На полях. Часть вторая

                «Наша жизнь — ромашка в поле,
                Пока ветер не сорвет…»
                Булат Окуджава

     Стояла майская пора. Играл Чайковский — самую свою сумасшедшую вещь — пятую симфонию. Шли люди — молодые, он и она. Она свернула и пошла по рельсам, по правой, он, наверное, удивленный пошел рядышком, по левой. Ковыляла бабушка (вы знаете, как они это делают). Внучка взбежала на плиты, которыми была огорожена дорога, пробежала до конца, держа руки, как самолет, и, не оборачиваясь, ждала бабушку. Как будто на этом свете и нет ничего, кроме бабушек, надежных, кое-как, как утки, ковыляющих за своими внуками.
А Чайковский играл. Четвертую часть пятой симфонии. И что-то делали мы. И был май. Холодный.

***

     Не знаю, как вы живете со своими кошками. Но я, покупая сардельки и обдирая с них шкурку, вынужден брать кошку на руки, подносить все это, ободранное, к ее носу и спрашивать:
     — Что, и это не будешь?
     Она водит носом по всем местам, где лежит или лежало то, что можно сожрать. Потом оглядывается на меня: «Можно?».
     — Да, — говорю я ей.
     Тогда она думает, надо ли. И, если надо, милостиво съедает.

***

     Утро. Солнце — в окно. Стрижи крутятся в своей жизни, говоря друг другу обо всем. Едва-едва в окно не влетают. Люди ходят молча.
     Почему? Не знаю.
     Вот идет… скажем, пожившая на этом свете, толстоватая женщина. Я смотрю и думаю: «Мог бы я потереть ей спинку?». И отвечаю сам себе: «Конечно. Лишь бы она говорила то и о том, о чем думаю я».
     Белый свет, неизвестно, почему так называемый, все-таки серый. Если ты только смотришь на него, он таким и останется. А надо бы не смотреть, а жить. Видеть, понимать и, главное, — его творить.

***                «Я научу тебя пустыне…»
                Екатерина Гонсалес-Гальего
     — Надо бы нам переспать с какой-нибудь хорошей женщиной, — сказал я коту. (Впрочем, Хэмингуэй все это своему коту уже говорил.)
     — Нет. Не надо, — возразил сам себе, потому что кот молчал. — Из этого, знаешь, что выйдет? Если женщина хорошая, и ты сам будешь с нею ласковым, то она непременно в тебя влюбится. И начнется то, что называется романом. Со всей его трагикомичностью. С неспанием по ночам. С безнадежными мыслями. Неужели, все это — плата за удовольствие одного часа? А если женщина плохая, то чего же я полезу к ней в постель? Если я и спятил, то не совсем.

***

     Завтра я перестану пить. И стану в один разряд со всеми, кто видит этот мир, как мир, в котором можно жить. Как мир, где есть дороги и понимание дорог.
     Но это — завтра.
     А сегодня — тусклый закат, разговор по телефону о том, что я не приду. К женщине, которую люблю. Не приду никогда. Потому что так надо.
     Кому?

***

     За окном сеется дождик. Долгожданный. Его призывали люди, о нем молились посредники между людьми и Богом.
     Он какой-то робкий. Как будто перерыв наших отношений был так велик, что он забыл, как себя вести с нами.

***

     Я вечно пьян и вечно трезв. Переползти — невозможно.

***

     Надо, казалось бы, сделать так, чтобы люди тебя услышали и поняли.
     А зачем?

***

     Интересно, если перестать притворяться и сказать — тихо сказать — обо всем, что знаешь и видишь, то что случится с людьми?
     А с тобой?

***

     Как бы я хотел, чтобы рядом со мной был такой человек, понимающий все (то есть — меня, конечно), к тому же — женщина.
     Но одинокость — это нормально.

***

     Я сделал страшное открытие: Толстой, Чехов, Хэмингуэй, Сароян, Ремарк, Катя и я (ну кто там еще?..) — это все одно и то же.
     Не в смысле таланта, в смысле невозможности.

