Отрывок из романа -2

  Аким Степанов давняя любовь, с детства жили по соседству. С малых лет Аким работал с отцом на мельнице. От тяжелого труда парень окреп и возмужал. На деревенских вечеринках девчата не сводили с него глаз. Он же всем сердцем прикипел к черноглазой соседке Дуняше. Парень, высокого роста, с дверной проем, косая сажень в плечах, робел перед девчушкой моложе его лет на пять-шесть.
  Дуню то же тянуло к этому большому добродушному человеку. Рано лишившись родной матери, росла без ласки и любви. Мачеха не больно жаловала. А отцу было не до неё, дай бог  управиться с большим семейством.
  В мечтах и снах грезила об Акиме. Его золотистые кудри, озорные огоньки в глазах, пухлые алые губы манили, звали, дразнили. Она с трудом подавляла в себе чувства, боясь гнева своей мачехи. Не только мачехи, но и деревенских  молодок. Со свету сживут.
  Аким работал, как одержимый. Не присядет, не отдохнёт. Отец было, уже заволновался. Не надорвался бы парень.  Он подгонял время, готов перевернуть землю, только скорей бы вечер, чтоб увидеть, хотя только бы увидеть, девчонку, которая затмила весь белый свет. Вокруг темнота. Только один луч. И в этом луче она – она, ненаглядная. Только бы не погас этот лучик. Он ждал, боясь хоть чем-то  нарушить покой этой девочки. Ждал, когда его чувства  тронут Дуняшино сердце.   
Наконец-то солнце закатилось за горизонт. Сверкая прощальными сполохами. Бледный месяц серпом повис на небосклоне. Деревня зашевелилась, огласилась девичьем смехом, звуками гармошки. Пугливые собаки беспричинно гавкали по делу и без дела.
  На пригорке, около одинокой берёзы собиралась деревенская молодежь. Старая берёза свидетельница любви и разлуки, радости и слёз. Сколько она здесь растёт? Не знает никто. Из года в год вершатся под ней человеческие судьбы. Сколько скамеек переломали? Сколько костров из них пожгли? Только догорит старая скамейка, на её месте уже новая стоит. Землю под берёзой так отшлифовали в плясках и хороводах, что она стала как глинобитный пол, ни травки, ни былинки не растёт.
  Аким подошёл к берёзе. Сердце стучало во всех частичках тела. Сел на скамейку, благо ещё никто не подошёл, можно немного успокоиться. Пытался закурить, пальцы дрожали, не слушались.
Из-за крайнего дома появилась группа молодых ребят. У одного на плече висела гармошка. Меха растянулись до самого колена, явно мешая парню идти. По их громкой беседе, Аким определил, что ребята навеселе.  Решил  уйти от греха подальше. Трезвому с пьяными говорить, что воду в ступе толочь. Спустился по пригорку в берёзовую рощу за крайней деревенской улицей. Пошёл домой задами, не хотелось ни с кем  встречаться.  Вечер был испорчен. Девчата не пойдут к берёзе, а тем более она, его зазнобушка. Всё это пьянь виновата.
  Из глубины рощи донеслись, какие то крики. Кто-то звал на помощь. Между деревьев уже опустился сумрак. Всё сливалось сплошной стеной. Кто бы это мог быть? Здесь грибов, ягод не водится. Аким остановился, Прислушался. Крики прекратились. Может, показалось? Но вдруг донеслось пронзительное.   
  - А-а–а-а!
  И опять тишина. Он, не раздумывая, бросился на крик.
  - Ау! Хто здесь? Отзовись!
Через непроглядную тьму, выставив вперед руки, Аким пробирался через заросли. Зацепился ногой за какую-то корягу, плашмя грохнулся на землю, растянувшись во весь рост. Почувствовал резкую боль в колени. Что-то мягкое пошевелилось у него под рукой.
  - Мама! Помогите! Пусти меня! Пусти!
  Кто-то пытался вырваться из под его увесистого тела. Как огнём обожгло всё нутро. Забыв про боль. Он не видел её, он ощущал её. Чувства захлестнули его, тело одеревенело, не мог пошевелиться. Вдруг это сон?
  Дуняша с трудом выползла из его невольных объятий.
  - Ты хто такой? Не трожь меня. Я прыткая. Думаш здоровши меня, так не слажу? Возьму дубину, как тресну, не обрадуесся. Корова у нас пропала. Вот ишу, чисто умаялась. Об эту же корягу захлестнулась. Ногой пошевелить не могу.
  Аким совсем обалдел. Ни ждал, ни гадал о такой близости. Лежал, наслаждаясь звуками любимого голоса.
  Девушка заволновалась. Что это человек не шевелится?  Сознание потерял или вообще помер? В темноте нащупала его плечо, потрясла.
  - Эй ты, живой ли?
  От прикосновения её руки, по телу снова прокатилась огненная волна.
  - Дуняша! Это я, Аким.
  Тут с Дуняшой  сделался приступ. Кого угодно ожидала она услышать, но только не его. Ни так ей виделась их встреча. Сейчас же испытывала страшную неловкость. От неожиданности и растерянности, что предстала перед Акимом в таком виде, разрыдалась. Он, едва совладав с собой. Схватил её, обнял широченными плечами.
  - Да что ты плачешь. Дурашка! Не бойся. Я тебя сам не обижу и в обиду не дам. Как я рад! Как я рад! Наконец-то. Вот она рядом. Рядом, моя желанная! Никому не отдам! Голубушка моя.   
  Баюкал Дуняшу, как ребёнка, боялся, как будто в правду отберут, её ненаглядную, так долго желанную. Она доверительно прижалась к его тёплой груди. Так ей стало уютно и покойно в объятьях этого большого человека.  Она верила каждому его слову, что нашептывал, прислонившись  к её уху. Закрыла глаза и в памяти всплыла родная матушка, которая так же качала её в своих объятьях, так же приговаривала, те же слова. Сердечко сжалось от тоски, от жалости к себе и она ещё крепче прижалась к Акиму. Будь, что будет, подумала Дуняша и задремала.
  Ночь полноправно опустилась на землю. Небо расцвечивали глазастые звёзды. Месяц набрал сил и засеял, как начищенный пятак. Между деревьями просачивался лунный свет. Можно было разглядеть очертания  лесной растительности. Лес наполнялся ночными звуками. Что-то ухало, ахало, скрипело, трещало. Аким ничего не слышал. Обняв Дуняшу, дышал через раз, охраняя  свою сладкую добычу. Разбитая нога наливалась свинцом, мужественно терпел. Бережно держал её на своих руках, слившись в одно целое. Порой ему казалось, что сердце у них одно на двоих, ощущая  ровное покойное биение.
  Как колотушка пролетела над Акимовой головой сова. Он встретился с ней взглядом, но пошевелиться не посмел. Сову привлекли золотистые кудри, светлым пятном, выделявшиеся в темноте. Она нахально стала кружить над парнем, вот, вот вцепится. Аким не сдержался, замахнулся на неё. От толчка Дуняша  пришла в себя. Не сразу сообразила, где находится? Вспомнила, заулыбалась. Так ей было хорошо! Так сладостно! Все беды-печали отступили. От прилива благодарности, она легонько коснулась губами его щеки. Сделала как бы невзначай, ссылаясь на темноту.
  - Ой! Ни чё вовсе не видно, В тебя  носом ткнулась. Не уж уснула? Наверно шибко поздно? Чё мне таперь дома будет?! Хож бы корова нашлась. 
Аким помог ей подняться, придерживая под локоток. Она ойкнула, наступая на распухшую ногу. С трудом выбрались из лесных зарослей, хромая на разные ноги.  Поддерживая друг друга, добрели до деревни. Присели передохнуть на скамейку  у крайнего дома. Расставаться не хотелось. Вдруг услышали приближающиеся шаги. Кто бы это мог быть? Вырисовался силуэт коровы. 
  - Майка! Сама меня нашла. Слава богу! Кормилица,ты наша! Голодная пади. Ешо не доёна. Вымя  разопрёт, до утра не додюжит. Пойду я. Ты не ходи за мной, Вдруг кто из избы выйдет. Греха не обберёсся.
