Тундра

Заякин Б.Н.

                Повесть.

                “Тундра”.

                1

Темноволосая девушка с голубыми глазами, по-мальчишески стройная, с длинными сильными ногами, о мужской природе знает много больше, нежели те, что сейчас размалеванными стоят у гостиницы, стремясь снять богатого клиента.
В этом мире все охотники -  и люди, и звери. Но только не всем везет в равной степени.
- Ночь, ночь, ночь, - шуршат, шелестят шины новеньких и подержанных “Волг”, “Жигулей” и иномарок.
- Мяу, мяу, мяу, - воют сирены скорой помощи и патрульных милицейских машин.
Из ярко освещенных стеклянных клетушек магазинов загадочно глядят нарядные манекены. Нет, они уже не вещи, в них кое-что уже от человека, они им сделаны и его же покорили.
На неподвижных гладких лицах таятся отголоски человеческих страстей. Оживи их, и они станут такими же, как люди, с честными, лживыми и загадочными лицами.
Ночь красивее дня, голубоглазая любит темноту и не боится её, в отличие от прочих женщин. Ночь полна таинственных звуков, невидимые цветы на клумбах дают о себе знать лишь своим ароматом.
Ночь - острие ножа, не знаешь, что ожидает тебя через десять секунд, когда свернёшь за угол дома. Бархатная чернота, расшитая желтым стеклярусом электроламп и разноцветьем неона.
Самой уродливой проститутке ночь даёт реальный шанс, следует лишь не злоупотреблять поддавшему клиенту, обещая изумительную ночь. Тогда известно, что утром лиловые цветы бархатной ночи, пропитанные солью похоти принесут счастье.
Ночь для волков, день для собак. Но что-то в природе надломилось, теперь ночами рыщут и псы. Широкая лестница. Яркая дверь гостиницы, за ней - рай для ночных мотыльков. В разноцветных модных тряпках они небрежно курят дорогие сигареты, стоя неподалеку от входа.
Девицы злобно уставились на голубоглазую.
- Это еще что за красотка? Черт ее занес сюда. Почему они раньше её не замечали?
Но в то же время по-женски острым взглядом с завистью отмечают ее не местную элегантность и уверенность в себе.
Они бы с наслаждением расцарапали её смазливую мордашку, но стальной блеск в голубых глазах удерживает их на месте.
Девицы инстинктивно чуют опасность и лишь ворчат, оглядываясь на  стоящего рядом постового милиционера. Проститутка - это всегда похотливая, но безнадёжно ленивая женщина.
Швейцар-адмирал подобострастно кланяясь на небрежно брошенное:
- Меня давно ждут, - сразу пропускает стройную красавицу.
Официантка за десять долларов усадила ее за пустой столик в углу зала. Перед ней рюмка джин-тоника и чашка черного кофе. Заранее заказанные удобные места занимали местные дивы.
Длинноногие феи ночи сгруппировались у стойки бара, оркестр ресторана самозабвенно наяривал солянку из блатных мелодий. К ней, наконец-то, подсел тот, ради которого она сюда пришла.
С ломаным русским, потными подмышками и жирным загривком. Толстяки предпочитают стройных, с мальчишеской фигурой девиц. Его дрожащая от нетерпения влажная лапа под столом завладела ее круглым коленом. Голубоглазая дива поощрительно улыбнулась, дважды растопыривает пальцы обеих рук. Двести долларов.
- Я, я, - хихикает довольный иностранец.
Такая штучка у него на родине стоит намного дороже. Она точно топ-модель, с опытным, ускользающим взглядом. Коротконогая, вислозадая горничная, мазанув взглядом по немцу и его спутнице, отметила с одобрением:
- А ничего, козочка.
Длинный коридор, покрытый пухлой ковровой дорожкой, заглушает шаги шумно дышавшего от возбуждения толстяка с пухлыми щеками.
В номере, забыв про хваленную западную учтивость, иностранец, как хозяин, ущипнул девицу за грудь, про себя отметив ее резиновую упругость.
Белозубо улыбаясь, она отвела в сторону его нетерпеливую руку. Он изумился ее цепкости и оценил силу гибких пальцев.
- Дядя, не так быстро, - девушка жестом показала, чтоб клиент раздевался.
- Как тибя зовют, детка?
- Анжелика.
- Гут.
Поставив ногу на сиденье мягкого кресла, она высоко задрала черную юбку с разрезом сзади и медленно, очень медленно от кружевного пояса отстегнула прозрачный чулок.
Скаля зубы, слишком белые, чтоб быть настоящими, он скинул пиджак, круглый, как тыква, живот вывалился из брюк и с облегчением обвис. Лежа на кровати, иностранец терпеливо ждал.
Ему нравилась её опытность, он восхищался её профессионализмом. Толстяк по делам и прежде бывал в этом городе, и широкобедрые, смазливые девчушки со своим вульгарным похлопыванием по его животу не могли сравниться вот с этой.
Не спеша, скатав чулок, так же медленно, смотря куда-то в сторону, точно здесь никого не было, девушка расстегнула золотые пуговицы на голубоватой под цвет глаз блузке.
В юбке, черном кружевном лифчике и одном чулке она забралась на кровать и галстуком связала ему руки.
Толстяк, довольно хихикая, с готовностью подставил руки. Любовная игра захватила его, такое он часто видел по телику у себя в Германии. Он похотливо заерзал на кровати, ожидая продолжения банкета.
Вдруг красавица коротким, но мощным ударом в челюсть отключила клиента. Простыней связала ему ноги, широкой клейкой лентой пластыря заклеила ему рот.
Это урок на будущее. Красоте всегда больше верят, чем действительности, она не настораживает, а, наоборот, расслабляет, притупляет бдительность.
Вот и цель, туго набитый долларами бумажник. К чёрту кредитные карточки и фото семьи на память. Пять тысяч долларов и десять тысяч русскими рублями.
В чемодане и сумке соблазнительная грабительница нашла бутылку французского коньяка и три банки черной икры. С запястья неудачливого клиента она сняла дорогой швейцарский “Ролекс”.
- Теперь не спеша на улицу и ходу.
На углу перекрестка, из большой картонной коробки, высунулась всклокоченная неопрятная голова непонятного существа. От него за версту разило жутким недельным перегаром, кислой блевотиной и вонью мусорного бака.
- Душа моя, от щедрот своих удели малую толику  денежных знаков больному на опохмелку.
- Держи, болезный ты мой, с тысячной купюрой еще успеешь в ночной ларек.
И мысленно добавила:
- И спи спокойно в своем картонном раю, пока молодые крысята не облили тебя бензином и не подпалили, как свинью. Ты никто, нет семьи, молодости, свежести и красоты. Ты прошлое.
Ночь, ночь, ночь, - нежно поют патрульные машины.

                2

Свою общагу Ивасюта рассматривал, как бывший Советский Союз. Везде уют, приветствие, тоска, пьянка и ликование. И черт его дернул зайти в гости к Арнольду Феликсовичу Старостину, с которым они познакомились неделю назад во дворе общежития во время пустой беседы о  последних событиях в мире.
Тот жил в том же общежитии, что и Ивасюта, но на более щедрой пищевой ступени. Перед Новым Годом Ивасюта решил поздравить соседа по старой привычке.
Как только он вошел в его комнату, так сразу понял, что попал туда, куда надо. От бутылок с иностранными этикетками все искрилось.
На пятом этаже общежития, в большой угловой комнате Арнольда Феликсовича, кладовщик продбазы Бурыгин, толстый лысоватый мужиченка, ползал на коленях от стены к столу и обратно, тяня беспрерывно, сложив губы трубочкой, как паровоз:
- У - у - у, чих, пых.
Потом он приподнял голову и спросил Арнольда:
- Может, хватит?
Тот ткнул его ногой в шлепанце под ленивый зад:
- Я скажу, когда хватит.
Арнольд Феликсович на самом деле выглядел дедом и всем рассказывал, что до выхода на пенсию трудился на ниве просвещения, а потом развелся с женой и теперь вынужден проживать в общежитии завода.
Так это было, или не так, никто не знал. К нему редко лезли в душу с разговорами о прошлой жизни. Он этого не любил и всячески пресекал любые попытки, что-либо разузнать о нем.
Пронзительный взгляд и резкая речь отталкивали от него людей. Да и компания у него собиралась разношерстная. Молодые крепкие парни в кожанах, пожилые толстяки похожие на коммивояжеров, молодые и не очень ярко одетые девицы и совсем древние старцы, одетые с иголочки. Короче, его остерегались.
В свои семьдесят лет Арнольд обладал спортивной фигурой столетнего старца Конфуция, что подчеркивал изысканный халат из китайского шелка. За круглым столом собралась изысканная компания. Все, кроме Арнольда, были одеты, как на приеме в инвалидном приюте.
Ивасюту усадили за богатый стол и Арнольд Феликсович, положив костлявую руку ему на плечо, властно скомандовал сквозь зубы:
- Раз пришел, то сиди, смотри, но молчи и будешь цел.
Ивасюта согласно кивнул головой, давая понять, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Глава комнаты продолжал:
- В последнее время столичная экзальтированная публика все чаще твердит об изысканности текилы. Утверждают, что процесс лизни, кусни, настолько интересен и необычен, что затмевает привычное потребление водки своей утонченностью и новизной. Ну, так вот!
- Страстным отечественным поклонникам текилы можно ответить словами Козьмы Пруткова: “Если у тебя есть фонтан текилы, заткни его; дай отдохнуть и фонтану”. А еще можно привести рецепт от императора Николая II, дабы российским водкофобам дать весомый и сокрушительный отпор.
- О Николае II Александровиче известно, что он любил выпить водку особым манером, вошедшим в историю под несколько фамильярным наименованием “Николашка”.
- Ну, здесь уж народ постарался. Мы с удовольствием приводим этот рецепт ниже и предлагаем отечественным любителям текилы взглянуть по-новому на родной российский продукт?
- Даю бесплатно рецепт “Николашки”. Записывайте, пока говорю. На рюмку водки кладут плашмя кружок лимона. Сверху на одну половину кружка насыпается слой натурального кофе мелкого помола, на другую - слой сахарной пудры, или сахарного песка. Чтобы эти слои в процессе укладывания не смешались, можно на кружок лимона поставить на ребро столовый нож.
- Процесс потребления состоит в следующем. Кружок лимона кладут в рот и слегка надкусывают или же жуют, но при этом делают не более двух жевательных движений.
- После этого лимон отправляют языком за щеку. Быстро выпивают рюмку водки и закусывают тем же кружочком лимона. Ощущения не передать словами. Водка пьется легко, и остается великолепное послевкусие. Попробуйте “Николашку” и успокойтесь насчет текилы.
- А теперь перейдем к делам нашим грешным и будем решать, что нам делать с нашим многоуважаемым старпером.
Все с осуждением и интересом посмотрели на старпера, одиноко сидевшего в сторонке на табурете, низко опустившего голову и думающего тяжкую думу.
Конфуций продолжал:
- Он провалил нам операцию на Украине. Хапнул так много, что за ним увязалась милиция и вагон с тухлой тушенкой, которую мы хотели толкнуть здесь за первый сорт был остановлен на границе, где и достался в подарок нашим меньшим братьям. Убыток составил? - он на минуту задумался.
В комнате наступила гнетущая тишина, только кладовщик все ползал на коленях и уныло гудел, изображая собой паровоз. Арнольд взял со стола банку с кизиловым вареньем и опрокинул её на голову ползающего Бурыгина:
- Ну, надо же меру знать, скотина.
Кладовщик приподнялся и на полусогнутых побежал на общую кухню отмываться, бормоча себе под нос:
- То им изображай паровоз, то опять не угодишь.
А в комнате продолжался тяжелый разговор.
- Старпер нам должен компенсировать убытки, и с этой минуты мы включаем счетчик: сутки - сто тысяч рублей.
Старпер разом вспотел, затрясся, из носа полилась мутная жидкость. Вжав голову в плечи, он покорно ждал своей участи. Через несколько минут старшой хлопнул в ладоши.
Из коридора вошли два здоровенных молодых татарина, открыли настежь окно,  взяли старпера вместе с табуретом, и, не проронив ни слова, выбросили его вниз головой в морозную тихую ночь. Оба были сильны, так как подрабатывали носильщиками на Казанском вокзале.
Заседание гопкомпании продолжалось. Все активно, как кони на водопое, навалились на ликер, закусывая его шпротами. Из старого патефона звучал чарующий голос Руслановой.
Конфуций-Арнольд   сидел с грустным видом и говорил, ни к кому не обращаясь:
- Жалко Афанасия, он ведь когда-то классным шнифером был. А потом мы с ним вместе в пятом тресте ресторанов и столовых лихо работали, ещё при Хрущеве.
Он налил рюмку “Посольской”, накрыл её кусочком хлеба и поставил на подоконник. У двери татарин Равиль и по совместительству личный телохранитель китайского мудреца отсчитывал крепким ребятам из Казани рубли за труды.
Ивасюта под благовидным предлогом, что-то бормоча об оставленном на плите чайнике, выбрался из-за стола и давай Бог ноги в свою комнатенку, к своим простым, понятным и милым соседям.
- Ну и Конфуций, ну и дед!
В дальнейшем Ивасюта зарекся посещать Конфуция, прервал все отношения с ним, дал себе клятву молчать об увиденном, а при воспоминании о той ночи мелко крестил себя у пупа и только просил Бога только об одном:
- Господи, спаси и сохрани!
На углу общаги в темноте стояла патрульная милицейская машина. Но при виде свободного полета старика из окна, она резко развернулась и лихо покатила на базу.
Опытный сержант говорил молодняку:
- Опять стариков учат. Это ещё что. В прошлый раз из окна одного голышом выбросили, а в задницу бенгальский огонек вставили в качестве фейерверка. Но, вы смотрите мне, ничего не видели, ничего не слышали. Не до жиру - быть бы живу.

                3

- Что-то милицейских машин многовато разъездилось, не по мою ли душу? - думала голубоглазая девушка, поспешно удаляясь от гостиницы.
Что ж, на вольную волчицу всегда найдутся охотники. Но кто же возьмёт стреляную волчицу, не боящуюся даже красных флажков. В груди радость, а в ногах легкость и неутомимость.
- Я дочь ночи, только она одна излечит меня от испепеляющей ненависти.
Обратившись к реке кормой, на бетонном постаменте застыл старый зеленый танк. Под ним разбиты цветочные клумбы. В темноте так и кажется, что в любой момент из единственной пушки он может открыть яростную пальбу, хотя все его нутро давно забито битыми бутылками и человеческим дерьмом.
Очень быстро недавние святыни становятся отхожим местом, сначала для политиков, а потом и для бомжей.
Кончики горящих сигарет в черноте парка рисуют багровые сполохи. В глубине парка - жуть и мрак! В жутком мраке парка таятся самые сокровенные человеческие страсти.
Желтый кружок на траве, освещается двумя фонариками. На газетах незамысловатый закусон, бутылки. На коленях здоровенного мужика в наколках, наверное, только что откинулся с зоны, голова тетки, пьяной в стельку. У двоих, в блатных кепочках, в руках драные карты.
На носочках голубоглазая бесшумно проскользнула мимо и растворилась в темноте. Она ничего и никого не боится, под эластичной резинкой чулка спрятан кнопочный стилет с вылетающим из ручки лезвием.
- Но что это?
Рядом с кустом, где спрятана её сумка с одеждой, трое крысят, зажав рот отчаянно отбивающейся девушке, с вожделением уже сорвали с неё юбку.
Еще немного, и станет она их добычей, все понимающих, но не желающих никого и ничего слушать. Они желали только одного, удовлетворить свою гнусную похоть, а на все остальное им было наплевать с высокой колокольни. Рыцарей в наше время нет, а если и есть, то они далеко отсюда, в теплых кроватках. А это их территория.
Оттого что они никто и ничто, их поступки неясны и сумбурны. Но неведение и глупость караются природой вещей не менее жестоко, чем откровенно злой умысел.
Тяжело дышащая и сопящая четверка с треском рухнула в кусты.
- Да они ж напоролись на мою сумку с одеждой! А без неё садиться в автобус, или такси, значит, засветиться.
Блатной торопливо пришепетывал:
- В такую ночь, когда цветёт сирень, надо влюбляться, ходить до утра взявшись за руки.
- Ах, какая сопливая романтика, сентиментальность и возвышенная чепуха. Крысят не научили возвышенной любви. И они вышли на свою крысиную охоту. Добыча - самый слабый и беззащитный пол.
Бомжихе в ее картонном раю пока больше везёт, нежели этой девчушке.
- Чёрт возьми, один из этих крысят поднял мою сумку.
Глубоко, как на тренировке, голубоглазая вздохнула и на вздохе пошла в наклон, одновременно перенося тяжесть тела на левую ногу.
Двое остались на месте, держа за руки и ноги ослабевшую девушку, третий же насильник сделал несколько шагов по направлению к голубоглазой. Рот в широкой ухмылке, руки, как грабли, растопырены, лицо в прыщах.
- Ба, да к нам ещё одна пожаловала белочка, наверное, уж, замуж, невтерпёж.
Вика отчетливо видела три точки - солнечное сплетение, шею и височную часть черепа. Чтоб поразить хотя бы одну из трёх и секунды достаточно.
Молниеносный удар ребром ладони по кадыку насильника прервал тираду. Удар вполсилы, иначе смерть.

