, та-та та-та-там», потом менял положение тела, чтобы удержать равновесие, и снова «та-та-та-та-там». Постепенно в тамбуре образовалась плотная завеса табачного дыма. Мужики самозабвенно наполняли им лёгкие  и,  не обращая никакого внимания на качку, давно  нашли общую тему для разговора.  Продолжая  мысленно отбивать такт в  пять четвертей, я краем глаза ловил отражение в окне и видел, как  один из них, которого звали «просто Коля», живо жестикулировал  руками.  Он,  то разводил их в стороны, обозначая размеры чего-то,  то приставлял ладонь козырьком ко лбу, то изображал вращение какой-то ручки.   Я вынужден был отвлечься от степа, повернулся лицом к почтенной публике и  прислушаться к  разговору. Я не ошибся, конечно же, речь шла о рыбалке.
          О чём ещё  могут говорить в поезде, в час ночи,  подвыпившие мужчины?  Не помню кто, но мне говорили опытные ездоки,  что в поезде,   мужики рассказывают друг другу исключительно про рыбалку, про службу в армии, и, непременно о женщинах.  Не прибавляя от себя ни крохи, готов пересказать  вам всё, что услышал в эту ночь.  Должен только для  порядка назвать имена моих попутчиков и предупредить читателя, что повествование будет вестись от их имени, и от первого лица, ибо не я выдумал эти истории, а только  услышал  и записал.  Итак:  «просто Коля»,  Вася,  Владимир, Эдуард  и  Сергей Викторович,  наперебой  обменивались   «бывальщинами».  За окнами  семнадцатого вагона  почтово-багажного поезда «Москва-Воркута»  текло время последней трети двадцатого века.

   Итак,  «Просто Коля»  рассказывал попутчикам про рыбалку.  Плотный, коренастый, с шарообразной головой, плоским боксёрским носом и глубоко посаженными, плутоватыми глазами он размахивал короткими руками, не в силах сдерживать эмоции, постоянно вставляя в повествование  слово  «короче».   Коля цеплял его к другим словам,  привычно и не задумываясь, как  рыбак  насаживает червя на крючок.   


                Медведи


                Короче,  собрались мы с брательником моим и его дружком Валеркой на зимнюю рыбалку. Наточили ножи к шнекам, выстояли километровую очередь за мотылём, отоварили талоны на водку.  Договорились ехать автостопом, куда увезут рыбаки.  Не знаю, как у вас заведено, а в нашем городе, в каждой уважающей себя конторе есть любители подлёдного лова.  И каждая уважающая  себя контора, не говоря уж о крупных предприятиях,  выделяет рыбакам транспорт. Короче, я тогда не смог записаться на свой автобус.  Опоздал.  Профсоюзник,  знает, что я никогда не пропускаю по весне ни одной рыбалки, мог бы и записать. Козёл!  Ну, да ладно.  Короче, дружбаны надеялись на меня, но я сам пролетел, как фанера над Парижем. 
                Короче, мы решили ехать   в сторону озера.  Тащиться нам пришлось через весь город к Софийскому собору. Шли и подначивали друг друга, мол, охота пуще неволи или, как говориться,  для бешеной собаки сто километров не крюк.  Тащились-то не зря. Нас  подобрал фургон с рыбаками, которые ехали на  Кубенское озеро в поселок Пески. Короче, ехать нужно было часа два, не меньше, и народ в нашем фургоне обсуждал перспективы предстоящей рыбалки. Кто-то говорил, что на прошлой неделе брал крупный окунь, но не на мормышку, а только на блесну. Да и то, только на желтую, маленькую. Другой, не менее уважаемый  рыбак, толковал о понижении давления на его барометре. Клёва не будет, но в Песках всегда ловиться. Остальные, кто едет в другие  места,  должно быть совсем дураки.         
             Короче,  пошла завируха по-настоящему. Один мужик начал рассказывать, как  в  прошлом году он лично убегал по льду от волков.  Морозы были сильные и  волки, мол, от голода совсем озверели. Целые стаи выходят на озеро и подъедают за рыбаками оставшуюся рыбу.  Мужик так разошелся, что мы чуть было не поверили в его брехню. Посмеялись.  И, вдруг, самый уважаемый дядечка, а это мы поняли по уважительному обращению к нему остальных, спокойно так и говорит.
- Мужики, я про волков ничего не слыхал, а вот мой  шурин просил быть осторожнее.  Он живет в Никольском Торжке, и слышал от местных, что недавно за озером, в районе Песков видели шатуна. Вот этот «рыбачёк» точно ходит по лункам.  Так, что смотрите сами.  Под тот берег ходить не рекомендую.
 Рыбаки  знали, что только под тем берегом и водится крупный окунь. Сначала все притихли. А потом один и говорит:
- Да ты, Михалыч, зря так народ пугаешь, такую толпу людей медведь за сто километров обойдёт. Он не дурак. У него нюх, а от нас перегаром прёт, как от прапорщика «Шипром».  Сам, небось, первым рванёшь на камни?
 Михалыч только пожал плечами:
 - Моё дело, паря, нехитрое, я тебя предупредил, а там,  ты сам хозяин-барин.
       Короче, пока до Песков добирались, его в уважительной форме прикалывали на все лады.  Мол, хитрый  Михалыч всю рыбу сам поймать хочет. Приехали затемно.  Самое то. Пока идем под тот берег, пока лунки сверлим вот и рассветёт. Бодро рванули по твердому насту.  В городе уже почти весь снег сошел, а здесь весной и не пахло. Поначалу Михалыч  шёл  со всеми,  не отставая. Но, отойдя с километр от берега,  поставил на лёд шарманку и начал сверлиться.   Мы с Вовкой и Валеркой  переглянулись,  молча  покачали головами  и дунули к заветным камням. Пришли.  Пески  остались позади. Только огоньки  посёлка едва, едва  различались в потёмках.
     Короче, впереди   лес, мысом  вдающийся в озеро. «Тот» берег, можно сказать, рукой подать.  Валерка,  индивидуалистом был всегда и  сел на лунку отдельно от нас с Вовкой.   Он высчитал по каким-то своим приметам расстояние от края мыса и  вернулся, примерно, на сто метров назад и чуть левее.  Мы с брательником  просверлили по одной  лунке рядом друг с другом.  Уселись  на шарманки, обсудили тактику. Если за пол часа окунь не возьмёт, то идем искать его по озеру. Мы огляделись вокруг.  Мужики разбрелись и растворились в сумерках.  В стороне от нас, справа, далеко за мысом,  темнели на фоне снега  несколько  черных точек.   Позади и слева  горбилась над лункой фигура Валерки.  Остальных было вообще не видно.
         Короче, настроили удочки. Моя мормышка хорошо играла в воде.  Глубина метра три.  Потряс немного и вдруг удар. Тык! И придавило мормышку ко дну!  Сердце захолонуло. Я подсёк и начал выводить.  Зимой леска тонкая, крупную рыбу  уметь  надо взять.  Не давая слабины, помаленьку завожу  в лунку и выбрасываю рыбину на лёд.  Окунь!  Он еле помещается у меня в ладони.  Толстый, темно-полосатый и весь покрытый  мелкими червячками.  Я показал его Вовке.  И не успел я положить своего красавца в шарманку, как у того тоже взяло. Всё шло, как мечталось. Достали стопки,  пузырь и решили закрепить успех, как полагается.
   Короче, только выпили, а Вовка мне и шепчет:
 - Колян! Смотри! Медведь!
 И показывает в сторону оконечности мыса.  Я гляжу и глазам своим не верю. Там, где кончается лес и начинается озеро, по льду, быстро перемещается  какое-то живое существо.  В сумерках и на большом расстоянии я сумел разглядеть округлую гору туловища   и поднятую кверху голову, как будто оно принюхивается к окружающему пространству.
 - Точно медведь!  Смотри!  Рядом  второй!
 Возле первого «медведя» появилось такое же существо, но чуть поменьше. Медвежонок!  Ёкарный бабай! Чего делать то?  Ну, Михалыч!  Не даром поближе к берегу сел, старый  пердун.  А мы-то дураки, не поверили. Смотрим с Вовкой, а оба зверя побежали по озеру. Лунки обходят. Тишина кругом. Короче, до посёлка три километра, до леса двести метров.  До медведей, судя   по всему, пол километра не более. Эти твари бегают быстро. В лесу от них не скрыться. Надо бежать к людям. Короче, стоим, как вкопанные и смотрим, куда те повернут.  Медведи остановились, понюхали воздух ещё раз и  к нам.  Мы с Вовкой, не сговариваясь, схватили шарманки и бросились бежать в сторону поселка.  Бежим и орём во всю мочь.
- Валера! Беги!
- Беги мать твою! Медведи!  Медведи!
 Тот не слышит. У него клюёт. Поравнялись.
- Беги!  Валерка!  Вон медведи!
   Тот, ничего не понимая, пригляделся, куда мы ему показали, увидал быстро приближающихся животных, бросил шнек, удочку, схватил только жестяной свой шарабан,  и за нами галопом помчался. Короче, вскоре стало ясно, что так бежать в валенках и ватных штанах невозможно. Мы, задыхаясь остановились, пролетев в истерике метров сто пятьдесят. Огоньки поселка не приблизились ни на микрон.
 - Надо колотить в шарманки. Они к нам не подойдут! Побоятся шума. Я в книгах читал.
 Предложил Вовка. Мы начали барабанить. У Валерки получалось громче всех. Его жестянка грохотала на всё озеро. При этом мы в три горла орали. Так, наверное, могла выглядеть  картина камлания чукотских шаманов. Только шаманы, наверняка произносили какие-нибудь заклинания, отгоняющие духов, а мы кроме вопля отчаяния ничего не могли вымолвить.
- А-а-а-а-а-у-у-у-ё-ё-ё!
  Медведям наш ансамбль, видимо,  понравился,  и они стремительно приближались к нам.
 - Ну, всё, капец котёнку!
Сказал Вовка и обречённо бросил свой «бубен» на лёд.
 – Всё равно не сдамся!
Он достал из-за пояса охотничий нож, а у меня вдруг нестерпимо заныло в животе и я не смог удержать налетевшей волны.  Господи, что делать!? Продолжать  камлание?  Или замывать штаны?  Я заорал  ещё громче.
-А-а-а-а!
Всё отчаяние и позор вложил я в этот крик.  И  вдруг, эти голодные ублюдки  повернули в сторону и поскакали дальше.   Через секунду  Вовка заржал как лошадь,  упал на снег и забился в истерике. Валерка  тоже  катался рядом с Вовкой. А я, как выл, так и продолжал выть.
- У-у-у-а-аа!
       Короче, мне было не до смеха. Я думал,  как приводить себя в порядок,  в моих штанах было тепло и сыро. Вы сейчас тоже будите смеяться.  Когда эти сволочи  передумали нас жрать и отвернули в сторону, то   ветер услужливо донес  до нашего слуха легкое рычание мотоциклетных моторов, а с бокового обзора на таком близком расстояния мы уже  точно смогли разглядеть, что это были два самодельных снегохода.  Задние колёса у них сделаны из больших тракторных камер, передние чуть поменьше, от  легковой машины, а седок сидит, возвышаясь  над ними в тулупе и ушанке.  Короче, издалека, в потёмках,  эти «уроды»  привиделись нам медведями.               
               Рыбы  в тот день наловили много, но когда ехали  обратно, Валерка не стерпел и рассказал про нашу панику. Про, мой конфуз и про то, как я вышел из положения он промолчал, но пока рассказывал то и дело, по предательски принюхивался ко мне.  Как я не старался, но запах утреннего позора так и не выветрился за целый день.   Рыбацкая братия  всю обратную дорогу потешалась над нами. Ехидней других был Михалыч.  Царствие ему небесное.   Сколько жить буду, не забуду  эту рыбалку.
          «Просто Коля» закончил свою бывальщину под общий смех.  Она понравилась всем, но больше всех смеялся Владимир. Он снял очки,  вытер носовым платком слезы  и сказал.
 – Да, ребята. Я вам скажу, что запах   дело тонкое.  Вот со мной тоже случай произошёл.
 Владимир выглядел солидно.  Выше среднего роста,  в дорогом,  ворсистом, сером  пиджаке, белоснежной, шёлковой сорочке. Он с первого взгляда мог быть причислен либо к отряду столичных интеллигентов, либо к сомну провинциальных деятелей культуры.   Тёмно-бордовый, в мелкую, серебристую полоску галстук,  идеально отглаженные  чёрные брюки и ботинки, начищенные до зеркального блеска,  могли  сказать   за своего хозяина больше, чем запись в трудовой книжке.   Его холёное, породистое лицо, украшенное  точёным носом и  хорошо очерченными,  тонкими губами,  вызывало невольное  желание  обращаться к нему на вы.  Да ещё эти  пижонские, в тонкой оправе очки.  Однако, он вел себя просто и непринуждённо, располагая к себе слушателей.  Владимир, не торопясь,  повел свой  рассказ. 
 

