На полях. Часть третья

                «Наша жизнь — ромашка в поле,
                Пока ветер не сорвет…»
                Булат Окуджава

     В моей руке нет руки. Это — единственно, — что меня не устраивает.

***

     Я проиграл в своей любви потому, что не смог сказать правды.

***

     Если это нарисовано буквами, то это должно быть правильным. Кошмарным, ужасным — каким хотите, но честным… по отношению, не знаю, к кому.
     Может быть, к себе?

***

     Странно, но людей людишками я не считаю. Даже когда меня обносят.

***

     И цокают наши жизни уютными копытами отъезжающих поездов.

***

     Механика — научное обоснование движения. Как такового. Как подвижности. Может быть, поэтому люди так шебуршат. Может быть, поэтому движения — растекания по любому древу — так много в этом мире?
     И, может быть, мы научимся передвигаться медленно, но — вернее, с еще двумя причендалами — мыслью и чувством?

***

     Пушкин подолгу бывал в долгах. И я представляю, как к нему относились соседи.
     Еще лучше я представляю, как относились к Шукшину. Когда в его комнате лежал голый матрац, бумаги и пустые бутылки.

***

     Я никого не спас. Пытался, толку — никакого.
     Может быть, спасение невозможно?
     Может быть, браться за спасение надо только будучи Христом?

***

     Любовь, кроме всего прочего, — это еще и вмешательство в другую жизнь. А вот этого люди не любят (какая замечательная тавтология — не любят любви!). И многие предпочитают вовсе обойтись без нее.
     Зачем? Так, ведь, спокойнее и надежнее.

***

     Если бы я был художником, то, проводя первую линию, всегда исходил бы потом — от страха.

***

     В мире живых людей хорошо, но возможности — мало. Кроме любви.
     Кто бы все это мне объяснил?

***

     Я знаю, что есть люди. Я помню, что — ученые, к которым я долго себя причислял. Вижу, что образ неандертальца — или, что там еще раскопали, — этот образ — здесь.

***

     Мне не к кому пойти, чтобы сказать.
     Нет, есть… Но это — другое понимание.

***

     Я не поэт, умеющий писать строфами, рифмами. Но я — поэт, умеющий хоть что-то вам передать. Из этого мира… в котором вы живете…

***

     Эдвард, Григ… Он, ведь, делает с людьми то, что хочет. А, разве, можно, так — с людьми? И разве мы хотим этого?

***

     Когда одна рука оторвалась от другой, любимой, — ничего поделать нельзя.
     Вернуть руку можно. Но она будут… другой, во всем.
     Гераклит все время прав и все время не прав. Но, в данном случае, как говорят в науке, вы его закона (наблюдения, точнее) не преодолеете.

***

     Многие говорят все, что угодно. Но о любви — не надо. Столько разбормотано.
     Я, как бы, соглашаюсь с вами. Но — нет.
     Бормотать — не стоило бы.
     И что же еще есть на этом выцветшем свете?..

***

     А ласки в мире мало. Никогда не хватает на всех.
     Любви — еще меньше. Меньше, чем людей. Меньше, чем возможностей ее проявления.
     А, может быть, ее достаточно? И все остальное — излишне?
     Страшно только, когда именно ты, неповторимый и исключительный, на этом пиршестве любви (кричат ото всюду) вдруг ощущаешь себя лишним.
     Быть того не может. Я, именно я, любил… всех тех, кого покинул. И кто — меня…

***

     Теперь я знаю, какой памятник я бы поставил женщине. Да-да, именно безымянной женщине. Вернее, носящей все возможные и невозможные имена.
     Это должна быть скала. Не просто большой камень — именно скала. (Хорошо бы со следами мха.) И где-нибудь — вырастающая из скалы женская грудь. Не самая прекрасная, чуть опавшая. Не старая и не молодая, маленькая. С маленьким сосочком, как глаз, смотрящим на мир, но вбирающим мир в себя, как всечеловеческое сердце, и, как настоящая женская грудь (настоящий женский сосочек), вскармливающий его. И где-нибудь скромная надпись: «С благодарностью и любовью».