                4               

Неловко икнув, длинный переломился пополам и боком повалился на траву, обильно поливая себя и все вокруг неудержимой блевотиной всего съеденного и выпитого за этот вечер.
Мощный удар ногой в нос опрокинул на спину другого, парнишку лет шестнадцати. Лицо его залилось кровью. Короткий мык: - “Мама!” - и он захлебнулся в кровавых соплях.
- Поздно маменьку вспомнил, крысенок. Теперь прежде будешь думать, а уж потом делать.
Голубоглазая тут же захватила руку третьего, худощавого в черной майке и белых кроссовках, использовав его же энергию движения навстречу.
Когда ноги противника оторвались от земли, она резко переменила положение тела, послышался хруст кости. Потом вой, болевой хрип мальчика и короткий стон.
- Походи месяца два  с поломанной рукой, крысенок.
Вот, наконец-то, крысята узнали изнанку жизни в ущельях ночного города. Мозги их избавились от небольшого груза знаний в целях познания недоступного теперь им наслаждения.
Когда же они начнут утром трезво размышлять, то обнаружат много несуразностей этой ночи. Против их произвола, нашлась другая сила, сознательная жестокость, которой  поставила их на место.
- Теперь с сумкой надо отбежать в сторону и переодеться.
Испуганная, растрепанная дурочка, уже успела натянуть надорванную юбку и  вцепилась в избавительницу обеими руками, боясь остаться одной.
Хотя в судьбе одного человека за столь короткое время вряд ли может выпасть такая смена событий.
Вика давно вывела для себя человеческую аксиому, это уровень зла, а, значит, нет смысла убивать время, делая добро на этом уровне.
Добро только появляется и проявляется на животном уровне, и на уровне вечности. Отсюда она крайняя индивидуалистка, и эгоистична.
Девушку, наконец, прорвало. Рыдая, как все униженные и оскорбленные, она выплескивала текст без малейшей паузы.
Сейчас неважно, что она говорит, главное ее состояние. Девушка еле поспевала за широко шагавшей спасительницей. Та же с раздражением думала, что от этой дурочки так просто не отделаешься.
- Эти крысята в кустах давно поджидали жертву, но ошиблись, в кустах полно свежих окурков. В их возрасте юношеская сексуальность весьма опасна.
- Им надо было начинать с податливых девочек, а лучше пусть снимают молодецкое напряжение в чреслах водкой, бормотухой, политурой и прочей гадостью, кому, что бог пошлет. Не все ли равно, от чего подыхать?
Приглаживая рукой растрепанные короткие волосы, потерпевшая непонимающе качала головой. Ее успокаивал густой голос спортивного вида девушки, старше её, видимо, лет на пять.
Нервозность, вызванная страхом, привела ее в состояние, граничащее с религиозным экстазом. Вика морщилась, считая все непосредственные проявления чувств фальшивыми.
В фешенебельном центре города, где раньше обитало только городское и районное начальство, теперь жили те, у кого появились большие деньги, даже вахтёрша в доме сохранилась.
Девушка со слезами на глазах упросила свою спасительницу зайти к ней, хотя бы минут на десять.
- В квартире никого нет, родители за границей.
Голубоглазая прикинула и согласилась: может, хата этой девочки, да и она сама в дальнейшем могут ей пригодиться.
Большая великолепная люстра ослепительным светом выявила всю роскошную обстановку зала, дробясь в хрустале импортного дорогого серванта. Ноги утопали в пушистом ворсе громадного ковра.
На полках толстые книги в солидных переплётах, много старинных.
- Девочка много читает, это похвально. Но лучше бы иногда заглядывала и в секцию каратэ.
Возле японского цветного телевизора мягкие кресла, напротив музыкальный центр.
Шикарный мягкий уголок приглашал отдохнуть, расслабиться, забыться в неге. В зеркале настенного бара отражались дорогие бутылки.
Хозяйка предложила своей новой знакомой заглянуть в холодильник на кухне, и выбрать всё, что ей понравится.
Всё существо кричало и требовало, как можно скорее смыть с себя следы гнусных лап насильников. Только тогда, душа немного успокоится, хотя это нападение не скоро сотрётся из ее памяти.
Вика уселась на пуховик и достала из сумочки “Ролекс” толстого иностранца - в её распоряжении остался лишь час. В двенадцать общагу закроют и никого не пустят в нее до утра.
Двухметровый финский холодильник, отделанный под мореный дуб, набит разными деликатесами, есть даже колючий, буро-зеленый ананас, похожий на громадную кедровую шишку.
Вика ножом вспорола банку семги в масле, напластовала салями, на два ломтя хлеба толсто наложила черной икры. Хлопнула банка чешского пива.
Из ванной крикнула девушка, попросив сходить в спальню и в шкафу на нижней полке взять банное полотенце.
Голубоглазая невольно отвела глаза, белые щеки чуть порозовели. Но, преодолев своё странное смущение, она преувеличенно пристально стала разглядывать не перестававшую говорить без умолку хозяйку.
Тело её сплошь усеяно черно-синими пятнами кровоподтеков. На край вместительной ванны она поставив узкую изящную ступню, тщательно и долго тёрла все тело и особенно то место,  ради которого совершается столько подвигов и преступлений.


                5

- Груди у неё торчком, попка, как репка. Вся она точно старинная статуэтка, - отметила про себя Вика, - лакомый кусок мог бы обломиться крысятам.
- Вика, - Наташа умоляюще заглянула в её глаза. - Ты должна остаться у меня ночевать. Я тебе всем обязана, мы не должны терять друг друга из виду, я обязана тебя отблагодарить. Ведь ты мне жизнь спасла, после всего этого, они могли меня и убить.
Вика усмехнулась: когда женщина совершает красивый поступок, то за этим всегда скрывается какая-то глубинная корысть.
В черных глазах хозяйки, больших выразительных, горело такое восхищение, что поражало своей интенсивностью, казалось, оно выплескивалось из глазниц.
В голубоглазой было всё то, чего ей всегда недоставало: уверенность, независимость, смелость и сила.
Вика искоса поглядывала на свою новую подругу, отмечая ее полные, свежие губы, римский нос и изящно вылепленный подбородок.
Неожиданно захотелось подушечками пальцев коснуться пушка на губе, ощутить его нежность и бархатистость.
Впервые она отметила: разговор с красивой женщиной отличается от разговора с мужчиной - какое-то новое возбуждение, необыкновенное удовольствие, особый аромат.
Наверное, всему этому виной желание понравиться, привлечь к себе внимание. Но почему именно к ней, и в данный момент?
- Какие у тебя необыкновенно чудесные руки! - вдруг нежно  произнесла хозяйка, поцарапанными пальцами в пятнах зеленки провела по руке Вики, расслабленно лежавшей на краю стола. - Такие белые, мягкие, умеющие ласкать, но в то же время могущие ломать человеческие кости.
Записав телефон Наташи, Вика опять растворилась в ночи. В беседке, неподалеку от дома своей новой подруги, она преобразилась. Оттуда выскользнул гибкий парень в чёрных спортивных штанах с цветными лампасами, водолазке и кроссовках. Очень красивый парень с длинными, до плеч, вьющимися белокурыми волосами.
На площади Ленина, откуда видна часть древнего монументального пристанища коммунистов, где незыблемый бетонный Ильич вытянутой рукой показывал на всё то, что так и осталось недосягаемым, светлым и будущим, парень взял такси.
Частник вначале заартачился, мол, в северном микрорайоне в такое позднее время на обратную ходку вряд ли найдёшь пассажиров.
Но когда парень пообещал заплатить за оба конца, слюнявый сразу же согласился. Возле пятиэтажки общежития, где жил разношёрстный люд, парень огляделся, прислушиваясь и низко надвинув на глаза бейсболку.
- Около четырёх часов ночи, самый крепкий сон.
Она бесшумно открыла отмычкой двери, поднялась на второй этаж и незаметно проскользнула в свою комнату.
Мать Вики была дояркой в колхозе. Своего отца она никогда не знала, так как его у нее никогда и не было. Но в семье было шестеро детей. Мать работа с утра до ночи.
Телевизора в доме тоже не было. Все новости в дом приносила старая черная тарелка времен войны, да сельский клуб.
В редкие минуты экран клуба уносил ее в невиданную роскошную жизнь, где все женщины были красивыми, а мужчины галантны и воспитаны.
Только сельская школа была ее отдушиной. Там она спряталась от людей, от всех посторонних глаз. Вика чувствовала себя несчастной.
Крохотная песчинка в огромной пустыне. Невольно она запомнила те слова, что сказала ее единственный друг, и учитель по совместительству Марья Ивановна:
- Не будь вот таких вот песчинок как ты, моя дорогая, не было бы этой огромной и величественной страны - Россия. Без нас, она ничто. Так что помни, ты личность, и не стоит прятать себя за иллюзиями совершенства.
Марья Ивановна была ее хорошим другом, она всегда помогала ей в ситуациях, когда Вика устраивала дома сцены со слезами.
Именно по этому, в этот раз она не пошла напрямик к ее дому, а решила сначала прогуляться до озера и обдумать все самой, а уже потом, подойти к дому учительницы с другой стороны.
  Отвлекшись от своих неприятных мыслей, она шла по знакомой тропинке ведущей к огромному камню, с которого открывается великолепный вид на огромное озеро “Белое”, по названию которого получила свое название и деревня.
Она была одинока. В этом мире никто ее не понимал. Пытаясь выразить свои чувства и эмоции, она делала шаг за шагом, каждый из которых был неверным.
Оборачиваясь назад, она видела только бессмысленные попытки сделать так, что бы ее поняли. Но ничего не выходило. Она мечтала о свободе и понимании. Никаких обязанностей и обязательств, которые бы ее угнетали, но это была только ее мечта.
Если бы кто-нибудь ее понял! Что бы тогда было? Вика  не знала, да и никто не знал. Ей никто ничего не говорил. Поэтому она ошибалась на каждом шагу.
Ее окружали люди, от которых она ожидала одних насмешек и неприятностей. Разочарование преследовало ее по жизни.
Вика была одинока, даже не смотря на то, что у нее были друзья. С ними она не задумывалась о своих проблемах. Хотя, наверное, это эгоизм, везде и всегда думать о своих проблемах.
Вика не любила размышлять на эти темы, но ничего не могла с собой поделать. Она часто задавалась риторическими вопросами, но, как всем известно, на них нет ответов. Беспросветная деревня вокруг.
И жизненный путь ее должен был закономерно лежать от смердящего коровника, до зловонного савана.

                6

Самое ужасное, что было в жизни Вики, это то, что она не понимала себя. Ах, если бы она разобралась, то  все стало бы намного проще. Но жизнь - она на то и жизнь, чтобы быть сложной.
Вика хотела быть сильной, и в тоже время она не любила быть одна.
- Возможно, это не так уж плохо? Я одна, могу делать то, что хочу, и не от кого не зависеть. Лишь бы поверить в это по настоящему.
До восьмого класса голубоглазая Вика была хоть и шаловливой девочкой, но не доставляла матери много хлопот. В восьмом все изменилось.
Вика, признанная первая красавица класса, стала злобной, и раздражительной, и в то же время потеряла интерес к школьным занятиям. Беспросветная бедность и отсутствие всяких перспектив на будущее угнетало ее.
К ней приклеилась кличка "злюка" за то, что она из-за любого пустяка могла закатить истерику, а то и драку. Сдав еле-еле на тройки школьные экзамены за восьмой класс, Вика решила ехать в Москву - зарабатывать себе  светлую и чистую жизнь.
Поехать в Москву подзаработать Вика решила уже давно, но осуществить свои планы решилась только в июле 2000 года. Собрала вещи и отправилась в столицу. 
Полгода от Вики не было никаких новостей. Мать, брат и сестренки сначала просто ждали. А потом и ждать перестали. Вскоре беспокойство сменилось тревогой, - раньше-то Вика так далеко не уезжала из деревни.
Тогда мать решила обратиться в милицию - мало ли что могло случиться с деревенской девушкой в большом городе. В середине июня 2001 года пришли печальные новости: приехали из милиции и пригласили на опознание тела. В Москве нашли обгоревший труп, который по всем приметам походил на Вику.
Мать и брат только взглянули на труп, которое лишь смутно напоминал человека, и решили: да, это их Вика. Труп сильно разложился, поэтому гроб из морга повезли сразу на кладбище.
На могилке вкопали крест. Обошлись без таблички с датой смерти - ведь никто не знал точно, когда Вика сгорела. Решили сначала получить свидетельство о смерти - ведь там будет указана точная дата.
В это время ничего не подозревавшая Вика работала в Москве уборщицей спорткомплекса и проживала в общежитии уже проданного за долги завода.
Первого августа Вика стояла на остановке метро «Пролетарская». К ней подбежал сосед из родной деревни.
 - Ты же умерла. Тебя давно  похоронили!
Он и рассказал Вике, как ее мать и брат ездили в Москву на опознание, как собирали деньги на похороны. Вика схватилась за голову и - скорей в родное село.
Мать могла не перенести смерти дочери: два года назад, вот так же уехав в Самару, трагически погибла под колесами автомобиля ее сестра-близнец.
Безутешная мать два года носила на могилу Вики цветы, а она вернулась живая и невредимая. Добравшись на автобусе до соседней деревни, Вика позвонила и  попросила позвать к телефону мать. Та долго не хотела подходить к телефону:
- Какая Вика? Она же умерла! Не шутите так.
Мать отказалась ее признать. Брат подрос и ни с кем не хотел делить дом. После мнимой смерти у девушки полная неразбериха с бумагами - в загсе-то свидетельство о смерти уже выдали родственникам, и аннулировать его не собирались.
 А в морге, где некоторое время лежал труп, который похоронили вместо Вики, с родных требуют деньги за хранение тела. Так Вика осталась без родного угла и без близких родственников.
В Москве она устроилась в фирму уборщицей. Этой же фирме и принадлежало общежитие возле закрытого за долги завода. Ей повезло, что она получила койко-место в бывшей заводской общаге. 
В первый же вечер Вика увидела, как к общежитию приехали москвичи на джипе.
- Девки, кто хочет трахаться, лезьте в машину.
В машину набилось столько желающих, что дверь не могли захлопнуть. Мужики быстро увезли девушек в ночь.
Городские парни сразу стали посматривать на девушку из деревни с нескрываемым мужским интересом.
Не раз она слышала предложения типа:
- Что нам, кабанам, в лесу не надо нагибаться, - нравы стали простые, похабные, никто и ничего не стеснялся. Эпоха стыда, как и все остальное, закончилась.
Она считала выше своего достоинства даже огрызаться на глупые шуточки. Летним вечером Вика вместе с лучшей подругой Катей, собрались на местную дискотеку.
Возвращались в одиннадцать вечера. Спать еще не хотелось, и подружки решились прогуляться перед сном. Девушки шли по дороге, наслаждаясь вечерней прохладой, и беседовали.
Отплевываясь от дешевых сигарет, появилась стайка местных девиц. Все с шестимесячной завивкой, с красным облупленным лаком на грязных ногтях с траурной каймой, в коротких выше колен юбках, с кокетливым разрезом сзади.
- У вас, наверное, в Тамбове такого и не бывает. Вчерась Людке скорую вызывали, думали приступ аппендицита. А у нее вместо аппендицита мальчик родился. Мать в шоке, кинулась к ее ухажеру. Но тот о женитьбе даже слышать не хотел.
- А что, вы не предохраняетесь?
- А зачем? Это только у вас в деревне бывают всякие “СПИДы” и “гонореи”, а у нас сделать аборт, все равно, что высморкаться, или насморк вылечить.
Далее, разумеется, разговор зашел о парнях.

                7

- У нас во всем квартале, - рассказывала подружка, - занимаются двумя вещами, пьют и совокупляются. Сосед с соседкой, учительница с учеником, и даже мать с пасынком.
- Здесь это норма. Как правило, родители не таятся от детей, да и наблюдать за домашними животными приходится часто.
- Однако городские сексуальные “гиганты” не блещут разнообразием. Поцеловать в губы, помять грудь, сделать несколько возвратно-поступательных движений и, собственно говоря, все.
Тогда ошеломленная Вика рассказала Кате, что в их деревне такого распутства нет и в помине, на что прошедшая через все Катя откровенно расхохоталась.
Было уже довольно поздно и скучно, и они уже собрались разойтись по домам, как вдруг услышали грохот, из-за поворота выехало трое мотоциклистов.
Вика испугалась, решив, что это бандиты, и уже собиралась хватать подругу за руку и бежать. Но Катя сказала:
- Не бойся, это местные ребята из соседнего квартала, мои друзья.
Вика познакомилась с ними, они немного постояли, поболтали о разном. Вике стало немного стыдно за свой страх, ей не хотелось выглядеть деревенщиной и трусихой в глазах подруги, и она решила немного побыть с ними.
Ей даже понравился Юра. Это довольно симпатичный усатый парень, лет двадцати. Он был невысок, но хорошо сложен, видимо, занимался спортом. Ребята весело подшучивали над ней, так как Катя им сказала, что Вика приехала в Москву из дальней деревни.
Решив, что время позднее, Вика отправилась в общежитие. Возле общежития, в темном переулке, Юра схватив одной рукой за пояс, а другой рукой зажав рот, потащил ее к сараям.
В сарае он повалил девушку на спину и, сев верхом, стал срывать с нее одежду.
- Это все для твоего же блага,  - горячо шептал он, затем несколько раз ударил ее по щекам, - а если не заткнешься, позову ребят, а они по тебе по очереди пройдутся.
Сорвав блузку и лифчик, он ремнем связал ей руки за спиной. Блузку скрутил жгутом и засунул в рот, чтобы не орала. Потом он снял с Вики оставшуюся одежду и разделся сам.
Девушке стало холодно и очень стыдно. Она впервые увидела голого мужчину. Вика лежала и плакала, думая только об одном.
- Черт с ней, с девственностью, пускай делает со мной все, что хочет, лишь бы только не убил.
Пока Юра развлекался с Викой, Катя с Сергеем и Гошей развели костер. Из сумки появилась бутылка портвейна, которая пошла по кругу.
Пили за здоровье Вики и Юры, курили, и прислушивались к звукам из сарая.
- Сейчас он покажет этой деревенской дурочке, где раки зимуют, - весело сказала Катя. - Юрка человек с опытом. Бык борозды не испортит. По себе знаю!
Ребята стали обсуждать, кто из них попробует затем деревенскую телку.
- Наверно она ничего, вкусная, только вот немного костлявая! - весело шутили они.
Парни стали обсуждать, а потом решили, что хватит тянуть быка за хвост. Портвейн подогревал их фантазии, и разговор становился все более неприличным.
Если бы они знали, что происходит там, в сарае. Когда у Вики прошла истерика, Юра лег на нее, начал целовать сначала лицо, потом шею, потом начал тискать и покусывать груди.
Потом, еще немного погладив, он схватил ее длинные волосы и накрутил на свою руку, выгнув девичью голову назад.
Он сказал, что если Вика сама не раздвинет широко ноги, он сделает ей очень и очень больно. Юра поднялся, все еще голый, сел рядом и сказал.
- Сейчас я развяжу тебе рот. Только без фокусов. Неподалеку сидят мои кореша. Если я сейчас свистну, представляешь, что они с тобой сделают?
Вика увидала в углу сарая лом. В этот момент девушка поняла, что сейчас будет навеки опозорена и обесчещена. Завтра вся общага узнает об этом.
- Хорошо, я сделаю все сама. Только лежать на камнях мне неудобно, давай переляжем.
Довольный своей победой Юра согласился, отпустил ее полосы и развязал руки. Вика поднялась на ноги, ловко схватила лом, и изо всех сил ткнула им парня в грудь.
Острый зуб с хрустом вошел в тело. Парень упал и дернулся. Вика навалилась всем телом на лом, который свободно погрузился в Юру до половины. Взгляд насильника стал стекленеть, изо рта пошла кровь. Он дернулся, как червяк на крючке, и умер.
В этот момент Вика опять испытала наслаждение, куда более сильное, чем от подготовки к сексу. Ей захотелось человеческой крови.
Парням тоже захотелось веселья. Они потанцевали возле пионерского костра и, хлебнув для храбрости мутного портвейна, решили разыграть в карты готовую на все  Катю.
Захмелевшей Кате была все равно, этот номер  с ней уже все проделывали не раз. Вскоре она оказалась в объятиях победителя. Сергей, единственный парень, оставшийся не у дел, решил не мешать парочке и посмотреть, что делает Юра с Викой в сарае, а при случае и продолжить обучение деревенской недотроги искусству городской любви.
То, что он увидел, привело его в ужас. На залитом кровью полу лежал его друг, приколотый ломом к полу, как бабочка иголкой в коробочке. Долго смотреть на это эффектное зрелище ему не пришлось. Кусок стальной трубы обрушился сзади на его голову, и он тихо отошел в мир иной.

