мама мыла раму

Глава 1.
Было ужасно холодно. Очень мерзли руки, заледеневшие пальцы на ногах немели от боли.  На горизонте брезжил рассвет, мутное, словно покрытое ледяной коркой, небо мрачно нависало над черной землей. Он сидел на земле, и всматривался стекленеющими глазами в черную, еще не остывшую золу. Встряхнул головой, подполз чуть ближе и погрузил в черный пепел замерзшие пальцы ног.  Хотелось согреться. «Ма-ма мы-ла ра-му, ма-ма мы-ла ра-му, ма-ма мы-ла ра-му»…
Он пошевелил пальцами в золе и чуть слышно ойкнул – нога наткнулась на белую головешку. На косточку. Разворошенная черная зола смешалась с белесой. Мальчик вскочил, отряхнул тоненькие ручки и метнулся на огород: «Ма-ма мы-ла ра-му, ма-ма мы-ла ра-му». Где-то здесь  стояла плетеная изгородь, на которой, сколько он себя помнил, висел глиняный горшок. Разворошив землю, он нашел его и, прижав к груди, побежал обратно, к сгоревшему дому. «Ма-ма мы-ла ра-му».  Аккуратно ссыпав белую, костную золу и маленькие косточки  в горшочек, мальчик задумался. Он пытался высчитать, где в тот день стояла кровать сестренки…
Родители переехали в деревню, когда ему исполнилось десять. Когда были закончены хлопоты по хозяйству, его вдруг посетило ощущение невероятного простора, нахлынувшее после серой городской сутолоки. Было лето, и теплый воздух можно было трогать руками, горячая, сухая земля обжигала голые пятки. В деревне жило много мальчишек, с которыми он бегал в лес, делал свистки из дикого лука. Целыми днями их не было дома – то на речке купались, то в лесу в разбойников играли. А если хотелось кушать, бежали к ближайшему дому и радушная хозяйка, пахнущая землей и хлебом, кормила всю ватагу, поглаживая то одного, то другого по выжженным летним солнцем волосам, и вскрикивая голосисто «дитятко ты мое». Сестренка родилась через два года. Валька-лялька, Валюша… Папа в ней души не чаял. Обычно ее кроватку ставили у окна, так советовали деревенские бабки – чтобы ребенок рос в цветочном запахе…
Он подошел к краю черной золы, туда, где раньше был порог дома. Рассчитал шагами расположение кроватки и разворошил черный верхний слой золы. Белую ссыпал все в тот же глиняный горшок, косточек  здесь не было.
Надо найти одежду и взять еды, подумалось ему. Он уже видел беженцев, с тех пор как началась война, их прошло много через их деревню.  Он четко помнил, что может ему понадобиться в дороге. Когда ушел отец, мама собрала мешок одежды и закопала его в огороде, меж картофельных грядок. Найдя мамин клад, он выкопал руками несколько картофелин в дорогу, рядом с сараем нашел почерневший от огня нож. Затем, постояв несколько секунд у порога сгоревшего дома, пошел в сторону речки…
К реке надо было бежать узкой тропкой,  которая начиналась за домом старухи Сыны. Старуха сына потеряла своего сына еще в революцию. Говорят, тот вышел однажды из дому, предупредив, что сходит к девушке, в соседнюю деревню, и больше не вернулся. Спустя три дня мать отправилась на поиски, а еще через пять дней ее нашли в лесу. Полубезумными глазами она слепо глядела вдаль и тихонько, сорванным уже голосом, звала «Сы-ы-ына!». С тех пор, одинокая (муж ее сгинул все в те же лихие годы), выходила она по ночам к тропке, и тоскливо тоненько кричала «Сы-ы-ына!». Старуху сыну повесили неделю назад, спустя три дня после того, как в деревню пришли высокие, блондинистые, улыбающиеся немцы с вечно закатанными рукавами. Они смеялись и угощали девчонок вкусными конфетами. С тем же смехом они вешали на деревенской площади старуху Сыну, с тем же смехом толкали в глубокий колодец голую, окровавленную Зинку, дочку дядь Миши, с тем же смехом стреляли в отцовского Шарика. Он слышал этот смех в лесу, когда немцы жгли деревню. «Ма-ма мы-ла ра-му»…
Солнце уже поднялось над осенним лесом, он шел по холодной земле, страшась наступать на черную золу. Ему необходимо было искупаться перед дальней дорогой, смыть с себя пепел и черную сажу. Ледяная вода в реке пахла гарью. Опять стало очень холодно, наверное, также, как было холодно в колодце Зинке. После ему следовало отыскать отца, который ушел в партизаны с началом войны. О том, что партизаны рядом он понял, когда мать отдала корову кому-то пришедшему ночью. После она всю ночь сдавленно рыдала в подушку…
Глава 2.
