Тайна дома на холме. Глава 1. Побег

Весь день Анфиска наблюдала за погодой, сидела у окна и подмечала детали. От белых пушистых облаков, плывущих клочками по небу, до крючковатых деревьев, шевелящих пальцами от малейшего дуновения ветерка. Зима на дворе, шум за окном скрывают дорогие стеклопакеты, люди о чем-то шепчутся или быть может, вещают во весь голос. Ей не слышно, видно лишь как шевелятся губы, растягиваются в улыбке, обнажая белые или не очень зубы, хмурятся, а иногда взлетают до макушки брови. Одиночество стучит в стекло, царапает душу когтями, будто кошки скребут. Сегодня оно не давит как обычно и слезы не подступают к глазам.  Удивительно! Хотя рак все еще в теле, волосы выпали от химиотерапии, а под глазами синяки, но умирать, почему-то не страшно. Как же хорошо не бояться, несмотря на то, что жить осталось от силы пару месяцев и слабость висит гирями. Она устала бороться со смертью, устала давить в себе страх, Анфиска устала жить. «Может, оно и к лучшему? Уйти - это ведь выход?! Не будет больше боли! Любви все равно нет, друзей тоже, только одиночество, старое, доброе, родное».
Анфиса улыбнулась, повернула голову. В палате она была одна, Зойка вчера умерла, ее постель аккуратно застелена и ждет нового постояльца, такого же обреченного, как и все присутствующие здесь. Хоспис №3 на улице Радости заполнен лишь на половину. Не хотят жители города N умирать под новый год и рождество. Может и хорошо, даст Бог еще на земле побыть, увидеть живыми глазами облака, почувствовать как гуляет по макушке ветер, ощутить вкус праздника. «Надо хоть окно открыть, подышать».
Анфиса приподнялась с кровати, гири повисли на руках, в глазах потемнело, бетонная плита придавила голову. Что-то закружилось, стало тошно, во рту пересохло и глотать больно, привкус таблеток стоял поперек горла все последние месяцы.
«Ничего», - решила Анфиска. – «Справлюсь».
Тонкими, негнущимися пальцами на руках, обмотанных проводами с исколотыми от капельниц венами, Анфиса приоткрыла окно. Морозный воздух вместе с городским шумом ворвался в палату, небольшое пространство, метра в 3 быстро наполнилось самыми разными звуками. Смех и голоса, гул автотранспорта, гудки, запах гари, смог и даже слабые лучики солнца, старательно пробивающиеся меж серых облаков, все смешалось в клубок. «А я думала это у меня в глазах потемнело, а оказывается, на город наползла снежная туча. Значит, не все так плохо. Жалко только волосы выпали»,
Анфиса отодвинула ящик стола и достала маленькое зеркало, припрятанное на случай, если захочется вспомнить как выглядит отражение. «И, правда, не все так плохо. Бледновата конечно, но если прикрыть чем-нибудь голову и намазать кожу тональным кремом, будет получше».
Вот бы пройтись по городу, оказаться в самом его центре, окруженной ночными огнями и белым занавесом снега. Или посидеть в парке на лавочке под деревом, наблюдать за людьми, крепкими, здоровыми, спешащими по своим делам. Хочется жизни настоящей, не проходящей мимо пластиковых окон палаты №8 первого этажа Богом забытого хосписа, а такой, чтоб в нее можно было бы окунуться, потрогать, прикоснуться ладонью, подышать одним воздухом с теми, кто еще живет и будет жить. «Если бы мне только хватило смелости, я бы сегодня вечером вылезла из окна, села на ближайший автобус, вон около той остановки, что через пару метров от окон и махнула бы в самую гущу толпы».
Эти мысли взволновали Анфиску, звуки, льющиеся из окна, заставили ее слабое тело задрожать от восторга. До слез захотелось на улицу.
«Эх, была, не была. Что еще делать? Гнить в палате? Лучше пусть смерть найдет меня на свежем воздухе. Хочу увидеть небо в последний раз во всю его ширину» и она, скорчившись от боли, медленно вытащила иглу капельницы.

Лечащий врач, тот самый, практически определивший дату ее смерти, Алексей, со смешной фамилией, Петухов, листал результаты анализов Анфисы Коробовой, когда в кабинет постучали. Вошла медсестра за лекарством - пора было делать уколы - ее имени он не знал, ведь персонал хосписа менялся очень часто и надолго здесь никто не задерживался. Память подводила 35 летнего врача, слишком многое он держал в голове, мысли о больных не давали ему покоя ни днем, ни ночью, особенно, дети и такие красавицы как Коробова. 26 лет не замужем, детей нет, родственников тоже. Абсолютное, мертвое, глухое одиночество, такое же тягучее и беспросветное чувство испытывал он сам, поэтому хорошо понимал, что значит быть одному.