                8

Тем временем обессилевшая Катя перевернулась на живот, и вздрагивала от крепких объятий своего кавалера, который продолжал с усердием и сопением, как похотливое животное, работать.
Краем глаза она увидела свою подружку,  выходящую из сарая. Она открыла рот и хотела закричать от ужаса. В руках у Вики был лом, с  которого капала свежая кровь.
- Сейчас твой черед! Предательница! - заорала Вика и одним махом приколола Гошу и Катю друг к другу, навеки соединив любовников.
Затем она перетащила все трупы подальше в глубь сарая, взяла из костра горящую головню и бросила ее внутрь. Промасленный сарай загорелся так быстро, что она едва успела выскочить.
- Что я наделала! - говорила она, присев на траву, и, как завороженная, смотрела на разгорающееся пламя.
Смотреть на пожар выбежала вся общага и жители соседних домов. Вика, не замеченная никем, замешалась в толпе. После того, как пожар закончился, к осмотру места преступления приступила бригада следователей. Преступников в дальнейшем так и не нашли, а дело списали на бомжей.
Через неделю Вика пришла в спортивный зал и записалась в секцию каратэ. Плату с нее не взяли, так как она согласилась бесплатно мыть по вечерам весь спортивный комплекс.
Вика навсегда запомнила историю татарки Альфии, о которой рассказывали девчата в общаге и очень завидовали, как ей повезло, что она сумела выйти в люди.
Альфия приехала в Москву за долгожданным счастьем. Именно в этом проявился, наверное, её отчаянный и решительный характер.
Из рабочей дыры Татарии и прямо в столицу. Там она получила новый статус, который выражался в одном емком и странном слове ”лимита”. Хотя странного здесь ничего не было.
Просто Альфия хотела ухватить от жизни счастливый билетик. Ох, какой же горький оказался этот билетик. Подземная дорога ужасов показалась бы веселой милой шуткой по сравнению с тем, что выбрала себе наша провинциалка.
Она работала маляршей, жила с такими же девушками, как сама, в общежитии в комнате на десять человек. Вместо дома сплошной вертеп, крики, пьянки, драки, поножовщина.
Девки снимали мужиков и тащили в эту злосчастную комнату. Там катали групповуху, а всем не желающим примкнуть к гульбищу, сухо говорили:
- Замрите под одеялом.
Но это был ещё не кошмар. Настоящий ужас начинался с восьми утра, то есть в тот момент, когда Альфия заступала на своё рабочее место. Вечный запах краски, от которого щипало в глазах, а в глубине носа возникали болезненные кровавые корки. Руки покрывались ссадинами, порезами, кожа трескалась, из неё сочилась кровь.
Бригадир, толстый, пузатый хохол, насквозь провонявший салом, луком, чесноком и прокисшим самогоном, пробовал всех своих работниц подряд в каптерке на мешках с цементом.
Кто не соглашался, отправлял на самую низкооплачиваемую работу. Альфия на всю жизнь запомнила запах краски и белил в холодном, не отапливаемом помещении.
Летом же наоборот приходилось вкалывать на июньском солнцепёке, от которого кружилось в голове, кровь хлестала из носа, глаза переставали видеть.
За всю эту каторжную, хотя и добровольную работу, Альфия получала гроши, которых даже не хватало от получки до аванса. Рядом жил своей жизнью огромный город, в котором осуществлялась мировая политика, где-то бегали иностранцы с видеокамерами и фотоаппаратами, снимая древности, реликвии и прочие достопримечательности.
Альфия не видела ничего, кроме стены перед собой, которую надо было постоянно мазать и белить. Она даже просыпалась в холодном поту.
Ей снился странный сон: она взлетает, но не для того, чтобы как птица подняться ввысь, вздохнуть полной грудью свежий воздух и увидеть прекрасный ковер земли.
Какие-то силы поднимают её вверх, в руках у неё кисть и ведро с краской, и вот она начинает красить небо в серо-зеленый цвет, которым окрашены стены коридоров власти.
Она плачет, не хочет красить небо, но рука сама водит кистью, привычно и монотонно вверх-вниз, вверх-вниз.
И вот уже нужно закрашивать солнце. Солнце не поддается, сопротивляется, пробивается сквозь краску, но она мажет и мажет, тыча в него своей кистью.
Солнце исчезает, становится холодно, темно, сыро. Тут она просыпается, подушка полна слез. На соседних кроватях безудержно храпят её пьяные “товарки” в обнимку с какими-то чуреками.
Однако самым страшным в этой лимитной жизни был голод. Нет, это был не духовный голод.

                9

Альфия не читала ни книг, ни газет. Она ни разу не ходила в театр. Для пищи духовной нужны силы, а их, увы, уже не осталось. Да и одеться было не во что.
Когда Альфия приехала в Москву, она месяца три выглядела, как типичная провинциалка: старомодные туфли, неказистое платьице, прическа дурнушки.
Скоро она превратилась не в столичную “ципку”, а просто в ”лимиту”. Ей все время хотелось есть, просто есть, как большому животному. Сначала, закрыв глаза, она видела татарские национальные кушанья, жареную курицу, или душистые пельмени в миске.
Постепенно все эти лакомства исчезали. Она мечтала уже порой о простой городской, или, как её раньше называли “французской” булочке  за шесть копеек.
Смех сказать, но и их порой не оказывалось. И тогда ей оставалось только мечтать. Вот у неё в руках пирожок с поджаристой корочкой, с хрустящим хлебным ободком наверху, как гребенкой.
Она отламывает кусочки, кладет их в рот, и они тают, как мармелад. Всё это виделось ей, а в животе начиналось урчание, постепенно перераставшее в острую боль.
От голода ее крутило так, словно она выпила серной кислоты. Она боялась даже посмотреть вниз, ей казалось, что желудка больше нет, а вместо него кровоточащая дыра, через которую видно позвоночник.
Однако так плохо было не всем девкам из общаги. Вон, Тонька-стерва, на работе почти не появлялась, денежки водились, и одевалась очень неплохо.
Ей повезло, она родилась красивой, и мужики ходили за ней косяком. Только выйдет вечером на Арбат, и тут же десятки выгоднейших предложений.
Альфия тоже пробовала выходить. Но её принимали за уборщицу, которая по недомыслию оставила метлу и мусорную корзину за углом.
Как-то она увидела группу молодых красивых парней и попыталась постоять возле них. Но они гавкнули на неё:
- Пошла вон, лимита.
Так Альфия поняла, что в столице ей делать нечего. Она потом долго рыдала около зеркала, ненавидя свою внешность. Она чуть было не ударила зеркало кулаком.
И тут вдруг ей вспомнилась мысль, кого-то из великих, что она слышала в своем последнем восьмом классе обучения. Мысль проста до гениальности: если курицу одеть в платье герцогини, да нацепить бриллиантов, она и впрямь станет герцогиней.
Когда на следующий вечер Тоньку притащили вдрызг пьяную из очередного борделя, Альфия помогла ей раздеться и уложила в кровать.
А Тонька спьяна все хихикала, тыкала в Альфию пальцем и бормотала:
- Мужики они баловники такие, ну тебе этого не понять. Ты ж у нас уродина.
Из кармана Тонькиного платья вывалились какие-то бумажки. Альфия подняла и остолбенела: зеленые купюры с портретом какого-то иностранца, а не борца за свободу всех угнетенных народов товарища Ленина.
Дородный господин умильно улыбался и подмигивал Альфие с купюры. И она поняла: её час настал. Альфия побежала к коменданту и все рассказала. Тот взял двух дружинников и пошел посмотреть лично.
Милиция долго составляла протокол. Затем появился человек из госструктур, перед которым по стойке смирно застыли милиционеры.
Он взял зеленые и сунул их в карман, а Альфие дал повестку со странным адресом. Милиционеры уволокли Тоньку, как сказали, в КПЗ для дальнейшего выяснения, а Альфия на следующее утро счастливая пошла по указанному адресу.
Так она стала внештатным сотрудником УКГБ СССР по городу Москве и Московской области. Оказалась на редкость смышленой и исполнительной. Ей поручали все новые и новые задания, давали деньги, приодели, помогли получить отдельную комнату в коммуналке, в ПТУ устроили. Ей повезло.
Ей казалось, что сам бог спустился к ней. Она чувствовала себя Золушкой на балу у принца. Впереди начиналась новая жизнь, счастливый билет, оказалось, выпал из Тонькиного бархатного платья.
С Викой Ивасюту свел случай. Как-то стоял он возле железнодорожных касс вокзала в очереди. С середины апреля и до конца сентября он отмантулил в геологоразведывательной партии, в горной тундре.
Он был в кирзовых разношенных сапогах, в грязно-серой телогрейке, возле ног стоял туго набитый рюкзак. Обернулся, а личико изящной маленькой дамочки чуть ли не уткнулось ему в спину.
Большие влажно-голубые глаза полузакрыты матовыми веками, лепестки нервных ноздрей трепещут, а смугловатые щечки румянятся. Запашок от Ивасюты ядреный, как его не отмывай, долго еще продержится сладковатая прель редко мытого тела, запах кедровой смолы, влажного ягеля, и гарь бесчисленных костров.
Поболтали о всякой всячине и почувствовали друг в друге родственные души. Бросив очередь, на такси они укатили в парк возле кинотеатра “Ташкент”, где облысевшие лиственницы мертвенно чернели тяжелыми узловатыми ветвями, а под ногами с металлическим шорохом перекатывались сухие кленовые листья.
Ивасюта и Вика не видели бездумной тоски и заброшенности городского  парка, почуявшего снег. Сладкими от ликера губами, как безумные, они целовались на скамейке, засыпанной медными иглами и ломкими желто-красными листьями. Они почувствовали в друг друге родственные души.
Вместо противной общаги, где его никто не ждал, он уехал с Викой к ее подруге,  с этой странной и изящной, как горностай, маленькой женщиной.

                10

В жилах Вики текла гремучая смесь русской и молдавской крови. Ивасюта никогда не знал заранее, чего от нее можно было ожидать. Если б это стало возможным в общении, она бы вообще отказалась от слов - только взгляд,  улыбка, касание, поцелуй, жест. И он все должен разгадать.
- Что случилось?
Молчит, губы кусает, а в глазах такая боль, такое страдание. Потом взрыв.
- Ты ничего не чувствуешь?
- Что я должен чувствовать?
И Вика рассказала ему свою историю. Со всеми подробностями. Тогда он и решил заработать им на квартиру в геологоразведочной партии в тундре, куда его приглашал давний знакомый по прошлой жизни. 
Фонари - желтые шары в черной оправе железа, столбы - журавли с выгнутыми шеями. Жуками со светляками вместо глаз, жужжа, проносятся машины, оставляя за собой хмельные бензиновые пары. Разноцветье подмигивающих реклам зазывает в призрачные миражи.
Прозрачной, неоновой зеленью налиты названия кинотеатров. На город на бархатных лапах вкрадчиво надвигается ночь-пантера.
Темнота ласково укутывает ее в плащ-невидимку. На черно-синем пляже желтыми цветами разлуки расцветают фонари вдоль набережной.
Мотыльки, комары и всякая ночная нечисть летит на их призрачный, манящий свет. Ночь выманивает хищников на лаковую чернь тротуаров и прохладную травку парков. Ночь наружу выманивает все страсти, что под спудом таились при дневном свете. Ночь успокаивает и убивает.
- Ночь! Ночь! Ночь! - орут дискотеки, где каждый танцует сам с собой, погруженный в самого себя, где на дне души пустота, или надежда на чудо.
- Ночь, ночь, ночь, - вкрадчиво стучат каблучки женщин, в темноте каждая загадочна и красива. Днем их внешность наиболее уязвима и открыта всем посторонним взглядам.
Раньше у Ивасюты была семья, хорошая однокомнатная квартира в Москве и престижная работа, но постепенно все развалилось, как карточный домик.
Страны и работы не стало. Геологоразведка, занимающаяся изучением недр земли, поиском полезных природных ископаемых: нефть, газ, калийно-магниевые и натриевые соли, алмазы, золото, магний, хром и другие, который осуществляется, отдельными геологическими отрядами, или же целыми организациями, постепенно разваливалась.
Даже появилось мнение, что она не нужна. Все, что она смогла открыть, она уже открыла. Он разругался с деканом, за что его по-тихому выгнали из института.
Денег не стало, он пытался приторговывать на рынке, но залез в долги и тогда умная Лариса, не долго думая, попросту попросила его очистить ее квартиру и оставить с ребенком в покое.
Постепенно он скатывался все ниже и ниже, пока однажды не очутился на окраине Москвы в общаге проданного за долги завода.