  - Не. Ты, чё же по темноте одна? Когда дохромоножишь? Я хош тебя поддерживать буду. Да и темно, кто увидит? Да и пусть видят. Я сам всем скажу, Коли ты дозволишь.
  - Аким, только не седня. Ладно?! Завтра у берёзы встретимся.  Мне надо, первым долгом, Майку подоить.
  Он всё-таки довёл её с коровой до избы и быстрым ходом удалился, как просила Дуняша. 
  Во дворе хозяйничала собака, почувствовала своих, не подола голоса. Виляя хвостом, бегала вокруг Дуни и коровы. Без поддержки, ступать на больную ногу не было сил, ещё собака мешала. Запустила в неё метлой, псина поджала хвост, жалобно завизжала. Забралась в будку, стала лизать ушибленное место. На шум вышел отец.
  - Хто там? Каку язву по ночам носит? Дуня. Ты чё ли? Язве тебя возьми. В гроб батьку загонишь. Ты хош знаш, како время ужо? Мать вся извелась. Грозилась выпороть табя.
  - Чё шумишь. Не виш чё ли, Майку пригнала. В березняке о корягу зашиблась, Можа даже ногу сломала, а они все спокойно дрыхнут. Хош бы хто спохватился, ни меня, ни коровы нет. Ешо пороть собрались. Эка браво! Делай людям после этого добро,– ворчала счастливая Дуняша. Хорошо на глаза мачехи не подвернулась. Она б разбираться не стала, сначала наказала бы, а потом может, и выслушала. А так отец сам расскажет, да ещё выгородит дочку, заступится. 
  - Эка, как оно неловко получилось,- извинился перед дочерью отец. Прикрыл исподнее стареньким зипуном.  Побежал в сени за фонарём. Общими усилиями подоили корову. Дуняшка рассказала отцу о своих злоключениях, Приукрашивая и привирая, чтоб вызвать у него побольше жалости. Про Акима, конечно же, умолчала.
  Любовь между Акимом и Дуней разгоралась всё ярче, день ото дня. Он так же трепетно, как в первый раз, глядел на неё, боясь хоть чем-то огорчить.
Она, как могла, скрывала своё счастье, чтоб никто не сглазил. Теперь для них жизнь протекала тогда, когда они были вместе. А в часы ожидания свиданий, не жили, страдали. О свадьбе не могло быть и речи.  Мачеха, у Дуни,  была с ленцой и часто сказывалась больной. Всё свалила на плечи покладистой падчерицы. Да и Дуня понимала, что надо помочь отцу поднять младших. При такой хозяйке, как мачеха  он совсем замотается. Аким терпеливо ждал своего часа. Главное, что они уже вместе.
  Вот ещё одно лето пролетело. Осень зарядила затяжными дождями. Как будто природа плакала по уходящему теплу. Дороги исчезли в глубоких лужах. Бедные воробьи нахохлились, сидят на заборах, жалкими бесформенными комочками. Жалкая картина, они промокли насквозь и теперь им всё равно, сидят не улетают, отдались во власть водной стихии. Редкий путник прочавкает по вязкой жижи. На старой берёзе пожухла листва, не от времени, а от сырости.
  У мельницы, под навесом, стоит одинокая лошадь по колено в воде. Чья она? Кто её нерадивый хозяин? Мельник!? Нет, он хозяин домовитый, скорее сам будет мокнуть, а лошадь не оставит под проливным дождём. Наверное, кто-то привёз зерно на помол, да из-за непогоды выехать не может. На такой случай был на мельнице закуток с лежаком, столом и парой скамеек.
  Аким с сыном по очереди оставались в ночь сторожить мельницу. Иногда по ночам  мололи зерно запоздавшим  сельчанам, особенно из дальних деревень. На этот раз отец приболел, и сын безвылазно торчал на мельнице ужу неделю. Сильно страдал, что нет возможности, встретиться с Дуняшей. Случилась оказия, передал для неё послание. Если сможет, чтоб пришла на мельницу.
  Дождь сделал маленький перерыв. Выглянуло солнце. Умытое небо голубело без единого облачка. Один за другим потянулись журавлиные клинья.  Радостно курлыча,  торжественно проплывали по чистому небу.
  Потянулись к мельнице телеги с зерном.  Аким немного забылся, играючи бросал мешки. Во дворе раздался звонкий женский голос.
  - Где тут мельник, красавец? У нас в деревни бабы все уши прожужжали. Сказывают, уж больно пригож. Да и мы неплохи! Ха-ха,– говорила она, обращаясь, неведомо к кому. Бабёнка была из соседней деревни, что за рекой. Своей мельницы нет.
Увидела Акима, ахнула.
  - Да чё бравый-то! Каки ваши бабы дуры! Такого красавца до сих пор не окрутили. Слышь, паря, бери меня в жены, буду с тебя пылинки сдувать. Не надать будет на мельне корячиться. Это надо же! Така красота пропадат!
  Аким весь красный, стесняясь и злясь на колкий бабий язык, молча разгружал её телегу. Мужики хихикали над бедовой тёткой, подзадоривали своими язвительными шуточками. В конец смутили Акима.
  - Чё ржоте, мерины! Щас закрою мельницу и валите от седа. А ты, квочка, чё раскудахталась? Сама щас будешь мешки таскать, Сразу вся весёлость с тебя сойдёт. Чё рты раззявили. На небо гляньте. Опять заволакиват. Кака туча идёт, чисто кара божья.
  Мужики схватились за мешки, спешно таскали в укрытия, толкая друг друга, создавая суматоху, едва успели до дождя. 
  По небу быстро набегали чёрные тучи. Как будто пастух гнал огромные стада. Солнце пыталось проглядывать через толстый облачный слой. Отдельные лучики долго сопротивлялись, но и их поглотила мгла. Подул холодный пронизывающий ветер, захлопали на окнах ставни. Заскрипели калитки несмазанными петлями. Полетели клочья сена, выдернутые порывом ветра из стогов.
  Бабёнке стало не до шуток. Стала хвататься за мешки, помогая Акиму. Своей суетой, больше мешала, чем помогала. Аким схватил последний мешок, тётке велел отвести лошадь под навес. Местным мужикам проще, погоняя лошадей, покатили к своим избам. Молодайка растеряно спросила у Акима.
  - Паря, чё мне таперь делать? Коня под навес поставила. Можа я тут, у тебя пережду ненастья?  Да и ты передохни, откушай со мной. У меня, эва, узелок с пирогами. Умаялся пади?
  Аким от еды отказался. Проводил её в закуток, здесь она может переждать непогоду. Сам занялся помолом.
  Вскоре крупные капли дождя застучали по крыше. Сначала не смело, как бы пробуя кровлю на прочность. Убедившись в прочности, припустил  сплошным потоком.
Нежданная гостья расположилась по-домашнему. Слегка перекусила, стала прихорашиваться. Сняла платок, раскрутила косы, лежащие венцом вокруг головы. Разложила их по обе стороны, Две рыжие косы в кулак толщиной, легли на пышной груди, свисая до самых колен. Она хотела их вовсе распустить, но подумала, что это уже лишнее. Могучая грудь распирала белую, расшитую крестом, блузку. Холщовая юбка  излишне утягивала её в талии, от чего она  была похожа на муравьиху. Лицом мила, пока рот не откроет. За её болтливость и язвительность, не очень жаловали мужики. Потому и бедовала одна.
  Дуняша получила от Акима весточку. Вся извелась. Что придумать? Как уйти из дома?
Мачеха надолго не позволит. До мельницы путь не близок, быстро не доберешься. Тут на счастья подвернулась тётка Татьяна, давняя подруга её родной матушки. Она всегда жалела Дуняшку. А Дуня, бежала к тётке с бедами и с радостями. У Татьяны своих детей не было. Воспитывала то племянников, то дальних родственников или вообще чужих. Дуняшку принимала, как дочь. Уж больно радела за её связь с Акимом.
  - Дуня! Это твой мужик. Помни! Богом табе отпушен. За ним, как за каменной стеной. Будет табе мамкой и тятькой. При нём прынцесой жить табе в любви и согласии. Потом спомнишь, чё тётка сказывала. А каки робята у вас бравы будут – красы писанной. Така больша любовь аделов рождат.