Одинокий неудачник, в прошлом успешный врач, подающий большие надежды, талантливый нейрохирург, так отзывались о нем коллеги, и даже завистники какое то время уважали. Но он не смог быть на уровне и оправдать чужих надежд, сломался в один день из-за собственной глупой гордыни, не послушал советов более опытных специалистов, считал, что все знает лучше других и все может. Он примерял на себя функции Бога, думал, ему все подвластно, что делает благое дело, и Бог всегда будет на его стороне, казалось, вместе с ним всевышний спасает людей. Как же он ошибался!
Судьба сыграла с ним злую шутку, разрушив его, как ему казалось, стабильный и устроенный мир, когда во время операции по удалению злокачественной быстро прогрессирующей опухоли умер ребенок. Эта дрянь сожрала его организм за считанные недели, и родители пошли на большой риск, доверив жизнь сына, Петухову. Алексей был убежден на сто процентов в положительном результате, самоуверенно полагая, что справиться без осложнений и когда неожиданно сердце ребенка остановилось, впервые несколько минут, он даже растерялся. Реанимировали долго, больше положенного времени, но мальчик так и не пришел в себя, сердце не желало биться. Это был первый пациент, умерший под ножом Петухова. Больше он не оперировал, правда, пытался, однако руки не слушались, тремор заставил его уйти из хирургии.
После долгих скитаний по больницам, жизнь занесла Алексея сюда, в хоспис №3, здесь он хотел продолжать свою деятельность, все еще мечтал исцелить мир от раковой опухоли, доказать самому себе и этой заразе, что он сможет. Петухов не отдавал себе отчета и не понимал, почему остался тут, почему он -  физически здоровый, молодой мужчина, проживал последние месяцы рядом с обреченными, с теми, чья жизнь угасала в его руках.
Алексей старался не думать о смерти, точнее, ее не бояться. А боялся он, если честно, панически потому что не понимал смерть, он всегда опасался всего неясного, тайного,  загадочного, не логичного. И чем больше был страх смерти, тем сильнее он мечтал проникнуть в ее тайну, увидеть, как  уходит дух, держать в своих руках и контролировать этот процесс. Он хотел продлевать жизнь и каждый раз расстраивался до сердечных болей, если кто-то из больных не мог справиться, будь то женщина, мужчина или ребенок.
Вместе с пациентами хосписа, Алексей боролся до последнего, вселял надежду, а когда приходило их время, был рядом, успокаивал, часто держал за руку, кажется, даже чувствовал, как уходит душа. Или ему просто казалось?
Он забросил и свою жизнь, гоняясь за тенями, с женой давно в разводе, детей нет. Только работа, отнимающая все силы и время, фанатичное дело, на алтарь которому, он принес в жертву себя.
Время было за полночь, когда Петухов вышел из парадных дверей больницы. Как раз в тот самый момент Анфиса вылезала из окна, в шубе, сапогах и шапке. Ее тонкую фигурку он увидел не сразу, сначала даже не сообразил кто это, уже успел дойти до стоянки, завести машину, вышел покурить на минуту, зажег сигарету, любовно пробегаясь взглядом по зданию, и замер. Кто-то свесился из окна первого этажа одной из палат вперед ногами, явно боясь отпустить руки. Костяшки пальцев судорожно вцепились в карниз, ноги не доставали до земли, болтались бесполезными палками, тело дрожало.
- Коробова, – догадался Петухов и бросился на помощь, на ходу уронив сигарету, та упала в сугроб, прочертив в воздухе красивый светящийся круг.
Анфиска замерла, когда услышала шум мотора, притаилась, испугавшись, что ее заметят. От натуги пот потек ручьями и быстро залепил глаза, тошнота подкатила к горлу. «Господи Боже, только бы не заметили. Не хочу обратно, только не обратно, только не туда».
- Коробова, вы что, с ума сошли?! – вскричал врач, оттаскивая Анфиску от подоконника. Он осторожно отцепил ее руки и помог спуститься, оказалось, что она легкая, будто перышко. «Утром проверю вес, худеет, это плохо». Алексей быстро развернул ее к себе и встряхнул как следует.
- Я вас спрашиваю, Коробова, вы в своем уме? Что вы здесь делаете? Почему не в палате? – он был растерян, не знал, что говорить и поэтому слова выходили робкие и нерешительные, но между тем, продолжал:
-  Вам лежать надо, а вы из окна прыгаете…
- Хватит! – резко прервала Анфиса, звук получился лающим, ее трясло, а Петухов действовал на нервы, раздражал своим нравоучительным тоном, словно со школьницей разговаривал, и неожиданно для самой себя, Анфису понесло:
 – Какая разница лежу я или сижу? Я ведь все равно умру! А я не хочу умирать здесь, в этом склепе. Не хочу! Неужели вы этого не понимаете? Тут о нас все забывают и нет никакой жизни… совсем..  Мы погребены заживо и ждем своей кончины… а вы идете домой, точно зная, что завтра проснетесь и будет новый день… а я не знаю… я ложусь спать и боюсь, что уже не открою глаза!