***

     Вызвал меня как-то начальник, разгневанный… нет, взведенный начальником повыше.
     — Слушай, — сказал он. — На кой…
     Дальше последовало виртуозное идиосинкразическое высказывание, насыщенное идиоматическими оборотами.
     Отдышавшись, но исходя все еще не выпущенным паром… то есть, глядя в угол, глядя упорно, он сказал мне:
     — Отдам-ка я тебя в другой отдел. Баба с возу — кобыле легче.
     Я покопался в башке, нашел и ответил ему спокойно:
     — Хорошо. Возможно — ты кобыла, но я — не баба.
     Никуда он меня не отдал. И разговора больше не заходило.

***

     — И стоит моя жена с ружьем наперевес… А вы как думаете? — спросил он меня.
     — Мне о женах думать нечего, — ответил я. — Одна была. И та — хорошая.
     После уважительной паузы, которая висела ровно столько, пока я не заговорил снова (молчали шесть человек), я сказал:
     — Знаете? Не это удивляет. Люди — разные. Женщины — разные. С мужиками… тоже как-то… не всегда ладно. Ну и ладно.
     Пусть они выбирают нас. Пусть. Но разве мы только и есть, что телк; из убойного стада?
     И еще. Ну прошиб. Бывает. Так уважай хотя бы, если любви нет. А нет — так уходи. Не можешь уйти — не трепи имя женское по ветру. Этого и так достаточно.
     Потом я понял, что обо всем только подумал. Вернее, вслух сказал только о жене.

***

     Можно писать свернутым образом. Можно — развернутым. Дело вкуса. И еще одно дело — того, к кому ты обращаешься.
     Придется выбирать.

***

     Из сотни умных умен только один. Остальные оказываются либо знающими, либо хитрыми.

***

     Зато я — во множестве — знал женщин, которые могли бы составить счастие чуть ли не каждому мужику. Но — чуть ли. Ибо у счастья есть два крайних вида: дома и на ветру.
Вот тут-то и должен состояться ваш выбор. Не по стройности ножек, не по стройности рожек (в смысле личика), а по самой простой причине. Где хотите вы? А где — она?
     Я не верю в несовпадения (несмотря на то, что проваливался в эти ямы). Верю в совпадения того и тогда, когда этого не видно другим.
     До сих пор.

***

     Шлагбаум перед горизонтом.

***

     Я люблю деревья за то, что они в наших городах скрывают убожество нашей жизни. Какие бы города не простирались.
     Я люблю деревья за то, что зимой они все равно что-то простирают в небеса.
     Я люблю деревья за то, что они стоят всегда.
     За то, что они есть.

***

     Всем, что есть у меня в доме, я обязан своей жене, Тане. Хотя она уже давно не жена мне. Я решительно не умею покупать рубашки, настольные лампы и тазики.
     А еще она родила двух наших сыновей, в чьих великолепных обносках я теперь хожу.
     Младшенький как-то сказал:
     — Не все же, папа, нам ходить в твоих. Походи теперь в наших.
     А я разве против. Они греют.

***

     Пишешь для взрослых. А читают, иногда, дети. Любого возраста.

***

     Странно, что люди, с которыми ты встречаешься в обстоятельствах, скажем, не совсем обычных, прежде всего, вызывают у тебя не желание написать о них, как таковых, а вызывают цепь ассоциаций, воспоминаний.

***

     Жить в «простом» мире, где все ясно, и думать о том, что если человек сказал «б», то перед этим было «а», только «а», ничего другого, ну это, знаете ли…
     Мир не линеен. Это просто. Либо маленькое усилие вызывает большие последствия, либо любые усилия — только колебания, либо безмерные — ничего.
     Надо выбирать: что, где, когда.

***

     Теперь я знаком с исключительной степенью ревности:
     — Опять о других бабах!
     Даже писать — только о ней.

***

     Когда моя любимая говорила мне:
     — Я такая дурная, и чего только ты со мною возишься?
     Я, как распоследний умный, отвечал ей (и по голове гладил, и чувствовал шелк под пальцами):
     — Но я вижу в тебе самое лучшее. Просто ты еще не добралась до него.