  Дуня в окно увидела, что тётка идёт к их дому, схватила ведро с помоями, понесла из избы.
  Во дворе заговорчески пошептались. В избу вошли порознь. Тётка Татьяна немного постояла в сенях. У входных дверей скорчила на лице болезненную мину. Постучала. Не дожидаясь ответа, с трудом ввалилась через порог.
  - Здрасте вам!– прохрипела умирающим голосом. 
  Дуняшка отвернулась, чтоб сдержать смех. Уж больно хорошо тётка изображала больную старуху. Ни дать, ни взять, помирает человек.
  Мачеха, не сходя с место, приказала Дуне налить гостье чаю. Она недолюбливала тётку. Всё в ней напоминало бывшую жену её теперешнего мужа. Но приходилось мириться, тётка была знатная лекарка. Часто приходилось прибегать к её помощи.
  - Уляна! Я знаш по чё к табе. Девку отпусти ко мне. Чё-то мне плохо сделалось. Как на грех тесто на хлеб затворила. Скоро в печку пора, а она не топлена ешо, мочи вовсе нет. Девка твоя бравый хлеб стряпат. За работу пару буханок отсужу. А я малость отлежусь, богородицкой травы попью, к завтру выхожусь,– тётка с прерыванием дыхания, прихлёбывая чай, наконец-то выговорилась.
  Затаив дыхание, с тревогой ждали. Не разоблачила ли их Ульяна? Ульяня покряхтела. Выгадывая, что лучше, самой подоить корову или получить две буханки хлеба, остановилась на втором.
  - Пушшай идёт. Долго не засиживайся. Подсобишь тётке и мигом домой. Делов, краю не видно, одной мне не сладить. Под хлеб мешок возьми.
  Про себя подумала, как хорошо, что велела взять мешок, может тётка раздобрится, больше хлеба даст, ей самой много ли надо. Знала, что Татьяна всегда выпекала хлеба много, на всякий случай. То соседям одолжит, то сама гостинец кому-нибудь снесёт, то к ней гость нечаянный нагрянет.
  Тётка от радости, что удалось провести глупую Ульяну, чуть не забыла, что надо изображать хворую. Соглашаясь со всем, что требовала мачеха, Дуня поддерживая под руку свою спасительницу, бережно вывела её в сени. В таком виде проковыляли до угла дома, не дай бог, вдруг за ними приглядывают из окна. Дождь хлестал, как из ведра. Прикрываясь мешком, добежали до Татьяниной избы.
 - Тётка Татьяна, я побегу на мельницу.  Пока дождь хлещет, меня никто не заметит.
 - Погоди! Успешь ешо. Возьми гостинец. Печенюшек с утра напекла. Эка, ешо тёпленьки. Пади в сенцы, где-то там  плаш брезентовый виселса, возьми его. Обутки мои возьми, свои то не мочи, матка догодатца, што далёко бегала, Пока до мельни добежишь в своих парусинках, одно што босиком. Да беги околицей, от людских глаз подальше. Дуня перемерила всю тёткину обувь, ни одни не пришлись ей впору.               
  - Ладно, босиком побегу, обутки  под плаш спрячу.
  - Ты с ума сдурела, в таку холодину боса. Застудисся  до мозгов.
  - Не чё, побыстрей побегу, не замерзну. Там, у Акима отогреюсь. Ой, задорживашь, ты, меня своими разговорами, я бы ужо полдороги пробежала. А вдруг кто из наших к тебе заглянет? Чё  тоды?
  Тётка махнула рукой, мол, иди это уж не твоя печаль. Дуняшка вышла  из тёткиных сеней в промозглую хлябь. Всё плыло, как в тумане. Аким, Аким стучало сердце. Аким, я готова, я буду седня твоя. А там… Хоть трава не расти. Нет больше мочи томиться без тебя. Ты моя судьба. Дорога казалась нескончаемой. Босые ноги увязали по колено в грязи. Полы брезентового плаща намокли и больно колотили щиколоткам, сковывая движения. На травянистых  полянах ускоряла бег, сердце выскакивало из груди, но  она ни разу не остановилась, чтоб перевести дух. Только у дверей мельницы остановилась почти бездыханная. Постояла минуты две, немного пришла в себя. Обмыла ноги в глубокой луже, надела парусиновые башмаки, они нагрелись от ее разгоряченного тела и теперь передавали тепло холодным ступням.    
  Аким управился с тёткиным зерном. Засыпал в её мешки готовую муку. Присутствие этой разбитной бабёнки его тяготило. Молил всем богам, чтоб закончился дождь, да поскорее отправить её восвояси. Он ждал свою дорогую подругу, хотелось побыть наедине, им так редко это удавалось. А здесь это краля растележилась, злился Аким. В грустных раздумьях  прилёг на ларь с мукой.    Идти в закут не было желания, тётка сразу же привяжется с разговорами. Она там освоилась, как хозяйка. Постелила на топчан свою жакетку, прилегла, тихо мурлыкала себе под нос какую то песню.
  Под шум дождя, от навалившейся усталости, от унылой картины за окном, Аким провалился в глубокий сон.
  Дуняшка дернула дверь, она не поддалась, закрыта изнутри. Постучала. Тишина. Стала стучать железной щеколдой о петлю для замка.   
  Задремавшая бабёнка, вздрогнула  от стука. Кто- то с упорством, непрерывно долбился в дверь.  Она прошлась по всем углам мельницы в происках хозяина. Обнаружила его сладко спящим на ларе. Будить не стала. Вернулась к двери, зычно спросила:
  - Хто там? 
  - А ты хто? Где Аким?– отозвался женский голос по ту сторону двери.
  - Сама то, хто така?
  - Где Аким?– снова спросил дрожащий голос,- кликни его. Он меня ждёт. Я Дуня,– голос дрогнул, и послышались всхлипывания.
  Тут бабенка смекнула, в чём дело. Значит, парень то не так прост, коль девок принимает на мельнице. А чем она хуже, той, что стоит сейчас за дверью. Меня отверг и эту не получит. И решила подшутить.
  - Но и чё с того, что ты Дуня? А я Фрося. Хто успел, тот и съел. Спишь долго, девонька. Таки мужики на дороги не валяютца, на вес золота идут. Вот сидели, давеча, о свадьбе разговор ладили. Маненько потискались, таперь спит родимый, устамши. Так что иди, девонька, домой. Чё зря мокнешь.
  - Где Аким? Пусть сам скажет,– билась в отчаяние Дуняша в закрытую дверь. Земля уплывала из под ног. Тяжёлые тучи вместе с дождём упали ей на плечи. Так придавили, что дышать, не было мочи.
  - По чё тебе Аким?  Сказываю, што намаялся, спит. Ох, и горяч парень! Сама пади знашь. 
  Словно нож вонзился в Дуняшкино сердце. Зловещие  Фроськины слова, последней каплей упали на душу. Она вся обмякла. Мешком рухнула в лужу. Как чумная поднялась и пошла неведомо куда. Дождь оплакивал вместе с ней её безутешное горе. Сколько она бродила? Где была? Она никогда не вспомнит. Опустошенная, в одном платьице заявилась она к тётке.
  Татьяна не на шутку перепугалась. Что случилось? Девка совсем не похожа на себя. Мокрая, застывшая статуя. Глаза смотрели, но ничего не видели. Руки плетями свисали вдоль тела. Косы растрепались, мокрые пряди прилипли к лицу. В волосах запутались ветки, листья. Оторванный клок подола, волочился сзади, точно хвост.
  - Ой! Доченька! Чё же это!? Не уж Аким? Бесстыдник! Не уж посмел? Охальник. Девонька, молви хоть слово. Ой, бединушка. Чё же я натварыла?  Я, дура старая, табя сбаламутила. Не молчи! Кровинушка ты моя. Как я предстану перед твоей матерью на том свете? Чё ей скажу? Не уберегла девку. Изгалялся чё ли? Луче бы я померла, чем видеть тебя таку.
  Она сорвала с Дуни остатки одежды, кутая её в лоскутное одеяло, как бревно уложила на кровать.
  - Шас пойду к этому кабелю. В зенки его бесстыжи погляжу. Я глумна, нахваливала ешо срамника эдокова, думала бравый мужик, все они кабели, поганы. Возьмут своё, после в душу плёнут. Эка, как девку уделал.