                11

Здесь он окончательно понял, что тихая семейная жизнь кончилась и теперь она не для него. Так и осел в местной общаге, как в тюрьму сел. Общежитие по сути напоминало ему всю страну, но только в миниатюре. Здесь жили и бедные, и богатые, и средний класс. Были и свои изгои, отверженные, которым некуда было деваться, да и особого желания для этого не было.
Контингент общаги периодически обновлялся. Люди приходили и уходили, но основной состав оставался постоянным. Деваться Ивасюте было некуда. Он понимал, что возврата к прежней жизни уже не будет, как и к предыдущей семье, все это осталось в туманном прошлом.
 Теперь в нем существовало одно лишь яростное желание все изменить. Ожидание неизвестного, казалось, въелось в каждую клеточку еще сильного тела и жило внутри него, где-то в глубине, оставаясь невидимым червем, бесконечно сосавшим мозг.
Общага была самым знаменитым местом в этом районе. В ней постоянно происходило, что-то интересное и завлекательное.
Вот сторож автостоянки Листратыч, для которого водка была сущностью бытия,  принес три бутылки водки, которые желал непременно распить со своим дальним родственником, корешем, бывшим майором внутренних войск Колтуновым, женатым на его сестре.
- Вот оно счастье в стеклянной таре, такое расфасованное и красивое, - подумал майор.
Мгновение, и бутылка оказалась в руках истинного профессионала. Она бултыхнулась, удивленно хрюкнула, и вот уже водка полилось в стаканы не первой свежести. Жена майора Дуня тут же со всей определенностью заявила:
- Мне тоже.
Ей ещё надо было следить за тем, чтобы муж, приняв законные двести грамм на грудь, слишком не набедокурил. Вздрогнули, закусили солеными огурцами, снова налили, ещё раз содрогнулись, а там пошло поехало. Где первая, там и вторая. Бутылки менялись, как в калейдоскопе.
Майор любил всем наливать по чуть-чуть. Он выдавливал удовольствие по капелькам. Листратыч этого не одобрял и недовольно заметил:
- Чего тянуть-то, давай уж врежем по граненому стакану зараз.
Ценное предложение все поддержали единогласно. Врезали, вот тут все и началось. Майор почувствовал острую боль справа, там, где печень, казалось, на полную мощь включили нить накаливания.
Он скуксился и стал тяжело дышать:
- Мать твою, Дунька, “Но-шпу”!
Дунька, почуяв недоброе, не зря ведь пила по полстакана, кинулась к лекарствам.
Секунда, и она распечатала целый пузырек дорогостоящей “Но-шпы”. После пяти таблеток майору полегчало. Остатки водки допили вяло и без энтузиазма. Листратыч в потускневшей атмосфере засобирался домой.
Он неловко переминался с ноги на ногу. Хотел было надеть шапку, да тут Дунька настороженно спросила:
- А “Но-шпа” то где? Вдруг Сереге  станет плохо ночью?
Проклятое лекарство искали все втроем: на столе, под столом и даже зачем-то заглянули в пустые кастрюли. Пузырька нигде не было.
Листратыч, чуя беду неминучую, опустил глаза в пол и пробормотал в никуда:
- Ну, я, того, пошел, значит.
- Куда пошел? - зловеще спросила Дунька.
Её маленькие глаза вспыхнули недобро. Майор с женой медленно стали окружать Листратыча. Тот оцепенел, руки его опустились по швам.
Он забормотал:
- Я что, мне то что, я инвалид. Мне бесплатно дадут.
Увесистый Дунькин кулак закачался у его носа из стороны в сторону, как маятник от старинных часов.
- Ты взял, ирод кривоногий, давай вертай взад, - она сказала это тихо, но настолько проникновенно, что Листратыча ажно пот пробил, будто в бане отсидел часа три в одежде.
Листратыча резко, по военному, завалили на кушетку. Майор в отставке профессионально ощупал все его карманы, складочки и извилинки ширинки - не зря в зоне столько лет парился.
Пузырька не было. Листратыч с облегчением вздохнул.
- Чо лыбишься, паскуда? - заявила Дунька. - Я тебя поняла, ты вроде, как помочиться выходил, а сам пузырек в коридоре спрятал, пойдешь домой - и в карман. Вот тебе “Но-шпа”, - и она показала здоровенный кукиш, смачный и жирный.
В глазах Листратыча померк белый свет, он заплакал, как ребенок:
- Ну не брал же я, сестра, видит Бог, не брал.
Крупные слезы катились одна за другой, стекая на паркет. Майор с женой искали в коридоре, шарили по углам.
Но, увы, “Но-шпы” нигде не было. Отставник с досадой хлопнул Дуньку по толстому заду:
- Вот они, твои родственнички, задрыги. Замешкайся, так они все из квартиры вынесут, сволочи.
Он снова хлопнул по заду и услышал какой-то странный звон, снова хлопнул, а затем ещё. Где-то явно, что-то звенело.
Он ловко и профессионально обшманал Дуньку, и в кармане ее гигантского халата, что вполне соответствовало фигуре его сожительницы, обнаружил пузырек со злополучной “Но-шпой”.
- Ты что же,  тварь, человека оговорила?
Вперед выскочил сам Листратыч:
- Вот же он, вот. - Теперь уже два мужика шли на бабу сурово,  беспощадно и непреклонно, как в психическую атаку.
- Честного человека в воры записывать? - Они закатали рукава.
- Да вы чо? Да я ошиблась, видит Бог, ошиблась, Листратыч, братан, прости.
Но бывший майор не Бог, он прощать не умел и потому коротко, но уверенно  скомандовал:
- Руки в ноги и в комок за бутылкой - шагом арш.
Минут через десять они уже снова мирно сидели на кухне, и майор профессионально откручивал винтовую пробку бутылки.
- А что, хорошо сидим, - уверенно сказал Листратыч, как человек привычный ко всему.
В банке поджидали соленые огурчики и помидоры. Еще одна история с Листратычем корнями уходила в далекое прошлое, когда еще в прудах караси водились и черемуха цвела. Застой, одним словом.
Однажды вечером Листратыч наведался к другу, охранявшему один НИИ. Как водиться приняли на грудь, а затем друган повел Листратыча  по лабораториям, открывать достижения советской науки.
Громадный агрегат привлек внимание Листратыча, и он вставил свой глаз в окуляр. Это было последнее достижение советской науки - лазер. Но, то ли по забывчивости,  то ли по разгильдяйству, установку не обесточили и не предприняли необходимых мер безопасности.
Друган решил показать прибор в действии и заставил глазеть Листратыча в окуляр прибора, а сам нажал на кнопку. Словом, стреляет этот маломощный лазер прямо в открытый глаз Листратыча. Травма, то да се. Выздоровел в результате.
Проходит довольно много времени, зрение начинает в глазу падать и  Листратыч идет в районную поликлинику к окулисту.
Окулист - бабуля божий одуванчик, еще вменяемая - решила проверить ему глазное дно. При помощи специального агрегата. Глянула в окуляр и начала медленно сползать на пол.
Листратыч в недоумении позвал на помощь, бабку привели в чувства и провели краткую беседу. Затем глянуть в мутный глаз Листратыча сбежалась уже практически вся поликлиника.
Собственно устройство, которое ему в глаз стрельнуло, грубо говоря, было предназначено для неизвестных измерений чего-то там, и на выходе имело градуированную шкалу на манер снайперского прицела, которая и была выжжена на его глазном дне. А бабка, подумала, что в нее робот целится, не меньше.

                12

Школу  Ивасюта  закончил  в  родном поселке на севере,  где учился  прилежно,  каждый  из родителей питал надежды, что  сын  пойдет  не по их   стопам:  мама-приемщик рыбы на рыбокомбинате, папа - сезонный рабочий в геологоразведочных партиях.
О, радость, радость! - радость для семьи, где сын приличных родителей готовился к поступлению в горный институт Москвы.
Виной тому была работа отца, который каждый сезон приносил из тайги образцы различных пород: камни ходили по рукам, Ивасюта в избытке насмотрелся их дома и на квартирах своих одноклассников.
 Ах, как импозантны  геологи, эти  мускулистые  мужчины,  нет  им  равных  в стрельбе, в драке и в благородстве отношений с женщинами.
Какую умопомрачительную шикарную жизнь они вели в ресторанах городов,  с полными карманами денег, не  то, что унылое прозябание в поселке.
В  Москву,  где   находился институт,  Ивасюта отправился на поезде. Это  было  весело: душные переполненные вагоны и мешки. Окрестные жители ехали в набег на столицу, предвкушая богатую добычу.
Уже многие годы владимирские полки, суздальские  ратники,  смоленские ополченцы и полевые дружины из Рязани, Калуги, Твери  и  прочих мест ходили на Москву, опустошая ее  почище, чем монгольская конница. 
Соседи ходили на Москву по той простой причине, что родная  держава  провиант  из их мест уже выкачала, и,  чтобы урвать малую толику благостыни,  жители  с  мешками отправлялись в завоевательные походы.
Ивасюта повезло, отец купил ему билет в  общий вагон,  без  места, хочешь - на одной полке, а хочешь - на другой. Это было романтично для  домашнего сосунка - ни угла, ни крыши над головой, он мнил себя бродягой,  искателем приключений.
Они катили по просторам раздольной России, и закатное солнце   медью отражалось в зеркальных окнах вагонов.  Редкие  пассажиры гуляли по проходу, одинокие женщины за неимением спутников заглядывались на рослого юношу - блондин, верзила, косая сажень в плечах, румянец, кровь  с молоком.
Дальнейшие события показали, что выбор транспорта он  сделал  правильно:  в  эту ночь Ивасюта лишился невинности. Проводница увела его в свое купе.  Он и опомниться не успел, как все уже свершилось.
Он  едва  не  сгорел  со  стыда:
- Так  ты  мальчик?  -  поразилась партнерша.
Ему было стыдно за свою неловкость и неумение, но  потом,  он испытывал радость, что теперь он на равных со своими приятелями, которые донимали  его своими крутыми рассказами; да, теперь он был наравне со сверстниками и вместе с ними  мог причислять себя к святому лику мужчин.
Ивасюта  навсегда  запомнил  ту  ошеломительную радость, что он стал взрослым. Все духовные силы Ивасюты в общаге уходили лишь на то, чтобы от окружающих тщательнее спрятать ожидание появления новой любви - Вики.
Однако никто не замечал, что творится под привлекательной мужественной маской лица с тревожными льдинками серых глаз. Он видел Вику в общежитии и раньше, как только она в нем поселилась. Даже набил за нее морду соседу армянину, который стал к ней приставать с недвусмысленными сальными шуточками.
Он помнил и не помнил ее, а она его не забыла. Как маленькая собачонка, что впервые почуяла ласку от постороннего, и стала за это предана ему на всю жизнь.
Сейчас Ивасюта находился на третьем этаже громадной общаги в комнате Витька, которого втайне ненавидел всеми силами.
- Гнида! Золотые часы, последнюю память о родителе, у него, пьяного, снял с руки и толкнул за пару бутылок. А Ивасюта потом пил с ним похмельный всю ночь и помалкивал.
Эта ночь туманная, воровская и залетная, замешанная на человеческой крови ворья, пущенного в загул. А в комнате Ивасюты, на четвертом этаже, на кровати Сашки, сотоварища по комнате, во сне раскинулся во всей красе вчерашний пьяный собутыльник.
Его пьяная, похабная рожа была разбита в дребезги. Крепко спит бедолага, видать не часто выпадает ему вот так спокойно спать. Порою, он неделями не вылезает из подвалов и брошенных домов.
А тут мужики накормили, напоили, потом морду набили за что-то, а затем еще и спать уложили в чистую постель. Странная, дикая, воровская ночь, замешанная на крови.
В огромной сковородке на плитке шипят, подрумяниваясь, большие уворованные на рынке куски свинины с картошечкой. Форточка не успевает отсасывать тяжелый угарный чад.
Редко пробовавший за свою взрослую жизнь жареной свинины с картошкой, мужичек во сне нервно сглатывает тягучую клейкую слюну.
А когда-то это был чистенький, ухоженный  мальчик в темных брючках и светлом свитере, из-под которого выглядывала белая рубашечка. Черт его сюда занес, в эту жизнь.

                13

Витьке он зачем-то был нужен, он его заранее опасается, потому и постарался сделать корешом. Вот его, пьяного, и повязали бормотухой.
 Проснулся Ивасюта в полночь, голова гудит  и стонет: пиво, водка да  бормотуха - адская смесь! А перед глазами голый и грязный живот  незнакомца.
И накатила тошнота. А тут и Валерик в дверях нарисовался. Плечи отвислые, как у портового грузчика, бросившего нудную тяжелую работу. Будто не видя Ивасюты, он смачно плюнул в угол и, сопя, как хряк, забрался на свободную кровать.
По дороге в туалет Валерик обмочил весь коридор. Мочевой пузырь не выдержал обильной нагрузки. Утром возле ржавой ванны Ивасюту и Витька поймал Валерик, уговорив  смотаться на станцию за дармовым вином.
Чуреки пригнали вагон с вином, который местные ухари перегнали в тупик, где уже разведенное пойло толкают всем желающим за полцены.
Бичи уже целый день трутся на станции, даже местные бабы им до фени, мужики теперь при товаре, им теперь подавай телок пошикарнее.
Помятый старый “Газик”, единственным светлым глазом фары, будто прожигая дыру в тумане, мигом домчал их до места. Ручной дрелью провинтили дно вагона, и попали, вот повезло, так повезло, прямо в бочку с вином - да с каким!
Красное мускатное вино, видать, для депутатов везли. Нацедили два ведра, клинышком дыру заделали, пригодиться на будущее, быстро смотались в общагу, а потом еще одна ходка.
Теперь под кроватью Витька две двадцатилитровые канистры и два ведра восхитительного напитка. Теперь дармовой выпивки всем надолго хватит, хоть залейся.
У незнакомца в городе квартира, мать, два брата, сестра, а он здесь отирается. Видать не впервой. Сам по себе замухрай, но видать не первой ходки. Сокамерник по комнате Сашка, только недавно от хозяина, уверенно чистил его карманы.
Долгими зимними вечерами, копаясь в стареньком разбитом телевизоре, это его увлечение, Сашка с упоением рассказывал Ивасюте о старом пахане в зоне, вот маэстро был по карманам шмонать, гений, прямо прима, звезда эстрады.
- Минувет, - это высшая степень похвалы у Сашки.
Сашка носил шляпу, фасонистое темное пальто, по вечерам ходил на Киевский вокзал, где играл в очко и пытался подобрать шифр к ячейкам камер хранения багажа. А там, глядишь, и беспризорный чемодан под руку подвернется.
Он тощий, маленький, насквозь прокуренный. Личико, как галки обгадили. Только при виде шикарных женщин глаза его, близко посаженные к переносице, словно загорались угольками.
В восторге он делал руками неприличный жест, приговаривая:
-  Минувет, секу и млею.
Хмельная волна, мягко покачивая, куда-то несла незнакомца.
- Толчек занят, ну ладно, обойдусь ведрами в коридоре.
Ивасюте хорошо, хмель от дорогого вина приятный, голова ясная, а ноги точно деревянные. Ему лень отрываться от табуретки, чтоб подойти к мужичку и направить его в нужную сторону.
- А может одним ударом свалить в угол?
Он знает свой удар, от которого на лице противника лопается кожа, а у него костяшки сбитых пальцев потом долго подживают. Но он не жесток, и дрался лишь тогда, когда его загоняли в угол, принимая его мягкость за трусость.
Валерик, как древний языческий божок, весь обильно смазанный жиром, благодушен и распарен. Меж его ног ведро вина, по краям которого застыла розовая пена.
Над головой Бога пьянки Бахуса, на серой известке стены, намалеваны срамные рисунки пьяных див, возле которых племя папуасов, что-то жарит на костре, и у каждого в руке по бутылке водки. 
Работа бывшего художника-оформителя, сейчас пробавляющегося покраской стен в местной столовке. Сам художник-оформитель, взъерошенный, как после основательной давки за хмельным пойлом времен Горбача, с глазом, окрашенным под спелую сливу, напряженно вдумчиво следит за ведром: много ли там еще вина осталось?
Скрипнула дверь. Нарисовался очередной страждущий, босой, в одних сатиновых безразмерных трусах, пронюхавший о даровой выпивке, заискивающе щерит выбитые и одинокие зубы.
Получив полную кружку драгоценного пойла, он с жадностью проглатывает черно-красную влагу, морщась точно от одеколона.
- Хорошо пошла, туды ее в качель.
Затем, благодарно утирает умильную слезу выжидания, заедает выпитое  вино куском подгоревшей свинины.
Теперь он за Витьку, кому хошь глотку порвет и не поморщится, хотя совсем недавно его скулы трещали под кулаками Витькиной пьяной братвы.
Все, кто сейчас в комнате пил ворованное им вино и были им биты. Может, они не простили, затаились в глубине души злобу, ожидая лишь случая для расправы. Да разве ж такое прощается, когда тебя за карман подержали в твоем же собственном жилье.
Да что там отобранная десятка, наконец, собственная побитая рожа? Окаянная жизнь так вдарила по соплям, что мало не показалось, все под откос пошло.
Все они тут бывшие. От корабля, на котором они, когда-то юные, полные сил и надежд отплывали в лучший мир, остались одни обломки. Здесь берег надежный: позади бушующее море, страх, неопределенность, дальше бежать некуда, поздно. А то спишут и отсюда.
Словно некая гигантская метла смела их всех со всего бывшего Союза сюда, на отшибе догнивать в одной общей куче, как старую картошку. И все их светлые помыслы разлетелись, как фантики на ветру, оставив только тихую и светлую грусть по прошлому, которая никогда не затихала, а тихо ворочалась внутри, покрываясь все больше и больше скользким бременем несбывшегося.
- Перебиты, поломаны крылья, душу светлую мраком свело, а вдали кокаиновой пылью, всю дорогу мою замело, - надрывно тянет под гитару художник-оформитель, не забывая следить за ведром, чтобы не дай Бог, кто-нибудь без очереди не отоварился.