***

     Мысль, все равно, перегонит ручку. Оставь эту мысль другим.

***

     Теперь я могу все. И скоро — умирать.

***

     Ценность того, что мы приобретаем в жизни, — у каждого своя.
     На мой взгляд, говоря по-одесски, это и есть хорошо.

***

     Я не могу жить без тебя, но я встаю, хожу, говорю и… как ни странно, — жив.

***

     Возможно — с какой-то долей великолепности — я выражаю то (обычно это называют мыслями), что знают другие. Особенно те, кого уже нет.
     А те, кто есть? А мои дети?

***

     Не пиши — разговаривай.

***

     Любую задачу можно решить несколькими способами. Но их, ведь, не решают — их переходят. Вброд.

***

     Ответ на…
     Никакой талант не стоит, тем более, — с крылами, тем более — с обожженными.
     Ничего не стоит, не выстаивает, кроме думы (мысли, черт возьми) простирающейся во все времена.
     И была одна. И была — другая. Переливалась, как вода из ручья, — в кувшин. И падала из кувшина — как водопад. И набиралась смелостью из квасной бочки, более всего, кажется, — только из отсюда. И квас продирал недоядренные наши поджилки и делал нас ядрёными.
     Всё и вся все более устаивалось на этом свете, белом, и он все более представлялся нам… И был все белее и белее, пока не раскалился до последних разневозможностей. И был все белее и белее… пока не взорвался… всей своей теплотой. И тут — каждому из нас — почувствовалось, какой он белый — теплый свет. Пока не умер. Ты.
     Смерть и умирание — две очень разных сущности. Я не советовал бы вам умирать — только умереть.
     Умереть, не жить, — великолепная ипостась. Такая же, как жить.
     Тогда — как  же выбрать из двух — великолепных?
     Как угодно. Главное — верно.
     И кто же уверит вас в вашей верности?
     Вы и — только. Каждый другой, кто, хоть что-нибудь, да скажет — будет не прав. Только ты… вы… прав.
     Не очень хотелось бы объяснять. Но процесс — всегда один и — прост. И где ты там, хоть на небесах, мало кому известно и мало кому интересно.
     А, вот, умирать… Это притягивает всех.
     Все, кто живут «правильной» жизнью (так чего же интересуетесь?), подходят и смотрят в оба твоих неправильных глаза. И до последнего твоего дыхания будут удивляться, самым обычным, правильным образом: как так можно?
     А ты не можешь им ответить. Потому что горло твое уже перехватило… Но они-то этого не знают. И знать не смогут — никогда.
     И слева стоит на пороге…
     А порог — облупленный.

***

     — Мальчики на девочках женятся, — сказала прекрасная молодая мама своей прекрасной маленькой дочке.
     И я подумал: «Точно».

***

     Не надо никого ждать, тогда все получится.

***

     Мир сходит с ума — это ясно. Я сам схожу с ума, только медленно и осторожно. А что они-то делают?

                ЗАСТЫВШИЙ ВИХРЬ
     Когда в вагину, которую привычно называют влагалищем, войдет то, что должно входить, и замрет в полном восхищении, тогда мир слегка переворачивается. И долгие долины радуются тому, что начинает происходить. И долгие мечты уже начинают осуществляться. И долгие струи — струятся. И долгие женщины лежат, облитые, как бы ненароком, каким-то соком, и в предвестии счастья.
     И вот тут — из трения и давления — начинает твориться любовь. Вы уж простите! Но когда все окончательно кончилось — на-поди! — тогда прижимаешься всем, что есть в тебе, к ключице или к тому, что находится между тазом и ребрами… Кладешь руку и замираешь.
     Лучше этого нет ничего. Даже того, что было в начале.

***

     Когда у меня (на столе или в холодильнике) стоит бутылка водки, я чувствую себя — в этом лучшем из миров — увереннее.

***

     Я нашел себя на белом свете около двенадцати часов утра.

***

     Чтобы человек относился к тебе хорошо, надо одолжить ему деньги.