  Разъярённая выскочила в дождь. Ливень хлестал из-за всех сил. Через несколько шагов Татьяна промокла до нитки.  Так тебе и надо. Сама во всём виновата. С твоей помощью загублена девка, казнила она себя. Мачеха прознает, со свету сживёт меня и Дуню. Меня то поделом, девчонку жалко. Отец Дуняшкин не простит меня, старую бестию, да и сама то вряд себя простит, так и помрёт с виной на сердце. 
  - Хто есть живой, откройте! 
  Стучала ногами и кулаками в дверь мельницы. Аким проснулся. Бросился к двери. Его опередила шустрая гостья. Она надеялась, что вернулась Дуня, хотела еще покуражиться. Аким оттолкнул постылую. Едва отодвинул засов. Дверь рывком отворилась. Влетела немолодая женщина. «Так вот она кака? Эта Дуня. Где же ей тягаться со мной». Подумала Фрося. Опередив всех, заявила.
  - Хто же это к нам так поздно? Мы вроде никого не ждём. Почиваем ужо, который час.
  Аким убил её взглядом.
  - Тётка Татьяна! Чё с Дуняшкой?
  - Это я табя хочу спросить. Ты чё с девкой сделал? Это чё за халда? Кабель бесстыжий. Эх! Аким! Аким! Чё таперь Дуня отцу скажет? Мачеха её со свету сживёт.
  - Погоди, тётка. Чё мелешь? Не пойму, где Дуняша? Цыц, ты, покость,- махнул рукой в сторону Фроськи. Она пыталась вставить ещё какую-нибудь шпильку.
  - Чё пялисся! Рассупонилась. Прикрой хошь срам. Луче молчи, зараза, а то захлесну.
  Фрося немного струхнула. От греха подальше скрылась в закут. Застегнула на глухо блузку, закрутила косы вокруг головы, повязалась платком, накинула на плечи жакетку. Не дать, не взять, скромница. Видать далеко она зашла со своими шутками. И это тётка вовсе не Дуня. Как парень-то взбесился. Должно шибкая любовь про меж них. Где-то в глубине души уже жалела о содеянном. Но сказанного уже не воротишь, оправдываться она не собиралась, не в её характере. Пусть сами разбираются. Милые бранятся, только тешутся.
  Тётка Татьяна не могла успокоиться. Никак не укладывалось в голове, что это добродушный человек, с доверчивым взглядом голубых глаз, мог причинить Дуне, хоть какой-то вред. Только от одного её имени, он вздрагивал, глаза загорались, губы растягивались в улыбке. От этих воспоминаний ещё горше становилось на душе. Позвала Акима выйти во двор. Вышли, Татьяна стала собирать какие-то вещи.
  - Сиротинушка моя! Босая к тебе побежала. Узелок с печенюшками бросила. Вот и плаш в луже таскатца. Всё бросила. Чё тут у вас стряслось? Вернулась от табя, чисто покойник. Одежонка вся драна. Окаменела чисто. Молчит. Пади захварат ешо. Како ненастье на дворе, а она боса, бедолага.
  Собрала вещи, торкнула дверь и без приглашения вошла в помещение мельницы, продолжая клеймить Акима.
  - Он тут с халдой забавлятца. Эка поганка. Чья она? У нас в деревне эдаких паскуд отродясь не было.
  Аким по-прежнему ничего, не понимая, пытался вставить хоть одно слово. Татьяна всё бурчала и бурчала, вовсе запутывая его. Одно ясно, что с Дуняшкой что-то случилась. Что? Может надо бежать на помощь, выручать из беды. Неужели она была здесь? Почему не зашла? Может, по дороге на неё кто напал? Он схватил Татьяну как ребёнка, усадил на ларь. Она опешила, засопротивлялась, но соскочить на пол не решилась, высоковато. Аким накинул на нее отцовский тулуп. Она сидела жалкая, мокрая, ноги повисли в воздухе, до пола не достают. Куда денешься.
  - Всё тётка! Я тебя долго слушал. Толком не чё не понял. Сказывай, где Дуня? Чё с ней? Сказывай правду, как есть. Удавлю всех, хто посмел её тронуть.
  - Аким. Ты чё чумной чё ли? Она же до табя побегла. Эва, ейны веши. Сама узелок с пирожками ей ладила. 
  - Не было её. Я никуды не отлучался. Отец прихворнул. Ужо неделю один хозяйствую. Это, стерва, зерно привезла. Куды понепогодью муку повезешь? Вот и велел ей в закуте пересидеть. А она вишь, кака покость оказалась.
  Татьяна слушала, верила и не верила. Как же так? Вещи Дуняшкины здесь. Он говорит, что не было её. Теперь тётка запуталась вконец.
  - Нока, сыми меня отседа. Побегу я. Тёмно ужо. Девка там у меня одна. А ты утресь прибеги. Там и разберёмся.
  Ночь тянулась вечность. За стенами мельницы, завывал ветер, разгоняя тяжелые облака. Луна, как призрак выглядывала из-за туч. Дождь то переставал, то заново начинал неистово барабанить по крыше. На душе скреблось тысяча кошек. Хотелось выть вместе с ветром. Голова разрывалась от мыслей и догадок. Что произошло? Как дожить до утра? Аким метался, как зверь в клетке. Становилось невмоготу, выходил во двор, переломал все жерди, заготовленные для изгороди. Хрясть! Хрясть! Трещали жерди, от богатырских ударов разлетаясь на мелкие щепки. 
  Фрося вышла посмотреть, что за шум, ужаснулась. Не приведи господь попасть такому силачу  под горячую руку. Вернулась в свой угол, сидела, как мышь.
  Чуть засветлел горизонт. Первые лучи осветили сопки. Ветер, намаявшись за ночь, улетел на покой, захватив с собой тучи. День задавался солнечным. Тепло уходящего лета, решило задержаться, просушить затопленную землю. Бабье лето, праздник перед длительными холодами.
  Утром, только отец ступил на порог мельнице, Аким  на бегу доложился ему и прямиком помчался к тётке Татьяне.
  Татьяна всю ночь просидела около Дуняшки. Отпаивала её травами, шептала заговоры, молитвы. Дуня бредила. Порывалась куда-то бежать. Просила впустить. К утру угомонилась. Заснула.
  Тут и подоспел Аким. Как вихрь влетел в избу. Татьяна прижала палец к губам. Мол, не шуми.
  - А, явился! Погоди ужо. Пушай маленько вздремнёт. Всю ноченьку-то металась. Богородицкой травой силком отпаивала. Затихла. Спит. Пойдём, чайку пошвыркаем. Самовар поспел ужо.
  - Тётка Татьяна, благодарствую. Я коло неё посижу. Да и кусок в глотку не полезет.
  Смотрел на спящую Дуняшку. Как она хороша? Даже бессонная ночь, растрёпанные волосы не портили её лица. Аккуратненькие бровки вразлёт, удивительно ровненькие, как будто старательно вырисовывал художник. Закрытые глаза обрамляли не очень длинные, но густые и пушистые ресницы. Аким представил её глаза, как два чёрных омута в густых зарослях. Всегда широко открыты и по детски удивлены, доверчиво устремлялись на Акима. Сколько он тонул в этих прекрасных омутах, испытывая невероятное блаженство. От сна, щечки слегка подернулись румянцем. Пухлые губки обиженно надулись и изредка подрагивали. Жалость к этой девочке, с нелёгкой судьбой, трогала Акима до слёз. Хотелось схватить её, прижать крепко прикрепко, как тогда, в лесу, когда они впервые коснулись друг друга.
  Тётка Татьяна управилась со всем своим хозяйством. Вошла в избу с кринкой молока. А Аким, как сидел, так и сидит, точно каменная глыба.
  - Спит, болезная?  Надо подымать. Мачеха там пади с ума сходит. Ненароком гонцов пришлёт. Эх, горемычная! Надо ей каку одежонку сочинить. Свою то в лоскуты прервала.   
  Зашла за печку, там стоял огромный кованый сундук, со всем её добром. Подняла крышку, утонула в недрах сундука. Долгое время рылась там, что-то бурчала, наконец, достала несколько свертков.