Он шел по лесу уже три дня, оставляя маленькие кусочки ткани в дуплах деревьев. О таком способе связи ему давно рассказывал отец. Горшок в руках был скользким и тяжелым. Лес стоял густой, колючий, болотный. Комары ели заживо, особенно по утрам, от укусов оставались язвы и волдыри. Очень хотелось горячего супа вместо сырой картошки, которую он грыз последнее время.
- Стой! – застрекотал позади резкий голос. Он медленно повернулся.
- Я из деревни. Я ищу отца, - перед ним, направив автомат ему в грудь, стоял немолодой уже мужчина с красными слезящимися глазами.
- Твое? – коротко спросил мужчина, показывая одну из оставленных тряпочек. Он кивнул.
В лагере ему сказали, что отца с другим отрядом направили ближе к линии фронта. Партизаны накормили его и хотели уже отправить назад, в тыл. Но тогда, в конце сорок третьего назад прорваться было уже невозможно, началась партизанская блокада. Спустя три дня в лагере появилась Маша. Маше было тринадцать, на два года младше его, она, москвичка, каким-то чудом очутившаяся здесь выглядела не старше десяти лет. Тоненькая, с маленькой черной головкой и смоляными глазами, она тут же отправилась в санблок – отстирывать от крови и гноя бинты, ухаживать за раненными, хоронить погибших. Как-то вечером, греясь перед маленьким костерком, она рассказала как погибла вся ее семья, и как хотелось ей отомстить немцам, дойти до Германии и плюнуть, плюнуть на ненавистный гитлеровский флаг. Тогда в его голову опять вернулась мысль, которую он обдумывал не первый день – прорваться на передовую и найти отца. В том, что победа близка он не сомневался, и потому был шанс увлечь Машу за собой – ступить вместе на фашистскую землю.
- Я, понимаешь, - прошептала она ему, потирая озябшие руки, - я ненавижу их. Ты не говори никому, у  меня бабушка ходила всю жизнь в церковь – и учила меня, что ненавидеть нельзя, что это грех, за который придется отвечать на том свете. Но я вот… - она заломила тоненькие руки и отчаянно взглянула на него, - я вот вижу немцев и хочу убивать, убивать их голыми руками. И боюсь саму себя. Мне папа, он в бога не верил, говорил, что Сталин не позволит немцам дойти до Москвы, что Сталин победит их за несколько месяцев. Но нас отправили в эвакуацию и все погибли. И бабушка, и папа, и все-все-все. У нас в доме в одном углу икона стояла, старинная такая, рукописная, лет триста ей – не меньше, а в другом – портрет Сталина висел. И никто не помог, ни Бог, ни Сталин… А мне кому верить, и кого бояться? Я никого больше не страшусь, я ненавижу только.

Глава 3.