***

     Самый большой комплимент, который я слышал в жизни, звучит так:
     — Вы с Жуковым…
     Это Катя Гонзалес так произносит.
     Иногда это смешно. Сравнение человека, всю жизнь живущего литературой (это так?), с другим, всего-то года с два, пытающимся заполнить бумагу, от ее верхнего левого угла до правого нижнего, кабаллистическими знаками, знаками кириллицы.

***

     Пять утра. Магазины закрыты. Морда не брита. В голове — хаос понимания. Трамваи возят людей.
     Куда и зачем? Вот чего понять не могу.

***

     «…выкрикнуть слова…»
     И все?

***

     Писать — это как раздеваться при всех. Иначе не получится. И публика рассматривает твое дряблое тело. А ты при этом еще и не смущаешься.
     Ни хрена себе!

***

     Красивые слова: бог, любовь, мир, земля — а толку?

***

     Очень тяжело понимать, что пишет твоя ручка. А надо бы.

***

     Меньше глыбы быть нельзя. Меньше глыбы — только песок. Или раздавит глыбой, или занесет песком все мелкие камешки.

***

     Не надо бы в игры играть. Надо бы жизнь проживать.
     Хотя это — трудно.

***

     Шел я утром по утоптанной тропинке. И прямо на ней, утоптанной до нельзя, — шампиньон. Я на него посмотрел, обошел и пошел дальше.
     Через несколько часов шел обратно. Гриб валялся на обочине, как никому не нужный мусор. Я долго стоял рядом, о чем-то думал (кажется, понятно, о чем).
     Первые шаги, что я сделал, дались мне с трудом.

***

     Иногда я чувствую, как в какой-то дурацкой Москве сидит дурацкий человек и заливает себя водкой, чтобы не думать о том, о чем думать не положено.

***

     Теперь, уж точно, я остался один. Даже Катя молит: «Оставь меня в покое!». А другая дурища говорит: «Ты жив? Значит, все в порядке». А третьим людям надо все объяснять — очень долго.

***

     Если что и есть на свете, то это — моя внучка. У нее такие глаза, и она меня боится. А я очень надеюсь, что она поймет больше, чем я.

***

     Какой туман висит…
     Он и утром, часов в пять или шесть, висел. Потом разошелся, а теперь — посреди дня —снова повис.
     И что такое — туман?
     Я сам собирался назвать одну вещицу: «Рассеялся туман». Да провда ли, что мы в тумане видим плохо? Может быть, как раз наоборот?

***

     Пальцы висели так, что у каждого из них был свой абрис. Каждый из них был обрисован по-своему и жил — по своему.

***

     Мне так не хотелось говорить с людьми и видеть их. И вместо автобуса я сел в такси. Вышло еще хуже. И не только то, что я все дорогу слышал мат. (Я сам — умею). Я слышал… недосказанность, не желание понимать.
     А вот это — страшно.

***

     Я не только эгоист. Я должен им быть. Вдруг — поймут?

***

     Мы так замечательно устроены, что уверены только в своей правоте. То, что сказали мы, сие и есть истина.

***

     Идем на выборы. Женщина говорит:
     — Сейчас столько знакомых встретим!
     — Не надо знакомых, — отвечаю я. — На мне морда незнакомая.

***

     И боярышник налился соком, которого у него не бывает. И грибы проросли из сухих грибниц. И стояли они на этом белом свете ясно, блестели окружно, и каждому, кто подходил, говорили: «Что ты, милый! Все хорошо. Посмотри, какие мы!». И те, кто смотрел, уходили с распахнутыми, ничего не видящими глазами. И что-то вставало над землей. И было оно расплавленное во все недостижимые горизонты. И где-то рождались мы. Потом говорили. И правильность склонялась перед нами и миром. И мы думали…
     Четвертым созвездием пятого креста приходило к нам еще одно понимание — не последнее. И мы понимали, и понимали все то, что называется жизнью — растет из травы, — и все то, что называется любовью, то есть пониманием, — растет из людей.
     И выросло из людей такое понимание… Ну… я не знаю. Надеть бы его, как шлею, на каждую смеющуюся шею и пристально посмотреть, что из всего этого выйдет?
     Кажется, выйдет, как войдет. Так же. Безо всякого насильственного предела. И это оставляет надежду. На то, что поймут. Не подумавши даже, а так… через какую-то дурацкую душу. Через какое-то дурацкое…

***

     Характер — это доля твоего упрямства по отношению к тому, что называет себя миром.