  - Аким, поди-ка в сенцы, покуры маленько. Я девку подыму, а ты её засмушашь. Поди, поди, Я после кликну табя.
  - Тётка Татьяна, ты ей про меня не сказывай. Сделашь вид, што я только што пришёл.
  - Ладно, иди, заговоршик. Кликну тихонечко.
  Аким на цыпочках прошёл по избе, вышел в сени. Цепляясь головой за подвешенные пучки разных трав, труха сыпалась за шиворот. Уселся на перевёрнутую вверх дном  деревянную кадку, открыл дверь, солнце ослепило глаза. Он зажмурился от яркого света. Вдруг его охватила какая-то беспричинная тревога. Он с трудом, дрожащими руками, скрутил самокрутку, весь обсыпался табаком. Глубоко затянулся, тревога не отпускала. Что его ждёт? Кто обидел Дуняшу? Он испытывал страшную ненависть к неведомому обидчику, готов разорвать его. Всё в нём кипело и клокотало, никогда он ещё не испытывал такого чувства. 
  - Ой, Аким пришёл,– раздался Татьянин голос. От неожиданности вздрогнул. Опешил, ничего не понимая.
  - Проходи в избу.
  Подмигивая, тётка зазывала его войти. Сообразив, где находится, Аким резко вскочил с кадки, верёвка, на которой висели пучки трав, всё рухнуло на пол. Совсем растерялся. На помощь пришла тётка Татьяна.
  - Да плюнь ты на их. После соберу. Заходи ужо.
  Дуня сидела за столом, машинально прихлёбывая чай из блюдца. Глаза её ничего не выражали. Взгляд остановился, казалось, она не видит Акима. У него от такого её вида сердце кровью облилось. Это была не его Дуня. Где добродушная улыбка? Где озорные огоньки в её глазах?
  - Дуняша!- Аким бросился к ней,- хто тебя обидел? Скажи! Скажи, Дуняша! Убью гада! Убью подлюку! Ты же мне роднее всех родных. Жизнь свою за тебя отдам.
  - Уйди, Аким. Тошно мне. Ехидна ты. Вечёр ешо одному тебе верила. Нонче ужо никому не верю. Луче мне вовсе сгинуть. Уйди! Видеть, тебя нет мочи!– говорила она, не глядя  на собеседника. Каждое слово будто чеканила, продолжая отхлёбывать чай.
  Аким  терялся в догадках, вопросительно поглядывал на тётку Татьяну. Может она разъяснит. В чем его вина? Та пожимала плечами. Ей самой хотелось докопаться до истины.
  - И то верно, Аким, иди сабе.  Виш девка ешо в забытье. Чё-то чудно тварытца. Я сама-то с вами закружала, в толк не возьму. Один одно толдычет, другой отнекиватца, всё запуталось. Вот Дуняшка очухатца, тоды всё разузнам.
  Подталкивая Акима к двери,  она давала ему понять, что сама выведает все подробности, потом  передаст ему. Он нехотя покинул тёткину избу. Поплёлся на мельницу, в надежде застать Фроську.  Может она, что прояснит. Как гром по памяти ударила мысль о том, что во время дождя он проспал часа три, как мертвый. Наверно, эта халда чё-то натворила. Дуня приходила! Это точно! Тётка Татьяна врать не будет. Да и вещи Дуняшкины были около мельницы. Почему не зашла? Уже который раз он задавал себе один и тот же вопрос. Ясно! Эта халда, Фроська, её обидела. Зачем я её оставил? Пожалел. Вот теперь, получай. Паскудная баба, отблагодарила. Только застать её на мельнице, удавлю, без разговоров. Прибавил шагу, скорей, побежал.
  На подъезде к мельнице, вытянулась вереница подвод, груженных мешками с зерном. Мужики в ожидании  своей очереди, собрались кучкой около навеса, оседлали свободную телегу, курили и травили байки. Далеко разносился их громкий хохот, Аким услышал смех, ещё не видя самих ёрников. Вот незадача, как ему не хотелось встречаться с кем-нибудь. Молча махнул на приветствия, и спешно зашел внутрь мельницы.
  Отец белый, как лунь, от мучной пыли, суетился вокруг жерновов, едва поспевая.      
  - Ты, паря, мне на подмогу? Али чё забыл?  Из-за ненастья, эка, скоко народишу навалило. Я ешо не приседал. Паперёску некоды скурыть. 
  - Тятя, тётка тут была. Где она?
  - Эка, хватился. Поди, ужо дома, чаи ганят. Язви её возьми. Шибко прытка, зараза. Не будь твоей матери, эх! Пошупал бы  таку блудницу. Смотри, не проболтайся. Матка меня вовсе загрызёт. И так думат, што кажда юбка моя. Ох, уж бестии энти бабы, сведут меня в могилу. Ты, чё интересуеся? Тоже приглянулась?
  - Сволочна она. Не знашь, чё она натварыла и нахваливашь эту халду. Найду, убью стерву! Она тебе не сказывала, откэда она? Сдаётся мне, што она Дуняшку обидела. Я как мёртвый дрых, здеся, на ларе. Дуня  под дождём ко мне прибежала. Эта, страмовка, чё-то ей натрепала. Теперь Дуняша видеть меня не хочет.
  Жалко сына, но не хотелось верить, что эта пышная бабенка могла сотворить подлость. Она так заговорила мельника, что он про всё забыл. Готов был прижать её в угол, помять от души. Да мужики помешали, прикатили молоть зерно.
  - Ты, эта, паря поспрашай мужиков. Така егоза, наверно, многим известна. Дома-то был? Вечёр баню топили, ешо не остыла, сполоснись, должно полегчат. Мать пирогов настряпала, ждёт не дождётьца свово сыночка. Все уши мне прожужжала, штоб я табя не задорживал.
  Удручённый вид Акима расстроил отца. Он, как мог, задабривал сына, чувствовал вину. Баба напакостила  парню, а он здесь хахалился с ней. Ох, уж это бабьё! Одна беда от них. А без них-то как?  Отец, крякнув, взвалил на плечи мешок с зерном, направился к жерновам.
  Домой Аким пробирался задами. Мать копалась в огороде. Собирала урожай моркови. По обе стороны гряды лежали увесистые морковки ещё с зелёной ботвой. Она увидела сына, всплеснула руками, бросилась ему навстречу.
  - Акимушка! Я ужо заждалась. Отец чё ли не пускал? Чёрт старый. Токо бы запрячь в работу, продыху парню не даст. Ты, как первым долгом мытьца, али завтрикать? Чё он доржал табя до таких пор? Время, однако, ужо обед. Я, как утресь воткнулась в грядку, так ешо не разгиналась. Морквы до чёрта уродилось. За сёдня пади не соберу. Да чё же я табя баснями то потчую.
  Наконец-то толком разглядела сына. Сердце ёкнуло. На парне не было лица. Осунулся, сгорбился, глаза помутнели. Что с ним?
               -Ой, Акимушка! Чё стряслось то? Не захворал ли?
      Аким отказался от бани. Поел через силу, чтоб не огорчать свою заботливую матушку. Прилёг на широкую лавку, не раздеваясь. Мать принесла ему подушку, подсунула под голову. Присела рядом. Добрые материнские глаза вопрошающе глядели на сына. Оба молчали. Мать гладила его соломенные кудри. Тепло её руки понемногу начало успокаивать парня. Сам, не зная почему, ему захотелось поделиться с матерью своим горем.  Она не перебивала, внимательно слушала, продолжая гладить его по голове.
              -Эта бесстыжа, Фроська, и до тебя добралась. Да хтож её не знат. Фроська зареченска, потаскушка знатна. Её изба перва от речки. Брод рядом. В засуху то кура вброд перейдёт. В половодье то на лодке надыть.  Эка, чё удумала, верно, што покость. Дуняшка, девка не глупа. Покуда не лезь к ней. Пушшай остынет, обида утихнет. После и поговорышь.   
  Дуня, после ухода Акима, заревела  белугой. Самый дорогой человек так жестоко поступил с ней. Зачем теперь жить?
Слава богу, подумала тётка Татьяна, Очнулась девка. Пусть поревёт, легче будет.