                14

Утюг дожил до тридцати лет и только теперь понял, что в жизни самое страшное. Нет, это не деревня и не тюрьма, где он отмантулил пять лет за  хулиганку.
И не нищета, он к ней привык с детства, когда папаша пропивал последнее, а мамаша водила к себе чурок, которые не только не платили ей, а наоборот, забирали из комнаты последнее.
Самое страшное в жизни - это скука. Уже несколько месяцев она преследовала его, пропитывая каждую клеточку, каждую частичку его крепкого, налитого мышцами и энергией, тела.
Придя с зоны, он развернул торговлю дешевым вином на рынке возле Киевского вокзала. Сначала сам стоял с бутылкой и в жару, и в лютый мороз. Но тогда скуки ещё не было.
Прибыль росла быстро, и вот он уже ставил вместо себя теток среди лабиринтов ящиков. Они липли к его деньгам и телу, как мухи. На душе становилось гадко, а денег накапливалось все больше.
Сначала он зашивал их в подушки пачками, но скоро запах бумажных купюр и типографской краски пропитал всю комнату, от чего начался безудержный кашель.
В банк нести деньги он не мог, так как не доверял никогда и никому, кроме себя. Скука постоянно толкала его к выпивке, и к вечеру он уже едва держался на ногах.
К тому времени он пил лишь самые дорогие импортные напитки. Но чем больше он пил, тем скучнее ему становилось. Он просыпался со словами: - “Скучно”, - и тоскливо опохмелялся. Утюг чувствовал себя затравленным зверьком, а ведь когда-то держал в руках целую тюремную камеру.
Чтобы как-то развлечься он обложил данью весь рынок, включая даже нищих, торговавших цветами с чужих дач и кладбищь. Веселее не стало. Все платили регулярно, никто не возражал, а лишь кланялись и справлялись о его здоровье и советовали, как лучше убрать мешки из-под глаз, чем приятнее опохмелиться.
Тогда Утюг совсем занемог. Он подбежал к тетке, торговавшей сельдями, и отхлестал её жирными рыбинами по щекам. Она только благодарила за науку.
- Что за падлы, - думал он, - с этаким народцем я же со скуки повешусь, или вены себе перегрызу.
Он безумствовал, топтал ногами товар, как дискобол швырял консервы, просто дарил фингалы направо и налево. Как-то разметал несколько прилавков, и все напрасно.
Перед ним лишь извинялись и жались в сторонку. Не трогал он лишь старую ментовскую кукушку Костылиху, торговавшую гнилыми импортными фруктами, да колбасой.
Но однажды он не вытерпел и треснул её по голове ананасом, грозно заявляя:
- Будешь платить мне в месяц двести штук, да пусть мне и твои менты платят.
Та, как открыла рот, да так и стояла минуту, выпучив глаза, пока Утюг ей еще и в зубы  не сунул. Костылиха взвыла, как сирена пожарной машины, бросила товар, и куда-то убежала.
Весь базар замер, понимая, дальше будет худо. Перед закрытием рынка подъехала дежурная машина, дюжие ребята с милицейскими дубинками подбежали к ящикам Утюга и сокрушили весь товар. Тетки завизжали.
Алкоголики зарыдали, видя, как дурманящая благодать растекается по асфальту, смешиваясь с пылью, окурками и засохшими плевками.
Только одноногий инвалид, бывалый сиделец дядя Федя проникновенно приник к агдамовой луже и, насосавшись, уснул в ней.
Прибежал Утюг и с долгожданной радостью понял, что со скукой покончено навсегда. Его не догнали. Кошки радостно приняли его за своего на одном из чердаков девятиэтажного дома.
В его комнате в общежитии шел обыск, взбешенные менты вспарывали подушки, сгребали деньги в кучу, как мусор. Через несколько дней Утюга поймали и в наручниках отвезли в участок.
Сама Костылиха ходила заступаться за Утюга, поэтому ему дали немного - всего год. Через год его исхудавшего, но счастливого, вновь увидали на рынке.
Он стоял радостный, сосредоточенно прижимая к груди бутылку “Агдама”, и отчаянно торговался. Скука больше не омрачала его лица. Жизнь снова была прекрасна и она продолжалась.
Сегодня с утра Утюг слушал по радио передачу, в которой жизнь в деревне несправедливо обвиняли в скучности и беспросветности. Утюг твердо верил, что это неправда, ведь он сам был из деревни. 
Он твердо решил:
- Сегодня нужно выпить. В самом деле, почему бы именно сегодня мне и вдруг - не выпить? Да это же прекрасный повод.
- Вчера было вчера, а завтра будет завтра. Правда, насчет позавчера и послезавтра твердой уверенности нет, ну да ладно. Но это же так замечательно - сегодня. Непременно надо отметить. Здесь, сейчас, немедленно.
Утреннее ощущение Утюга:
- Не зря я вчера последнюю стопочку-то пропустил, - настроение быстро улучшилось.
Прошло лет двадцать, как он плотно сел на розовое за “рубль десять”. Чем больше проходило лет, тем выше розовое поднималось в цене в его лично составленном рейтинге напитков.
Неудивительно - выдержка. Сейчас оно занимало почетное пятое место в его твердой десятибалльной системе. На предпоследнее девятое место он твердо поместил брагу на картошке.
А о последнем месте, даже вспоминать не хотелось, это был крайне неудачный опыт с бытовой химией, отравлением, бурной рвотой и поносом.
Сегодня он по случаю достал триста граммов чистого медицинского спирта - безусловный номер один в его хит-параде. Вот за что он любил медицинский спирт, так это за непредсказуемость.
Если ты начинаешь с него день, никогда не знаешь где, а главное, как все закончится. Один раз он даже проснулся за рулем чужой “Тойоты” и, хотя успел задавить только пяток куриц из соседского сарая, но вздорная баба подняла такой хай на улице, что было сопоставимо с гулом реактивного лайнера.
Как известно, собутыльников в общаге не ищут, они возникают сами собой, словно из тумана, и испаряются неизвестно куда. Ниоткуда появляются грязные  стаканы, горбушка черного хлеба и луковица, похожая на восковое бутафорское яблоко, с явными отпечатками чьих-то любопытных зубов. Впрочем, на этом все сходство и заканчивалось.
Проснулся он, как и положено, ночью, в темном парке. Спирт таки сделал свое черное дело. Утюг хотел излить свои чувства проникновенными словами: “Я люблю тебя, жизнь!”, но, презирая позерство и театральность,  ограничился одной короткой и емкой матерной фразой.
Парк ответил мрачным уханьем совы. Немного пугающе и зловеще, даже с какой-то насмешкой. Утюг повторил фразу более энергично. Сова умолкла. Наверное, прониклась.
Утюг физически ощущал, как внутри него спирт, самогон, бормотуха, дешевая водка, черный хлеб и луковица никак не могут прийти к согласию, найти общий язык и выход из создавшейся ситуации.
Нестерпимо захотелось в общагу и пить. Интуитивно выбрав верное направление, он отправился в путь. Недавно прошел дождь, мокрые ветки больно хлестали по лицу, под ногами было скользко, вязко, что-то чавкало, хрустело и, как ему казалось, молило о пощаде. Но он был безжалостен и шел напролом, как танк.
Через какое-то время он вышел к забору из железных прутьев. Перелез. Все прошло удачно, главное фартовые игристые штаны, сшитые из алого стяга передового советского комбайнера с бахромой по краю, не пострадали. С бодуна Утюг решил идти вдоль забора.
- Куда-то ведь он должен вывести? - логично рассуждал он.
Забор оказался на удивление длинным, с одним единственным поворотов вправо. И ни калитки, ни прохода - ничего. Забавно.
Утюг геройски выдержал два часа ходьбы на ощупь в полной темноте, а после - беззвучно упал в траву и моментально заснул с выражением немого вопроса на лице.
Утро ответило на все вопросы, в том числе и на все не заданные тоже. Утюг блуждал всю ночь вокруг трансформаторной будки, обитой железом.
- Ничего, главное, выход найден. А это уже победа.
Утюг с облегчением вздохнул, смачно и длинно выругался, и бодро зашагал в общагу опохмеляться. Скука навсегда покинула его. Жизнь снова стала яркой, интересной и завлекательной.
В общаге хорошо знали Валерика и Витьку - они волки проверенные, тертые еще со времен Союза, работу и семьи променяли к чертовой матери на водку еще в стародавние времена.
На корточках у двери комнаты смолят веселые, поддавшие мужики. Серебряный звон гитары бередит чувства. Полыхает светлый лак корпуса гитары, откуда плотоядно скалятся белокурые красотки.
Самая наглая и пышная на ладонях держит огромные, как арбузы, лакированные груди, но к ней не подступишься, слишком дорого стоит, местные намного дешевле попросят.
Как колымская вьюга, выворачивая душу, с блатным надрывом тянет Витька, заскорузлой клешней ладони неожиданно ловко щипля серебряные струны. Эх, без гитары жизнь копейка.
Ивасюта вдруг понял, почему Витька в такой силе. Он жесток, но в то же время щедр, и хитер, как росомаха. Выбивая водку и бормотуху из одних, он поил других, а потом и тех и этих, сам, конечно, не оставаясь внакладе.
Вот это дармовое вино ему многократно окупалось. Общага большая, на каждом из шести этажей, в какой-либо комнате, у кого-либо обязательно появлялись деньги.
Если где-либо в темном закутке общаги появлялся новый, более мелкий, хищник, мужички к Витьке - тут он уже заступа, надежа государь.
У Витьки всегда были выпивка, курево и харч. Мужички ненавидели его, но любили - вот такой он странный сплав. Даже Жора-крест, на могучей морской  груди которого выколот надгробный синий крест, подчинялся Витьке и признавал его авторитет.
Жора-крест был местной легендой. Он на спор выпивал два литра водки и до утра отсыпался в рваных портках на голой крыше общаги, даже в снегу. И ничего, ни разу  даже не заболел.
                15

Самым добычливым в общаге был сирота Ванятка. Своего папу Ванечка никогда не видел. Когда мальчик родился в пятом роддоме, новоиспеченный папаша так обрадовался, что вошел в штопор и в недельный загул с друзьями.
Где-то около коммерческого киоска на Садовокудринской ему, пьяному и радостному, проломили голову, а труп выбросили на местной стройке.
Мамочку мальчик также не помнил. Ему не было еще и месяца, как она после смерти мужа алкоголика сбежала с каким-то хахалем на Украину. С тех пор от нее не было ни весточки.
Ванечка дня два лежал в общежитии в дерьме, никому не нужный, описанный и голодный, кричать он уже не мог, и поэтому просто отупело смотрел в потолок, ни о чем не думая, и ничего не ожидая.
Он с детства к этому приучился: ни о чем не думать и ничего не ожидать. Это стало основной чертой его характера. Спасла мальчугана от голодной смерти тетя Роза, соседка двадцати пяти лет, смазливая черноволосая и черноглазая молдаванка, наглая и приветливая. Она крутила любовь с местным паханом Шалым.
Тот сначала ее не понял:
- Зачем нам этот живоглот, выбрось его.
Но она сказала:
- Ничего, сгодится.
А Ванечка уже начал ходить. И его стали брать на дело. Он должен был называть тетю Розу мамой и прогуливаться с ней по Тверской, держась пальчиками за ее юбку.
Тетя Роза проплывала вальяжно, покачивая бедрами, вся из себя. Со стороны казалось - дамочка из новых русских с наследничком гуляет. И никто бы не подумал, что она искала очередную жертву.
Вот мгновение, ее глаза выстрелили интересом, как из двустволки. Навстречу идет респектабельный толстячок с увесистым дипломатом. Вот он поравнялся с ней и вдруг, о ужас, дипломат задевает ребенка, то есть Ванечку. Тот падает на асфальт и дико кричит:
- Ах, боля, боля.
Ребенок рыдает, корчится на асфальте. Тут тетя Роза, которая когда-то, учась в ПТУ, играла на сцене самодеятельного театра, дико кричит:
- Убили, убили, кошмар, убийца, - и хватается за голову.
Толстячок, ошалело озираясь, останавливается и ничего не может понять. Мир, как бы обрушивается у него под ногами. Он еще сомневается - может все это не к нему, может это про другого.
Но чтобы не осталось никаких сомнений, тетя Роза кидается на толстячка, как демон из фильма ужасов и начинает его трясти за лацканы пиджака:
- Ты мне за все ответишь, подлец.
А Ванечка в это время корчится на асфальте, будто ему переломили позвоночник. Изо рта идет пена. Тут же подъезжает старый “Жигуленок”, в котором сидит Шалый с еще одним молодым быком.
- В больницу его, в больницу его надо, - кричит тетя Роза и бережно берет ребенка на руки.
Толстячок тут же оказывается в железных руках крутого пахана. Его запихивают в машину, туда же садится тетя Роза с дитём, прохожие одобрительно говорят:
- Чуть ребенка не убил, изверг.
Дальше уже дело техники. Несколько профессиональных ударов по печени и подлец покорно везет команду к себе домой, где с него берут компенсацию в зависимости от достатка.
При этом Ванечка уже не корчится, а сидит спокойно и по-деловому, с каким-то внутренним интересом, ожидая развязки. Обобрав толстячка, команда либо едет в общагу пить и гулять, либо разворачивает к респектабельному универсаму, где снова разыгрывает спектакль.
Шалый иногда режиссирует:
- Ты, Ванятку, не рукой толкай под лоха, а незаметно подпихивай его под попку. А ты, цыпленок, катайся сильнее на паперти, визжи громче. Будешь халтурить, жрать не дам.

                16

Но Шалый устрашал просто так. Он не отличался жадностью. На хазе было всего вдоволь: жратву привозили ящиками и мешками. К вечеру братва садилась за большой стол, накрытый красивой клеенкой. Они курили дорогие сигареты и ели заморские фрукты.
Когда команда напивалась, как говорится в ноль, начинался час Ванькиного творчества. Мальчуган ползал по большому столу, доедал из тарелок куски ананасов, бутерброды с черной икрой, напивался досыта шампанского.
Иногда он пробовал и другие напитки, но бормотуха и водка ему не нравились. Он ими, как-то чуть не подавился, и как только такую гадость взрослые хлебают.
Зато напитки из красивых пузатеньких бутылочек, сладкие, ароматные и тягучие ликеры, были ему ох как по душе. Он расставлял бутылки в ряд и представлял себе, что это забор, через который надо перескочить двум бананам, убегающим от толстого апельсина.
Потом он собирал куски хлеба и представлял себе, что это братва собралась судить пепельницу на “правилке”, за то, что та настучала на них в ментовку.
Ментовку он представлял себе в виде расколотой пивной кружки, которая валялась тут же на столе.
- Вот вырасту, - думал Ванечка, - замочу Шалого вместе с тетей Розой и сам возглавлю братков.
Он упоенно фантазировал и в этих мечтах проходило его перестроечное счастливое детство. А утром снова на работу за корку хлеба с маслом.
Витька не забывал никого, даже двух стариков инвалидов. Те жили в огороженном закутке коридора, возле окна с выбитыми стеклами, дыры заколочены фанерными листами. Зимой на подоконник ветер наметал саван снежной пыли.
Раскладушки инвалидов похожи на хозяев: алюминиевые скелеты замотаны проволокой, застелены заблеванными байковыми одеялами. Крохотные пенсии они сразу пропивали, а после побирались по комнатам, и мужики им не отказывали: кто даст водки, кто хлеба, кто чая, кто курева. Не тужи, в артели не пропадешь, если жизнь не доканает.
Каждый день и вечер, как в страшном кино, инвалиды уродливо отражались друг в друге. После успешно выпитого и украденного, накопившаяся за годы застоя злоба и ненависть активно вырывались наружу.
Сидя на раскладушках, паралитики, слово за слово, постепенно начинали дубасить друг друга клюшками: начинали с тела, а потом, распаляясь, били куда попало, да все больше по голове, да до крови, так чтобы кровь струилась по пропитым лицам. Насмотревшись на спектакль, мужики отнимали у них  боевое оружие.
У одного в организме, словно некий моторчик сидел, постоянно работая: голова в беленьких воздушных волосенках мелко тряслась, судорожно подергивались щеки, лихо выплясывали пальцы. Младенческие глаза непрерывно сочилась соленой влагой. Говорят раньше, пока не спился, он работал в областной филармонии.
Второй инвалид, был мужичек лет пятидесяти с длинным больным носом и со скособоченным подбородком. В общаге его прозвали “Рупь сорок”.
Когда он неуверенно двигался по коридору, правая ступня, не подчиняясь мертвым мышцам, свободно и громогласно хлопала по половицам, а правая рука чертила в воздухе непонятные кабалистические знаки.
В зрелые годы, не проверив заначку денатурата, хватанул с устатку целую бутылку. Откачали, да только шлепать ему теперь до самой смерти. В молодости он работал в банке, он и сейчас лихо считает деньги, да так, что и счетная машинка не угонится. Только вот денег этих самых уже давно нет.
Миску свинины и полведра вина понес Ивасюта друзьям по несчастью. На втором этаже, проходя мимо одной комнаты, он вспомнил недавнюю сцену.
- Панимаешь, что эта за человек? - кричал сосед армянин опять с подбитым глазом, с широким  прокаленным лицом и длинными седыми волосами над огромным медным лбом.
- Лежит весь день, молчит, целый месяц лежит, целый месяц молчит, а кто кормить будет? Ночью, как шакал, по столу шарит будэт, вилка-ложка на метал сдавать. Гад они, выродок.
Ивасюта заглянул в комнату, увидел впалую щеку, рыжие свалявшиеся волосы Митьки Брагина, непризнанного поэта, выписанного своей благоверной с прежней жилплощади.
Из соседней комнатухи доносилось обучение всезнающей мамаши своего молодого сына Сережи трудностям жизни. Сереже везло. У кого как, а его мама была всегда права. Только он хотел сделать какой-то решительный и ответственный шаг, как слышал сзади шаги в тапочках.
Мама так тихо подходила и говорила:
- Сережа, ты у меня талант, ты ж художник - рисуешь, как Бог, но кому это надо? Кто это оплатит? Пойдешь в рисовальщики, будешь всю жизнь автомобили красить в автосервисе. Вот я, к примеру, по жизни певуньей была, голосистая до чертиков, в колхозе работала. За трудодни тогда пузо надрывали, спину ломали, а я под бригадира улеглась. Тут мне все трудодни и зачли.
- Не могу я, маманя, нутро не позволят.
- А ты, Сереженька, через не могу, к сильным мира сего учись подползать, от них добра много найдешь. Нищих всех, особенно вумных этих антилигентов, гони прочь от себя, вонь одна от них словесная, а денежки-то, они не пахнут, шуршат себе. Вот тебе и лучшая музыка. Здесь и Бах, и Бетховен, и, как это по вашему, по современному, “Битлызы”.