***

     Векторы наших направлений разошлись в разные стороны.

***

     Иногда, читая «переводных» писателей, я думаю: «Это женщина переводила». И никогда не ошибаюсь, и всегда читаю с удовольствием.

***

     Даже в тех вещах, что нравятся мне бесконечно, обычно я вижу только одного человека. Он — в разных лицах, но один. И все герои говорят его голосом. Это плохо.

***

     Чтобы писать просто, надо знать все слова в мире. А я и половины-то…

***

     Мне всегда казалось, что у Хэмингуэя неправильная фамилия. Ведь он — какой-то Сидоров.

***

     Мне нравится, когда люди меня прощают. Скажем, я говорю: «Равель», а это — Григ. Разница — огромна. Но, тем не менее, ты прощен. И вот человек, который тебе неприятен, говорит:
     — Наверно, ты давно не слушал.
     И я расплываюсь в благодарности, и в эту секунду для него готов сделать все, что угодно.

***

     Моя кошка устроена, наверное, иначе, чем другие. Она позволяет мне гладить ее не только по голове, за ушами, не только по спинке, а еще — по животу. Развалится, знаете ли, так вольготно, лапы кверху, и все свои сосочки выставляет на всеобщее обозрение.
     И еще — не всегда хвостом машет.
     Где бы мне найти такую женщину… Чтобы хвостом не махала.

***

     Надо преодолеть природную склонность использовать женщин по прямому предназначению. Как только это получится, открываются странные горизонты.

***

     Женщина — существо любопытное. Любопытство ее таково…
     Когда встречаю мужиков, подобных женщине именно в этом, — меня подташнивает.

***

     Дальние дали всегда манят. А ближние вызывают желание погладить кошку.
     Так мы и живем (в лучшем случае) в раздрае между дальними далями и ближней кошкой.

***

     Я любые деньги заплачу, чтобы любить кошку.
     А женщину?

***

     — И вот это — кошка, о которой вы рассказываете? — сказал мой знакомый.
     А разве кошка — это только окрас? Как и человек. Как и женщина, с моей мужской колокольни.

***

     Я принес веселые цветы. Ромашки с виду, но желтые до распоследней ядрености, медового цвета, такие, что куда бы глаза ни пытался отвести, все равно натыкаешься на них взглядом, и уж тут никуда от них не денешься.
     Один единственный вопрос стоял в моей голове: каким женщинам их подарить? Впрочем, я знал, каким. И еще знал — всем.

***

     Животные гораздо лучше людей. Они к твоей ласке относятся с доверием. А люди — нагромождают черт его знает, что.

***

     После исполнения пятой симфонии Чайковского один странный слушатель спросил у Мравинского:
     — А как вы думаете, с героем все будет хорошо?
     Я не буду переводить на русский, что ответил ему маэстро.

***

     Смириться… Это жить или не жить?

***

     Соленые помидоры с армянским акцентом.

***

     Я люблю жизнь и людей, которые в ней пребывают. Другими словами — степень моей восторженности сильно убывает по мере того, как я все теснее схожусь с людьми. Но —
на-поди! — ничто процесса нового схождения не останавливает.

***

     Моя зеленоглазая кошка — такая же женщина, как все другие, с таким же хвостом. И хвостом этим они выделывают замысловатые движения по поводу привлечения внимания. Моей кошке внимания нужно ровно отмеренным образом: быть накормленной рыбой и приласканной. Если не рыбой — она тебя топчет.
     Моим женщинам внимания надо ровно не мерянным образом, то есть рыбы они хотят всегда и всегда косят на тебя долгим зеленым глазом, а если не помогает — топчут тебя.
     Вот ведь как!
     А еще, проходясь по тебе вдоль и поперек, вроде бы не замечают, что происходит.

***

     Некоторые люди напоминают мне мою кошку. Кошка выпрашивает еду всегда, когда не спит.

***

     Надо уметь устроиться в этом мире так, чтобы написать все, а на афишах были бы другие имена.

***

     Говорят, кошку невозможно пересмотреть. Свою я пересматриваю, когда угодно. Может быть, она не голодна?