  Одна тётка Татьяна осталась у меня, она то никогда меня не предаст. Умру, только она одна пожалеет обо мне. Рвала себе душу Дуняша. Надо ей рассказать, Пусть посоветует. Как быть дальше? Одной с таким горем ей не справится.
             -Тётка Татьяна, - не переставая рыдать,  заговорила Дуня. –  Каво мне таперь делать? Аким бабу себе завёл. А как же я? Вечёр дверь мне не отварили. А сёдня, божитца, што убьёт её. Как я ему верила! Скоко доржалась от него подале, знала, што бабы всё одно отымут. За чем я с ним связалась, таперь душа на куски разрыватца, сердце вот, вот остановитца. Как я таперь без него буду? – И залилась безутешными слезами.
Татьяна обняла её, прижала к груди, ситцевая кофточка тут же намокла, она ощутила тёплую  влагу горьких слёз своей дорогой, названной дочери.
             -Вот и отняли, - продолжала Дуняша, немного успокоившись. – Ладно, бабы, он то какой падкий оказался, всего неделю не видались. Зачем мне такой. Не хочу я никого. Буду всё жизнь одна, как ты, тётка Татьяна. Где моя одежонка? Мне домой ужо пора.    
             -Девонька, одежонку то вечёр ты всю в лоскуты прервала. Я её сполосну, да залатаю, потом заберёшь. Эва, как бравенько на табе моё платюшко, как влитая, ты в ём. Я тако не надену, ужо не молода. Прими, от чистого сердца. Оно пошти ново, можа раза два одёвано. Уляне, чёмить наплетём. Ей то не всё одно, в чём пачерица ходит. Ешо  и рада будет, што на табя тратитца не прийдётца. 
             -Мне теперь всё равно, чё она скажет. Пусть хоть убьёт, даже луче будет.
             -Не нрависся, ты мне. Чё удумала? Сказывай. Ох, горе шибкое приключилось, мужик хвостом вильнул. Да наплевать и растереть. Помирать она собралась. Така девка брава, пушшай он ешо таку  отышет. Погань всяку собирают, што за натура дурна у энтих мужиков? Однако чё то шибко сомнения у меня, своими бельмами видела эту, распроклятушу, бабу, но не верю, я што Аким мог с ней схлеснутца. Можа зря ты его виноватишь. А? Дочка поговорыла бы с ём. 
             -Не уговаривай. Об чём с ним говореть? Ты ж сама её видела, ешо чё тебе надо. Да он наврёт с три короба, а надо мной после вся деревня будет потешатца. Пойду я. Спасибо тебе, тётка Татьяна за наряд, я такого сроду не нашивала. 
  Тётка махнула рукой, чего уж там, носи на здоровья.  Собрала котомку с хлебом, в придачу положила десяток печенюшек. Чтоб смягчить гнев злой мачехи. Немного проводила Дунюшку, расцеловала на прощанья, посеменила назад к своей избе. Теперь только позволила себе пустить слезу. Утирая кончиком платка влажные глаза, постоянно оглядывалась на уходящую Дуню, пока та не скрылась за углом.
  Домочадцев Дуня застала за обедом. Семейство расположилось за длинным грубо сколоченным столом. Подлинным сторонам стола стояли такие же лавки. Мачеха восседала в центре, на табуретке. Отец сидел вместе с ребятишками на лавке. Пахло перепревшими щами. Деревянные ложки глухо стучали об железные миски.
Мачеха исходила злобой, но при муже не решилась нападать на падчерицу. Ничего, день долгий, ещё найдётся  к чему придраться. И вид у неё, какой то не здоровый. Не подхватила ли от тетки, какой хворобы? Ребят не заразила бы.
Только отец поспешил Дуне на встречу, добродушно и радостно поздоровался. Взял из рук торбу. Заглянул внутрь ее, вдыхая  запах свежего  хлеба.
    -Доча, ты чё то загостилась у тётки. Полегчало ли ей? Эва, хлеб, то какой, бравый! Ты чё ли стряпала или тётка? Пошто у нас эдакий не получатца.? Ульяна порежь свеженького. Садись, доча, к столу.
            -Не хочу я, тётя, мы токо што с тёткой поели. Мама, чё делать надо? А то я и впрямь загостилась. Тётке Татьяне едва полегчало, я сразу же домой пошла. Вот, платье мне подарила, -  решила сообщить сама, чтоб не приставали с расспросами. – Пойду переоболокусь.
           -Ты сама то, как? Чё то у тебя вид болезный. – Спросил отец.
   -Не выспалась, тётка всё ночь стонала да ворочалась. То ходила пила, от «отливала», к утру только угомонилась. Тут уж ставать пора. Ешо по хозяйству  ей  подмогнула.
          -Дык  приляг, маленько вздремни. А то буш цельный день варёна ходить. А вы робята ешьте, да дуйте на волю, пушшай сестра поспит.
  Это уж слишком, терпение  у мачехи кончилось.
          -Эка, браво!  Любима дочерь будет дрыхнуть средь бела дня. А робят вон из избы. Пушшай грязь месят. Я по хозяйству, вовсе закружала, скотина на мне, робята на мне, варево, тоже я. Тебя не допросисся и девку послал почивать. Давай, Ульяна, разрывайся, они, барья, будут отдыхать. Я вся наскрозь больна, горбатюсь на вас, никто не скажет, поди, приляг, переведи дух. Эх, несчастна моя судьбинушка. Пожалела тебя,  с тремя ртами пришёл свататца, пошла, сиротинушек пригрела, как своих. – Завела свою песню Ульяна.
Все  знали, чем это закончится, поэтому не обращали внимания. Мать ляжет в постель, с мокрой тряпкой на голове. Некоторое время будет бубнить себе под нос, надо только молча выслушивать, не дай бог, вставить слово, тогда  полетят тумаки налево и направо. А так, устанет бурчать, сама успокоится, даже уснёт, похрапывая. Тем более сегодня, Дуни было всё равно, она её и не слышала, не до того.  Она взяла с вешалки ватную фуфайку, залезла на лежанку русской печки, укрылась с головой, чтоб не видеть и не слышать, всё что творится, на этом, не совсем уж белом свете.
  Аким, не сказавшись, матери, взял в сарае весла, огородами направился к реке.  К концу лета вода спадала, но в брод ещё не везде можно пройти, рисковать не стал. По всему берегу стояли на приколе, разные лодки. Он взял ту, что ближе к воде, сбросил верёвку с колышка, оттолкнулся с мели и лихо, работая веслами, поплыл. 
Фроськину избу отыскал без труда. Хоть зол был на эту проклятую бабу, обратил внимания на чистоту и порядок.
  Фроська шла с охапкой дров. Завидев незваного гостя, от страха выронила дрова,  больно ударяя пальцы ног. Хотела укрыться в сараи. Аким бросился ей наперерез. Закрыл своей огромной фигурой дверной проём.
         -Ну, здорово! Не ждала? Эка, ты, тварь. Пошто Дуняшку обидела? Сказывай всё, как на духу. Ежли чё утаишь, али соврёшь. Знай! Захлестну в раз!
Этот захлестнёт. Она вспомнила, как он легко ломал жердины, в руку толщиной и поёжилась.
         -Паря! Паря! Ты чё, погодь, всё скажу, её богу, ни чё не утаю. Я же не со зла. Хто ведал, што так всё оборотитца. По шутковала я, по шутковала. Хошь, я пред ней повинюсь. Отродясь не винилась. А пред ней повинюсь. – Заискивающи, тараторила она.
От взгляда Акима, страх пробирал до самых костей, тело покрылось холодной испариной. Пытаясь быстрее избавиться от своего мучителя. Она, захлёбываясь в собственных словах, боясь, не дай бог, что-нибудь забыть, выложила всю правду, о вчерашнем визите Дуняшки. Аким в сердцах схватил её за плечи, Тряхнул со всей богатырской силушки, у Фроськи чуть голова не отвалилась.
         -Ой-ой-ой, пощади! – Завопила она не своим голосом.
От её животного крика, Аким пришёл в себя. Если не закричала, может, и захлестнул, такой страшный порыв гнев вскипел в нём, после Фроськиных  россказней.
         -Живи пока. Но гляди! Ешо каку покость сделашь. Не жить тебе! С под земли достану.