                Омуль
               

 Десять лет назад, после окончания ординатуры я попал по распределению в районную больницу.  Сначала переживал: медвежий угол, дыра дырой, а потом  пригляделся и понял, что не так всё плохо. Дыра то дыра, а начальство туда валом валит. Охота, рыбалка, грибы. Нагрянет комиссия какая-нибудь, погуляет по лесам и озёрам и если хорошо погуляет, то и в районе всем хорошо.  Аж  из самой столицы чиновники нет, нет, да и наведаются. Я прикинул,  карьеру  сделать можно.  Сначала в своей больничке надо проявиться, а потом и в область можно  будет перебраться, при случае.  И начал я пахать. По району, не покладая ног, носился.   Рыбаком сделался.  Правда, летом  с удочкой сидеть ещё терпимо, а зимой задницу морозить, увольте.  Но иногда и этой частью тела  приходилось жертвовать ради  продвижения  к заветной цели.  Там на рыбалке и познакомили меня  с нужными людьми:   с начальником райпотребсоюза, с главным лесничим района, начальником  рыбинспекции, заведующим районной санэпидемстанции и,    наконец, с председателем райисполкома товарищем Петровым.  Бывало, выпьет товарищ Петров грамм, этак, триста водочки, и просит:
«Спой  Володюшка  мне  «Черного Ворона».  Я возьму да спою душевно, а товарищ Петров возьмёт да прослезится.
 «Молодец!», говорит.  «Далеко пойдёшь  Володя!».
  Я и пошёл.  Через годок,   назначили меня заведующим отделением, а ещё через полгодика и главным врачом больницы.   Бывший, главный врач на повышение пошёл. Тоже и рыбак, и охотник знатный.  Стало быть, и я, долго здесь не задержусь, главное на глаза какой-нибудь нужной «шишке» попасть, да лицом в грязь не ударить. Стал я познавать азы административной работы. Начальником быть, сами понимаете не просто, за всё отвечаешь.  Краны потекли, а сантехник пьёт. Уголь растащили, а зима рано началась.  Хирург гнойник  вскрыл, а пациент возьми, да помри.  За всё отвечает главный врач больницы.  Покрутился я чуток, оброс связями, притёрся и понял, что не крутиться надо, а  оказывать вовремя нужную услугу. Ты человеку хорошо сделал и он тебя не забудет – неписанный закон советского управленца.  Но ухо, всё время надо держать востро. Не дай тебе бог  разгневать высокое начальство.  Стоит один раз  опростоволоситься и  по карьерной  лестнице уже не подняться.      
      Однажды по весне, ко мне в кабинет пришел начальник рыбхоза и просит посмотреть его тёщу. У его любимой тёщеньки  спина не гнётся.  Ну, конечно, я вправил ей позвонок.  Я ведь не только песни умею петь. Как не крути, а «красный» диплом врача я честно получил.  Ну, тётка и ожила. В огороде за троих пашет, а зятёк её  решил мне презент сделать. Пришел в кабинет и торжественно  кладёт на стол  большую жестяную банку. В такие банки селедку обычно закатывают.
«Владимир Юрьевич – говорит - вот тебе презент царский! Тёща велела поклон передать».- И весь приосанился от важности.
«Сынок у неё в Сибири живет. Такого деликатеса тут не водится».
  И ушёл надзирать за браконьерами. Я банку эту взял и глазам своим не верю. Омуль!  Настоящий байкальский омуль!  На банке выбиты и дата и срок годности.  Надо же омуль! Желание возникло открыть банку тут же, но я сдержал этот порыв. Товарищ Петров рассказывал на рыбалке, что омуля всю жизнь мечтал попробовать.  Видимо мне сильно подфартило.  Председатель  райисполкома только мечтает, а я в новый год возьму да и  слопаю этого омуля.  Так и порешил. Убрал драгоценный подарок в шкаф. 
              В середине августа открылась охота. И сразу кругом все засуетились.  В мою больничку тоже наведался заместитель начальника областного управления здравоохранения.  Он проводил совещание по подготовке района к эпидемии гриппа.  Грипп обычно приходит в наши края  в феврале, марте, но утки  разжирели, и рыба начинает хорошо идти в сети. Вот и начались совещания, проверки,  семинары,  выездные заседания и т.п.   У меня появился шанс показать непосредственному  высокому начальнику свои организаторские способности.         
            Но, сразу  не заладилось.
-Чем тут у вас Владимир Юрьевич воняет?
 Спросил гость, войдя в кабинет.  Я, и со мной  все присутствующие начали тянуть ноздрями. Надо сказать, что у меня хронический гайморит и мой многострадальный нос почти не разбирает запахов. В ту ответственную минуту, я хорошо различил только густой аромат духов, исходящий от дамы, сопровождавшей  гостя.  И больше ничего.  Как ни принюхивался, больше ничего.  Петров незаметно для приезжего  начальника показал мне кулак.
-Через два дня вы доложите мне о подготовке к эпидемии гриппа, а заодно и  устраните вонь.   Бывший главный врач хорошо о вас отзывался, а вы я вижу, неважно исполняете свои обязанности.
  Я-то размечтался, что меня пригласят  песен попеть на заимку, а этот ни с того ни с сего наехал.  Все ушли из кабинета. Я не знал, что делать. Какая вонь?  Но тут  вернулся Петров. 
- Ты  Владимир, чего хочешь делай, но запах устрани. Мы пару дней  побудем с Иваном Дмитричем  на природе, а ты уж постарайся брат. Не позорь район перед областным начальством!
 Он так многозначительно на меня посмотрел, что можно было подумать, что  незамедлительно сошлёт меня на каторгу, если ему что-нибудь не понравиться через два дня.               
                Недолго думая, я начал действовать. Вызвал свою   заместительницу Веру Ивановну.  Та понюхала и говорит:
-  Неприятный запах, конечно, есть, но чем именно пахнет, не совсем понятно. Возможно, рентгенологи  на втором этаже сливают в раковину использованные реактивы. Я их сто раз предупреждала, чтобы этого не делали.
  Я рассвирепел и побежал  наверх в рентген кабинет.  Минут десять я поминал всех родственников рентгенолога. Он только отрицательно качал головой  и пожимал плечами, давно мол, ничего в раковину не сливаем.   Притащили чуть трезвого сантехника.  Тот, как мог,  прочистил  канализацию.  В кабинет вернулись   уже целой толпой:  заместительница, сестра-хозяйка, бухгалтер, сантехник, облаянный рентгенолог.  Нюхали все и всё.  Нюхали долго, пока  я,  своим  дефективным нюхлом ,  наконец, не учуял  в воздухе наличие тонкого приторного запашка.  Пошли шарить по кабинету. Перерыли ящики стола, шкаф,  мои старые ботинки, спрятанные в  нём. Перебрали  книги и журналы. Наконец наткнулись на банку с омулем.  Она была герметична и не вздута, от неё ничем не пахло. Отложили в сторону.   Что делать? Я стараюсь никогда не падать духом, а сначала подумать, как следует, прежде чем топиться. Я так и сделал. Отправил всю братию заниматься своими прямыми обязанностями, поразмыслил и сел за телефон.               
                Часа через три  в  кабинет ввалился начальник районной санэпидстанции, мой приятель по рыбалке и банным процедурам  Сидоров.  Я поведал ему своё горе.
- Влип ты парень по самое не могу!
Сказал он. 
-Этот  начальник свирепый и злопамятный. Ему, коли  чего не понравиться, туши свет! Но ты не боись. Всё изладим.
 Понюхал, понюхал и говорит: 
- Либо под полом, либо за панелями мышонок сдох. Вот и вся беда. Пахнет разлагающейся биомассой. Я, прежде чем начальником стал, этого дерьма вдоволь нанюхался. Мужичков сейчас подгоню, они всё вскроют, продезинфицируют. Будет больницей пахнуть. Только ты ребятишкам спиртику  чуток плесни и меня не забудь.
 Радости моей не было предела.  Ночь,  день  и ещё ночь кипела работа. Отодрали со стен  вагонку, вскрыли полы, опрыскали дезинфицирующим составом и водворили доски на место. Заодно покрыли  быстросохнущим  лаком.  Я на радостях побежал благодарить спасителя, и нисколько не сожалея, отдал ему банку царского омуля.   Кабинет блестел и благоухал всеми запахами, а от аромата разлагающейся биомассы не осталось и следа.
            Толи воздух соснового бора так подействовал, то ли настроение у него после «охоты» было прекрасное, но начальник  напрочь забыл про грипп, а похвалил за правильно сделанные мною выводы, за расторопность и инициативу при отработке вводных.
-Учитесь товарищи у молодых.
 Петров за его спиной показывал мне большой палец. Я был счастлив.
          Наступил новый год.  Первого января я страдал, как обычно.  Вдруг  звонок и на пороге стоит запыхавшийся   Сидоров.
-Ну, Юрич! Ты гад!
Начал он с порога.   Оказывается тогда, летом,  чиновник из  облздрава прямиком от меня направился  «проверять» Сидоровскую епархию.  Трогал стены, демонстрируя на кончиках пальцев девственную пыль, указал,  на давно не протираемые плафоны.  Ворчал и  хмурился, пока опытный Сидоров не пригласил за стол.  Прием был организован, как положено и всё обошлось вроде бы неплохо.  Когда начали расходиться, Петров спросил, между прочим, нет ли чего-нибудь  такого в подарок дорогому гостю. Недолго думая, Сидоров и отдал ему банку омуля. 
- А  сегодня Петров звонит ни свет, ни заря. Орёт в трубку:  «Выговор с занесением получишь!  Мать твою!» - Сидоров перевел дыхание.
- Полчаса  канифолил. Потом,  поведал, что теперь беды не миновать, что из-за меня, мол, придётся ему переквалифицироваться в управдомы.            
Оказывается, третий раз подряд подчинённые «подставляют» бедного Петрова. И все неприятности произошли именно с этим   областным начальником.  Первый раз, районный «лесник» послал в через него кадушку рыжиков, от которых у жены чиновника случилась сильнейшая диарея.  Во второй раз, опять через него, с лесозавода отправили  машину «левой»  вагонки,  а  её извело пропеллером.  И вот теперь, в  самый новый год товарищ начальник решил открыть дарёную банку омуля прямо при гостях. Он торжественно вынес трофей, похвастал   деликатесом, взял консервный нож и, как только сделал дырку, из банки наружу вырвалось невыносимое амбре.  Конфуз. Жена в обмороке.  У неё опять диарея на нервной почве.  Петров  сейчас сидит,  ждёт вызова на ковёр и клянёт  белый свет  на все лопатки.   
 Сидоров рассказывал всё это, а я сочувственно поддакивал  ему,  понимая, что именно этим омулем и пахло тогда в моём кабинете.  Мне повезло, карьера моя не пострадала в самом начале пути. Теперь я уже в Москве,  еду вот «порыбачить» в родные края.  Хоть убейте, до сих пор ума не приложу, как он мог так протухнуть этот «царский омуль». Банка-то была не вспученная. Дата не просроченная.  Вот такая история братцы. Как говориться, не верь глазам своим.
            

Мужики улыбались и понимающе кивали. - Микротрещина. Такое бывает.  Загасили окурки. Побросали их в жестяную банку, прикреплённую к дверям тамбура, и друг за другом направились в своё купе.
                ****

            -Ну, давай Василий! Банкуй! Ты ближе всех сидишь, тебе и разливать.
 Сергей Викторович кивнул головой в сторону бутылки.  Василий не заставил себя  долго ждать и приступил к исполнению возложенных на него обязанностей.   Он сгрёб  сосуд своей   волосатой лапищей.  «Столичная» забилась в стеклянном  горле.
 – Вась, а Вась!  Ты, случайно,  не служил ли в Германии?
    Василий  удивлённо округлил глаза.
 – Откуда знаешь?
 Сергей Викторович  сунул ему под нос свой кулак.  На коже, в том месте, где  сходятся кости большого и указательного пальцев, выделялись четыре синие буквы. Г.С.В.Г.
  – У тебя  такая  же.  Ты, в каком  месте служил?  Я в Вюнсдорфе.
  Василий  поглядел на свой кулак.
 – Я в Люббене, связистом.   Сначала в «учебке», в Альтенграбове полгода, потом в Люббен направили, начальником  радиостанции.    
  - Так за это и выпьем!
 Радостно выдохнул  С.В.
 – Вот мир-то тесен! А! Я ведь тоже на радиостанции катался, только в  батальоне особого назначения.  От Вюнсдорфа до Любена  всего-то километров тридцать, никак  не больше  сорока.  Ну, земеля давай!
   Дружно выпили  и пошли вспоминать службу.               
      Один только Владимир Юрьевич не мог похвастаться своими армейскими  воспоминаниями.  У него в  медицинском  институте была военная кафедра, а  сборы  студентов это никакая не армия.  Остальные, в том числе и я, наперебой вспоминали:  солдатские сапоги,  учения,  дедовщину, прапорщиков,  командиров и друзей.  Из всей этой мешанины  воспоминаний я  запомнил  пару  историй,  вполне стоящих того, чтобы, вам  их пересказать.
      
