Она любила его

Свет подумал-подумал и нехотя зажегся. Что это темнеет слева?

Зомбарь!!!

Пять пуль, одна к одной, ровно легли по зонам жизненно-важных органов. Резковато. Да уж, как тут не заволноваться. Бывает же такое.

Мертвенно-бледная плоть топорщилась темноватыми бугорками в тех местах, где металл прогрыз дорожку к свободе. Белесые губы раскрыты, рот ощерился в кровавой улыбке. Поддетые  туманом желто-серые глаза безучастно смотрят перед собой. Безучастно, но враждебно и как-то загробно.

Раскуроченный кадык не двигается. Кажется, кто-то умер. Или уже давно?
Окидываю взглядом комнату, но нет, все нормально. Только руки дрожат неестественно сильно. Тут и не так испугаешься.



Она любила его, как никого другого. Что тут добавить — первая большая любовь в жизни. Высокий, стройный, интересный, вечно рассказывает занимательные истории. Хоть бы и старше, все равно хороший.

Правда, чуть ли не на первом свидании разговор зашел о его бывшей — только-только разбежались, воспоминания совсем свежие. Но нет, ничего. Умел он преподнести любой рассказ с юмором, азартом, завораживающе интересно говорил, увлекал за собой.

— Я ей, — говорит, — цветы, а она их мне в лицо. Нет, мол, нет, разошлись, так разошлись. Разлетелись аки пташки по ветру, так и не воротишь.

А она пожирала его восторженными глазами и при себя думала: вот и хорошо, вот и ладно, вот и разлетелись.

— Что-то больно часто ты эту кралю вспоминаешь. — Аккуратный укол ревности. Не попинаешь, не порадуешься.

— Что ты, малышка, такое разве быстро забывается. Какой она мне скандал учинила. Двух недель, считай, не прошло, а поджилки до сих пор трясутся.

— У тебя-то? — Есть время и для комплимента: — А вроде как представительный молодой человек, гроза предпринимателей и бегунов на стометровки.

До кенийцев ему, вестимо, было далековато, но в общем и целом душой она не покривила: очень он был спортивный, волевой и предприимчивый. Только вот про работу не распространялся — это да. Но ведь в человеке должна быть загадка, если он этого хочет, не правда ли?

Им было хорошо вместе и не так уж плохо по отдельности. Она дописывала свои бесчисленные курсовые и в перерывах строила планы, куда они в следующий раз отправятся. Он же строчил длиннющие смс с совещаний, а когда поток просящихся наружу слов перехлестывал через убогие возможности десятикнопочного набора букв, звонил.

Прежде чем пойти на свидание, она полдня убивала на приведение своего тела в идеальное состояние. Долго совещалась с термометром и различными сайтами насчет погоды. Выбирала самый-самый расчудесный наряд, а потом в течение еще получаса проводила тщательную самоинспекцию перед зеркалом в ярко освещенной прихожей.

Идеально ли лежит лак на ногтях? А как там ноги? Помада, шиммер, тон. Все ли локоны слушаются свою госпожу и покоятся именно там, где им и положено быть? Сумочка — все ли на месте? Как туфли? Набойки не слетят? Легко ли будет кавалеру расстегнуть застежку на лифе?

И — одарив свое отражение победной улыбкой — она упархивала на встречу с ним, которого безумно любила.

Отчего-то больше всего ей нравилось, когда в его речи невзначай проскальзывали слова, вроде «Справлюсь», «Найду выход — без проблем», «Не переживай, все путем». Нет, он не прибегал к банальным «За мной, как за каменной стеной», «Я тебя никогда не брошу», «Я буду любить и оберегать тебя всю жизнь», напротив, отдельными словечками, фразочками, интонацией он показывал, что никогда, никогда, пока они вместе, ей не надо будет ни о чем беспокоиться. Внешние, сторонние проблемы он берет на себя.

Стена, за которой можно укрыться от шквала, он излучал уверенность, и от этого на душе становилось как-то особенно тепло. Ей в голову приходило слово «радиоактивно», но разум с упорством отвергал его. И все же оно было очень точно — что-то незаметное, что нельзя потрогать, сковывало их воедино, заставляло сердца биться в такт по особому ритму.
Хотелось оказаться еще ближе — плевать на людей, — отдаться его теплым, сильным рукам, без остатка, чтоб ни один сантиметр тела не оказался сокрыт от его ласки и заботы, хотелось быть с ним еще и еще.

— Слабые всегда тянутся к сильным, — полушутливо бормотал он, когда под столом оказывалась уже третья порожняя бутылка. — Слабую женщину всегда тянет под опеку сильного мужчины. Хотя… — Видать, сегодня мы перебрали, думала она, мой милый уже с трудом выговаривает слова членораздельно. Но не в том ли счастье, чтоб и напиваться вместе с любимым человеком? — Хотя в наше время все перемешалось, — закончил он фразу.