С призрением оттолкнул. Фроська едва удержалась на ногах. После долго молилась стоя перед иконой на коленьях. Дала зарок перед богом не распускать язык. С этого дня Фросю словно подменили, видать хороший урок получила.
  Время шло своим чередом, только для двоих оно остановилось. Два сердца, две души, когда то слились в едино и были счастливы всем на зависть. Но вот  нелепость,  разорвала по живому эти души  и сердца, кровоточат раны. Заживут ли, соединившись? Или зарастут раны грубыми шрамами, забыв великую любовь?
  Страдали оба. Аким делал попытки к примирению. Дуня  не уступала, обида не проходила, наоборот, разрасталась снежным комом. По деревне пошли бабьи сплетни, естественно все оправдывали Акима.  Нос не дорос ещё у Дуньки до такого молодца. Прятались от людских глаз, на вечерках, у берёзы не проявлялись.  Нашлись «добрые люди», Акиму хулили Дуняшку, и на оборот, Дуняшке – Акима. Вскоре вся деревня начала судить да рядить, чем дело кончится. Просто травля, какая то пошла на молодых.
  Дуне доставалось в двойне.  К деревенской молве, добавок мачехины козни. Слухи не проходили мимо Ульяниного любопытного уха. Туго приходилось и отцу, раньше жена его маленько побаивалась, а теперь взяла и над ним верх, он старался ей не перечить. Костерила его, мол, заступался за свою дочь, выгораживал, не давал учить уму-разуму, оттого выросла из неё «гуляшша». После такой огласки, кто её замуж возьмёт.
Когда станет невмоготу, как затравленный зверёк, бежит Дуняшка к своей заступнице, тётке Татьяне. Погорюют, поплачут вместе, полегчает  на душе, возвращается Дуня  в постылый дом.
  Подошла к своей избе, увидела привязанную к воротной стойке, лошадь, запряженную в лёгкую повозку. Лошадь не высокая, но упитанная, на таких буряты ездят.  Кто бы это мог быть?
  К отцу приехал его давний приятель, Устин Ботов с сыном  Федотом. Федот давно присмотрел Дуняшку.
 В праздники, особенно на Масленицу, парни, двух деревень, сходились на кулачные бои. Вся молодёжь собиралась на реке. Хороводились до глубокой ночи. Завершали празднество сжиганьем  чучела зимы. По утру  на месте гулянья, от весёлых хороводов, от жаркой борьбы, лёд на реке подтаивал. А на месте сгоревшей «зимы», зияла полынья.
  Федот глаз не сводил с бойкой черноглазой девчонки, с каждым годом  она становилась всё краше, Он понимал, что она никогда не обратит на него внимания, слишком уж хороша!
Сам то он нечем не выделялся среди ребят. Коренастый увалень, внешностью - не бурят, не русский. Только пышная  кучерявая шевелюра, делала его заметным. Угрюмый, застенчивый и немногословен. Если случалось встретиться  с Дуней взглядом, краснел как маков цвет. Она то, естественно, ничего не замечала. 
  Когда Федот узнал о размолвки между Акимом и Дуней, немного оживился. Уломал отца, поехать свататься.
  Жили Ботовы зажиточно, могли себе позволить, выбирать невест. Да и многие сами метели к ним в родственники. От дедов им перешло занятие овцеводством. Сколько их в отарах? Никто никогда не считал.
  Дуня вошла в избу. Гости с родителями сидели за столом, по наполниным тарелкам и стаканам, она поняла, что это начало. Долго ли продлится это застолье?  Она поздоровалась, все заулыбались ей в ответ, даже мачеха. Пригласили её к столу, как не хотелось ей, но отец настоял. Дуня удивилась изобилию еды, солёные рыжики, омуль, сало, не говоря уж об овощах. Среди тарелок возвышалась огромная бутыль самогона. Гости приехали не с пустыми руками. На жестяном противне лежали огромные куски отварной баранины, полная, с горкой, миска творога, дары бурятской кухни.
  Наконец уселись. Подняли стаканы, «за встречу», немного закусили. Начала завязываться беседа. Расспросы о делах, о здоровье, о домашних  заботах, проблемах. После третьей чарки, гости решили приступить к делу. 
            -Андрей, Уляна, Мы вот чё, с парнем хотели, - нескладно начал Устин. – Ноне мы с баранами рано управились, Время маленько выдалось. Вот приехали. Девка ваша шибко брава. Третёводни у монгол двух коней сторговал. По две дюжины баранов за них отвалил. Трава ноне, кака брава уродилась. Сено дивно накосили, до лета пади хватит. Чё то я не об том. Эва, Федотка, девку вашу приглядел. Хотим уговор с вами ладить. Даст бог, можа породнимся?         
От волнения он постоянно вытирал рукавом со лба пот. Первый раз Устин выступал в роле свата, Федот его старший сын.
  Дуня раньше всех догадалась, что хотят гости. Выскочила из-за стола, не обращая внимание на мачехино ворчанье, бросилась из избы. Забралась на сеновал, зарылась в душистой траве и завыла от горестной своей участи.
  Мачеха, обрадованная таким поворотом дела, как будто её пришли сватать, готова была тут же наладить Дуню под венец.
            -Устин! Больно ты скорый. Дочка с нашим, деревенским хороводитца. Только таперь у них чё то не лады. Да бабьё на их напраслину наговаривают, ешо шибчей средь  них разлад разжигают. Надо маленько погодить, то не приведи господь, девка обозлитца вовсе. Парень твой, пушшай у нас чаше быват. Можа пооботрутца, приглядятца. А там видно будет.
  Ульяна готова была разорвать мужа. Такое богатство плыло в руки, а он всё испортил. Какой толк от этого мельника? Отец у него ни одну бабу не пропустит, сын пади такой же. Народ зря не скажет.
             -Дык, и мы шибко не торопим. Как раз нову избу поставим. Сруб ужо сладили, таперяча с лесосеки  таскам. Ешо два коня взял у монгол, я ужо вам сказывал, дело ладней пойдёт.
Самолюбие Устина было сильно задето, но он не показал вида. Всё-таки прямого отказа не было. Поживём, увидим. Что дальше будет.
  Вскоре гости засобирались в обратный путь. Хозяин не стал задерживать. Распрощались. Отец с сыном  уселись на телеге, лошадка застоялась, резво побежала по грунтовой дороге. Сидели моча, тряслись в такт скачущей лошадке, недовольные исходом дела.
  Аким перебрался жить на мельницу, в деревне не появлялся. Попытался наладить отношения с Дуней через тётку Татьяну, не помогло. Дуня просто перестала  у неё бывать.       
  На вечёрках, у берёзы, только и разговоров, о несчастной парочке.  Девчата делили между собой Акима. Парни, кто осуждал Акима, что променял девку на шалопутную бабу, кто оправдывал. Что собственно произошло, он всё-таки мужик, вот и не устоял перед блудницей, а там есть перед, чем не устоять.
  Рыжая Агашка, дочка, местного богатея, смеясь, хвалилась.
             -Коли я захочу, тятя сосватат за меня Акима. Вот крест! Не вру. Чё с Дуньки взять? Голытьба, А за меня Тятя хороший куш даст.
  Рассмешила всю компанию. Представляя красавца Акима рядом с Агашкой. Рыжей, длинной как полка, горластой девки. Чудней не придумаешь. Даже с таким богатством, как у её отца не каждый осмелится взять в жены такую бестию.
  Время шло. Так же страдала Дуня. Страдал Аким. Она считала, что её предали, даже тётка Татьяна. Он не понимал. Почему она не верит ему? Почему поверила чужой бабе.
  Отец Акима не очень то  приветствовал связь сына с безродной девкой. На худой конец, с Фроськой зареченской  лучше бы сладился. Хоть и живёт одна, не бедует. Сама содержит добротный дом, кое какая скотинка водится. Да и в деревне девчат в достатке, он непутный, выбрал, голь перекатную. Мать, наоборот, оценила выбор сына. Всячески старалась помочь ему. Бегала, шпионила, где бы сын мог встретиться с Дуняшкой. Запыхавшись, прибежала на мельницу.         
            -Сынок! Акимушка! Подь суды. Беги скорей. Она через березняк пошла. Должно быть в Сосновку наладилась.