***

     Прими, Господи, всех тех, кого ты создал.

***

     Юмор не должен быть назойливым.

***

     Жизнь сложна в своих проявлениях, но проста в своих отправлениях.

***

     Лишних слов не должно быть. Главное — изгонять слова. В том, о чем мы говорим должны быть люди, листья, небо, но не должно быть слов.

***

     По первой фразе можно судить об авторе. Обо всем, что он написал. Не только сейчас и здесь — во всей своей жизни.

***

     Я не боюсь умереть. Вернее, боюсь, как всякий человек. Но еще больше боюсь не жить. В это простое понятие мы вкладываем все, что угодно, и хотим — чего угодно.

***

     Все, как в одном советском мультике, где заяц говорит волку:
     — Плохо мне без нее.
     — Без вороны? — переспрашивает волк.
     — Без любви.
     А заяц облезлый, как я.

***

     У меня — мозоль на большом пальце правой руки. От зажигалки. У меня намозоленные глаза. От телевизора и нищих пейзажей. У меня мозоль на ушах — от всего того, что говорится в ближайшей и дальней округе. У меня мозоль в мозгах. Потому что…
     А собаки так ласково брешут.

***

     Самыми простыми словами — о самом простом. Уляжется вся суета несбывшихся сует.

***

     Все, чего лишаешь себя, приходит обратно. Ты над этим не властен. Вот только вид у него  — какой-то искаженный.

***

     «Да будет мне позволено молчать — какая есть свобода меньше этой?» (Эдип).

***

     Какие умные трамваи скрипят на повороте!
     Если бы не было этого скрипа, этого поворота, я сам бы вышел — неумеха — и долбил бы серую слякоть до тех пор, пока не вышел бы поворот. Чтобы люди не спали, чтобы просыпались по ночам, думали и… плакали от умиления, от удивления. Чтобы эта смешная штука жизнь входила легко и просто во все их аорты и тяжко возвращалась к ним по венам.

***

     Когда сердце останавливается, человек умирает. Это всем известно. А когда оно останавливается медленно?
     Иногда мне хочется сказать все (но что это — все?). Как больному самой, что ни на есть заразной болезнью — мыслью и чувством — отхаркать все это перед удивленными взорами. Посмотреть на ваши — прекрасные, кто ж об этом спорит — ляжки, отойти подальше и еще посмотреть. И полюбить ваши ляжки безвременно и приникнуть к ним навсегда, и, подняв на вас свои мокрые глаза, спросить вас:
     — Вы беременны? Хоть чем-то?
     — Ну пожалуйста…
     Из-под ста не выйдет ничего. Все, что я вам сказал, — чушь. Просто стоит какой-то дом, просто мы в нем живем, водку пьем, видим ржавые руки деревьев, но себя — никогда…

***

     «…И если чего-нибудь не знаем, то уж не знаем по научному». (Юрий Домбровский).

***

     Я нахожу «проколы» у всех, включая великих. И в великом множестве — у себя. Но, почему-то, не всегда могу их исправить. Может быть, потому, что строй речи значит больше, чем ясное изложение. Хотя стремиться бы надо и к тому, и к другому.

***

     Когда ты пишешь первую букву, ты не знаешь, чем это закончится. Но это не кончается никогда. И всегда — первая буква.

***

     Как тяжело по тому простому поводу, что на этом свете живут исключительно умные люди. Жили бы какие-нибудь другие, возможно, и жилось бы иначе.