Через неделю их отправили на задание. До командира дошло, что впереди скрывается немецкий отряд, надо было проверить  так ли это и выяснить, сколько там человек. Собираясь в дорогу, он кинул в заплечный мешок немного еды и теплой одежды. Этого не требовалось, и даже было лишним, но как-то интуитивно он почувствовал, что лишний вес, в конечном счете, окажется спасительной палкой. Предчувствия не обманули. Когда они с Машей пробирались по чахлым зарослям кустарника, находясь уже на расстоянии полудня пути от партизанского лагеря, с неба обрушились бомбы. Немцы направленно скидывали их на тот район леса, где засели русские. Выяснять, есть ли в районе немецкие отряды, уже не имело смысла. Все и так было предельно ясно. Оставалось идти вперед. Впереди же шли наиболее ожесточенные бои. Земля, казалось, была пропитана кровью, больше трех месяцев они видели на своем пути только выжженную землю и перепаханные поля. Не поля уже, а братские могилы. Немцы сводили целые деревни, заставляли рыть ямы и расстреливали всех, до единого, деревенских жителей. Однажды они с Машей нарвались на отряд «чистильщиков» и издалека наблюдали, как высокие люди в блестящих черных плащах пускали собак на маленьких детей. И как эти собаки с окровавленными мордами возвращались назад.  Было что-то дьявольское в том, с какой изощренной фантазией немцы чинили расправы над людьми, как любили они терзать младенцев на глазах матерей, как запирали в домах и сжигали целые семьи. И всегда-всегда после этого на месте сожженных домов оставался белый пепел, такой же, как хранился у него в глиняном горшочке в вещмешке. Он наблюдал за Машей, за тем, как росла ее ненависть, как горели ее глаза при виде фашистов и выползали синие вены на маленьких сжатых кулачках. К осени сорок четвертого они были под Вильнюсом. Дошли незаметно - где в одиночку, где – примкнув к партизанам. Война делала одинаковыми все страны, равняла все деревни, сближала все языки. Границы были стерты, оставались только люди. Деревни в войну все были бабьи, и все стонали тоскливым этим бабьим воем.  Проходя одну из таких деревушек, Маша решила заглянуть в крайний дом – необходимо было отдохнуть после двухдневного перехода, восстановить силы. Он стоял на дороге и оглядывал пустую деревню – ставни во всех домах были закрыты наглухо, в терпком осеннем воздухе отчетливо слышался запах крови. Опасность он, выросший на войне и не знавший иного, кроме войны, мира, умел чуять задолго до ее приближения. Маша долго стучала в закрытую дверь, и, не дождавшись ответа, тихонько приоткрыла ее. В следующую секунду он успел отметить, как побледневшая Маша нетвердыми ногами отступила назад, и как одновременно открылась дверь соседнего дома, откуда выглянул испуганный старик, приложивший палец к губам и жестом подозвавший их к себе. Он тихо окликнул подругу и направился к старику, внимательно оглядывая улицу. Минутой позже он узнал, что в деревни остался полицай, отставший от группы фашистов. А в доме напротив, где они с Машей хотели остановиться на отдых фашисты устроили бойню, собрав младенцев и заставив матерей убивать собственных детишек, а потом расстреляв и их. На все пятнадцать домов оставались только безумный старик, он с Машей и немец, засевший в здании школы с тринадцатилетней внучкой старика.
Маша, услышав только, где находится школа, тотчас рванула туда, снимая оружие с плеча.
-Машка, стой. Стой, дуррра, - зашипел он ей вслед. И торопливо побежал за девушкой, даже не оглянувшейся на него.
Машкина ненависть к фашистам возрастала с каждым днем, с каждым месяцем, с каждым убитым. Она ненавидела фашистов и их матерей, и их детей, и их землю. Она не могла принять никакого другого отношения, не могла понять, когда бабье сохраняло жизнь какому-нибудь пленному пятнадцатилетнему мальчишке. Она была против, она хотела убивать и точка. И невозможно было ей противостоять, и невозможно было остановить Машку сейчас, когда она жаждала кровавой расплаты. Убивали ли они? Конечно, убивали не задумываясь, наводили прицел без дрожи в руках и снимали одного за другим вражеских солдат. Но сейчас, тихим осенним вечером, черт знает как далеко от родной земли, он знал, чего хотелось ей. Ей хотелось сделать немцу так больно, как больно было всем, кого они видели, как больно было самой земле, по которой отстукивали похоронный марш тяжелые черные сапоги фашистов. Из дома, куда забежала Машка, раздался выстрел и вскрик. Он попытался ускорить шаг, но подвернутая накануне нога адски пульсировала и не позволяла идти быстрее. Раздался еще один выстрел, и еще… Из маленького приземистого школьного здания выполз раненный немец. Он ухмыльнулся – Машка была метким стрелком – она ранила немца, прострелив к тому же причинное место. Раненный, молодой совсем паренек, извивался на земле, шок еще не наступил и от адской боли немец хватался руками за землю. Внезапно его охватила ярость. Он медленно подошел к валяющемуся в пыли человеку, сплюнул,  и четко проговорил: «Не трогай! Это моя земля! Твоя там, откуда ты пришел»…
Глава 4.