                Кислая шерсть

             - Как не говори, но армия со всеми её заморочками, делает из пацана настоящего мужчину.
Заговорил  Василий.  Весь облик его не оставлял сомнений в его классовой принадлежности.  Если читатель, имел счастье видеть памятник Мухиной на ВДНХ,  в городе Москве, то  он легко представит себе моего попутчика,  потому что Василий и фигурой, и лицом был  похож на того самого  рабочего  с молотом.    Только теперь на нём была толстая, фланелевая рубаха в крупную клетку, и он сидел в тёплой компании живой,  раскрасневшийся и без своей вечной напарницы.
-  В восемнадцать лет некоторые и не брились-то ещё ни разу.  Только-только школу закончил  парень и труба зовет. Меня тоже забрили сразу после школы.  Вернее сам пошёл.  Девки нашего брата за мужика не считают, если в армию не ходил.  Да, по правде говоря,  чем заняться  после школы я не знал.  Все пути дороги  вроде открыты, а  мне ничего не охота.   Проболтался  лето, потом устроился  временно на швейную фабрику  грузчиком.   Так и кантовался на складе, до самого призыва.
               Призывался я в октябре  семьдесят восьмого. Погуляли, на отвальной, как положено. Мать собрала чемодан. Отец  подарил свою электробритву. Хлопал меня по плечу и всё напутствовал:
  «Хоть человеком станешь! Кислую-то шерсть, из тебя  выбьют! Если б я тебя порол в своё время, толку-то больше было бы,  да теперь, что там говорить, сержант научит кроватку заправлять.  Да смотри не позорь нас. Мы с матерью воевали, и ты теперь послужи Родине и не злоупотребляй огненной водой, а то в историю попадёшь».
А сам мне в чемодан бутылку водки сунул. Потом пошли всем семейством на отправной пункт. Мать с отцом впереди под ручку. Я  за ними  следом с подругой, а за нами целая шайка моих школьных друзей и товарищей по работе. У отправного пункта уже огромная толпа провожающих и призывников. Люди поют песни, выпивают, кто-то плачет, кто-то смеётся. Бритоголовые парни целуются с девчонками, не обращая ни на кого внимания.
             Сборный пункт был расположен в полуразрушенной церкви. Когда-то её пытались растащить по кирпичику, но стены оказались настолько крепкими, что удалось только свалить с неё крест да содрать железо с луковицы купола. Так она и стояла с непокрытой головой, пока не началась война. Отсюда на фронт уходили колонны добровольцев и призывников. Тогда дыры на крыше залатали, отгородили территорию двухметровым забором.  И с тех пор, это помещение, два раза в году, осенью и весной использовалось военкоматом для сбора военнообязанных, в случае проведения учений или призыва.
          Мы пришли.  На воротах стоял  дневальный  и никого посторонних не впускал.   Я  оставил чемодан отцу и вошел за забор.  В  церквушке царил деловой ажиотаж.  В углу стоял стол с красным сукном, и девушка в военной форме принимала паспорта  у вновь  прибывших новобранцев.  Потом, в другом углу  меня постригли  на лысо и велели ждать команды.  Примерно через час нас построили и повели  на вокзал.  Я  шел в строю,  сияя  черепом  и  не имел возможности  подойти к своим близким. Мне стало не по себе.  Два года я не буду принадлежать самому себе? Два года я не смогу прикоснуться к  Надькиным грудям?  Два года мать не будет варить мне мой любимый суп с фрикадельками?  И мы не сможем целых два года видеться с друзьями?  А как же рыбалка?   На кой хрен мне эта Советская Армия!?  Надо было в институт поступать!  Я уже начал взрослеть и, как пророчил отец, кислая шерсть зашевелилась от таких мыслей.  Но рядом, как ни в чём не бывало, топали такие же, как и я  оболтусы.   Никто не  выказывал своего гнусного  настроения, все бодрились, кричали разную чепуху. Провожающие старались поддержать настроение и вступали в перекличку. «Эй, земеля! Служи до генерала! У тебя вона, какая шайба отъедена! Вся деревня на тебя смотрит!» кричит земляку парень с длинными патлами и красным, обветренным лицом. « Так мне Андрюха и одной лычки хватит». Отзывается такой же краснорожий здоровяк с нашей стороны. «Лучше иметь дочь проститутку чем сына ефрейтора!» долетело из толпы провожающих. Смех, остроты, гармошка, а я иду, и думаю.  «Два года пролетят как мгновение. Да и не тюрьма это.  Научат чему-нибудь, мужиком сделают,  оружие дадут».  На подходе к перрону грянул оркестр.  Тогда я не понимал, чего он играет. Марш и марш себе.  Теперь-то, как услышу «Славянку», так  и плакать хочется.   Обнялись с друзьями  с родителями,  поцеловал  Надьку, незаметно,  сунув руку к ней под пальто.  Так с ощущением тепла на губах и бьющегося сердца в ладони я и сел в поезд. 
          В вагоне  отцовская бутылка пригодилась, как нельзя  кстати.  Офицер, не обращал на нас никакого внимания. Главное довести всю эту братию до места. Из поезда нас никто не выпустит, а там  технология накатанная. Мы пили и  веселились до утра.  Так  хмельные  и  приехали в Питер. Прошёл слух, что повезут нас  в  «Озерное»,  а потом, скорее всего в Германию отправят.  Так оно и случилось.
                Никогда не забуду этого первого дня в армии. От КПП провели прямо в баню.  «Гражданку» с нас сняли.  Кто хотел, отправил  свои  шмотки домой. Остальные побросали их у бани или отдали дембелям. Армейская баня, как и всё армейское, явление специфическое. Ничего интересного, но туда мы вошли разные, а вышли в одинаковых  белых  хлопчатобумажных кальсонах с тесёмочками на щиколотках и просторных, белых рубахах.   Тут же выдали  гимнастерку,  солдатские брюки,  сапоги,  портянки, шапку  и   шлёпанцы  для ходьбы в казарме после отбоя.  Пока одни переодевались,  остальные уже курили на улице.  Я  стоял  в кучке курящих,  и с тоской  смотрел, как  за забором части,  щеголяют  разноцветными  нарядами клёны, рябины  и берёзы.  Я  ощущал бритой головой, последнее,  бархатное тепло  уходящего лета.  Два года!  Семьсот тридцать дней! Тоска  начала сосать  под ложечкой.  Я  считал:  в минуте  шестьдесят секунд, в часе шестьдесят минут или  три тысячи шестьсот секунд, в сутках двадцать четыре часа и так далее. Безнадёга полная. Попросил у ребят закурить.  Взрослею.  «Строиться!»  Прибежал  сержант.  Повел в казарму…. 
Я слушал Василия и  вспоминал, как сам мылся в полковой бане, где вода еле сочилась из двух сосков, вместо шести, а из душа лилась едва тёплая вода.  Вспоминал, как мы смеялись с парнями,  напяливая  на себя белые, исподние портки с тесёмками. Как расставались с гражданской одеждой.  Я, тогда отдал своё любимое, осеннее пальто, какому-то  сержанту, а он  мне подарил взамен пачку сигарет без фильтра.  Был такой же осенний день, а сигареты пахли шоколадом.  Потом  я узнал, что «Охотничьи», (так назывались сигареты, выдаваемые солдатам раз в месяц), делали из отходов  лучших сортов табака.    
 - Выдали шинели, погоны, шевроны, нашивки.  Посадили до обеда шить.  Тут я приуныл -  Василий  хлопнул себя ладонями по коленям,  изображая  досаду.
-Я, иголку-то в руках держал лишь один раз, когда во втором классе, на уроке труда и девчонки и мальчишки, вышивали  крестиком платочки для мамы на восьмое марта.  А тут тебе не платочек, а шинель грубая, колючая,  неуклюжая, шерстяная хламида.  Все руки себе исколол.  Сержант- татарин  три раза заставлял перешивать погоны.  Я чуть не охрендел, то ему криво, то  косо,  то  кверху ногами. В общем,  навышивался  я  досыта. 
Слушатели  понимающе кивали,  улыбались и ждали продолжения.  Даже  студенты на сборах,  не могли избежать такой иглотерапии, а потому и   Владимир Юрьевич тоже кивал и улыбался.
- Потом  сержант начал  учить  нас мотать портянки.  Это самая  главная наука, которую должен освоить каждый воин.  Неправильно намотанная портянка в корне подрывает боеспособность армии. Я это усвоил  моментально.  С первого урока.     Когда прозвучала команда  строиться на обед,  я, не долго думая, чтобы не опоздать в строй,  плюнул на науку, положил портянку  на сапог и  впихнул  в него ногу.  К вечеру  мозоль на пятке,  напомнила мне  нехитрую армейскую истину.
 Отец был сто раз прав.  Армия это организация, предназначенная для выбивания кислой шерсти из  недорослей.               
       На обед в солдатскую столовую шли уже, более-менее дружным строем  и с песней.  Было смешно и непривычно.  Глупые команды, дурацкая песня.   В столовой  я опять вспоминал отца.  Алюминиевые миски, вилок нет, в супе плавает комбижир, пшёнка с салом в рот не лезет.  Смотрю на часы.  Оказалось, что  я в армии всего лишь шесть часов отслужил. Стало совсем муторно.  А к вечеру  сержанты умотали нас в доску.   
         После отбоя  я долго лежал,  не в силах переварить события дня и  всё вокруг мне казалось не реальным. Ещё вчера с друзьями  пил пиво, а сегодня «картина Репина».  Дома, я, куда захотел туда,  шмотки и кинул, а тут  тумбочки, табуретки,  кровати, всё  обязано быть выровнено по ниточке. Не дай бог, какая-нибудь сволота выпятиться вперёд,  или спрячется за спины  других. В коридоре, где стоит дневальный,  горит синяя лампочка, как в морге.  На подъёме нужно  одеваться, пока спичка горит.
Василий  машинально  отломил кусочек котлеты и отправил в рот. Остальные терпеливо ждали, когда он его проглотит.  Проглотил, запил минералкой.
-  Так я лежал, лежал,   ну и заснул. Как сейчас помню сон. Хоть кино снимай. 
       - Надюха  целует, меня.  Я, отвечаю ей тем же, и чувствую, что под  платьем ничего  нет. Руки, сами лезут куда надо. Она мычит, головой мотает. Чувствую каждый изгиб её тела, каждый бугорок и малейшую его вибрацию. По всему  моему существу  расплывается  блаженство.  Она, охнула, и, задрожала,  ну и я зарычал и … проснулся!
      Открываю глаза.  Тишина. Кто-то храпит. Пахнет гуталином и чужим потом.  Странный, синеватый  свет  плывет из коридора. Где я?  Зачем я тут?  Сознание начинает возвращать из сладких грёз.  Нет, не хочу! Щиплю себя.  Не проходит.     Рота-а-а!!! Подъём!   Никогда не забуду эту синюю лампочку и своё пробуждение за пять секунд до подъёма.   На  следующий день я написал домой письмо, в нем было только  три слова: « Отец ты прав».         
       -Все, кого  в армию  забрали от мамкиной юбки,  быстро взрослеют и набираются жизненного опыта. Сержант  научил заправлять койку и отбивать края постели при помощи табуретки и поясного ремня. Научил маршировать и правильно делать повороты на месте.  Первые полтора года я летал мухой и только мечтал, как следует выспаться.  Я научился передавать и принимать радиограммы, настраивать радиостанцию,  пользоваться противогазом, научился  пить водку, чтобы не заметили командиры и начальники, но, самый главный урок я получил,  когда наша  рота в очередной раз заступила в караул.   Что такое караул? Это оружие, в первую очередь, это боевые патроны, это страшные байки о нападениях на посты, это в лучшем случае «губа», за нарушение устава караульной службы.  Я служил в ГСВГ. Это, кто не в курсе Группа Советских войск в Германии.  Так вот, нас так настращали, отъёмом оружия,  и  убийствами часовых,  что мы поначалу,  боялись идти в караул.   «Деды», правда, говорили,  что всё это ерунда, что за последние десять лет ничего такого в нашей части не происходило.  Побоялись, побоялись, а потом привыкли.  Страх притупляется,  когда  тебя пугают каждый день. Человек привыкает ко всему. Вот и я приспособился  и через год службы уже научился спать прямо на ходу с автоматом в руках. 
        - Я в тот день топтался у склада горючего. Самый дурной пост. Мало того, что это самая дальняя точка гарнизона, так ещё и бензин слишком ходовой товар в Германии. Немцы народ аккуратный и честный. Бывало, на учениях, сольют пацаны горючку с машины, сволокут в условленное место, оставят канистру под кустиком, потом в том же месте заберут её пустую, а под ней ровно двадцать марок. Всё, как в швейцарском банке. Марка три рубля. Две канистры спёр, вот тебе и джинсовый костюм. Дома такого не купишь. Потому и склад ГСМ периодически вскрывали, только рядовые этого делать не могли, скорее прапорщики, или кто-то из офицеров. Свалят потом на часового, мол, недосмотрел, каналья. Бензин-то украдут раньше, потом только печать пластилиновую нарушить слегка и хрен чего докажешь. Понятно, что на таком посту не выспишься. Ко всему прочему, за забором стоял конец апреля и день был особенный. Тот самый.  День рождения Гитлера.               
Всю ночь я вокруг склада на цырлах и проходил. В каждый шорох вслушивался. Вымотался весь. К утру заступил на последнюю смену. Заморосил такой мелкий, противный немецкий дождик. Я был в тяжёлом брезентовом плаще с огромным капюшоном. Плащ придавливал к земле, капюшон стоял колом, но не давал ветру выдуть из меня последнее тепло.  Когда уже ничего не помогало в борьбе со сном,  я рискнул прибегнуть к испытанному средству. Повесил автомат на шею, предварительно введя патрон в патронник. Этого по уставу нельзя делать категорически, но устав уставом, а жить-то хочется. Вдруг нападут. Повесил руки на автомат, как в кино делали фашисты, и мелкими шажками побрёл по периметру. Пройду во сне шагов двадцать, шатнёт, проснусь, покручу головой и снова в дрёму. Деды научили. Вот так я бреду в сплошном тумане. Бреду, бреду, бреду…Опять кино. Река. Красноватая вода быстрым потоком омывает огромные валуны, длинные зелёные плети водорослей колышутся, как русалочьи космы. Пенистый поток водоворотом вырывается из каменных объятий и умиротворенно затихает в широком омуте. На песке у самой воды лежит Надька, подставив солнцу свою спину. Я беру длинную травинку и тихонечко провожу ею по ложбине между лопатками, опускаясь всё ниже и ниже. Она, не поворачиваясь, ловит рукой несуществующую муху. «Муха» ползёт по нежным, чуть заметным ворсинкам в районе крестца, и нагло заползает под резинку купальных трусиков. Надька, не открывая глаз, переворачивается на спину. Она, притворяется, что спит. Я вижу, как набухшие соски её маленьких, изящных грудей уперлись в небо, как она сдерживает дыхание. Я наклоняюсь к ней всё ниже, ниже, ниже…
Кино явно понравилось, и мужики ждали развязки.  Про такие фильмы в прежние времена писали на афишах: «детям до 16 лет вход запрещён».  Василий рассказывал красиво, с чувством, замедляя темп и понижая голос, будто сам сейчас уснет.   Но вдруг, опять хлопнул себя по коленям, обрывая  захватывающую сцену.
- Хрясь с зади по затылку!  Падаю, автомат гремит по асфальту. Сейчас будет удар ногой в голову или в пах.  Или ещё раз чем-нибудь тяжёлым по балде. Вскакиваю, но намокший плащ путается в ногах, капюшон закрывает весь обзор. Спотыкаюсь, делаю, как учили кувырок вперед, держа автомат обеими руками, разворачиваюсь и с колена даю длинную очередь. В предутренней тишине звук автоматных выстрелов гремит на весь маленький немецкий городок. На секунду оглох, но никто меня не бил, никто от меня не убегал. Сердце клокотало ещё в горле, когда до меня дошло, что я просто, по-настоящему уснул. Уснул на боевом посту!  Мама родная! Да ещё выпустил целый рожок боевых патронов!
-Капюшон моего плаща так намок, что когда я опустил во сне голову он остался торчать на месте, а когда  запнулся за что-то, то он упал,  ударив меня по затылку. Вот тебе и нападение! Пока я складывал эту картину в своих, окончательно проснувшихся мозгах, в части уже подняли тревогу, и весь батальон в четыре часа утра был  на ногах. Первым ко мне прибежал начальник караула со всеми, кто находился тогда в караулке. Он ошалело смотрел на мои разбитые при падении руки и лоб, и орал:  « Кто? Нападение? Куда побежали?» Я только мычал, как партизан на допросе. В конце, концов я сознался, что задремал маленько.
           -Дело раздулось не на шутку. Кроме того, что боец держал патрон в патроннике и уснул на посту, так ко всему, одна пуля разбила окно в казарме на четвертом этаже и это, как назло оказалась «ленинская», комната.  В общем, посадили меня на губу и все кому не лень принялись выколачивать из меня остатки кислой шерсти. На губе я опять вспоминал отца и дал себе твердое слово, что когда дембельнусь, то не буду больше дурака валять. Пойду учиться, женюсь на Надюхе, родит она мне сына, и буду пороть его, чтобы сразу умным был. Так и написал с губы домой.   Отсидел я в «кутузке» десять дней, а могли и в штрафбат законопатить. Даже приказ во всей группе войск зачитывали по моему случаю. Хорошо никого не убил. А на подружке своей я всё-таки женился, как и обещал, сразу после дембеля.
 Василий умолк,  а Эдуард тяжело выдохнул как перед прыжком с крыши и сказал:
-А, я вот человека убил и ещё отпуск за это получил. Теперь мучаюсь.- 
У  Эдуарда лицо и впрямь напоминало лицо великомученика.  Длинные волосы ложились на плечи  сивыми плетями.  Борода и усы  не скрывали глубоких, длинных морщин вдоль вытянутых,  впалых щёк,  глаза, широко поставленные по обе стороны ястребиного носа,  излучали  неясную тревогу.   Если бы  не его  имя, если бы он не пил вместе со всеми,  и не принимал бы участия в общем, праздном разговоре,  то он мог бы вполне сойти  за  старовера,  кои ещё оставались в наших северных лесах. 