***

     Он был большой. Такой, что никто его не видел. Видели сапоги, мелкие детали интерьера, но целиком не видел никто.
     Чтобы видеть все, надо быть равным.
     Равным ему не было никого. Он ждал, надеялся и верил. Верил в то, что когда-нибудь появится равный… и увидит.
     Но муравьи ползали вокруг муравейника, обсуждали свои муравьиные дела, тащили тлю на пропитание и озабочены были только тем, будет ли завтра новая тля на новое пропитание.
День вставал и садился отдохнуть. Потому что, странным образом, ему не хватало сил прокатиться без остановок и закатиться закатом.
     Чтобы умереть — лишиться сил — тоже надо иметь силы.
     Так они и жили: надеялись, верили, искали пропитания, а потом все это им надоело. И тот, большой, решил, что все напрасно. Что кроме тли, и выше тли, ничего не будет. И всех муравьев оставил самим себе.
     И нашли они тлю. И были счастливы.

***

     Судьба — это отражение твоего характера в будущее.

***

     Что мне не нравится в женщинах — так это то, что они не хотят бегать за водкой. Даже тогда, когда ты умираешь. Наверное, это им не известно. Наверное, они стоят в этом мире так устойчиво, что и вообразить себе другого не могут. Но, ведь, можно бы, даже не зная, просто поверить, сходить и купить. Ведь мужику со своей рожей — тя-же-ло.
Куда там, не пойдут.

***

     Он не в тех дебрях пробирался.

***

     Какие люди, такая и жизнь у них.
     Вроде бы, правильно. Но если сказать так: какие люди, такая и жизнь у… других. Это вам понравится?

***

     Вся беда в том, что я ведь этого не хочу. Не хочу жить такой дурацкой жизнью. Не хочу марать бумагу. А хочу тихо и пристойно любить хорошую женщину.
     Так вот вам, фига с два!
     Одна бумага…
     А еще спрашивают: «Чего ты пьешь?»
     И — главное — все тяжелее с людьми. Как в детском саду.

***

     Главное даже не то, что ты говоришь, главное — что выбираешь

***

     Я точно знаю, что вычитал это у Довлатова. Звучит это примерно так: «Каждый, кто взял ручку, достоин уважения…». И так далее. Но, перечитав его трижды, никак не могу найти того, что он мне сказал.

***

     Моя кошка очень любит сидеть и лежать на моих бумагах. (Я их сбрасываю на пол.) никогда не рвет их когтями. Это как рассматривать: как меру уважения ко мне или как меру проявления моего таланта?

***

     Как шуршит бумага, когда ее перелистываешь. Это — знак. Бойся бумаги и того, что ты на ней напишешь.

***

     Мою кошку все время надо ласкать. Иначе она не может.
А меня, — хоть изредка, не ругать.

***

     За окном — деревья. Протянутые руки. А перед окном — неумытая морда.
Ну разве можно?

***

     Не религия движет нами. Я знал людей, которые считали себя верующими. Знал таких людей, кто говорил так и эдак, но могли бы они — религиозными?
     Это не что-то там — неправильное. Иначе ни один влюбленный не мог бы чувствовать себя человеком.

***

     Религиозность — степень вовлеченности. Вера — степень отвлеченности.
И одно и другое — от мира людей.

***

     Есть пространство писателя, и пространство читателя. Не стоило бы их пересекать. Иначе вы обратитесь в американских присохоаналитиков.
     А разве не то важно (всего важного, признающим себя таковым на этом свете), что он, казалось бы, другой (безрукий), увидел бы и понял больше, чем ты?
     Или ты все еще надеешься быть великим?
     По поводу слов и букв?
     Ну… ну…

***

     Мне нужно с кем-нибудь говорить. Людям это не нравится.

***

     Я не верю в символы. Они для того только — чтобы вызвать в нас слезы.
     В жизни плакал, кажется, дважды, в кино — с символами — чуть ли не всегда.

***

     Я не успеваю. Начал слишком поздно.
     Ну и что же — что успею, то успею.

***

     «Тайм-аут» — это время, вылетевшее за свой предел.

***

     Любовь — штука не честная. (Это — не мое).

***

     Уметь замолкать, сделав паузу…
     Нет, именно, — замолкать. Не наполнять звуками этот четырехмерный, четырехгласный, континиум…
     Это уже не искусство — это забота…

***

     Воображение и соображение…
     Есть еще нечто, чего я не смогу — словами. Но за мной идут другие.
     Я думаю — они смогут.