                17

- Маманя, - взвыл Сережа дурным голосом и для начала залудил стакан водки. - Глухая ночь, а мне дробовик в руки суют и говорят грузовик охраняй, вдруг какой ящик упадет, аль кто сопрет, да еще начальничек под юбку моей Таньке лезет, нахально у всех на глазах.
- А ты терпи, сынок. Я ж терпела такие пакости и ничего. А потом - с начальником изменить так это и не грех вовсе, а одно благоденствие. А коль обидно, так ты залуди стакан и ей по рылу, чтоб чуяла, стерва, где сила-то. Перед начальником унизься, не стыдись, потому сила-то в ем.
- Кто те комнату в общаге дал? Кто тебя машиной обеспечил государственной? Если надо, так ты и сам за бабу станешь.
- Маманя, да ты что говоришь-то, как я то за бабу стану?
- А ты поклонись пониже, поползай, если надо. Я тоже, помню, ползала, чтоб тебя накормить в голодный год.
- Маманя, да я ж все-таки - человек: у меня и совесть, и душа есть, и художественный талант во мне замечали.
- Да те, кто замечали, где они? Кто в Америке, а кто в могиле. Кто в Америке - тот не вспомнит, а кто в могиле - до тех и подавно не достучишься. Так что, Сережа, слухай меня, старуху, покуда жива.
- Маманя, так они ж меня заставляют разные бумаги подписывать, “лимоны” на меня вешают. А если что - я отвечать буду, может даже посодют меня, а, маманя!
- А что, Сереженька, поделаешь? Маленькие мы с тобой люди, рысковать приходится. Может оно и ничего, пронесет, как-нибудь, ведь начальникам за доброту платить надо, а если посодют, так я тебе передачки носить буду, а потом, глядишь, они за тебя доброе слово скажут и тебя выпустят.
- Нынче-то время какое, воровское, лихое да пьяное. Потом, глядишь, Сереженька, может сам в начальники вылезешь, а ведь чистеньких туды не берут, только запачканных.
- Я вот тоже помню: в деревне когда жила, важный начальник из центра пожаловал.
Мне председатель говорит:
- Пойдем, Маняша, к нам на гулянку. Руководство надо честь по чести принять. Лягешь под него.
- Пили мы там, пили, а начальник из центра мужик здоровенный, бутылку за бутылкой заливает и ничего. А потом взял, полстакана водки налил, да и председателю всю в морду выплеснул.
- И что ты думаешь? А ничего. Председатель наш игриво так захихикал:
- Ну, вы и шутник, Федор Пантелеевич. - Зато и председателем усидел, и медаль за трудовую доблесть получил, а на недоимки начальник глаза закрыл. То-то! Так что, Сережа, научись рубить сук по себе, вниз не падай и высоко особо не взлетай, там наверху мужик с лопатой стоит и всех оттудова сбрасыват.
- Ну, уж если поднимут тебя повыше - тут уж из тех, кто пониже оказался, веревки вей, с землей мешай. Жизнь то, она такая.
Ивасюте знакомо это засасывающее состояние, знакома тягучая тоска, переходящая в равнодушие и апатию. Даже потребности тела минимальны - энергия и душа уже давно покинули его тело.
А сосед Митька Брагин, между прочим, стихи писал. В огромную толстую амбарную тетрадь сразу, как напишет, так без помарок, а потом, аж приплясывает:
- Ай да Митька, ай да сукин сын.
Поэтический дар Пушкина ему покоя не давал. По общаге ходил, свои стихи читал, все подмечал, а на полях для памяти пометки делал: Васька Кубышкин из второй комнаты про начальство то-то сказал, Сидорыч со второго этажа крыл начальника общежития по маме и папе.
Это он собирал глас народа, а затем аккуратно все передавал начальнику общежития. В общем, общественным мнением интересовался. Когда Брагин понял, что дозрел - уже полтетради исписал, то начал ходить в дом Литераторов, вернее ездить.
Бывало, увидит троллейбус. Сделает решительное лицо, сунет под мышку портфель, покрепче укрепит в руке зонтик, одернет кургузый пиджачишко и решительно, как в штыковую атаку, бросается на штурм.
Штурм был краток и страшен. Все лезли, ругались, пихали друг друга локтями в бока, тащили за одежду. Одежда трещала и рвалась. Лица наливались кровью и ненавистью. На мокрый асфальт летели пуговицы, кровавые плевки и проклятия.
Троллейбус стоял-стоял, а потом вздыхал и ехал - двери не закрывались, и от народа его кренило то на одну сторону, вот-вот “рожки” слетят, то на другую.
И чего ей на машине не ехать-то? Чего тебе не хватает человек? Сиди себе дома, слушай музыку, пой что-нибудь возвышенное и гламурное, к примеру, “тонкий шрам на любимой попе, рваная рана в моей душе”, подпевай да продвигайся потихоньку. Так нет, надо везде рваться в атаку. Все тебе не хватает. Жадность покоя не дает.
В доме Литераторов он нараспев читал свои вирши, выбрасывая вперед правую руку, как поэт Маяковский, театрально жестикулируя, кривляясь и кланяясь.
Поэты запивали его строки водкой, закусывали солеными грибками, мычали то ли одобрительно, то ли просто спьяну. Однако они вскоре стали замечать, что Брагин при этом и пил больше их всех. Тут его и выгнали.
Особенно он боялся Софьи Петровны Редькиной, от которой зависели все его финансы. Стоило ей остановить на нем свой взгляд, как он ощущал с трудом переносимый позыв на низ.
Софья Петровна, дородная женщина бальзаковского возраста сидела в своем редакционном кабинете. В дверь постучали.
- Войдите, - строго сказала она глубоким контральто.
Напротив висело большое зеркало. Посмотрев в него, она наполнила своё лицо ещё большей серьёзностью.
Вошел автор, скромный и стеснительный:
- Софья Петровна, а как там с моей статьей? Уже три месяца ведь прошло.
- Коленька, вы понимаете, что наша газета не резиновая, самим штатным сотрудникам в ней места нет, а вы тут. Ну и что ж, что я сама просила вас написать на эту тему, но был заказ. Так я же не отказываюсь, но сначала надо профессионалов печатать, а уж потом всех остальных.
- Софья Петровна, помилуйте, - пролепетал автор, - разве ж я не профессионал, кандидат наук все-таки.
- А что мне кандидат, да хоть доктор. - У меня тут один доктор из университета, так я его гоняю и тоже не печатаю. Моя газета - что хочу, то и делаю.
- Ну ладно, ладно, у меня к тебе, Коленька, добрые чувства. Вон поищи там, в углу в пачке, на полу свою статью и дай.
Коленька опустился на колени и, вспотев от напряжения, стал рыться в пыльных листках, чихая и краснея. Наконец он вытащил свою статью, изрядно засиженную тараканами. Он обтер свои листочки о костюм и передал главному редактору.
Софья Петровна сделала вид, что читает, потом отложила с важным видом.
- Ладно, ускорю публикацию, только иллюстрации сам подбери.
- Да где ж, Софья Петровна, я возьму иллюстрации?
- А меня это не интересует. Завтра чтоб были, а иначе не обессудь.
- Хорошо, - сказал автор и побежал скорее добывать рисунки.
Софья Петровна поглядела на себя в зеркало, и как-то по-детски улыбнулась:
- Вон они, как носятся, я ж даже рабфак не закончила, уважают. Тоже мне профессионал, кандидатишка, а я вот с восемью классами образования, а что хочу с тобой, то и делаю.
И она весело засмеялась. Тут вдруг в глазах Софьи Петровны проскользнула тревога и тенью легла на лицо, широкое, круглое, ну точно на луну набежало облачко. Она вспомнила котлетку, ту самую, которой ей так не хватало в юности.
Теперь она покупала лучший хлеб в городе, мазала его импортным маслом и покрывала толстым слоем черной икры. Но хотелось ей той котлетки, ах как мечталось. Лицо исказилось ненавистью:
- Ну, смотри у меня, писака, буду я тебя печатать, как же, держи карман шире, интеллигент драный, плевала я на вас всех.
Софья Петровна переломила пополам импортную шариковую ручку, паста брызнула на стол.  Софья Петровна затряслась, решительно подошла к шкафу, вынула бутылку “Смирновской”, налила полный стакан водки и умело влила его внутрь, не глотая, а как бы сразу, как заливают бензобак автомобиля. Софья Петровна привычно громко выдохнула сивушный дух и сразу успокоилась.
На время забылось, что на самом деле она не хозяйка газеты, что её посадили сюда отмывать деньги и бумагу, да и зарплату она получает не за издание, а за то, что научилась умело подслушивать и подсматривать за всеми, все обо всех знать и наушничать.
Отодвинулись в сторону её домашние проблемы. Это вечное одиночество в четырех стенах с японским телевизором в комнатушке общаги. Тусклые глаза увядшей девы подернулись скупой слезой.
Дома ее ждёт пустая холодная кровать, в которой лишь смятой простыней можно укрыться от проклятого бездушного мира.

                18

Но Митьку не так просто было свалить. Решил он искать поддержку в народе, стал общежитовской братве свои стихи декламировать. Народ тут же и нарисовался.
У местной пивнухи и скорешился Митька с двумя мордоворотами: одному лет сорок, другому от силы пятьдесят. Любили они эту поэзию за чужой счет, ох, как любили!
Оказались они братьями Корытовыми: Васька помладше, Серега старше. За пивной стойкой Митя им нараспев читал:
- Лиловые акации заливают мне горло прохладой, как горный поток, как неба услада.
Корытовы молча хлебали пиво и тоскливо думали тяжкую думу. Восприняв молчание за одобрение, Брагин разошелся вовсю. Он даже временами театрально закатывал глаза и жалобно подвывал.
Вдруг Серега, как жахнет кулачищем по столу, ажно вся посуда зазвенела, а в пивнухе все обернулись, уж не драка ли?
А старший Корытов попер, как советский танк, в свой последний и решительный:
- Ты мне тут не вой про небо и усладу. Водки глоток, аль, в крайнем случае, пивка дерябнуть - это я еще понимаю. А что это за горло в прохладе? Ты, что простыл, али как.
- Не горло, а горный поток, - возразил Брагин.
- Заткнись, тебе слова не давали, - возразил младший брательник, - Старшой верно сказанул. Всё зло от ваших антилегентных штучек. Вот и пиво дорожает каждый день из-за энтих вумников.
Митька вовремя одумался. Он понял, как был не прав, ведь народу нужны другие стихи.
- Ладно, я через неделю напишу другие.
Но Корытовы не хотели ждать неделю и заявились к Митьке уже на следующий день. Они по-хозяйски расселись в комнатухе у Митьки и стали вытаскивать из хозяйственной сумки бутылки с бормотухой. Праздник удался на славу.
- Ну и что, написал что ли? - Митька с тайным испугом заглотил стакан мутной жидкости и выкрикнул:
- Я иду по городу и собаки мой след обвывают, словно волки, и кусты гнутся под снегами, А я едва переступаю ногами.
Допив бормотуху, Васька заревел:
- Заткни поддувало, сквозит. Жизни не знаешь, очкарик драный.
Брагин, хоть и был старше братьев лет на десять, сразу пожух, как осенний лист на морозе, и понял, что надо слушать глас народа.
А благодарные слушатели под белы руки повели его на улицу со словами:
- Сейчас жизнь с натуры будем тебе показывать, пиит.
Недалеко от магазина активно бурлил рынок. Торговки в зипунах ловко сбывали тухлые апельсины, бананы, минералку и гнилую картошку. Одна с краю продавала слипшихся тощих рыб неизвестного роду племени.
- Значит так, Митька, хапнешь, как можно больше рыбин и бежишь, а мы прикрывать будем. Ништяк все будет. Вот, где поэзия начнется. Держи крепче, не урони.
Если бы Митьку спросили, зачем он это все делает, он бы и сам не ответил, просто наваждение какое-то, гипноз, апофеоз сна.
Брагин схватил, что Бог послал своими огромными ручищами и помчался по заснеженной улице. В голове надсадно звучало:
- Я бегу по Уругваю, ночь хоть выколи глаза.
И вдруг он услышал внутренние, исконные народные строфы:
- Тетка - селедка. 
Тетка надсадно, как пароходный гудок, ревела сзади:
- Караул, украл, гадина, а ещё в очках, интелент проклятый.
Но тут на ее пути раздался очаровательный звериный рык Саньки Корытова:
- Ша, бабка, а то враз кончу.
Митька бежал вприпрыжку, как молодой олень, сзади с одышкой тяжело сопели братья Корытовы. Пролетев через проходной двор и обогнув для верности квартал, добытчики завернули к Митьке.
И вот уже веселые и разгоряченные, снова сидели в Митькиной комнатенке. Перед ними на газете возлежали усохшие рыбешки, как наложницы, или любимые жены в гареме падишаха.
- Тут бы к ним еще кое-чего, - заметил поэт. Он чувствовал себя героем дня.
- Щас Валька, третий братан подкатит. По ходу дела киоск хряпнет и все дела.
И точно, Валька не заставил себя долго ждать. В авоське позвякивало бутылок шесть бормотухи. У поэта ажно дыханье в зобу сперло.
- Вот это действительно поэма.
Через некоторое время на карниз по ту сторону окна прилетел голубь. Любопытная птица заглядывала в комнату. А туда стоило посмотреть. Серега лежал на диване, уронив голову и рыгал как вулкан, в его животе упоенно хлюпал насос, откачивая не переработанное пойло.
Ванька сидел на полу у батареи и стряхивал пепел папиросы прямо на Сережкину голову. Митька с Валькой ещё держались, с напряжением заталкивая в себя очередную дозу бормотухи.
Наконец Брагин насытился, утробно икнул, с его носа свалились очки. Валя Корытов глупо глядел на них, тупо соображая, что это такое.
- А, интеллигенция вшивая, - косноязычно пробормотал он и с силой ударил по очкам ногой.
Те разлетелись вдребезги. Валя успокоился, повеселел и затянул свою любимую про загульного  Стенку Разина. Временами он тоже любил искусство.
Наутро Митя с жесточайшей головной болью замывал вчерашние следы своего творческого юбилея. Ему помогала соседка Анна.
Как Анка очутилась в общежитии? Да очень просто. Из-за любимого братца Семена. Был Семен суровый, сурьезный человек. Сенькой его бы никто не назвал. Он был на руку не чист и воровал серьезно. Бутылку бы не украл, иль там ложку какую. Он сразу брал, что больше, например, дачу.
Да, Семен просто украл у сестры дачу. Но читатель в это не поверит просто так. Недвижимость все-таки, документы надо оформлять. А он с подходцем работал. Как он аккуратно украл дачу у сестры Анки - ходили легенды.
Её было тогда некогда самой в земле копаться.
- Дай мне на время вашу дачку, а я обработаю, осенью вам яблочек привезу, варенья всякого.
                19

Так Семен получил ключи от дачи. Анке было некогда следить за дачей, налоги там всякие платить, да за свет, а братец тут как тут с добротой своей:
- Подпиши доверенность, я сам все оплачу.
Потом, как водится, исчез на полгода, а когда Анка на свою дачу приехала, то там уж чужие люди жили, законно. Она попыталась скандал учинить, но те ее просто за калитку вытолкали.
Семен, как ни в чем не бывало, сказал:
- Плюнь, сестрица, у тебя муж начальник, ещё наживешь. Я спину сломал на твоей даче, да руки все мозолями покрыл. С тебя ещё причитается.
И Анка действительно нажила. Её новая дача была великолепна: огромный каменный дом, участок до горизонта, а вокруг сосновый лес. Да вот только муж-начальник возьми и помре.
Ну а Семен, как всегда рядом:
- Тебе, сестренка, тяжело туда ездить, так я на машине подвезу.
И вправду неделю возил, а потом спрашивает:
- Чего твой сынок, недоросль, не помогает?
Анка аж всхлипнула:
- Да куда ему на земле работать, он детей делает. Одной заделал, потом разбежались. Теперь на другую залез, боюсь из-за них квартиру потерять.
- Дело поправимое, - сказал Семен, - воспитывать ты, сестрица, не умеешь. Давай его сначала в армию отправим.
Анка всегда любила, что-то новое. А так действительно свежо - армия, в молодости и она любила “зеленых кузнечиков”. Залезли они с братом к сынку в комнату, украли паспорт.
Семен спрятал его в своих широких штанинах:
- Ничего, все остальное за мной. - Анка порадовалась, и вскоре все по привычке забыла.
Сынок калымил по вечерам на своих стареньких “Жигулях”, так до осени про свой паспорт и не вспомнил. Осенью вместе с перелетными птицами ему повестка пришла.
Тут Анка и вспомнила свои летние похождения с братом. Она сынку ничего не сказала, а только подумала:
- Нечего ему на государство вкалывать.
Да и сам сынок на повестку никак не откликнулся. Тут вечером Семен звонит:
- Ну, сестрица, поняла, как я сработал? Он у нас в горячую точку пойдет, у меня в ментовке кореш работает. Мы твоего сынка по всем правилам скрутим, за уклонение от службы статью еще никто не отменял.
Анка залепетала, забормотала:
- Родная кровь, не отдам.
- Все хорошо, сестренка. Его в горячей точке ухайдакают, а ты будешь жить с новым мужиком в трехкомнатной квартире. Не будь дурой.
Анка хотела что-то возразить, а в ответ - лишь короткие гудки. В следующий вечер сынок не вернулся с ночной поездки. Она обзвонила все морги, больницы - ничего.
В три ночи зазвонил телефон. В тишине его звон усилился до мощи церковного набата. Сметая все на своем пути, она бросилась к аппарату и схватила трубку.
Раздался голос сына:
- Маманя, а я в КПЗ и здесь бьют, - сынок вскрикнул, и связь прервалась.
Она в ужасе села на пол. Телефон снова зазвонил:
- Семен, это ты? - выдохнула она.
- Я. А сыночку твоему дело шьют. Тюрьма ему светит, слышь? Спасти, наверное, хочется, материнское сердце дрожит?
- Семен, не томи. Что делать? - выдохнула мать.
- Подписывай под меня свою квартиру белокаменную, дачу и землю до горизонта, а то, смотри, тюрьма.
- Спасибо, Семен, ты настоящий брат, - заплакала Анка, - все подпишу, сын-то дороже, - минуту подумала, все поняла и упала в обморок.
Так Анка лишилась в жизни всего.
- Ничего, сестрица, дело поправимое, - сказал Семен, - ты себе еще наживешь.
                20
Проснувшись в это радостное летнее утро, слесарь-сантехник третьего разряда Панас Ашотович Тухляков, по прозвищу Тухлый, сразу ощутил, что сегодня его ожидает трудный день, все указывало на это.
Все шло, как-то не так, а наперекосяк. Тщательно заведенный еще с вечера будильник, вместо привычного звонка вдруг заверещал таким противным голосом, что Панас Ашотович почему-то вообразил спросонок, будто он заснул на лесопилке, которая в данный момент пилит сучковатое бревно мореного дуба прошлого столетия.
Дабы избежать неприятных объяснений с владельцем лесопилки, Панас Ашотович попытался отключить пилы, нашарил рукой какую-то ручку и повернул.
Да так и замер, оглушенный невесть откуда взявшихся голосов.
- Уже прибежали, гады, - подумал он и тут же, наконец-то, понял, что лежит не в лесопилке, а в своей комнате, и держится за ручку громкости не выключенного вечером телевизора.
Надо было вставать. Сделав над собой после вчерашнего невероятное усилие, Панас Ашотович открыл глаза и трудом обозрел до боли привычные, милые сердцу образа.
С тех пор, как от него ушла жена, не выдержав вредной привычки мужа во время курения в постели использовать, как пепельницу, любые подвернувшиеся под руку предметы, а нередко и ее собственное ухо, комната № 17 в общежитии приобрела чудный вид.
Более того, она стала напоминать келью новообращенного монаха-отшельника, вынужденного заниматься мирскими заботами водопроводчика.
Многочисленные друзья Панаса Ашотовича натащили к нему массу ненужных предметов, взамен, правда, забрав те редкие вещицы, которые еще оставались от краткого семейного счастья.
Венцом всей коллекции был списанный токарно-винторезный станок, который во время работы из-за какой-то неисправности издавал визг, до того похожий на запевы бас гитариста в стиле “хэви-металл”, что соседский пацан-рокер, пару раз даже просил Панаса Ашотовича дать послушать этот забойный диск.
Встав с продавленного ложа, Тухляков повлекся в совмещенный санузел, произвел утреннее омовение, и, несколько приободренный, направился на кухню. Там его ждал очередной неприятный сюрприз.
Дело в том, что у Панаса Ашотовича жил очень наглый и ловкий кот по кличке Убивец. Родственные натуры животного и человека еще больше сплачивала любовь к кисломолочным продуктам, на основе которой, тем не менее, частенько вспыхивали конфликты.
Панас Ашотович вечером приготовил пакет молока, а чтобы Убивец до него не добрался, подвесил пакет на крючке, оставшемся от исчезнувшей люстры.
Однако все эти усилия пропали даром - наглый котяра сумел-таки добраться до пакета, прыгнув на него с настенного шкафчика. Вошедший в кухню хозяин увидел лишь разодранные в клочья остатки пакета на полу.
Потрясенный Панас Ашотович понял, что кот вылакал весь пакет!
- И как в него только влез целый литр? - долго размышлял он, прибираясь после ночного пиршества.
Само собой, завтрак пришлось сильно урезать, что не добавило ему хорошего настроения. Проклиная всех котов на свете, он начал собираться на работу, разыскивая по всей комнате недостающие части своего гардероба. Дольше всех не могли отыскаться сапоги, которые нашлись, в конце концов, почему-то на антресолях.
- Сапоги надо чистить с вечера, чтобы утром их надевать на свежую голову, - натягивая сапоги, припомнил Панас Ашотович любимую присказку своего армейского старшины.
Наконец все сборы были закончены, и Тухляков бодрой походкой отправился в свою контору. Добравшись до родного ЖЭКа, он в дверях столкнулся со своим мастером Рахимовым, которого все за глаза звали Рахитом.
У этого человека, долгое время служившего прапорщиком на вещевом складе, а затем выгнанным из рядов Советской армии за регулярные запои, был один атавизм - он обожал сверкающую обувь на ногах у подчиненных.
Вот и сейчас, посмотрев на серые говнодавы Панаса Ашотовича, Рахит произнес свое обычное:
- Умом ты можешь не блистать, но сапогом блистать обязан!
Это означало, что он не в духе. Тухляков понял, что неприятности, по-видимому, не закончились.
- Слышь, Тухлый, какая новость есть, - сказал Рахит. - Непыльная работёнка намечается.
- Да ну! - нейтрально ответил Панас Ашотович.
- Бутылки гну! - неласково отозвался мастер. - Бери Немого и дуй в седьмой.
- Всё,- подумал Тухляков,- вот оно, горе-то.
Во-первых, дома номер семь по бывшей улице Пионерской, недавно возвратившей свое историческое название Безпортошная, слесаря боялись больше сухого закона.
Если у Михаила Афанасьевича Булгакова в его бессмертном романе была описана одна “нехорошая квартирка”, то на улице Пионерской стоял целый “нехороший дом”.
Хотя здание было совсем новым, в нём постоянно случались какие-то неполадки, аварии, прорывы, возгорания. После принятия седьмого в эксплуатацию из него перво-наперво сбежали все кошки и собаки, а затем и сами жильцы.
Новые хозяева, едва успев въехать в свои апартаменты, быстро узнавали радость перманентного ремонта, и очень скоро опять собирали свои манатки. Словом, текучесть кадров была удивительной.
Поговаривали, что раньше на месте седьмого было языческое капище, на котором древние славяне устраивали жертвоприношения богу Велесу.