                Убийца

          - Ничему хорошему эта армия не учит. Только убивать других людей и всё.
Эдуард заговорил тихо, делая паузы, будто взвешивал каждое слово.  Ему никто не мешал.
 Конечно, какого-нибудь «оболтуса»  сержант может выдрессировать. А всё равно дрессирует он убийцу. Только не говорите, что Родину защищать надо. Естественно надо, да только сущность армии, и её конечное назначение от этого не меняется.   Как говаривал мой ротный, капитан Коноваленко: « Сынки! Врага необходимо убивать, иначе  тебя самого убьют и Родину отнимут». 
Ему никто и не возражал.  Эдик был, наверное, прав, если так говорил.
              - Что касается кислой шерсти, то у меня, её  выколотили задолго до армии. Уже  лет с десяти я был вполне самостоятельным человеком. Отец мой,  мог починить любую механическую штуковину, чему потом научил и меня. Всю жизнь проходил он старпомом на грузовых судах  класса река-море, а мать, будучи поваром, в навигацию работала вместе с ним, а на зиму устраивалась в речное училище буфетчицей. Пока я был один в семье, меня брали с собой в плавание или оставляли на лето у бабушки в деревне.  Потом, у меня появилась сестра. Маленькую я качал  в коляске, пока мать готовила еду, а отец возился со своими железками в гараже. Когда подросла, пас её на улице и получал нагоняи от матери,  если та разбивала себе коленки или умудрялась порвать платье. Мне частенько попадало  за неё. Нет, меня не драли, но я всегда был виноват. Упрекали, особенно мать. «Не досмотрел.  Тебе на неё наплевать. Ведь ты большой мальчик»  Теперь я хорошо понимаю, что все проблемы между старшими и младшими детьми возникают от того, что старший ребенок  становится для младшего в какой-то степени  и отцом и матерью. 
          Однажды нас с сестрой оставили на попечение соседки на целую неделю. Я тогда заканчивал  третий класс. Мать с отцом уходили в плавание, каникулы ещё не начались, и родителям пришлось  оставить нас одних дома. Мать договорилась с нашей соседкой, что мы будем приходить к ней ужинать.  По утрам я уже  давно сам отводил сестрёнку в детский сад, потом бежал в школу.  Это была обычная моя семейная обязанность. Пережить неделю до приезда родителей не составляло мне труда, загвоздка была только в одном, я не умел варить суп. Кашу извольте, а супа не сварить. Вот мать и попросила Любовь Ивановну готовить для нас с Натальей.  Дом, где мы жили, был ведомственный. Он специально был построен, для работников пароходства, и в нём обитали исключительно свои, речники, и все соседи знали друг друга.  В первый же день, когда я привел сестру к тёте Любе на ужин, у нас вышел небольшой казус, после которого я больше никогда не переступал порога её дома. Дело в том, что у меня достаточно прямолинейный характер, видимо в отца. Если, что-нибудь мне не по нутру, то я с этим никак не хочу мириться. На этот раз соседка, не подозревая ни о чём,  налила мне полную тарелку молочного супа. Я и сейчас терпеть не могу молочный суп, а тогда только от вида  пенок меня просто выворачивало. Я понял, что мать не предупредила Любовь Ивановну об этом, и тактично отодвинул тарелку. Сказал спасибо.  Всё бы обошлось, но, соседка прошипела: « Вишь, какой барин нашёлся».  Я  взял Наташку за руку и ушёл к себе. К тётке Любе с тех пор, я  уже относился,  как к молочной пенке, а на мать обиделся, по-настоящему. В холодильнике было оставлено полно продуктов. Речники всегда снабжались хорошо. Колбаса, котлеты, сгущёнка, вполне пригодились. Мы легко обошлись без  всякой Любовь Ивановны.  Когда по возращению, мать спросила меня, как мы тут ладили,  я не стал ничего  объяснять. Я поглядел ей в глаза, и попросил  научить меня готовить суп.   
            Так в десять лет я уже познал самостоятельность.  Потом я уехал из дома в другой город, когда поступил в институт. Жизнь в общаге, стройотряды, сессии,  поездки в колхоз, заработки на товарных базах, научили меня быть достаточно независимым от семьи. К тому времени отец начал сильно пить и наше общение стало сводиться к минимуму, а мать меня никогда не понимала. Всё пыталась учить уму разуму. К двадцати годам я  завел свою собственную семью. Женился я на третьем курсе, перевелся на «заушный» факультет, устроился слесарем на подшипниковый завод и стал жить со своей женой,  в  маленькой комнатушке заводской «малосемейки».  Таким образом, я был готов ко всему. И никакой долбанный сержант, не мог научить меня ничему кроме, как убивать людей, остальное я умел. Я мог шить, стирать, готовить любую пищу, ремонтировать бытовую технику, делать детей.  У нас родилась дочь, и мы с женой  не собирались на этом останавливаться.   
              Идти в армию я никак не хотел.   К тому времени я уже прочел Толстого, а  через него пришёл к  поискам истины.  Война и армия мне были противны.  Я их ненавидел  а, следовательно, и всё, что с ними было связано, но меня не спрашивали об этом, когда призывали на службу.
 Пока я работал на заводе простым слесарем, у меня была «бронь», но стоило закончить учёбу в институте, как мне тут же вручили повестку. По началу направили  в  учебку и за полгода сделали из меня мастера по ремонту артиллеристского вооружения.  Гайки крутить дело знакомое. Давалось легко.  Пока учился, всё время поражался, как изощрённо работает человеческая мысль, создавая  орудия для уничтожения чужой жизни.
 Хотя я и был пацифистом, но мне хватило ума не рассуждать об этом вслух.  Внешне всё выглядело, как исполнение пусть  неприятной, но обязательной  повинности.  И я спокойно исполнял  её, считая  каждую секунду оставшуюся до окончания службы и молил бога, чтобы не вводил во искушение и спас меня от нечистого.   После учебки нас могли отправить куда угодно.  Китай начал войну с Вьетнамом, а в Афганистане  наши военные помогали,  строить афганским товарищам социализм.   
             В тот момент, когда я стоял в строю, ожидая отправки из учебного полка в боевую часть,  уже было известно, что Вьетнамцы  раздолбали на своей границе сотни китайских танков и конфликт удалось притушить. Сейчас уже мало кто помнит, как всё это началось, но мы тогда реально боялись, что туда и попадём. Для этого были все основания. Не сами же вьетнамцы жгли своих азиатских собратьев. Без нашего вооружения такую, кучу танков и пехоты не перебить.  Но хрен редьки не слаще. Посадили в машины и на аэродром. Прилетаем на место. Читаю вывеску над аэропортом назначения - «Тошкент».   Всё сразу стало ясно. Через неделю я уже летел над Гиндукушем.  Афганская война только начала пожирать свои жертвы. Колонны  горели в ущельях, в ответ наши вертолёты сметали с лица земли афганские кишлаки, а про эту войну в советских газетах ничего не писали, потому что и не война вовсе, а интернациональная помощь братскому афганскому народу. Некоторые придурки даже добровольцами записывались. Командировка в ДРА (Демократическую Республику Афганистан мы называли  «дыра») сулила возможность рядовому солдату отовариваться  на «чеки»  импортным шмотьём в гарнизонных магазинах.  Офицеры увозили  домой ковры, телевизоры, посуду,  дублёнки, чешское стекло,  валюту. В нагрузку, правда, везли  гробы с погибшими и желтуху.
           Я бы мог рассказать вам немало историй про Афганистан, но может быть в другой раз. Сейчас,  просто констатирую, что я  там  был, выжил и   не взял грех на душу, хотя случаев было предостаточно.  То, что случилось потом прямое следствие этих событий.  В жизни ничего просто так не происходит. Так вот.  Почти год я прослужил  в «дыре». Наша часть стояла в горах недалеко од Кандагара. Одиннадцать месяцев и три дня, почти год, изо дня в день, неотступное тревожное ожидание. На посту не то, что не уснешь, любой шорох, окунает тебя в  страх.  Ночи темные и холодные. Моджахеды  ничего не боятся.  Умелые воины. Они не будут лишний раз стрелять. Зарезать ножом «неверного», как барана,  настоящая доблесть. Такое в Афгане не диво.  Причем днём будет с тобой говорить мирно, а ночью запросто зарежет. Мне повезло, меня не зарезали и не пристрелили.  Я тоже  никого не убил, там в горах.  Я был косвенно причастен к чьей-то смерти, но сам  не убивал.
            Я видел, как прибор,  который я устанавливал после ремонта на огневой позиции, зафиксировал движение на дальней тропе. Видел, как  пулемётчик ударил длинной очередью в ту сторону, как полетели  камни. Но я сам не убивал.  Я видел  исковерканные танки и бронетранспортёры, чинил орудия,  передвигался на  летучке по заминированным  полям. Я выполнял воинскую повинность, но не убивал. 
          Наше подразделение вывели в Союз по замене, вывели так же неожиданно, как отправляли год назад.  Подпоясались, сели на транспорт, улетели под Ужгород обучать молодых солдат. В Афгане была уже такая техника, которой толком не знали в обычных войсках, и нужно было передавать опыт.               
           По началу, на новом месте всё было хорошо.  Война и связанный с нею страх постепенно отошли на дальний план. Тепло, каштаны, спокойствие и покой.  Но, однажды,   «нарядили»  в караул.  Такого не должно было быть.  Наше дело  помогать  готовить учебный  процесс.  Просто полк укатил  на учения, ну и поставили, тех, кто остался в части.  Делать нечего, получили автоматы,  боевые патроны. Наступила ночь, и началось.  При смене поста  парнишка, которого я менял, сообщил, что кто-то всё время ходит  за забором.  Он точно слышал шаги. Ходит именно человек, а не корова и не волк. Когда я остался один, то по Афганской привычке, обойдя  вокруг поста, выбрал наиболее удобную позицию для наблюдения и  ушёл из света прожекторов в тень. Какой дурак  освещает  место, где стоит часовой.  Ты как на ладони. Бери  голыми руками.  Умом-то  я понимал, что кто бы, не ходил там, за забором, он менее опасен, чем ишак в Афганистане, но тот же противный страх, который преследовал меня там, снова вернулся.  Я стоял совершенно неподвижно и весь превратился в слух. Минут через пятнадцать я ясно услышал шаги. Нет, это не ишак!  Я послал патрон в патронник.  - Стой! Кто идёт?   Я увидел, как  на забор вскарабкался  мужчина. Он всматривался в мою сторону, но не видел меня.  Лохматый,  в фуфайке без воротника. Кричу. «Стой! Стрелять буду!», а у самого руки трясутся.  В чужой, враждебной стороне под обстрелом бывал, мертвым товарищам глаза закрывал, а тут у себя дома какой-то бендеровец вдруг возьмёт да вцепиться мне в горло.    Было странное ощущение, когда кричал ему. Всего трясло. Боялся  стрелять и одновременно  боялся  промахнуться.  Искушение.  Моей воли не хватило, чтобы  не нажимать на курок, а просто повязать нарушителя.  Видно я плохо молился и всевышний захотел научить меня истинной вере.  В общем,  мужик спрыгнул на территорию части. Я выстрелил.  Не целился, а пуля ему прямо в лоб прилетела, как будто я сам её направлял. 
              Потом  мне рассказали, что это был бомж. Он выкопал в лесу за частью землянку и жил там летом. Изредка он наведывался в солдатскую столовую и ему подавали, что-нибудь из съестного: хлеб, картошку, солёные помидоры, чего не жалко. Местные военные знали об этом соседстве, но нас никто не предупредил.  Получилось,  как тогда с теткой  Любой.  Мать тоже не сказала ей, что меня тошнит от кипяченого молока.   
Тогда  я  не за что обидел добрую женщину, а теперь, честно выполняя  ненавистную  обязанность  застрелил  безоружного.  Я мужики убийца.
               Рассказчик замолчал.
 – Никакой ты не убийца.  Убийца не мучается. И вообще, это была твоя  обязанность стрелять.  Видел бы ты, что мы творили в Африке.-
Василий посмотрел на С. В. недоверчиво.
- Ты Сергей наколку мне в нос совал.  Ты ничего не путаешь? -
-Может, чего путаю, а может, и нет. Сон был такой.  Надоело про армию, давай лучше про баб поговорим.  Только сначала перекурим. –
 Так и сделали.  Вышли в тамбур.  Курили молчком.
        -Эй, мужички! Кто ещё бельё не взял? Давайте поскорее, а то свет погашу, вы у меня последние остались. – Молоденькая  проводница вторглась в мужскую компанию. – Смотри,  как надымили-то. Хоть топор вешай. А какая  сволочь на пол наплевала?  Для кого банку повесили?
В углу   тамбура валялось несколько окурков. – Вот сволочи, а! Все вы мужики такие. -
-Это не мы хозяюшка. - Начал оправдываться Василий. – Мы папирос не курим.-  Девчонка была симпатичная.  Синяя узкая  юбка с небольшими  разрезами на боках,  обтягивала хорошенькую попку. Белая блузка с коротким рукавом была достаточно открыта, чтобы  ненавязчиво демонстрировать расположенные под ней  достопримечательности.  На высокой девичьей груди гордо красовался значок «Победителю Соцсоревнования». Она почувствовала, что мужчины поедают её глазами и инстинктивно заправила за ухо выбившуюся  из-под заколки прядку  каштановых волос,  сделала движение губами, чтобы равномернее легла помада.
  – Вы, не вы. Какая разница. Убирать-то мне.
 Не дожидаясь пока мы докурим, принялась выметать набросанные на пол окурки,  демонстрируя свою решительность, негодование и  грацию.  Мы не уходили  и  глазели на неё.  Хороша бестия.  Она сделала своё дело и вышла,  зло  хлопнув дверьми.   Еле уловимый запах  духов смешался с дымом.   
         - Ну, что задумались архаровцы? Бойцы вспоминают боевое прошлое? А, кто-то  про женщин хотел потрепаться? –
 Владимир  округлил губы  и выпустил в потолок подряд три кольца.
 -  Как же умеют они это делать?  С виду злиться, а себя показать не забывает.    Вот ты старый солдат, - обратился он к Сергею Викторовичу, - как ты думаешь,  в каком месте у женщин спрятана великая тайна природы? Чего в них такого? Почему мы о них всё время думаем, а понять никак не можем?-
- Чего там непонятного?  Все бабы дуры!  Мужики сволочи, а бабы дуры.   Никакой тайны.-
- Так уж все дуры и все сволочи?  Я думал, ты чего-нибудь поинтереснее придумаешь.-
- Всё уже давно придумано.  На практике проверено. Вот и девчонка тоже самое сказала.    
               