О том случае в деревне они долго молчали. Они шли и шли вперед, месяцы сменялись, сменялись люди вокруг, неизменной оставалась только война. Советская армия была уже в наступлении, шел сорок пятый год, когда он с Машей ступил, наконец, на немецкую землю. Пыльная дорога, по которой они шли, была обозначена столбами, и на этих столбах, напоминавших кресты, висели самодельные плакаты: «Вот она – проклятая Германия!». Неделю назад они встретили отряд партизан, которые направили его к небольшому поселку, съежившемуся на холме перед большой деревней…
Отец поседел и осунулся за время войны. Он не узнал, да и не мог узнать своего взрослого уже сына, которого покинул пять лет назад. Сына, который пять лет назад был ребенком, сына, который сейчас был много старше его, оттого, что старится начал раньше, чем взрослеть. Сына, который пронес прах своей матери и сестры через весь Советский Союз, что бы отец мог проститься с ними. Они не плакали, было некогда. Отцу на следующий день надо было уходить дальше, на фронт. В утренних сумерках они прошли двадцать километров и достигнув немецкой границы, похоронили глиняный горшок с прахом родных в березовой роще: «Ма-ма мы-ла ра-му»…
В первой немецкой деревне, где они с Машей остановились, уже находились советские солдаты. Они с Машей подошли к деревне вечером, и решили заночевать. В деревне оставались только женщины и дети, и несколько пустых домов, в один из которых их с Машкой и поселили. Ночью он проснулся от криков и выстрелов. Один из солдат, потерявший всю семью, после бутылки трофейного шнапса зашел в ближайший дом. Когда товарищи обнаружили его отсутствие, было уже поздно. Прибежав на звуки выстрелов, они обнаружили три трупа – мать и двух детей. Наутро парня приговорили к расстрелу. Командир отряда зачитал приговор, солдат стоял на коленях, окруженный однополчанами. Никто не смел привести приговор в исполнение, солдаты стояли, потупив взор, Машка сверкала глазами и сжимала кулаки. Тогда командир сам взвел курок…
- Как?! – кричала спустя двадцать минут Машка, обращаясь к нему, – как они посмели? Своего же? Неужели не на их глазах гибли дети и матери, неужели они не понимают, что он прав, что фашистов надо истреблять?!
Ему нечего было ответить на ее крики. Смерть была привычной, трибунал был привычен, привычны были уже магаданские составы с «врагами народа» вышедшими  живыми из мясорубки немецких лагерей. Слишком много вопросов, на которые отвечать он будет позже.
К обеду, собираясь уже в дорогу, он зашел к командиру, сообщить ему о том, что они с Машей пойдут дальше. Возвращаясь назад, он увидел Машу, которая тяжелой поступью направлялась в немецкий дом, поглаживая рукоять пистолета.
- Маша, нет! – он рванулся за подругой, зная, что именно она хочет сделать. Когда он зашел в дом, Маша стояла у стены, на нее испуганно смотрела немолодая немка, крепко прижимающая к себе паренька лет семи. Он подошел к Маше и обнял за плечи: «Маша, не надо». Она дернулась, и с ненавистью посмотрела на немку: «Они убийцы». Немка-мать внимательно смотрела на его подругу, а потом на ломанном русском прошептала: «Не мы. Это Гитлер. Он виноват».
 - Ваши дети – убийцы! Вы заслуживаете смерти, - Машка все крепче сжимала в руке оружие. – Вы будете гореть в аду!!! Вы все!.. - она запнулась…
Из-под широкого деревянного стола показалась мордочка маленького ребенка месяцев семи от роду, на лице которого читалось удивление и испуг. Он задумчиво посмотрел на Машу и, увидев кусок хлеба, торчащий из Машиного кармана, пополз к ней, жалобно балаболя, иногда останавливаясь и протягивая сухонькую ручонку.
Маша внимательно следила за тем, как малыш приближается. Когда ребенок был уже около ее ног, она инстинктивно отпрянула назад. Потом глубоко выдохнула и как-то резко осунулась, сдулась, уменьшилась на глазах. Вытащив из кармана хлеб, она устало протянула его малышу и грустно посмотрела на немку: «Да поможет Вам Бог…»