Аким, едва дослушав, рванул, что было мочи.
            -Это куды ты? Смотри не захлеснись. -  Прокричал ему в след отец и обратился  к матери. – Чё опять сорока на хвосте прыташила? Мать, ты чё парня баламутишь? Не ладитца у них. Ну и ладно. Не велика потеря.
  Берёзовый лесок разделял две деревни. Обходить вокруг, путь вдвое длиннее, зато спокойней по ней ходить. В светлое время, бегали через лесок. Столько тропинок натоптали, иди по любой, всё равно выведет на Сосновку. По какой тропе пойдёт Дуня? Попробуй, догадайся. Аким  припустил напрямую, не выбирая тропы, надеясь, что опередит Дуняшку на выходе из березняка. Запыхавшись, присел на поваленную берёзу, немного перевести дух.  Не далеко от него  из-за деревьев показалась Дуня. Чтоб не спугнуть её, спрятался за берёзой. Когда она миновала засаду, тихонько окликнул. Она вздрогнула, не оборачиваясь, остановилась, прислушиваясь.
           -Дуняша, это я. Непужайся. Надо бы всёжа поговорыть. Пошто этой халде веришь? Ты её не знашь, я тоже. Для меня дороже тебя никого нет. 
           -Я сказывала, што не хочу тебя видеть. И не ходи за мной. Меня ботовский Федот сватат. Все мне здеся постыло. Ужо на волю выйти не можно, последня тварь пальцем тычет как  прокажонну. Уйди!
Аким от её слов, как будто получил затрещину, даже зубы заломило. Отпрянул, будто обжёгся.
           -Ах, так! Давай, давай! Он тебе как раз ровня. Богачества захотелось? Дык я тебя в энтом деле переплюну. На рыжей Агашке женюсь. Вот и померимся, хто луче выгадал? Ну, прошшевай! Дай бог счастия!
Шутовски расклинился, Резко повернул, аж из под ног полетел мох, выдавленный сапогом.
Дуня не оглядываясь, побежала своим путём. Всю жизнь будет жалеть о сказанном в этой берёзовой роще. Приходить на это злосчастное место, погоревать о своей судьбине. Она вовсе не собиралась замуж за Федота. Думать даже не хотела, лучше в девках вековать останется. В этот час хотелось причинить  Акиму боль, какую она испытала тогда, у мельницы. И ему не поверила, что он серьёзно заявил на счёт Агашки.
  Но судьба распорядилась иначе. Наказала их за упрямство и горячность.
     Аким прибежал на мельницу и с порога, закричал.
            -Тятя! Засылай сватов к  Агашке. Чем скорей, тем луче.
Отец от неожиданности просыпал зерно мимо жернова.
            -Ты чё, паря, очумел? Кака муха укусила?  Ужо чудишь, паря. Эту страмну Агашку? Я, старык, на неё не гляну, хошь и до баб охоч. А она табе по чё? Ладно бы все девки в деревне перемёрли, ешо куды не шло, и то подумал бы. Не, Аким, ты брось, это, дуреть то. Маненько охлонись. Куды табя матка сбаламутила? Убежал как оглашенный, вернулся, совсем глумной. Она со своей добротой, ешо наломат дров. А ты не мужик чё ли? Слушашь её молотьбу. Одно слово, бабий ум курынный.
            -Ежели, тятя, ты не пойдёшь. Сам пойду к Агашкиному отцу. Пусть все думают, што нет у меня  ни батьки, ни матки.
            -Эка, куды заворотил. Хошь людей смешить. Смеши. Табе век с ней коротать. Табе и на кулак  мотать. Локоток  захошь укусить, да тока, нака выкуси, - отец скрутил фигу, сунул Акиму под нос, - не дотянисся.
     Эх, судьба, судьбинушка! Надо же такому случиться? Агашкин отец, с сыном, таким же рыжим, как его сестра,  подъезжали к мельнице на двух подводах.
            -Черти рыжие, словно добычу почуяли, явились. Парню под горячу руку. – Сокрушался отец. – Аким ешо раз подумай. А то вот он, ейный батька. Иди, кланяйся свому будушему тестю. Тьфу!
            -Чё мне ешо думать? Раз сказал, так и будет! Чё их перебирать. Все одинаковы. Тако обличие разно. Дядька Трофим! – Крикнул Аким мужику, привязывающему лошадь  к изгороди. – У тяти к тебе разговор имеитца. Поди к ему, мы с Гришкой мешки перетаскам.
            -Как живы - здоровы?  Како у табя дело? Аким  сказывал. Об чём хошь поговореть?
            -Вот кака закавыка. Дело то не совсем просто. С налёту не решатца.  Надо бы, как  у добрых людей повелось, в избу к табе  прийти с поклоном. Но сам вишь, парень терпёж потерял, вынь да отдай.
            -Чё околотком  ходишь, сказывай напрямки, худо ли добро сообчишь. Чё ты меня, как бабу к койке готовишь.
            -Напрямки, так напрямки. Аким к твоей девке свататца вздумал. 
            -К какой!? – Опешил Трофим.
            -К Агашке. Какой ешо, она у табя на выдони. Други  то ешо сыкушки сопливы.
Трофим аж поперхнулся. Такой бравый парень и вдруг к его Агашке сватается. Наверно здесь подвох, какой то. Наверно куш хотят сорвать.
            -Кхе-кхе. Ты не шуткуешь? Али чё выгадовашь? Я же не слепой. Кака Агашка и какой Аким. Небо и земля. Такой зять, всем подарок. Работяга. Руки золоты. А моя халда. Одни наряды на уме. Я хошь и отец ейный, но правду должон сказать. Ежели всё в сурьёз. То свадьбу до посевной сладим, не хужи других. 
            -Ты у сына мово спроси, чё он выгадоват? Табя, Трофим, я завсегда уважал. Но девка твоя, точно халда, помыкатца он ешо с ней. Ты не серчай, на правду глаза не закроешь.  Да разя его, переломишь, скажет, как отрубит. Будет локоть кусать, а в зад слово не возьмёт. Так  што не до шутков.
            -Ты, паря, вовсе мою Агашку захаял. С лицо чё ли воду пить? Чай не голь перекатна, как-то Дунька, хошь и краса – писона. А польза кака? Так што кумекай своим шарабаном. –  Трофим пальцем покрутил у виска. -  Аким в накладе не будет, коль так уважил меня.
  Вечером Агашка, сгорая от распираемой радости, первая примчалась к берёзе. То садилась на скамейку, то вскакивала, вглядываясь вдаль, не идёт ли кто-нибудь.
Наконец подошли девчата. У Агашки больше не было сил молчать.
           -Ой! Девоньки! Чё я вам шас скажу. – Все, сияя, заявил она. – Тятя давеча на мельне был. Аким  сватаца ко мне. Ужо о свадьбе уговор был. Чё я вам говорела!? Не верили! Теперя накоси – выкуси, евонна краля, Дунька. Пушшай таперь локти кусат. Всё шаперилась. Проворонила парня.
  Девчата подумали или они все сошли с ума, или Агашка чокнулась. Разве, только в кошмарном сне привидеться такое.
  В этот же вечер слух долетел и до Дуняшки. Закипела кровь. Дух противоречия сделал своё дело.  На радость своей мачехи, заявила, что готова выйти замуж за Федота. Свадьба чтоб до посевной прошла. Точный день она ещё  скажет. Вскоре болтливые бабы  донесли ей назначенный день свадьбы Акима. Дуня вынесла решения, будет две свадьбы в один день. И точка!  Как не уговаривал её отец, отказаться от такой затеи, но всё тщетно. Или так, или не как! И не у Федота в деревне, а здесь, в родной избе.
  Деревенские были в смятенье от таких событий. Естественно, большая часть гостей направилась к богатому Трофиму. У него сытней и веселей. Да жених с невестой свои, доморощенные. А  Андреева девка за чужака выходит, оторванный кусок. Увезёт мужик в чужую деревню и поминай, как звали.
  На второй день  всё перемешалось. Гости бегали от одной свадьбы, к другой. Радовались такому большому пиршеству. Только двое, во всём этом вертепе не видели смысла, жалели о содеянном. Но не хватало силы воли остановить это безумие.