                К логопеду.


        Сергей Викторович, жмурясь одним глазом от попавшего в него дыма, обдумывал с чего начать свой рассказ.   
  - Дело в следующем. Чтобы чего-нибудь в жизни понять, нужно обладать некоторыми знаниями и умением устанавливать причинно- следственные связи.   Напрягитесь и подумайте. Кто-нибудь из вас знает хоть одну женщину философа?  То-то и оно. Физики есть. Космонавты есть. Полковники есть. Писателей и поэтов в юбке хоть отбавляй. Мыслителей нет!  Я уверен, что если женщина философ, то это уже на половину мужчина. Так вот, когда я стал анализировать свой жизненный опыт, то постепенно в моём сознании нарисовалась  весьма любопытная  картина.
С.В. оседлал своего любимого конька.  Он никогда не упускал возможности  обсудить животрепещущую тему взаимоотношения полов.  Как ни странно, но  ему такие разговоры  шли к лицу.  Представьте себе  поручика Ржевского, не героя анекдотов,  а того из кинофильма, которого играет Яковлев.   Усы,  кудрявая шевелюра.  Один в один.
- Любому дураку известно, что Господь создал  Адама по образу своему и подобию. Надеюсь, с этим никто спорить не будет.
С.В. посмотрел, все ли согласны и погнал  дальше.
- Тогда вполне логично предположить, что он создал этого первого на свете мужчину  вместе с гениталиями.  До поры до времени отец небесный и его создание просто общались, ведя беседы  на разные безобидные темы.  Но в какой-то момент, Адам ощутил странные желания.  В Библии сказано, что он познал вожделение только после приёма некоего яблока, подсунутого змеем искусителем, но логики в этом никакой.  Перепутаны причинно следственные связи.  Во-первых, если бы у Адама не чесалось, то на кой ему женщина.  Я думаю, что  Адам уговорил отца слепить себе подружку именно из вышеизложенных соображений. Просто пришло время.  Первый вариант женщины, как мы все знаем, не прошёл полевых испытаний.  Кому нужна глиняная баба.  Старику пришлось пойти  созревшему мальчику на встречу и сделать другую.  Настоящую.  Он покумекал, покумекал и сконструировал  истинную  красоту. Длинные, до пят белокурые волосы,  огромные  томные глаза, узкая  талия,  широкие  бёдра,  точёные, стройные ноги, так и представляю её такой,  какую  видел на той самой картинке.   
           Заметьте,  Создатель дал ей заведомо всё, чтобы она соблазняла,  дарила страсть,  вынашивала и выкармливала своим молоком плод этой страсти.   Какой там змей?  Подозреваю, что его, придумали древние евреи, чтобы отвести подозрения  от  Всевышнего. Змей просто-напросто козёл отпущения.  Великий мастер всё предусмотрел и дал женщине механизм удовлетворения мужского желания, не забыв встроить в него маленькую кнопочку, возбуждающую её саму до умопомрачения. Вся тайна женщины в этой кнопочке.
 -Эксперимент удался полностью и довольный результатами своего труда Господь предписал своему отпрыску самому теперь решать свои проблемы.   Он  оставил молодожёнам  кое-какую недвижимость, скотов в пищу,  всяких гадов, чтобы нескучно было и переменчивый климат, для развития способностей к выживанию и умыл руки.   С тех пор так и повелось. Мужик  бьётся с природой,  чтобы  изобрести всё новые и новые  способы приспособления  к  нелёгким условиям бытия. Репу чешет. Женщина рожает детей и хранит очаг,  распаляет страсть в мужчине и удовлетворяет её, не позволяя прекратиться самой жизни.  Мужчина думает головой, его страсть быстротечна.  Бросил семя и за работу.  Сознание мужчины конструктивно и глобально. Женщине сознание чаще заменяет интуиция.  Интуиция к уму не имеет никакого отношения. Умом пользуются осознано.  Сознание формируется и воспитывается, а интуиция или есть или её нет.  Так устроена  жизнь вне  райских кущ.  Время от времени  мужику необходимо  удовлетворить страсть. Хоть ты тресни.  Страсть заставляет его мельтешиться, двигаться, стремиться к чему либо.   Женщина же долго вынашивает потомство, и сберегает его всеми силами. Ей не до беготни, ей думать некогда. Её забота заставлять мужика крутиться и думать…
Я единственный из слушателей знал, что Сергей Викторович давно обкатал эту лекцию на диспутах в  заводских курилках.  Он и теперь вычитывал её, как лектор института повышения квалификации, изменяя лишь некоторые известные мне фигурации в полном соответствии с обстановкой. 
 -Зачастую  страсть застаёт мужика на бегу и ему тогда  всё равно с кем её утолять.  Мужчина, дабы затушить пожирающий его огонь, готов без всяких раздумий менять партнерш. Потому мужик с точки зрения любой женщины просто сволочь. Женщина же, устроена Творцом так, что она, выбирая  партнёра, подсознательно рассчитывает на то, что он будет всегда рядом, всегда придумает выход из трудного положения, защитит от любой твари. Поскольку женщина в обычной жизни пользуется мозгами редко, то мужчины,  опрометчиво  называют их дурами.  Но стоит только женщине проявить свой законсервированный, изощрённый ум, как  мужики начинают её бояться.  Вот и получается, что  «умная»,  для некоторых мужчин всё равно в каком-то смысле  дурочка, потому, что не падает  сразу в их объятия.  Ну, конечно, я был бы сам полным дураком, если бы не сказал, что всё в мире относительно.  Есть и мужики похожие на баб, и наоборот.  Когда-нибудь, возможно всё в этом мире перемениться, но пока факт остаётся фактом.  Бабы дуры. Мужики сволочи.  Вот со мной случай был. Иллюстрация полная.
Тут я должен заметить, что публика заметно оживилась и я тоже, поскольку не знал какой из своих коронных приключений, Сергей будет представлять нашему вниманию.  Всем было интересно пополнить свои познания  в данном вопросе.  В полной тишине С.В. начал живописать. 
       
-   Живу я со своей супругой  уже пятнадцать лет. Дети почти взрослые. Всё в нашей семейной жизни было за эти годы.  Я, например, частенько кладу глаз на хорошенькую мордашку, но семья для меня главное.  Менять часы на трусы не вижу смысла.   Я считаю, что никогда нельзя признаваться  жене в  своих похождениях,  если не хочешь уходить от неё насовсем.  Ну, переспал с любовницей разок другой, ну,  нашла записку  в кармане, ну, подслушала разговор по телефону.  Гни своё, мол, ничего не знаю, всё это бред и выдумки.  Баба дура.  Если  сознаешься,  всю жизнь будет потом попрекать.  Они не понимают, что мужик слаб в этом месте.   А соблазну кругом хоть отбавляй. 
           Вот однажды уехала супруга на курсы повышения квалификации. Не балуй, говорит без меня. Она  врач психиатр. Всё про Фрейда знает, и про Юнга и про  Кащенко.  Умная вроде должна быть.  Дети в пионерском  лагере. Я один  холостяк в четырёх стенах. Походил, походил   по квартире, скучно стало, давай друзьям звонить.   Звоню  одному, другому, третьему. Все заняты. Середина недели. Вечер.  Вдруг в дверь  дзинь, дзинь.  Открываю на пороге Светка. Подруга жены.  Купаться ходила на городской пляж. Вот мимо шла и зашла на огонёк.  Смотрю на неё, и как впервые увидал. Волосы мокрые,  мелкими завитушками сыплются  на  бронзовые плечи.  Глазищи огромные, блестят весёлым огнём и прямо выжигают всё внутри у меня. Губы полные и влажные,  наполненные жизнью без всякой косметики.  Короткое  в мелкую горошину платье плотно облегает безукоризненную фигуру.  Тонкая шелковая ткань  выдает отсутствие лифчика. 
- Подруга дома? –
- Проходи.
        Светка подошла к зеркалу повернулась одним боком, потом другим, как кошка, выгнув спину. Обеими руками взяла  копну сырых, соломенных  волос, нашла на трюмо какую-то резинку и начала  превращать копну в  хвост. Я смотрел, как она стоит с поднятыми вверх руками.  Платье и без того короткое, вот-вот было готово выдать  тайну, какого цвета у Светки трусики.  Оно приподнялось по упругим Светкиным ягодицам  и остановилось на границе возможного.  Она, как ни в чем небывало продолжала укладывать свою солому,  изредка поглядывая в зеркало на меня.   
- Куда подругу дел  изверг?
- На учёбу уехала. Буд-то и не знаешь?
 - Как это? Я думала, она завтра должна была ехать.
 - Только что на поезд посадил.  Чаю попьешь?
 Она, видимо заметила неестественную дрожь в моём голосе, отвернулась от зеркала и  стрельнула прямо в меня озорным огнём. 
- А не забоишься? Вдруг тёща нагрянет, а ты чаи с посторонними женщинами гоняешь?
- Ну, мы же только чаи  будем гонять.  А тёща придёт, мы её к логопеду отправим.   
-Что значит к логопеду?
- Она меня как-то раз голого увидела. У неё челюсть отвалилась. Заикаться стала.  Сер-сер-сер-гей  Вик-вик-вик-вик-то-ро-ро-вич, как-ак-ак-ак вам не стыдно!?  Заикание кто лечит?  С тех пор, если мои поступки, кого-либо не устраивают, то я таких  посылаю к логопеду.  Это гораздо приличней, чем  на три буквы.-
Светка засмеялась. Мы пошли в кухню.
- Интересно от чего она заикаться стала?   Она, что, голых мужиков не видела? – Вопрос был провокационный. Я не на шутку начал волноваться. 
Пока кипел чайник, я приготавливал  заварку, выставлял на стол  варенье и бутерброды, при этом краем глаза всё время наблюдал за гостьей.  Она забралась коленями на диван, опёрлась локтями на подоконник, положила на ладони свою хвостатую голову, и, кажется, увлечённо следила за происходящим  на площадке двора.  Я украдкой смотрел на её кошачью спину и гладкие загорелые ляжки.  Она  немного подалась всем телом вперёд, и я  чуть было не опрокинул на себя кипяток.  Батюшки мои! Трусиков никаких не было.  Что это?  Вот так подруга.  Ева в Эдеме делала тоже самое.  Для чего Господь дал ей такую власть над нами?   Сидит, наверное, там у себя и подглядывает.  А ведь без его воли ни один волосок с моей головы не должен упасть.  Кайф ловит.  Ну, так смотри. В этот момент мозги отказали мне.  Я поставил чайник обратно на плиту, подошел на цыпочках к Светке, и,  положил руки на её выставленные на показ ягодицы. Она даже не обернулась, продолжая делать вид, что ничего не происходит. Только  кожа под моими руками  покрылась пупырышками. Вот так да!  Она же всё продумала.  Господи прости!   
           На вторую ночь я припёрся к  Светке уже сам.  Мужика  её  не было дома, он должен был вернуться с ночной смены только утром.  Договорились по телефону, встретились на пляже, искупались.   Естественно ретивое взыграло, но трава вся в росе,  комары  едят  поедом,  полный дискомфорт. Ко мне не пошла.  Подругу говорит жалко.  Ну, пробрались к ней тайком.  До полуночи  играли в любовников. Я там и уснул.  Часа в четыре забрякал будильник.  Светка по привычке выключила его и опять отрубилась.  Я проснулся от увесистых шлепков по щекам.
- Вставай! Без пяти шесть! – Орёт и лупит меня. – Давай ноги в руки!  Убьёт ревнивая скотина!   -
Я сообразил, что малость заигрался.   Пошарил под подушкой,  наспех натянул  трусы, спортивки, шлёпанцы.  С рубахой в руках выскочил в коридор.
        Уставший, но довольный тихонько пробрался  домой и,  не включая свет,  нырнул в люлю досыпать.
  Жена вошла в спальню, когда я ещё спал.
-Здравствуй дорогой!  Как ты тут без меня жил три дня?
Я потянулся,   стряхивая остатки сна.
- Ты чего так рано приехала? Поезд должен был придти в десять вечера.
- А ты, что не рад?  Вот решила  самолётом.  Ещё на огород успеем.   
 - А это, что такое?  На полу возле самой  кровати валялась маленькая золотая серёжка.
- Я откуда знаю?- Жена состроила недоверчивую, страдальческую мину.
-Кто у тебя был?- Голос её наполнился металлом и дрожал.
- Не задавай глупых вопросов, а то к логопеду придётся идти.   Что за дурацкие ревности?  Ты же умная женщина.- Я, не вставая с постели, слегка свесился,  протянул руку,  быстро поднял с пола знакомую вещицу и зажал в кулаке.  «Чуть не влип.  Надо Светку предупредить»
- Иди ко мне дурочка!- примирительно позвал я жену. Она стояла посреди комнаты и талдычила своё.
- Ты приводил домой какую-то сучку!?  И на нашей кровати развлекался!?
- Тебе не психиатром, а сумасшедшим работать надо.- Начал я контрнаступление.   Резко откинул одеяло,  встал и пошёл в ванную.
- Сер-сер-сер-серёжа!  Ах-х-х  ты гад!  Т-т-трусы!   
Я стоял посреди комнаты в женских,  розовых трусах.   Видимо, убегая  от Светки,  впопыхах натянул её  бельишко.  Теперь точно влип!
- С-с-с-сволочь!- в истерике забилась жена
-Дура!- устало ответил я. – К логопеду сходи!-  А что ещё в таких ситуациях скажешь?
         Долго не разговаривали. Потом всё наладилось. Я так и не признался. Выкинул  трофейные  трусы не помойку, Светка упросила мужика новые серёжки ей подарить, старые в шкаф убрала, чтобы подруга их не опознала.  Я же со временем  жену  убедил, что ей всё это приснилось.  Так и дружим до сих пор. Семья для меня самое главное, а то потом в старости некому стакан воды будет подать.        Вот так ребята, а дальше вы сами, как хотите про это дело рассуждайте.
 
