гверет Москович...

Госпожа (гверет) Москович опоздала. Опоздала умереть. Опоздала вовремя умереть. А потом... , ей почему-то, не давали. Не позволяли. Мешали. Как она только не умоляла..., как не просила... "АНИ РОЦА ЛАМУ-У-У-Т !!! Я хочу умере-е-е-ть!!!",- выкрикивала она пронзительно всю одну и ту же фразу. Она тянула этот слог "ламу-У-У-У-т" всегда так долго и отчаянно, словно пародировала чему-то , гудку ли уходящего поезда, или сирене заводской трубы... Она проделывала этот странный звуковой трюк всегда с каким-то удивительным постоянством , непременно с одинаковыми интервалами , словно сверяла эти крики по часам. И так в любое время суток, как днём так и ночью, когда большинство заколотых и начинённых лекарствами обитателей больницы уже спали праведным сном... Иногда, когда её крик "хочу умере-е-е-ть" , почему-то не раздавался в положенное время , обеспокоенный санитар оставлял свой кофе на посту и отправлялся к ней в палату , проверить всё ли в порядке и не сделала ли она что-то над собой... И тогда, если её обнаруживали сидящей на своей кровате , как обычно, с полуоткрытыми глазами, в полузабытии- в полусне..., в ночном его санитарском журнале появлялась короткая запись : " Хана Москович кричала меньше " , и это был верный признак того, что лекарства делали своё дело , наступала ремиссия, и можно было подумывать о том , чтобы снова вернуть старушку в интернат... В "Тальбии" гверет Москович знали уже несколько десятков лет и не одно поколение студентов и врачей начинало своё знакомство с "острым отделением" именно с неё. Да и старые врачи, не мало видавшие и в психиатрии и в жизни, почему-то любили эту Хану Москович, несмотря на эти истошные её крики "ламу-у-у-у-т", и не смотря на вечный страх пропустить очередную её попытку умереть... Хана, кажется испытала на себе всё: -и воду , и огонь , и газ... В её арсенале были яды, бельевые верёвки, не запертые балконы, лезвия ножей... Но , видимо, увиденное и пережитое когда-то в Освенциме на долго стало для неё роковой прививкой от ангела смерти... Её обязательно находили, спасали, откачивали , а потом, когда физическое состояние позволяло того, доставляли всякий раз, именно в "Тальбию", где в надзорной палате её уже ждали привычные шприцы, зонды и ремни на привинченной к полу кровате... Таблетки, порошки и удары электрических разрядов обычно делали своё дело... И по прошествии нескольких недель её выпускали, сначала , в общий коридор, а потом уже и в обычную палату... Но даже это не радовало её... Свой день она проводила, сидя на кровати, закутавшись в больничный полосатый халат, поджав ноги в тощих коленках и зарыв узловатые пальцы рук в седые, словно напуганные ,клочки волос на поджатой голове. Постель она не покидала почти никогда, не говорила ни с кем ,и только когда её пытались насильно поднять , она выбрасывала вперёд, как для обьятия руки и тогда на месте задранного рукава обнажался синий лагерный номер : "Ани роца ламу-у-у-т!!!"... Во время "Первой иракской войны", когда абсолютно все обитатели "Тальбии" , и больные, и персонал , все, как один, сидели в спасительных противогазах..., только ОНА, гверет Москович, не соглашалась ни за что. Напротив, она держала маску в руке и высоко задрав голову вверх ,как специально, глубоко дыша, улыбалась молча чему-то своему... Но однажды, гверет Москович, хоть и по-своему, но всё же повезло: Когда ,наконец ,внезапный приступ сердца осуществил ,наконец её заветную мечту ... , сын её, родившийся уже после ТОГО ,принёс на отделение конфеты и цветы: "За опёку и лечение. Сын и внуки ,благословенной памяти , гверет Москович... ;';" ... Я её и поныне часто вспоминаю.