Она так и нахохлилась — что это еще за банальность, — но он тут же вырулил в нужную сторону:

— А вот ты, моя несравненная, но миниатюрная и, не побоюсь сказать, тщедушная пташка, — далеко не так слаба. В тебе есть сила, даже если и сидит глубоко.

— Во всех есть сила, — отвечала она, а сама в прострации смотрела, как вино льется мимо бокала, — особенно в женщинах, «слабом поле». Что творишь, глупый?

— Ой, пардон. — Резким движением хватает салфетки, чтобы не дать багровому напитку очутиться на полу, но выпито слишком много — он заваливается на нее, и вдвоем они оказываются на полу: она снизу, он сверху. Ничуть не протестую, — думает она.

Хотя его губы против ее и до поцелуя остаются считанные мгновения (даже если и невынужденного — голова перевесит), но он успевает сказать приятное: не пустые слова, но то, что запомнится и будет греть и потом:

— Любимая, не такая сила в тебе сила. Ты говоришь скорее о выносливости, протяженной во времени силе, а в тебе порыв — единовременная. (И как он такое длинное предложение-то выговорил.)

Этой ночью она была неудержима. Хотя и бухая.


Или идет как-то по улице, каблучками отщелкивает, любвеобильные взгляды ловит. Особенно смешно, когда какой-нибудь боров с самочкой под руку (шпильки от пятнадцати, три фунта белил и сверху косметика по вкусу) ее-то за собой тащит, будто моську, а сам за каблучками следит и глазами раздевает.

«Вредная я, циничная — это бывает. Но все же как мимо такого без слез пройти. Приходится солнцезащитные очки одевать, чтоб зареванную меня не видели».

И вдруг он, как из-под земли.

— Любимая! — кричит. — Ненаглядная! И типа как единственная! Прости ловеласа старого, но не шмогла, не шмогла вчера. И позвонить тоже. Просто никак, хоть казни меня на месте лютой казнью. Но, прежде чем слово обвинительное молвить, выслушай оправдание несчастного. Не по бабам я ходил, а завал на переговорах, во-о-от такенный завал. — Пауза. Заискивающий взгляд: — Ну, как, убедительно? Веришь мне?
Она смеялась и верила ему, потому что знала, это так, он не лжет.

— А я на выездной семинар отправляюсь, — говорит ему, — по деревням и весям. Аж на целых пять дней.

Остановился, смотрит серьезно-серьезно:

— Так я ж без тебя умру.

Едва не прыснула, ан нет, вроде не шутит.

— Не умрешь, куда денешься, глупенький, — надо все же переводить разговор в более приятное русло, подальше от фаталистического «умру».

— Во-первых, не «глупенький», а «мой господин». Во-вторых, может, и не умру, но ауру, которая ментальная, покорежит основательно.

Ф-ф-фух, думает, все же моя любовь не лишила его чувства юмора.

Пошли рука об руку. Наконец, он продолжает:

— А с тобой можно? У нас затишье намечается, так я б тоже смотался отсюда подальше. Куда, говоришь, едете? Ты со своими сокурсниками в плацкарте, как все приличные люди, а я рядышком, под боком — в СВ.

Чмокнула его:

— Отчего ж не можно — можно! Только, сделай одолжение, выкупи все купе. Там, глядишь, что и придумаем.

Так и любили они друг друга. Он ее — безумно. Она его — больше жизни. Он ее оберегает от невзгод, потому что сильный и умный. И она его — по мере сил.



Я мысленно пересчитала: все пять, что оставались в магазине. Да, верно. Посмотрела вбок, под ноги: отчасти в коридоре, отчасти уже в комнате валялся без сознания мой любимый. Шишки не должно остаться, все же я его аккуратно стукнула, что называется, с любовью.

У меня в распоряжении еще есть немного крупинок времени, чтобы избавиться от незваного гостя, тогда и ненаглядного можно чинно-благородно привести в себя, напоить вискарем, отдаться на ковре. Тьфу, теперь этот ковер только на помойку.

Знаешь же, прекрасно, дура, зомби не бывает, а еще туда же, так разнервничалась. Теперь вот пойди ему объясни, как это он очутился в глубоком обмороке, а длинношерстный ковер постапокалипсической покраски исчез в неизвестном направлении.

Подошла к несчастному упырю, улыбнулась проделанной работе: живот, сердце, горло и два полушария мозга. Психованная деваха, пожурила саму себя, нелегко с тобой придется.
Ничего, одернул другой внутренний голос, ведь я его люблю.



— Слушай, солнышко, а… - он боялся произнести слово, — как думаешь, а зомби бывают?

Она замотала головой сильно-сильно — рыжие непослушные локоны взметнулись всполохами огня. Потом резко остановилась и посмотрела ему прямо в глаза, душа в душу:

— Не-а, бывает только гипноз, глюки и робототехника.