Ребята конечно хотели. И наперебой принялись выяснять, что к чему.
Наговорено было много и смешного и не очень. Не вижу смысла расписывать  всю эту галиматью,  но повесть  Владимира не могу не воспроизвести.  Правда, он рассказывал скупо, без эмоций.  Ничего, наверное, не будет страшного, если я перескажу всё  по-своему, в лучших традициях русских новеллистов средней руки.            
               
                Чмо деревенское 

      - Ежели,  Бог и вправду занимался этим делом, то мне кажется, что первой  он должен был создать именно женщину.  Натурально, священное писание искажает картину происхождения жизни на земле. Посмотрите на нас и на них повнимательней. Непредвзято. Достаточно беглого взгляда. Насколько совершенна женщина, и насколько топорно срублен мужчина. На нас у бога явно не хватило, ни эстетического вкуса, ни воображения. Зря, что ли в народе прижилась поговорка, мужчина чуть симпатичнее обезьяны уже красавец. Значит, первой была женщина. Пока народу было на земле маловато, она ещё успевала руководить стадом первобытных мужиков. Потом стало некогда.-
 Рассказчик сделал паузу, убеждаясь, что публика внимает его речам с живым интересом.  Академичностью вступления он нисколько не уступил Сергею Викторовичу.
      -   Мы, мужики  на самом деле тупее и прямолинейнее, поэтому женщину нам труднее соблазнить, чем ей мужчину. Конечно, всё в мире относительно, я с этим спорить не буду. Есть и мужики разные и женщины всякие. Только это две стороны одного явления. В каждом из нас сидят и Инь и Янь. Любой мужчина мечтает, чтобы его спутница жизни была в постели шлюхой, в быту настоящим другом, в беде матерью, а женщине просто необходим чуткий, ласковый любовник, преданный друг и настоящий отец её детям.  Нового ничего не придумаешь.
        По-настоящему родственные магнитики притягиваются разными полюсами, накрепко, но для этого нужно встретиться и приблизиться на достаточно близкое расстояние. Весьма редко, но такое бывает. Двое встречаются, соединяются навеки, живут счастливо и умирают в один день, но чаще судьба даёт такие мизерные шанцы, что ими невозможно воспользоваться. Бывает, что Провидение нарочно сведёт  неприкаянные половинки в одну точку, закрутит чувственную карусель и, нарочно же оборвет все ниточки счастья. Потому-то, до скончания дней рода человеческого будут живы легенды о великой любви. У меня был шанс, но это длинная история.
      -Давай рассказывай! Мы никуда не торопимся. – Подбодрил рассказчика Василий. Остальные закивали головами в знак согласия, хотя понимали, что ничего особо нового не услышат, судя по уже  произнесенным штампам. 
   
       -  Когда я  начал работать  в районной больнице, я ещё не был женат, но уже имел достаточно большой опыт в общении с женщинами. Невинность я потерял  в Архангельске, где  учился в медицинском институте. Однажды, когда меня направили отрабатывать практику в детскую больницу, я понравился одной медсестре, и она быстро уложила меня в постель. Она была старше меня лет на пять, и казалась солидной женщиной. С виду она и была такой, серьёзная, рассудительная, всегда строго одетая, немного полноватая, но весьма привлекательна.  Мы разговаривали и тренировались ночи напролёт. Я старался быть хорошим учеником. Она была терпелива и нежна.
           А началось всё в столовой. Случайно сели за один столик, случайно встретились на концерте в доме культуры. Потом танцы. Она потихоньку прижималась, прижалась и, как муху паучок обволокла меня своей нежностью. Она снимала однокомнатную квартирку неподалёку от больницы.  Между нами не было никаких объяснений в любви, никаких дурацких клятв верности, никаких розовых соплей. С ней было, как-то легко и просто. Она раскрывала передо мной всю картину своих ощущений, а я делился своими потаёнными мечтами. Потом мы вместе пытались их осуществить. Весь этот ликбез длился почти год.  Расстались также просто, как и сошлись. «Хороший ты парень  только гол, как сокол. Запомни! Женщины любят состоятельных мужчин. Замуж мне пора. Детей хочу».  Моя первая учительница уехала работать в Ленинградскую область, навсегда прописавшись в моей памяти. Она вышла замуж за, дипломированного, солидного мужчину, а я напропалую охмурял девиц, используя полученный  опыт, и накапливал новый. Вскоре мне казалось, что  я  могу понять и при надобности завоевать любую женщину,  но твёрдо решил не жениться. 
-В районной больнице, куда занесла меня судьба, я продолжил беззастенчиво пользоваться полученными в Архангельске навыками.  Все женщины стали казаться мне доступными, но ни одна из них не смогла дать мне ничего, кроме временного успокоения бушующей, молодой плоти. Я менял своих подружек, как перчатки. Становилось скучно. В конце, концов, я начал догадываться, что любовь выдумали ущербные, обделённые богом люди. Я искал свою единственную женщину и нигде её не находил.             
              Как-то зимой   профсоюз  выделил для нашей больницы  две путёвки в Москву. Такой колбасный променад. Кто-то там отказался ехать, а я с удовольствием. В Москве у меня школьный друг живет. Я раньше к нему после каждой летней сессии наезжал. Стипендия у меня всегда повышенная была, и я мог кататься по стране в своё удовольствие, но после ординатуры пришлось много работать, и в Москве я уже давненько не бывал. Случай был подходящий. С нашего района собралось человек семь «колбасников»: мужички из леспромхоза, двое, три тётки, лет по сорок пять из совхоза «Ленинский путь», я и баянист районного дома культуры. Тому нужна была центрифуга для отжима белья. Жена сказала, чтобы без центрифуги домой не возвращался.
        По дороге в наш вагон должна была подсесть ещё целая группа таких же «туристов одного дня». На каждой остановке я изучал вновь прибывающий контингент в надежде поразвлечься. Ничего достойного моего внимания не попадалось. В основном женщины средних лет с предприятий и контор родимой губернии.  Дон Жуану не терпелось обнаружить рядом какую-нибудь Донну Анну и утешить её. На станции Грязовец вошли трое. Невысокого роста девушка и две старушонки. Ничего особенного. Да и чего особенного могло быть в городке с таким незатейливым названием. Уселись в соседнем купе. Девушка на боковое место у окна спиной ко мне. Пальтишко обыкновенное, драповое, серенькое в мелкий рубчик. Маленький песцовый воротничок и шапка из того же меха, импортные сапожки на высоком каблуке. Сняла пальтишко, повесила на крючок, шапку аккуратно положила в пакетик и повесила её туда же. Глядя на своё отражение в окне, слегка поправила примятую шапкой причёску. Губы не подводила, не пудрила носик. Села спиной ко мне, положила руки на стол и отвернулась к окну. Блестящие волосы черным тюльпаном венчали аккуратную головку. Лепестки тюльпана, образовывая небольшой пробор посредине макушки, полусферой спадали вокруг ушей и затылка, загибались концами внутрь, оставляя открытой тонкую аристократическую шею. Спина прямая. Знает себе цену. Учительница или секретарша? Руки тонкие, пальцы длинные ногти без накладок. Музыкальный педагог или библиотекарша? С виду хрупкая, но мой рентген не обнаружил под трикотажем ни выпирающих лопаток, ни каменистую гряду позвонков, ни стиральную доску рёбер. Наоборот, видно было, как бретельки  слегка продавили упругие мышцы на плечах. Я наблюдал за ней из своей засады и поймал себя на мысли, что это то, чего ждал от поездки. Мне стало интересно.
        Я встал со своего места и вышел в тамбур, потом обратно. Прошёлся так пару раз. Не хитрый прием, чтобы разглядеть попутчицу. Из-под черной прямой чёлки в ночную летящую мглу глядели огромные черные глаза. Она не обратила на меня никакого внимания. Даже когда вагон качнуло, и я чуть было не наступил на её фирменный сапожок, она инстинктивно отодвинула ноги подальше от прохода и даже не оторвала взгляда от окна. На безымянном пальце правой руки я разглядел маленькое обручальное колечко.  Похоже, что её командор  жив,  здоров,  сидит сейчас где-нибудь в Грязовце, смотрит хоккей и пиво пьёт. Я уже начал мысленно растирать соперника в порошок, благо его рядом не было.
     - Товарищи! Прошу внимания! – Дородная женщина стояла в проходе, желая что-то сообщить участникам тура. Всех таких набралось четыре купе. Люди  начали высовываться из-за перегородок, дабы ничего не пропустить. Многие впервые ехали в столицу, а некоторые из них вообще никогда не вылезали за пределы своего района.
-  Товарищи, прошу тише! Прибываем в Москву в семь утра. Располагаемся в гостинице «Олимпийская» на Ленинских горах. В восемь завтрак в ресторане. До обеда автобусная экскурсия по достопримечательностям, обед в тринадцать двадцать. Строго по расписанию.  Прошу не опаздывать иначе талоны пропадут. После обеда экскурсия на Бородинскую панораму. Ужин в девятнадцать ровно. Потом цирк на Вернадского. Следующий день можете посвятить  покупкам. Выезд обратно в двадцать сорок пять с Ярославского вокзала. Всем всё понятно?-
 Народ зашумел, посыпались вопросы. Что, да как. Толстушка отвечала, давала советы. Я воспользовался суматохой подошёл к незнакомке и непринужденно спросил.
    - Добрый вечер. Простите великодушно. Я видел, как вы садились в Грязовце. Вы случайно не знаете тамошнего начальника отдела образования? Забыл, как его по имени отчеству. Кажется Смирнов Андрей Михайлович, если не ошибаюсь?
  Она недоверчиво глядела на меня. Удивительные глаза! Не видно ни  искусственных теней, ни подводки химическим карандашом, ни катышков туши на ресницах. Искренний взгляд и никакого кокетливого огонька.   Наверное, недавно вышла замуж?  Мужа любит. Интересно есть ли дети? Судя по покатым, слегка расширенным бедрам, по классическому, гитарному переходу их в талию она должна была уже испытать счастье материнства.
- Нет. К сожалению. Не знаю.– Мне естественно было наплевать на какого-то там начальника.  Я выдумал эту фразу и она своё дело сделала.
- Ну и бог с ним. Меня зовут  Владимир Юрьевич. Можно Володя.  Я доктор.  Вот еду по путёвке в столицу. Давненько не бывал. Я надеюсь, вы тоже в нашей группе? Разрешите? –
Место рядом с моей незнакомкой  было свободно. Видимо, какой- то полоротый турист проспал своё счастье и теперь не увидит Бородинскую панораму.   Соседки громко обсуждали стратегию предстоящей  операции по взятию Московских  магазинов. Им было не до нас. Тем не менее, я заговорил, так чтобы слышала только она. Почти шепотом. 
       - Смотрю, девушка без мешка. Думаю, как же колбасу-то  повезёт? А конфеты  детишкам?   Хотите, угадаю, как вас зовут?
Она  пожала  плечиками и, слегка  наклонив голову на бок, пристально посмотрела мне в глаза. Потом оценивающе перевела взгляд на мои ботинки и обратно.   Я понял, что ей всё равно,  присел и выдал следующую,  давно обдуманную заготовку.
- Зовут вас Анна. Вам двадцать два.   Вы преподаёте скрипку в музыкальной школе.  У вас муж  Аркадий. Учитель физики.  Дочке два года. Любимый писатель  Пушкин.  Хемингуэй банально,  а Пушкин  великий. У вас в доме кошка. Вы похожи на Мирей Матье. Вот.- Я замолчал и  ждал реакции. 
-И всё? –
- Пока  всё. - Она улыбнулась, протянула  руку. Я с поклоном нежно взялся  за  кончики её пальцев. 
 – Аня.  Кошка. Балалайка.  Пушкин.  Мирей Матье моя тётя.-
Я  сразу всё понял.   
-  Откуда такие милые и умные женщины в этом богом забытом Грязовце?- 
-  А разве бог, что-нибудь забывает?
-  А всё-таки?
 - Мама родила.-   
- А я уж думал вы  марсианка, красивая,  да ещё и умная.
Она засмеялась.   
- Сомнительный комплимент. Я где-то уже слышала. 
- Ну… – я  впервые был озадачен.
 -Разве можно незнакомой девушке  говорить пошлости?
- Обычно проходит. -  Опять получилось глупо. Сказал и сам испугался. Она заметила моё смущение.
- Вы какой-то неловкий Володя. Лучше достаньте  для меня тюфяк с третьей полки?
 - Не гоните меня.   Ещё рано спать.  Если вы меня прогоните, то  я умру от тоски, так и не повидав  своего лучшего друга.
- Доктор вы ко всем девушкам так липните?
Я утвердительно закивал головой.
- Тогда  не умрёте.
- Умру.
- Поживите хотя бы до утра. Мне вас жалко, но я очень хочу спать.– 
          Я встал, достал  тюфяк, хотя уже был готов для неё достать Венеру,  медленно проплывающую за стеклом, но шестое чувство подсказало, что   влюблённые  давно засалили это небесное тело своими похотливыми ручищами.  В данном месте и в данное время ватный  тюфяк был гораздо романтичнее всякой Венеры.  Сердце сладко ныло. Я прислушивался к его звучанию и с удивлением услышал в этом нытье, ранее неведомые мне нотки.
       