***

     По гречески — Бахус. По римски — Дионис. По-русски — Бодун.

***

     Хронический бог.

***

     Кажется, я научился писать. Жалко, что жить не научился.

***

     Да, собственно, ничему я не научился. Это жило во мне. Я запрещал. Но — сколько же можно?
     Это — как моча.
     Вы долго сможете сдерживать…
     А лет, так…

***

     Иногда я боюсь перечитывать то, что написал.

***

     — А какой песок? — спросила она.
     И я тринадцать лет отвечаю на ее вопрос.
     Теперь могу ответить.
     Только — некому.
     Песок был такой белый, будто выгорел на солнце. Мелкий, ласковый и мягкий. А еще — зыбучий.

***

     Ты извини, пожалуйста, но я тебя — любимую — раздергаю по малости. А хотелось (это —когда?) раздергать по настоящему.
     О чем бы я ни писал, везде и всюду, будешь ты.
     Тебе и этого мало?

***

     Напишешь три фразы — и пьешь и спишь три дня.
     Одни говорят — не пей. Другие — не пиши.

***

     Ручка, ты — швабра.

***

     Можно хотя бы умирать громко?
     Нет. И этого нельзя.

***

     Когда из этого хаоса раздаются еще и человеческие голоса… Я не знаю, куда деваться.

***

     Я пью в утоленье.
     Непонятно?

***

     По сравнению с Моцартом…

***

     Сижу весь в слезах и соплях, а показать — невозможно.
     Тогда чего же вы нагнетаете, нажимаете?

***

     На каких-то там тихоокеанских островах люди, когда любят, трутся носами, вместо того, чтобы целоваться.
     Я их понимаю.
     Может быть самую свою… не знаю точно, как вам сказать… самую свою настоящую (в скобках — безнадежную) любовь я испытывал тогда, когда лежал в поезде. На верхней полке. При всех. Носом к носу. Прижавшись.
     И — ничего более.

***

     Многие люди написали гораздо более умные мысли.
     Но я, ведь, вовсе не желаю быть умным.

***

     Ужасно, что почти все, что я пишу — только о себе.
     Что же это я  — о других не думаю?

***

     Даже тавтология имеет право на существование. Среди тавтологов (это — так?) — все мы.
     Что поделать.
     Мы осваиваем пространство жизни не только постепенно. Мы, ведь, думаем двояко: либо они уже все знали и знают, либо мы знаем все.
     А на самом деле?
     Не знаю, каком.

***

     Люди стремятся к богу, если к нему. А надо бы — к человеку.

***

     Сожалею, но все тонкости человеческих отношений пересказать не сможет никто.
Именно поэтому они пишут, лепят и проводят по бокам своих — всегда ушедших — любимых.

***

     Забиться в угол, и долго-долго вспоминать все обо всех и всех обо всем.
     Может быть, эта, простая штука, и непонятна?
     Но — почему?

***

     До буквы ничего узнать нельзя.

***

     Люди идут на свет лучика. Любого. Он выковывается веками, а они идут на свет — каждодневно.

***

     Почему, когда умираешь медленно, кто-то — и очень многие, — думают, что ты — дурак?
О дураках было написано много. Но, мне кажется, что ничего — или почти ничего — об умных.
     Да пребудет ваша душа на каких-то небесах.

***

     Тебя заносит не тогда, когда люди видят тебя… странным или, скажем, пьяным. Тебя заносит раньше и иначе.

***

     Как же не пить пиво, если в ближайшей округе нет магазинов, торгующих ночью водкой?

***

     Гладкопись — это ужасно. Из какого это века?
     Но, возможно, и это — можно.

***

     Зачем — это? Вставать, говорить, проявлять какие-то знания? Хитрить с людьми… Читать их бумаги. И — боже мой — говорить!

***

     Осень — это время, когда стрижей в небе подменяют вороны. Не мудрые в;роны, — обычные крикливые вор;ны.
     Так почему же я люблю осень?

***

     Писать — не грех, печатать — грех. (Вечно последнее).