                21

Потом это место забросили, местные жители обходили его стороной, пока, наконец, СМУ №13 не построило злополучный дом. Видимо, изголодавшийся после столь долгого поста бог сильно обиделся на своих нерадивых прихожан.
Во-вторых, в напарники Панасу Ашотовмчу на этот раз достался самый худший вариант. Звали этот вариант Семен Семенович Самсонов по  прозвищу Немой. Это прозвище он получил потому, что был крайне неразговорчив;
Пить он много не умел, а потому после третьего стакана имел обыкновение вставать и говорить:
- Спасибо всем, я пьян и нем, - после чего падал и тихо засыпал.
Кроме того, Самсонов вообще был никудышным помощником. Короче, Панасу Ашотовичу захотелось тут же пойти к начальнику ЖЭКа, упасть в ноги и попросить уволить его в 24 секунды.
Борясь с этим постыдным желанием, он всё-таки нашёл в курилке Немого, взял свой струмент и, узнав причину вызова жильцами сантехника, отправился навстречу неумолимой судьбе.
По пути Панас Ашотович прикидывал, как ему следует поступить. Задобрить, что ли, этого Велеса? Но как? Пару раз Тухляков даже пытался специально разбить в подвале седьмого пузырь “Столичной”, да рука не поднималась. Совсем. То ли Велес был в завязке, то ли совесть водопроводчика не позволяла переводить добро на такую ерунду.
- Может, он пиво уважает? А что, это вполне возможно, - подумал Панас Ашотович с воодушевлением, - наверное, древние славяне, тоже небось, пиво варили и трескали.
Не теряя времени, он завернул в ларек и приобрел пару бутылок “Балтики” и бутылку водки, так, про запас. Нельзя сказать, чтобы Тухляков твердо верил в то, что это поможет, но на душе все-таки стало спокойнее.
Подойдя к цели, два отважных водопроводчика сразу же заметили место катастрофы по потокам воды и густому потоку мата, изливавшимся из окон на втором этаже.
Тут из подъезда выбежала растрепанная женщина, вцепилась в оторопевшего Немого и заголосила:
- Ой, спасите, люди добрые, ой, помогите!
- Что произошло? - спросил Панас Ашотович.
- Горе, горе-то какое! Квартиру мою заливает, никак воду не остановим! Сантехников уже давно вызвали, а они все не идут!
- Ну, мы сантехники, - строго сказал Тухляков.
Женщина тут же сменила плачущие интонации на требовательные:
- Так, где же вас носило, окаянных? У меня же ковры импортные гибнут, мебель портится, хотели милицию вызывать! Кран протек, муж его пошел чинить, так его сорвало, да как ударило о стену, что сейчас без сознания лежит!
- Да, кто лежит-то, кран?
- Какой кран, муж! Это его ударило краном, когда он с резьбы сорвался! Зеркало расколол, кафель! Вода хлещет, потоп!
- Лады, лады, сейчас отремонтируем, - Панас Ашотович торопливо поднимался по залитым водой ступенькам лестничного пролёта. - Ты лучше “Скорую” вызови!
Увидев знакомую картину потопа квартирного масштаба, Тухляков отправил Немого в ванную перекрывать вентиль на разводной линии, а сам стал оказывать первую помощь потерпевшему от водной стихии.
То есть стал хлопать его по щекам. Промучившись так несколько минут, он вдруг услышал, как хлеставшая из ванной вода заревела с новой силой. Вскочив, Тухляков бросился туда и столкнулся с Немым.
- Что случилось, чёрт возьми?
- Резьба сорвалась! - заикаясь, промычал тот, показывая обломок вентиля.
Дело принимало скверный оборот. Надо было бежать в подвал, перекрывать стояк, а спускаться туда страсть как не хотелось.
- Ничего, - подумал Панас Ашотович, - мы псковские, мы прорвемся. -  Пошли, - бросил он Немому.
Открытая в подвал дверь казалось черной пастью негра-людоеда, урчащего от жадности. Панас Ашотович потоптался немного, зажег фонарик и шагнул в неизвестность.
Подвал был глубокий, под ногами противно хлюпала жидкая грязь. Радостно зазвенели изголодавшиеся подвальные комары. Без приключений пробравшись на место к предполагаемому стояку, Тухляков и Немой общими усилиями закрыли, наконец, ржавую задвижку.
- Вот и все, - удовлетворенно сказал Панас Ашотович. - А ты боялась!
Но все только начиналось. Гулко захлопнулась входная дверь, в наступившей тишине стало слышно только тяжелое дыхание ремонтников.
Не сговариваясь, они бросились к выходу и стали ощупывать стальную дверь в поисках ручки. Ручки не было.
- Сперли, гады! Ну, ничего, - с надеждой сказал Тухляков. - Выберемся через оконные проемы. Они хоть и высоко, да если подсадить, один всё-таки выберется, а потом и дверь снаружи откроет.
Но тут в душном полумраке раздался звук, от которого у Панаса Ашотовича зашевелились волосы, а у плешивого Немого - кепка на голове.
Что-то протяжно заскрипело, затем в глубине подвала послышались звонкие удары. Сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее.
- К окну, - скомандовал Панас Ашотович. - Шнель.
Подбежав к ближайшему световому проему, Тухляков благородно сказал Немому:
- Давай швыдче, ты полегче. Ахтунг, шнель.
Помочь выбраться Немому было делом нескольких секунд. Тухляков опять помчался к двери. Было слышно, как снаружи Немой начал возиться с замком. Удары тем временем превратились в барабанный бой.
- Ну что там? - взмокнув от ожидания, бешено заорал Панас Ашотович.
- Не открывается!
Ни секунды не колеблясь, Тухляков закричал:
- Вызывай милицию, аварийку, “Водоканал”, скорую и священника! Скорее!
- А ты?
- Ничего, продержусь, как-нибудь! Давай!
Сказав это, Панас Ашотович тяжело вздохнул и бросился на звук ударов. Тяжкий грохот сводил его с ума. Наконец Тухляков завернул в какой-то закуток и остановился, оцепенев от ужаса.
Неведомая сила трясла толстую стальную трубу, расшатывала ветхие крепления, и было понятно, что через пару минут труба не выдержит натиска.
- Ахтунг. Немой не успеет, - подумал Тухляков обреченно, - надо что-то делать.
И тут его осенило! Он достал из сумки первую бутылку “Балтики”, сковырнул пробку и начал поливать этой “святой водой” дрожащую трубу. Не веря своим глазам, Панас Ашотович ощутил, как удары и вибрация начали постепенно стихать. Но тут принялся скрипеть и раскачиваться стояк у дальней стены.
- А, тварь! - закричал Панас Ашотович. - Получи фашист гранату.
И швырнул туда последнюю бутылку, даже не открывая. Бутылка со звоном разбилась, беспокойная труба нехотя утихла. В голове у Панаса Ашотовича среди царящего там полного сумбура внезапно выплыла мысль:
- А хорошо, что я купил пиво не в банке.
Не отводя от трубы глаз, он нашарил ногой какой-то ящик и присел. Кисло пахло пивом, с трубы бесшумно падали вниз клочья мутной пены.
- Никак пронесло, - подумал сантехник, - бутылок-то больше нет.
Вдруг ожил старый, покрытый пылью и паутиной вентиль в углу. Панас Ашотович обреченно следил тем, как он трясется, и понимал, что на этот раз он так просто не отделается.
Он мастерски вырвал из сумки бутылку водки, сорвал с горлышка пробку и с криком:
- Врагу не сдается наш гордый, Варяг - тут же осушил ее до дна.
- А бросить пить я так и не успел, - подумал он, доставая деревянную киянку и приготовился к последней рукопашной. Потоп был грандиозный.