-«Эх,   Аня, Анна, Анечка, Анюта. Нет у тебя никакого Аркадия, а  если есть, то я вызову его на дуэль и застрелю из гранатомёта к чертовой матери.  Что окажется под рукой из того и застрелю ».
           Утром  меня растолкал  баянист. - Вставай доктор!  Скоро туалет закроют. Потом по всей  Москве бегать будешь. Вот в  прошлом году мы с шурином за запчастями к «запороге» ездили, купили всё по списку и в бар. До поезда три часа.  Выпили по паре кружек,  пошли  гулять.  Один туалет знаю,  и тот на вокзале.  Не донёс,  опростоволосился.  Кстати,  я не сильно храпел?
 -  Можешь в клубе с номером выступать.  А туалет есть даже на Красной площади.   Изучать надо главные достопримечательности столицы. –
Я встал. Умылся. Сдал бельё.  Она  сидела в той же позе. Руки вытянуты вперёд, спина прямая  и смотрит, не отрываясь в окно. Какой-то гад, без моего ведома, уже помог закинуть тюфяк  обратно на третью полку.   За окном потянулись занесённые снегом платформы  подмосковных  посёлков.
-Доброе утро.
-Привет! -  Обернулась на приветствие и улыбнулась, как старому знакомому.   
-Скоро Москва. Через сорок минут приедем. Только что Мытищи  проскочили.   
- Да скоро.
- Ты зачем в Москву?  Гармонист  за центрифугой,  тётки за колбасой, а ты?
- Я тоже за колбасой.- Сказала и отвернулась.
- Шутишь?  - Она, не поворачиваясь,  качнула своим тюльпаном.
      Я чувствовал, что этот  цветок приобретает непонятную власть надо мной. 
- И всё?
-Ну, ещё в цирк сходить. Там весело. Клоуны, собачки. А вы, кажется, хотели умирать? -
- Решил ещё раз услышать твой смех.  Ты смеёшься, как маленький серебряный колокольчик. –
Я и вправду её развеселил.  Она наклонила голову, закрыла глаза ладонями и мелко затряслась,  тихонько попискивая.
- Серебряный колокольчик? Смешно, но приятно.
 Я не заметил, как мы перешли на «ты».
 - Ты необычная. Не могу понять пока чем, но не  как все.
-  Ты смешной. 
- Почему кольцо на правой руке носишь?
- Чтобы такие, как ты не приставали к бедной девушке.             
         

             Москва встретила холодным ветром и снежной крошкой. Пассажиры вываливались из теплых вагонов, и сразу  попадали в атмосферу столичного вокзала. 
- Товарищи! – Наша «толстуха» махала рукой, собирая вокруг себя группу.
 -Сейчас все спускаемся в метро. Едем до станции  «Ленинские горы». Кто отстанет,  добирайтесь сами. Гостиница Олимпийская. Ваша группа сорок седьмая. Всем всё понятно?
      В метро, как всегда было полно народа. Я ни на шаг не отставал от своей новой знакомой.  Она, как должное восприняла моё желание нести её сумку.    Где-то глубоко внизу трудились электропоезда. Они  с воем выдавливали из тоннелей воздух,  на несколько секунд  замирали,  с шумом раздвигая дверные челюсти, всасывали в себя  толпу пассажиров и  с торжествующим воплем вновь исчезали.   
       На выходе с эскалатора она покачнулась. Я поймал её руку в тонкой лайковой перчатке.
- Спасибо! Никак не могу привыкнуть.
-Держись рядом, а то заблудишься.
-Не заблужусь. Я немного знаю Москву.
С каждой  остановкой народу всё прибавлялось. Нас прижали друг к другу. Её шапка щекотала мне ноздри. Она согнула в локтях руки, сжала кулачки и оперлась ими на мою грудь. Я, как мог, прикрывал её от толчков входящих и выходящих  людей.  Изящная,  хрупкая. Любой может обидеть.
        Название гостиницы «Олимпийская» говорило само за себя. Здание  было построено к олимпиаде. В ней в восьмидесятом году жили спортсмены.   Теперь каждый день сюда приезжали туристы из самых разных уголков страны.  Простые крестьяне, рабочие, учителя, врачи, люди  всех национальностей и  общественного положения могли теперь пользоваться её услугами. 
     Добрались.  Толстуха  выдала  на руки талоны.  Каждый талон предназначался  для своей цели. На одних было написано «Обед», на других «Завтрак» или «Ужин».  Потом оформляли регистрацию. Я поселился на пятом этаже в 511 номере вместе с баянистом и инженером нашего областного телецентра.  Мужики успели познакомиться ещё в поезде и уже допивали бутылку портвейна.
-Давай Володя за приезд. Святое дело. В столице быть и не выпить за приезд хорошего вина? До одиннадцати больше нигде не возьмёшь! Хорошо с собой взяли. Знакомься это Гена.-
Гена протянул шершавую ладонь. Лицо его было красное, как у крестьянина, но сиреневые прожилки на носу выдавали его с головой.-
Мне было не до выпивки. Я потерял из виду Анну и хотел быстрее снова оказаться с ней рядом.
- Скажи там, что мы на завтрак не пойдём.
-Ладно,  скажу.- Я бросил сумку в шкаф и сбежал от тёплой компании.
В огромном зале ресторана было шумно.  Я искал её глазами и не видел.
-Молодой человек, вы из какой группы?- официантка в белом передничке и маленьком белом кокошнике на голове обращалась ко мне.
- Сорок седьмая.
- Ваши столики вон  в том углу - и указала направление.- Там номерки установлены. Давайте ваш талон и садитесь за столик с номером «сорок семь».         
Я двигался между столов, ища взглядом только её. Сердце моё упало, когда я, наконец, увидел знакомое черное каре. Все места за её столиком  были заняты  и рядом с ней, оживлённо болтая, сидел высокий, интересный блондин  в кримпленовом пиджаке. Он что-то рассказывал ей, вероятно очень забавное потому, что она всё время улыбалась и кивала головой.
«Ну и черт с ней.  Через два дня  разлетимся».  Я чувствовал себя, как школьник, готовый таскать за своей подружкой портфель, драться с соседскими пацанами,  лазать по пожарным лестницам, чтобы только она обратила на меня внимание.  Этот  клоун  присосался к «моей» девушке. Откуда он взялся? 
Опять появилась наша  командирша и объявила что, сорок седьмая едет на экскурсию по городу  через десять минут.  Я поднялся в номер. Мужики уже принялись за вторую бутылку и были очень довольны жизнью. За окном  открывалась панорама  Ленинских гор.
- Скажи там, что мы на экскурсию не едем.-
 Я оделся и вышел в фойе. Наша группа уже собралась, и рядом с Аней  тёрся тот самый  блондин уже в дорогой дублёнке, клетчатом, мохеровом шарфе и пыжиковой представительской  шапке.  Вылитый комсомольский секретарь. Я тогда ещё не умел прилично одеваться и выглядел, как обычный  ординатор.
        «Что делать? Подойти? А чего скажу? Я ей кто? Смешно. Вон сколько женщин кругом. Уперлась тебе эта Донна Анна?  Жалко. Он же её схавает, как букашку. Может она этого и хочет?  Все бабы одинаковы.  А чего ты ей говорил, «не такая», «марсианка».  Мужики сволочи, а ты тем более. Что делать? »  Потянулись к автобусу. Я плёлся последним. «Сейчас сядем и всё. Этот хмырь меня  к ней не подпустит».
    Я решительно обогнал несколько идущих впереди человек.  Она уже взялась за поручень.
-Аня. Можно тебя на минутку.- Я потянул её за руку. «Комсомолец» отступил на шаг, вылупил на меня глаза.   
- Извините, мне кое-что надо сказать этой девушке. Проходите, проходите. Не стойте на дороге.- Я потащил её в сторону.
- Прости за наглость. Я хочу предложить, а может быть ну её, эту экскурсию!   
- А я уже думала, что ты ко мне не подойдёшь.       

       Мы пошли в сторону метро.  Ветер давно стих. Легкий морозец пощипывал щёки. Снег скрипел под  ногами. Она взяла меня под руку.
Шли молча. Мне было безразлично куда идти, я хотел, чтобы она просто была рядом и всё.   
      Спустились в метро. Шум, лязг,  беспрестанное  шуршание ног, дробь быстрых каблучков, гулкие ремарки репродуктора, свист нагнетаемого воздуха, рёв электричек.   Доехали до станции «Площадь Свердлова». Людская река вынесла нас через переход к ГУМУ. Потом  мы свернули на Красную площадь. Я шел за поводырём, ничего не спрашивая. Легко, как пушинка она опиралась на мою руку. И я, то и дело проверял, не сдуло ли её встречным потоком  спешащих куда-то людей.
-  Летом, конечно, Москва мне больше нравится. Но посмотри! Какая красота! - 
              В этом месте Москва всегда была готова встретить кого угодно.  Здесь не застать её в исподнем и непричёсанную.  Площадь была  расчищена от снега, рубиновые звёзды  были на своих местах,  Василий Блаженный приосанился,  демонстрируя своё пряничное величие, кремлёвская стена ревниво прикрывала белоснежные станы  знаменитых церквей, позволяя  праздным зевакам  лишь издалека любоваться  их золотым убранством.   
 Мы прошли вдоль металлической переносной ограды в сторону Александровского сада. За оградой, медленно двигалась огромная колбаса очереди. Милиционеры в овчинных тулупах  следили за порядком.
- Ты когда-нибудь бывал в Мавзолее?
- Нет. Не люблю покойников.
- И я не была.
Свернули к вечному огню.  У стены,  несмотря на холод множество живых цветов. Постояли немного. 
 Пошли дальше. Мимо Манежа. Мимо Центральной библиотеки им. Ленина.
Морозец слегка придавливал.  Я то и дело начал прижиматься  к воротнику то одной,  то другой щекой.
- Ну-ка постой.   
 Она сняла перчатку, дотянулась теплой ладонью до моего правого уха.
- Совсем холодные.  Разворачивай  шапку.
Когда-то так делала моя мама.  Я всегда сопротивлялся.  Не знаю почему, но сейчас я безропотно послушался.  Развязал завязки,  вывернул свою ондатру  и натянул до глаз.
-Теперь ты похож на  дворового пса. - И добавила. - Вполне симпатичного.  Интересно любит ли этот пёсик живопись? – Я понял, куда мы шли. Она привела меня в музей изобразительных искусств,  имени товарища Пушкина А.С. 
         В музее было тихо и тепло.  Небольшая  группа  посетителей, в основном молодые женщины,  раздевалась рядом с нами.   Я невольно обратил внимание, что моя спутница вполне могла сойти за одну из них.         
- Ты похожа на француженку. У меня никогда не было знакомых француженок.
- Прекрати.  Комплементы у тебя плохо получаются.
        Мы поднялись по широкой лестнице  в первый большой зал. Справа по ходу  с пращёй в руке стоял  голый  мраморный  мужик.  «Здравствуй  Давид. Ты  не изменился с последнего моего посещения".-  Я и раньше бывал здесь. Давид мне нравился своей натуральностью.  Автор изобразил мужчину вполне правдоподобно.  Слева  на медном коне восседал  какой-то медный король.  Толи Карл Великий, толи какой-то конкистадор.
- Ты можешь отличить Рембрандта от Рубенса?
- Рубенс это, тот который толстых тёток писал? Ещё Врубель такой есть. Ренуар, Роден, Рафаэль, Рерих. Слыхал  про многих, но отличаю только некоторых.  Если честно, то я  в этой каше плохо понимаю.
- Молодец.  Лучше честно. Хочешь, я тебе буду рассказывать?
- Валяй.  Я весь твой.- Глаза её наполнились счастьем.
- Только нужно всё с самого начала - и мы поплыли по залам.
Древний  Египет, Вавилон,  Греция, Рим, Византия, средневековая Европа.   Она вела меня, как слепого по неведомым  дорожкам, и я покорно  шел  за ней.  Её колокольчик не давал заблудиться среди  этого скопища человеческих  творений.   
 - Вот «Фома неверующий». Знаешь, почему Рембрандта считают великим?-  Я пожал плечами.
- Торговцы картинами придумали?
- Не оригинальничай.  Он нарушил канон. Тогда  было не принято так изображать святых. Я, надеюсь, ты знаешь, кто такой Фома? Посмотри, как  художник сумел передать его удивление.  Посмотри на выражение лица.  –
Она с надеждой заглядывала мне в глаза.  Понятно ли мне, что она говорит, или я совсем безнадёжен. Я понимающе кивал, а сам любовался только ею, при этом всем своим видом показывал,  как  интересен мне этот давно почивший голландец.   
      Потом она рассказала мне об  импрессионистах. О том, как они научились выражать эмоции  цветом, о том, как Ван Гог,  пытаясь изобразить  свои переживания  на холсте,  в конце концов, сошёл с ума.    Часа три  мы бродили по музею. Она учила глупого пса, а я  только преданно смотрел на неё, слушал  и хлопал ушами.   Наконец, мы  снова вышли на морозную московскую улицу.
        Солнце вскарабкалось на высшую точку зимнего дня и сверкало в  кристалликах снега.  Направились в сторону метро «Крапоткинская».
Чуть внизу, от входа  парил бассейн «Москва». На этом месте в прежние времена стоял храм Христа спасителя. Теперь зимой и летом здесь купались граждане  страны советов. 
- Спасибо за урок искусствоведения. Откуда ты всё это знаешь?
-  В книжках написано  и  папа у меня художник.
- А Аркадий, случайно не искусствовед?
- Олег?  С Олегом мы расстались два года назад.
-А..?
- Алёшке  два годика.  Он сейчас с бабушкой.   
- Почему этот придурок  тебя бросил?
- Он не придурок,  он предатель. 
- Я чего-то проголодался. Пойдём куда-нибудь перекусим?
- Угу.
- Ты была когда-нибудь в ресторане «Валдай»?
- Нет.
-Вот туда и пойдем.
 