***

     Яблоня от яблони недалеко падает.

***

     Надо только не поддаваться на бабские причуды. Тогда даже кошка поест корм из банки.

***

     Мне хотелось бы, чтобы в этой жизни рядом со мной была такая женщина… И чтобы я мог говорить:
     — Милая моя!
     Я никогда, конечно, так не скажу. Но, ведь, можно подумать. И держать ее за пуговицу пальто, когда она хочет уйти. И — отпустить.
     Иди.

***

     Непонятно почему, но должен быть на свете ласковый человек, ласковый с тобой самим, а еще лучше — нежный. Без этого живется труднее. И неважно, какого он пола, но мне всегда казалось, что женский пол — гораздо ласковее, гораздо нежней. Вот только женщины такие у меня бывали не всегда.

***

     Катастрофа — это не крушение корабля. Это момент, когда до тебя доходит, что в ближайшей округе нет людей, с которыми ты мог бы поделиться мыслями. А из дальней округи тебе не отвечают.

***

     Двух врагинь помирить очень просто — одинаково хорошо относиться к обеим.

***

     Студенты живут в общежитиях. Своих туда пускают не всегда. Чужих — почти никогда. А студенты любят девочек. Во всех отношениях. И вот, чтобы эти отношения начали развиваться, студенты придумали простой и эффективный способ доставки девочек прямо в комнату. Комната — на четвертом этаже, и, естественно, они поднимали девочек на веревках. Когда поднимали последнюю, внизу уже стояла толпа любознательных. И один из них сказал:
     — Не даст. На нее только посмотреть — видно, что не даст. И чего они ее тащат?
     И тут веревочная барышня закричала:
     — Дам, дам, дам…

***

     Я могу любить женщин бескорыстно. Интересно, хорошо ли это?

***

     Не ходите на мои похороны. Все, кто захочет помнить обо мне, все вы будете со мной всегда. И я всегда знаю, что вы думаете обо мне, помните. Этого достаточно. А ритуал… Это лишнее.
     К чему отдавать почести телу. Если захотите, отдайте чему-нибудь другому.

***

     Я стараюсь говорить все более прямыми словами. И что потом?
     Потом прислониться не к кому. Кроме деревьев. Они, ведь, не ходят и не уходят.

***

     Писать не трудно. Только и надо — выразить буквами, что лежит на душе.

***

     Я прихожу вечером, а мой младшенький — лет ему тогда было мало — говорит:
     — Папа, я дерево залил молоком.
     Мне понадобилось много минут, чтобы сообразить.
     — Сынок! — сказал я.
     — Папа, я нечаянно. Я…
     — Ты не волнуйся, — сказал я.
     — Да.
     — Попробуем оттереть.
     Это был Вивальди. Си-бемоль минорный его концерт. На обложке было нарисовано дерево.

***

     Я иду. Дорога скрипит под ногами, как ненужный рассказ. И все на свете скрипит. И все происходит из своего совершенства.
     Из чего же еще?

***

     Она махала листами, как крылами.
     А чего, впрочем, в нашей мужской жизни ни происходит. Все машут и машут. Отмахнуть никак не могут.

***

     Она сказала:
     — Ты не любил ни одну из женщин. Я со всеми говорила, и они сказали…
     Она сказала:
     — Ты думаешь только о себе. Неужели нельзя, хоть немножко, думать и о другом человеке?
     Она сказала:
     — Все, что ты говоришь, — вранье. Ты только пишешь, а живешь совсем иначе.
     Она сказала:
     — Ты никого не любил. Ты — не умеешь. Думаешь только о себе. О себе самом только и заботишься.
     Она сказала:
     — Я говорила с твоей возлюбленной прежних лет. — Впрочем, это она сказала иначе. — Она говорит то же самое: что ты — ужасное чудовище.
     Она сказала:
     — Ты — алкоголик!
     Я вспомнил Довлатова: «От алкоголизма излечиться можно. От пьянства — никогда». И сказал:
     — Да.

***

     Писать — не грех, печатать — грех. (Вечно последнее).