И она разрыдалась, уткнувшись в его плечо. Куртка пахла сигаретами, кожей и слабым, но терпким запахом мужского одеколона. Алексей растерялся и обнял Анфису, говорить не хотелось, да и слова сейчас мало бы чем помогли, он ощущал ее боль каждой частичкой своего тела…

Машину оставили возле больницы, Анфиса наотрез отказалась кататься на ней по улицам, только городским транспортом по излюбленному маршруту и домой в мягкую постель. Петухов вызвался ее проводить, побоялся, что ей станет плохо, и она испугается, если рядом не окажется врача. Автобус медленно покачивался, каждый раз наезжая на кочку и Анфису мутило, но она была счастлива по-особому, как может быть счастлив человек, приговоренный к смерти и полакомившийся вкусным блюдом в свой последний ужин перед казнью. В шапке было тепло, огни города слепили глаза и Анфиса жмурилась. Пальцем по стеклу она выводила снежинки и сердечки, пронзенные стрелой, захотелось сказать людям, как ей хорошо, наверное, впервые за последний год. Она не чувствовала страха, не боролась сама с собой и с болезнью, отпустила время и ситуацию, отдалась судьбе, наконец доверив ей свою жизнь.
Доктор Петухов сидел в соседнем кресле, скрестив руки. О чем он думал, Анфисе было не известно, но по насупленным бровям и застывшему взгляду, догадалась, что он раздражен и чертовски устал - об этом говорили тени под глазами, небритые щеки, покрытые темной щетиной и легкая сероватая бледность. Не удивительно, ведь ему, отдежурившему ночную смену, до одури хотелось спать, а вместо теплой постели и домашнего уюта, он возится с незнакомой смертельно больной женщиной, едет неизвестно куда в сонном автобусе.
Под Анфискиным ребром зашевелилась совесть, захотелось остаться в привычном одиночестве, скинув с себя неприятное липкое чувство, и одновременно прижаться к этому сильному мужчине, еще раз ощутить терпкий запах здоровья, исходивший от его тела, ощутить в руках грубую кожу зимней куртки, как несколько минут назад возле клиники. Она чувствовала жуткую неловкость человека, который не умеет просить, ведь всегда и всё она делала сама, боясь разочарований, ненавидя отказы, считала их самым страшным пороком, названным «людской черствостью». Слишком много нервов потрачено на борьбу с мельницами: с жестокостью и несправедливостью мира. К тому же, она так боялась случайно сделать кому-то больно из-за собственного недосмотра или глупости, что пропускала через себя проблемы окружающих, помогала даже больше, чем могло себе позволить ее здоровье. Может, именно это и убило ее тело, заставив появиться и разрастись огромной опухоли в мозгу? Слава богу, душа осталась все такой же чистой, чем, кстати сказать, она очень гордилась, и Анфиска не обозлилась на людей, когда узнала о болезни, даже наоборот, испытала что-то похожее на облегчение, осознав, что больше не придется бороться, выживать, быть одной среди людей. Облегчение помогло справиться со страхом смерти, конечно не до конца, а лишь частично. Оказалось, что не страшно умирать, когда глаза видят, а голова не болит. Не страшно идти по городу в хорошем настроении под солнечными лучами и морозным едко-синим небом. Не страшно до того момента, как хватит приступ и все это исчезнет…
 «Надо избавиться от уколов совести и не напрягать доктора своими проблемами», - решила Анфиса, стряхивая с плеч тяжелые мысли. «Лучше всего помолчать, но так хочется еще чуть-чуть побыть рядом, поговорить, чтобы и ему стало также тепло и тихо. Интересно, какой он, когда спит?»
Правда, губы жили своей жизнью и произнесли несколько иное:
- Алексей Николаевич, поезжайте домой, а я погуляю и утром вернусь в палату. Никто ничего не заметит. Я пролезу через окно и…
- Коробова, не мелите чушь, - сердито прервал Петухов, чем очень обрадовал Анфису. – Вы хотите гулять? Значит, мы будем гулять! – отрезал врач, делая ударение на словах «мы» и «будем».
Это «мы» очень ей польстило, в нем чудилось что-то надежное, будто за спиной есть кто-то сильный, который поддержит и не даст упасть. «Как жаль, что я не познакомилась с ним раньше, будучи здоровой и красивой. Быть может, моя жизнь сложилась бы иначе».