Это было хорошо  знакомое мне место. Я часто там обедал, когда посещал Москву.  На  углу комплекса  новых высоток-книжек,  на Калининском проспекте была большая общественная  столовая.  Над ней  ресторан «Валдай».
        За стойкой ресторанного гардероба стоял колоритный  швейцар. В форменной, золочёной фуражке, в сюртуке с золотыми пуговицами и в брюках с широкими золотыми лампасами.  Он чинно принимал от посетителей верхнюю одежду и следил за порядком.  Днем в ресторан мужчин пускали в джинсах и свитерах, женщины могли позволить себе не снимать сапоги и шапки.  Вечером  обязателен костюм и вечернее платье.  Москва - культурная столица СССР.
       Пока моя спутница поправляла прическу, я сдавал одежду в гардероб.  Передо мной стоял мужчина. Он отдал свой номерок, а когда швейцар принёс пальто, повернулся к нему спиной и подставил руки.  «Халдей»  услужливо накинул на мужчину пальто и стряхнул с плеча  невидимую пылинку. Мужчина, молча повернулся и положил в открытую ладонь прислужника десять  копеек. Тот сказал «благодарю» и  оба раскланялись.
« Буржуйские замашки.  Потом пусть мою королеву оденет».
Мы поднялись в зал. Народу было мало.  Ресторан только, только открылся, и  в полупустом зале  было тихо.  Мы сели за столик у окна.  Официантка принесла два графинчика и салат.
- Ты  женат? – неожиданно спросила Аня.
- Пока нет. Не хочу, чтобы перед глазами  туда сюда, каждый день маячила чужая тётка. Мне и так хорошо.
-Я и забыла, что ты бабник.
- Это совсем не то.  Я никого не насилую. Не даю никаких обещаний, не клянусь ни в чём.  Я не обманываю.   Потому ни от кого и не завишу.
- Понятно.
- Ничего тебе не понятно. Зачем связывать свою драгоценную жизнь с нелюбимым человеком?  Да ещё навсегда. Согласись глупо?- Она замотала своим тюльпаном в знак несогласия.
- Зачем же с нелюбимым  человеком  делить постель?  Так поступают обычные проститутки.   
- Называй, как хочешь. Мужчина таким создан.  Я женюсь только на той, с которой смогу прожить всю свою оставшуюся жизнь.
- Ты хочешь вытянуть выигрышный билетик?
- Да хочу. 
- А если влюбишься? Любовь отнимает у людей разум. – Она глядела на меня с жалостью.
- Я уже взрослый дяденька. Я знаю, чего хочу.
- Я тоже знала.   
- У тебя чего, глаз не было? 
- Я была влюблена.
-Куда же твоя любовь подевалась? 
- Умерла.
-И?
- Налей мне вина.-
Я исполнил её желание.
- Прости, если обидел. Давай о чем-нибудь другом поговорим.
И мы свернули со скользкой дорожки.  Я узнал, что она ездила когда-то с отцом на зимнюю рыбалку, что она знает кто такой Пеле. Любимый её писатель Толстой, а композитор Бах. Мы чуть не поссорились вдрызг из-за этого Баха. Я убеждал её, что Бах безнадёжно устарел.  Пинк Флойд - вот новое слово в музыке. Она обозвала меня болваном и тёмным  невеждой.  Но потом помирились, потому что я сдался и попросил прощения. 
      Мы съели и выпили всё, что заказали. Нужно было уходить. У гардеробной стойки  образовалась небольшая очередь. Наступал вечер и нарядная публика начала потихоньку прибывать. 
- Аня, посмотри,  как я сделаю, и повтори за мной. 
Она и вся очередь наблюдала, как я подал наши номерки,  повернулся спиной, вытянул  назад руки, швейцар накинул на мои плечи  пальто и показал открытую ладонь.  Я начал демонстративно шарить в кармане.
- А шапка где? – озабоченно спросил я
- Дайте номерок.- Попросил швейцар, застывший в позе ожидания чаевых.
-  Я уже вам дал номерок.
- Я прошу вас. Дайте номерок. – Он начал терять терпение.
- Да я  уже дал. Вы выдали мне пальто. Чего ещё вам от меня надо. Отдайте мою шапку!
  Швейцар побагровел всем лицом.  Очередь начала роптать. Я ничего не понимал. Мне была нужна моя шапка.  Я требовал вернуть её, а  халдей требовал у меня какой-то номерок. Потом он что-то для себя сообразил и сказал:
- Ты откуда такой приехал?  Понаедут тут  всякие из деревни и мозги людям морочат! У тебя должен быть отдельный номерок на шапку. Ищи в карманах! Понял?
Я сунул руку в задний карман джинсов и обнаружил кусок пластика.  Краска ударила  теперь и  в моё лицо. Обмен был, наконец, произведён.
-Извините. Вот. – Я подал ему десять копеек.
- Оставь себе и купи презервативов, чтобы  таких дураков не плодить. Чмо деревенское!-
 Разобравшись со мной, он снял с вешалки Анино пальто и бросил на гардеробную столешницу.  Аттракцион не удался.  А мне так хотелось, чтобы халдей  во всём своём золотом величии  одел нас.
- Как вам не стыдно!? Вы не имеете права оскорблять людей!- Анна расстреливала толстяка  своими  черными  глазищами.
- Девушка забирайте своё пальто и своего ухажёра и идите отсюда, пока милицию не вызвал! Вы, наверное, выпили лишнего, а Москва город коммунистического, образцового  порядка.  Давайте не задерживайте! У меня очередь!
 Я горел от стыда и позора. Дать бы ему в рыло, да сам виноват.  Когда вышли на улицу оба засмеялись.
      Было уже темно.   В окнах многоэтажек  зажглись огни.  Толпы людей сгустились ещё больше. Наступал час пик. 
-Как же ты Алёшку оставила на целых три дня?- Я почему-то вспомнил про её сынишку.
- Он  у меня спокойный.   Мама справиться.  Хорошо бы для неё баночку растворимого кофе купить.
- Тогда пойдем  в гастроном. Здесь в двух шагах.
      Гастроном на Калининском  знает весь СССР.  Огромное помещение круглый день  гудит как улей.  Люди стоят в очереди за мясом, колбасой, сосисками, за печеньем, конфетами, за всем.  Самая большая очередь выстраивается за растворимым кофе. Кофе очень модный напиток, а его дефицит делает маленькую баночку ходовой валютой.  Кофе, как и водка, идёт в обмен на всё.  Его не зазорно подарить кому угодно.  Мы заняли очередь. Давали по две банки в руки.   
- Ненавижу магазины.
- Стой  не ворчи.  Я тоже не люблю.  Лучше расскажи что-нибудь.
Я принялся рассказывать «Мастера и Маргариту».  Очень модный роман. Книгу можно было купить только у фарцовщиков или взять у знакомых.  Жена главного врача нашей больницы  дала по дружбе почитать.
В тот момент, когда Маргарита вылетела в окно и понеслась над ночной Москвой, подошла наша очередь.   
- Мама будет довольна. Спасибо. А что дальше было? -
Мы вышли из продуктового рая  и побрели в сторону станции метро «Арбатская». 
- Потом  Маргарита прилетела на бал сатаны.- Я рассказывал, как умел, стараясь подражать настоящим рассказчикам. Она слушала, не перебивая.
Вокруг шумел вечерний город, расцвеченный огнями уличных фонарей, неоновыми вывесками магазинов и  ожившими окнами домов.   
 - Грустно. – Сказала она, когда я закончил рассказ - И хорошо, что они обрели  покой.  Все об этом мечтают.
-  Могло быть и лучше.
- Почему?
- Они обрели  только спокойствие. А могли получить  истинное  счастье.  Они оба были грешны.
- А, что такое истинное счастье?
 Я пожал плечами. Однозначного ответа на этот вопрос у меня в данный момент не нашлось.
- Пошли лучше в кино.  Если народу немного.
- Пойдём. 
В «Художественном» шел «Высокий блондин в желтом ботинке».  Его катили уже не в первый раз, и народу было не  много.

       В гостиницу вернулись  в одиннадцатом часу вечера.  Оба едва волокли ноги.  Я проводил её на восьмой этаж.  В номере  старушки  поили нас чаем и исподтишка  разглядывали меня.  Я рассказывал анекдоты и шутил. Потом бабки начали собираться ко сну, а мы с Анной вышли в коридор.
-Спасибо.  Мне было хорошо с тобой. Иди спать. – Она поцеловала меня в щёку и закрыла ладонью мои губы,  когда я попытался  ответить.
- Иди, иди.  Спокойной ночи. 
- Давай завтра сходим к моему другу вместе?
- А кто твой друг?
-Тоже доктор. 
- Доктора разные бывают.
-Онколог.  Кандидат медицинских наук. Будущий  большой ученый.
-И  твой доктор умеет лечить рак?
- Пока нет, а лет через двадцать, тридцать возможно  научится.
- Двадцать лет  это целая жизнь. Иди спать. Завра видно будет. – И исчезла.
         В 511 Гена и мой баянист всё еще сидели  за столом.
- Ты скажи там, что мы на завтрак не придём – Увидев меня,  медленно с растяжкой  выговорил Гена и уронил голову на грудь.   
 
-Два дня  сгорели быстрее,  чем  спичка в руках вашего  сержанта.-            
 Владимир замолчал  и  уставился в окно.  Мужики  тоже  молчали. Сигаретный дым давно рассеялся.  Колёса  с завидным упорством  долбили  пять четвертей.
-Ну? А дальше?  Дальше то, что? – Сергей  Викторович  выражал общее  любопытство. 
-Не так, как в лучших образцах  мировой литературы.
- Да ладно. Задолбала эта литература. Чем сердце–то успокоилось? 
- Я нашел её через месяц  в Грязовце. У нас  теперь два сына Лешка и Пашка.
 -Фу ты!  Чмо деревенское! А я думал, померла она от рака или замуж за твоего друга вышла. – Сплюнул в сердцах Василий.
- Вытащил таки свой  билетик.   

                ЭПИЛОГ

      Мы укладывались, когда  прочие  пассажиры уже давно спали.  Было жарко и душно. Пахло перегаром, потом и несвежими носками.  Храпели сразу  на несколько  голосов.  Причем один, самый басовитый,  все время норовил  сбить остальных с ритма.   Я лежал на  верхней полке  и ворочался с боку на бок.  Сон не приходил.  Живые картинки мелькали в моём сознании: голодные волки,  русоволосая  Светка без трусиков, вологодский конвой и сам апостол Фома.  Он с недоумением  глядел,  как  очкастый,  милый доктор  и маленькая, стройная  женщина,  взявшись за руки,  бредут  по лунной дорожке.   Я ворочался и думал о том,  как быстротечна и  бесконечна  в своих проявлениях жизнь.  Усыпая,  я уже твердо знал, что когда-нибудь  непременно расскажу  обо всём,  и по возможности так, чтобы искушенный читатель не махнул на полуслове рукой и не сказал: «Брехня!»   

2008 г.  Череповец