                22

Тогда-то Ивасюта и решил уйти из этого крысятника, пока не поздно. Поехал на родину, в Сибирь, нанялся сезонным рабочим к геологам в партию. Азиатский материк в течение долгого времени оставался загадочным для европейцев.
Достоверно никто не знал, что за земли лежат к востоку от Уральского хребта, как далеко они простираются, какие таят богатства, что за народы их населяют.
Впервые с этими неизведанными пространствами Сибири ознакомились в конце XI века простые русские люди, промышленные и охочие людишки, уходившие за Урал от гнета царей, князей и бояр, в поисках лучшей доли.
Позднее талантливые и мужественные сыны России проникали за Урал в просторные ворота, которые первым открыл в 1581 году герой народных песен и сказаний Ермак Тимофеевич отважный русский землепроходец, покоритель Сибири, спасавший со своей дружиной Русь от набегов хана Кучума. Погиб во время внезапного нападения воинов под командованием сына хана Кучума в 1585 году, утонув в реке Вагай-Иртыше.
В неизмеримо тяжелых условиях, питаясь корой сосновой, ягодами, испытывая голод и лишения, проявляя отвагу и страстное стремление к познаниям, переправляясь через горы, хребты, тайгу, шли на Восток многие и многие землепроходцы.
После похода Ермака произошло официальное включение Новой Сибирской земли в Московское царство, и с этого времени русские промышленники и казаки стали быстро осваивать новые, почти не заселенные земли, богатые пушным зверем.
Рассказы очевидцев, сведения, полученные от коренного населения, и наша русская смекалка помогали им идти на восток, проникать все дальше и дальше в глухие лесные дали Сибири, Дальнего Востока.
Русские первопроходцы продвигались в Сибири, переходя из притоков Оби в притоки Енисея, из них в реки ленской системы и дальше. Водоразделы преодолевали волоками.
Всего за неполных 60 лет отважные русские люди открыли всю Сибирь от Урала до Тихого океана, и эту гигантскую территорию, равную целому континенту, присоединили к владениям России.
Огромный край Восточной Сибири площадью более 7 миллионов квадратные километров был присоединен к Русскому государству в первой половине XVII века.
Этот край богат. Здесь в основном растут горные лиственничные леса, на северных склонах гор можно встретить кедр, пихту и аянскую ель, на южных нередки сосновые боры и горные луга.
У подножия древних гор Восточных Саян протянулась с запада на восток линия старой Сибирской железной дороги. А севернее ее вечная мерзлота накладывает свой отпечаток на самые различные стороны жизни природы и людей Сибири. На отдельных участках трассы бурением обнаружены мощные линзы льда.
Иногда, даже в январе, в Забайкалье земля остается обнаженной, только кое-где во впадинах видно немного снега, а морозы в это время достигают 40 и более градусов.
Поэтому земля получает за год больше холода, чем тепла, и избыток холода поддерживает в постоянно мерзлом состоянии более или менее мощный слой земли, который успевает оттаять летом сверху только на небольшую глубину.
Меньше всего земля оттаивает на моховых болотах. Там даже в конце лета иногда достаточно только снять слой мха и мерзлота начинается сразу под мхом. Заболоченные участки покрыты зарослями низкорослой березы.
Топкая марь, болота, покрытые кочками, стоит на пути. Даже очень сильный человек не может пройти по мари больше 8-10 километров в сутки. Приходится прыгать с кочки на кочку, а они шатаются.
Между кочками вода или грязь, под слоем которых находится мерзлота, твердая, как скала, так что засосать в болоте не может. Под слоем почвы даже летом находится лед. Его пласты залегают слоями от нескольких сантиметров до толщины, измеряемой метрами.
Когда навьюченная, или с всадником лошадь идет по мари, то она ступает не по кочкам, а между ними. Ее ноги проваливаются в жидкую грязь, и она тонет иногда по брюхо.
Некоторые лошади пугаются, начинают прыгать, биться, чтобы вытащить ноги, а часто вдруг ложатся на бок. Людям, даже при наличии лошадей, значительную часть пути по мари приходится идти пешком, чтобы не обременять и без того утомленных животных. Для подкрепления сил лошади жуют жесткую болотную траву.
На сухих местах мерзлота находится глубоко, а может даже и совсем отсутствовать. В особенности она не любит текучей воды в земле: где движется вода под землей, там мерзлоты обычно не бывает.
Из всех деревьев всего лучше приспособилась к мерзлоте внизу, по долинам, лиственница, из нее и состоит главным образом тайга в районах вечной мерзлоты. Сосна или кедр растут повыше, где суше и где мерзлоты нет. Верхний ярус горных хребтов обычно занимают густые труднопроходимые заросли кедрового стланика.
В северо-восточной части Якутии находятся гигантские наледи. Площадь их измеряется квадратными километрами, а объем льда - десятками миллионов кубических метров.
А на севере Сибири только тундра до самого Северного Ледовитого океана. Начало сентября. Геологоразведочная партия помаленьку сворачивала поисковые работы в лесотундре, на базе потихоньку упаковывали в ящики образцы пород и вещи.
Через пять дней, если позволит погода, ожидался вертолет. Ивасюта на эти дни ушел за перевал, на места, богатые рыбой. У слияния двух ручьев, на щебнистой террасе, круто обрывавшейся в воду, он поставил одноместную палатку.
Странные это были ручьи, в них водились только хариусы. Ручьи были разделены как бы стеной: одна половина цвета кофе, другая - прозрачная, ледяная.
Темный ручей дремотно струился из тундровых озер с торфяными берегами, прозрачный, рыча и клокоча, летел со склонов хребта, где в каменных складках вплоть до зимы сверкали громадные языки снежников.
В ледяной воде, кроме пузырьков воздуха, ничего, а в коричневатой - в дремотных ямах и возле обрывов перекатов шевелили хвостами озерные, жирные хариусы с черными спинами и фиолетовыми пятнами на брюхе.
Они тихо плавали на дне, как огромные дирижабли, медленно курсируя от одного берега к другому.
Там, где ручьи сливались, озерные хариусы продолжали жаться к темной половине, а уже ниже, возле крутой сопки, где вода перемешивалась, хариусы иной породы - светлее, стремительней, но оттого и тоще.
Но дело даже не в этом. Рыба есть рыба! Ивасюта вовсю увлекся рыбалкой. Клев был постоянный, как будто под водой сидел водяной и нанизывал рыбу за рыбой на крючек.
Ивасюта уже достаточно наловил рыбы, завялил ее, и на другой день собирался за перевал, в лагерь. Сегодня утром с грустным свирельным завыванием из Арктики прошли первые гусиные клинья. Тонкой, рваной нитью она упали за ручьем, далеко в тундре, среди зеркально-синих осколков озер.
Лениво, вяло струился дымок костра, комарья уже мало. Ивасюта, глядя на долину, где над озерами стаями роились молодые утки, думал о Вике.
Он опять и опять видел её белое, тугое тело, в ушах звучали ее захлебывающиеся стоны и крики. А поначалу боялась, была холодна, но он разжег ее.
Возле сопки, похожей на крутой медвежий лоб, кудрявый от кедровых стланиковых зарослей, донесся еле слышный хруст. Ивасюта ближе к себе пододвинул двустволку, где в одном стволе - дробь два нуля, а в другом - жакан.
Сегодня рано утром возле палатки он обнаружил следы медведицы с медвежонком. Над верхушками полутораметрового кедрача, обсыпанного зеленовато-коричневыми шишками, полными маслянистых орешков, то появлялась, то исчезала голова человека.
Черная широкогрудая лайка с белыми подпалинами над глазами свирепо лаяла. Сильно припадая на правую ногу, следом за собакой из кустов выбрался маленький старичок в пыжиковом малахае. На ногах непромокаемые нерпичьи торбаса, в руках отшлифованная ладонями пастушеская черемуховая палка.
          Привычный ко всему, Ивасюта неожиданно вздрогнул: вытекшую глазницу старичка пересекали глубокие, синеватые борозды. Словно кто-то, налегая на черенок вил, стальными зубьями провел по морщинистому, плоскому лицу.
Одно плечо выше другого, отчего старик казался большой больной птицей с перебитым крылом.
- Здорово ночевали. - Эвенк весело сморщил желтое, страшное личико, с наивной хитростью посверкивая узким единственным глазом.
Ивасюта, отводя глаза в сторону, налил ему кружку горячего, крепкого чая.
- Значит, рыбалишь? - шумно дунул в кружку старик.
Поймав скрытный, любопытный взгляд рыбака, видимо, стремясь разрешить все разом, эвенк на затылок сдвинул облезлую шапку.
Ивасюта внутренне содрогнулся: оскальпированный череп мертвенно поблескивал желтой костью.
- Не боись, - в веселом смешке затрясся старик, - это мишка мало-мало меня мял, баловал, катал. Карабин осечку давал, нож не успел вытащить, он и навалился на меня. Вечером кое-как очухался, а на мне куча хвороста, это чтоб я провонял, с душком мишка любит мясо.
- Из кучи выполз, ничего не вижу, волосы на голове в лоскуты, где-то на затылке, рука вывернута, глаз совсем вытек. Мишка у меня еще одну важную мужскую штуку повредил, а без неё, все - амба мужику,  - старичок беззлобно осклабил брусничные, беззубые десна.
- Моя Танька, значит, как куропатка - фьють, и улетела. А я тебя еще три дня назад заметил, в бинокль, оленей с сопки искал, грибов шибко много здесь.
Ивасюта знал: у северного конца подковы хребта - проход, через него от морского побережья на зимовку сюда пришли оленьи стада. А грибы для оленей самое первое лакомство.
- Водка у тебя есть? - взгляд у старичка стал виновато просителен. - Водки напоследок шибко захотелось. - Водка есть?
- Есть одна бутылка.
- Мне дашь?
- Почему не дать, для хорошего человека не жалко.
- Тогда пойдем в мой дом, оленьего мяса тебе дам, подарок хороший дам, раз ты не жадный.
- Пойдем.
Сунув припасенную бутылку водки в карман и тщательно застегнув полог палатки, он побрел за стариком, цепляясь сапогами за корни медвежьей тропы, удивляясь, как одноглазый старик в темноте находит дорогу.
За лобастой сопкой роща высоких, белокорых берез защекотала ноздри забытым духом, который прорезал терпкий запах жимолости на высоких кустах.
От двух палаток на жердевом каркасе кинулись с лаем две собаки. Старичок цыкнул на них, и они замолчали, холодными ноздрями втягивая запах чужого человека.
Ивасюта вошел в брезентовый чум и закрыл за собой дощатую дверь. Старик угостил оленьим мясом, не спеша, один выпил всю водку и, забравшись в кукуль - спальный мешок из оленьих шкур, громко захрапел.
С каменным лицом Ивасюта молча залез на свободные нары, застеленные заячьим одеялом, из-под которого торчал клок бурой медвежьей шкуры.
Сняв сапоги, он улегся поверх одеяла, странно пахнувшего черемухой. Этот запах почему-то всегда он ощущал в пастушеском чуме, или палатке. Железная печка на булыжниках, потрескивая, прогорала, постепенно тускнея в темноте. За тонкой стеной фыркали ездовые олени, привязанные к березе.
Обжигающий шквал рвал на клочья черноту в палатке и уносил прочь. Утром сквозь дыру, продранную медвежьим когтем, не вылезая из спального мешка, Ивасюта любовался инеем.
Утром старик протянул ему завернутую в тряпицу тяжесть.
- Это тебе от меня подарок.
Ивасюта с удивлением смотрел на серую породу, в срез густо вкраплены крупные светлые кристаллы: на гранях искрили радужные пучки.
- Кажется, это алмазы?
- Не знаю, я забыл, как они называются, мой дед говорил, что эти камни женщину делают мудрой, а мужчину оберегают от опасности. Но их ни в коем случае нельзя менять, иначе случиться несчастье. Ни в коем случае! - со значением повторил он.
- И много там, в горах, таких камней? - в жарких глазах Ивасюты мечутся яркие блики от кристаллов. Вике бы такой подарок!
- Много.
- Покажешь?
- Вот, видишь горы, там, сколько хочешь, - смеется старик, только теперь сил нет, не дойду туда.
Блики гаснут в глазах Ивасюты. Он с трудом отрывает взгляд от гроздьев кристаллов.
- Да, кристаллы цены не малой. Тут не только на квартиру в Москве хватит, но еще и на всю жизнь останется.
Снег пушисто синел на жухлой траве, щепках, лапах срубленного кедрача. Ночью он вовремя вернулся - медведица не успела палатку раскурочить. Для острастки из ружья пару раз бухнул в темное небо.
Над поседевшей от инея тундрой стоял голубой туман, тихо вспыхивая бледно-розовым светом, обнажал прозрачную даль с выпукло застывшими сопками. Среди изумрудного кедрача, словно расстелены кумачовые знамена, ярко полыхали брусничные поляны.
Призывно, тонко и тоскливо раздался крик, словно кто-то, не желал прощаться с эти краем. На дальних озерах грянул лебедь, и оборвал крик на самой высокой ноте.
Грусть увядания и прощания обожгли душу Ивасюты, сердце вдруг заныло от утраты навсегда остающихся, с детства полюбившихся мест. Щуря глаза от зеркальных бликов, до пояса натянув высокие резиновые сапоги, Ивасюта на перекате забрасывал блесну на глубину.
Хариусы не видели человека, он стоял напротив солнца. Лишь серебристая блесна, как рыбка упавшая с неба, металлическим телом прошивала холодную толщу воды, как тут же следовал мощный рывок, дугой выгибая тальниковое удилище.
Леска, зеленоватым, тоненьким клинком, звеня, рассекает золотые и серебряные кольца бликов. Темная, толстая, лакировано сверкающая спина хариуса бугрит воду на мелководье.
Из стороны в сторону бросается хищник, рвется в яму возле переката, но идет, ведомый сильной рукой человека, пока не выскочит на пеструю галечную косу.
И пойдет биться, ходить колесом по нагретым осенним солнцем камням, постепенно ослабевая, хватанув смертельной дозы кислорода.
- Атаман, - радостно улыбается Ивасюта, растягивая пышный, скользкий от слизи плавник, где, как ордена, в три ряда радужные кружки. Только самый крупный экземпляр носит такую награду, больше не бывает.
В воде кокон рыбин - зеленовато-медный тальниковый прут пропущен сквозь алые лохмы жабр, другой конец прута на берегу придавлен тяжелым валуном.
Клев внезапно кончился, и память опять безраздельно заполонила Вика. Качаются низкие темно-зеленые вершины кедрача, усеянные спелыми, зеленовато-коричневыми шишками. Из котелка вырываются брызги жирной, приятно пахнущей ухи.
Ивасюта положил в бульон новую порцию сырой рыбы. Истекая душистым паром, в алюминиевой миске томилась горка вареных кусков.
- Зачем мне столько рыбы и ухи?
На краю костра сипит закопченный маленький чайник. Сквозь пересвист бурундуков и скрипучий крик кедровки он уловил знакомый хруст веток. Опять замаячил рыжий малахай старика.
- Здорово, старик - довольно улыбнулся Ивасюта.
Сияет изуродованное, высохшее личико, слезится единственный глаз, налитый наивной хитростью.
- Эй, старик, зачем так далеко опять пришел?
Старик, забавно причмокивая, шумно хлебает жирную, ароматную юшку, скребет погнутой ложкой по дну алюминиевой миски.
- Хороша ушица. Вот поел, теперь помирать пойду, вспомню о тебе. Молодец, однако, паря, спасибо. А как твоя фамилия?
- Ивасюта.
- Однако, Ивасюта, - взволнованно повернулся с лапника старик. - Ты часом не с Иверки?
Он хорошо знает этот поселок на другом берегу реки, впадающей в морскую губу, его родина. С сопки, где лежит отец, весь поселок хорошо виден.
- Знаешь, папаша, когда-то очень давно наши казаки-землепроходцы крестили ваш народ, новообращенным давали при этом фамилию и имя казака в отряде. Отсюда у вас одни Ивановы, Ивасюты да Хабаровы. Может, и мой предок был в том отряде.
- Значит мы почти родня! - хитро подмигивает старичок. - Я тож Хабаров. - Лицо его светилось от удовольствия и Ивасюта уже не замечает его уродства, привык.
- А ножик у тебя хороший?
- Да нет, ерунда, - недовольно морщится Ивасюта, - консервы открываешь, сталь крошится.
Старик непритворно, с укором цокает языком, гладит пластмассовую, рифленую рукоять, небрежно водит пальцем по широкому, выщербленному лезвию.
- Махнем!
Нож старика в деревянных ножнах, схваченных медными позеленевшими кольцами, старинный.
- Да ты что, отец! - удивляется Ивасюта. - Это все равно, что часы на трусы.
- Ничего, ничего, - лукаво щурит глаз старичок, - тундра шибко большой, на память.
По цвету стали Ивасюта определяет, что нож старика выкован из топора, клейменного царским двуглавым орлом, на века. В старину им рубили гвозди, проволоку, железо, ни единой щербины нет. А рукоять то?
Любовно выточена из моржового клыка, на желтой кости охотник с копьем крадется меж торосов к нерпе возле отдушины во льду, а с другого края к этой же нерпе, плотно припадая ко льду, ползет белый медведь.
Настоял старик, поменялся Ивасюта с ним ножами, морщась от такой неравноценной сделки, испытывая какую-то странную вину. Попрощавшись с Ивасютой, опираясь на трость, старик с лайкой исчез в кустах.
Сквозь дыру в палатке, продранную медведицей, виден клочок тундры. Как рыжие промокашки в чернильных кляксах, торчат кучки фиолетовой и  перезрелой голубики.
Куропатки, готовясь к зиме, уже в белых пуховых штанишках, демаскирующие, редкие белые перья на бурых крыльях. Почти рядом они склевывают ягоду морошку с кочек, рдеют их махонькие гребешки на точеных головках.
Ивасюта молча курит, думает, вспоминает: бабы к нему с шестнадцати лет липнут, избалованный их вниманием, он не особенно вникал в их души, но все-таки вошла одна, которую, как редкостную птицу, он боится теперь упустить.

                23

Он вспомнил, как познакомился с бывшей женой Ларисой, которая в качестве аспиранта этнографической экспедиции в поисках материала для кандидатской диссертации случайно заглянула в их медвежий угол.
Лоб у Ларисы был по-мужски просторен, что явно от ума. Через пару недель он с ней  уехал в Москву, где на Таганке, рядом с церковью, в коммуналке у нее комната с высоченным дореволюционным потолком и клетка с парой волнистых попугайчиков, о которых тогда заботилась подруга.
Денег, заработанных на горных работах, им хватило надолго, а потом появился сын. Затем все покатилось вниз вместе со страной, как с крутой горы.
Он опять у костра на лапнике, одной ложкой доедая остывшую уху. Солнце висит над самым дальним хребтом. Он только что испытывал такую нечаянную радость. 
В тридцати метрах на брусничную поляну, резко треща крыльями, упал табунок молодых куропаток. С туго набитым рюкзаком, к лямкам привязана палатка и спальный мешок, он вскарабкался на перевал.
- Теперь в Москву.
Ивасюте легко и весело. За щедрые чаевые его ловко подстриг парикмахер-грузин. Пахнет от Ивасюты не как раньше, вонючими портянками, да  прелью давно немытого тела и гарью костров, а любимым одеколоном “Шипр”. В обоих нагрудных карманах нового пиджака толстые пачки денег приятно давят на грудь.
На белой скатерти дрожит янтарное пятно от коньячного графина, с толстого горла шампанского еще не сорван хрусткий, серебряный шарф.
Пора начинать, но он все тянет и тянет, продлевая наслаждение от перехода из первобытного мира дикости в мир нарядный, уютный, где на столе не только хорошая еда, но главное - много красивых женщин.
За спиной далеко-далеко остались лязг ломиков о скальную породу, затяжные туманы, от которых, казалось, отсыревают не только вещи в палатке, но и душа.
- Эх, какого бы приятеля за столик усадить, одному коньяк горло дерет.
- Может, вам винограда свежего? - пышная блондинка щурит подведенные, бирюзовые глаза. В них сияет заинтересованность.
Мягким, волнующим бедром она легонько касается его локтя. По обветренному лицу и коричневому загару женщина определила, что клиент геолог и после полевого сезона у него полные карманы денег. Это надо использовать.
- Винограда? - улыбчивый оскал на бородатом, темном лице.
Волосы русые, а борода темная.
- Ты осколок прошлого. Пират, грабитель, дикий варвар, - шептала Вика в Москве, куда его душа рвалась все нынешнее лето.
В сравнении с официанткой, фигурой она - подросток: гибкая, упругая, как веточка ольхи. Но как оплетала, как обжигала. Вика, ларчик изумрудный.
Колышутся уплывающие бедра официантки, обтянутые тугой юбкой, под прозрачным нейлоном поблескивают белые икры. Если по икрам провести ладонью, затрещит синтетика, мельчайшими петельками цепляясь за заусеницы мозолей.
И тут же:
- У вас не занято?
- Пожалуйста! - обрадовался Ивасюта.
И черт его дернул за руку. Видимо черти и в самом деле существуют. И тотчас почувствовал тревогу, точно шилом кольнули в сердце. С ним такое уже бывало: опасности рядом вроде нет, но душа томится в странном предчувствии чего-то.
Как-то раз рыбачил, вдруг кто-то беззвучно, испуганно крикнул ему в ухо. Обернулся, а в пяти шагах над кедровым стлаником торчит громадная, рыжая медвежья морда.
А у него только удочка в руках да нож на поясе. Отвернулся, закрыл глаза, перемучился душой в ожидании, помолился. Зверь, ушел. А человек? Тот чаще со спины заходит, всегда норовит в спину ударить.
- Вижу, скучаете, а я сам, знаете, не люблю в таких случаях пребывать в одиночестве, люблю широких, веселых людей.
Курчавые, черные волосы соседа покрыты снегом седины, нос крючком, неопределенного цвета глаза остро и хитро поблескивают под кустистыми бровями. По виду лет семьдесят.
Костюм, как перья сороки-воровки, с искрой и синевой, на белоснежной манишке черная шелковая бабочка, на манжетах странной формы голубовато-золотые запонки.
- Пока вас обслужат, - и широкой ладонью Ивасюта обхватил горлышко графинчика и невольно оглянулся. Отчего-то снова в предчувствии чего-то заныла душа.
- Не откажусь, - в широкой улыбке скалятся желтые, крепкие зубы соседа.
- Я знаю северный закон. А вы, значит, геолог? Загар у вас ядреный, такой бывает лишь в горной тундре, где рядом снег и солнце,  такой набор.
Ивасюта согласно кивает головой.
- По-нашему поет. Видать, на прииске бывал, а сам вроде из начальства.
От большого фужера коньяка с шампанским, коктейль “Северное сияние”, приятное тепло расползалось по всему телу. Ему очень хорошо, и тут, как черт дернул его за руку.
Захотелось, чем-то удивить кучерявого, сделать что-нибудь приятное  для соседа, коктейль уверенно делал свое черное дело. Это была его ошибка.
Из кармана пиджака он вытаскивает плоский обломок породы, завернутой в носовой платок. В ярких лучах люстры на срезе яркими огненными искрами зажглись крупные кристаллы.
- Ого, - глаза курчавого расширяются, светлеют до белизны, исчезают черные зрачки. Таких крупных алмазов я никогда не видел, прямо горят.
- Неужели алмазы! - выразил притворное изумление Ивасюта. - А я думал берилл.
Пальцы у соседа костлявые, ледяные, цепкие, по фалангам заросшие черным волосом.
- Продаете?
- Нет, денег мне не надо, - забирает алмазы в карман Ивасюта.
В глазах курчавого ни тени разочарования, он опрокидывает в рот рюмку коньяка, на ломтик ржаного хлеба аккуратно накладывает кетовую икру.
За ним следом Ивасюта осушает фужер с коктейлем. Он любит соседа, любит музыкантов на эстраде. Рядом опять колышутся могучие бедра официантки, под белой кружевной блузкой подрагивает пышная грудь.
- Хороша? - сосед перехватывает вожделенный взгляд Ивасюты. - И к тому же одна.
- Откуда он знает? - тяжело ворочается мысль в туманном мозгу Ивасюты.
И все-таки в тот же вечер он добрался до обильного и вожделенного тела официантки. Но прежде кристаллы закопал в десяти шагах возле левого угла дощатого барака, чтобы не украли до отлета.
А уж как приставал купить их кучерявый за столиком, да и жаркая официантка просила подарить, разыгрывая внезапно вспыхнувшую страсть любви.
А через день налетел он в темноте на нож. Пырнули подло, в темноте, обшмонали, да и бросили на дороге.
- И всё этот проклятый вечер в уютном гнездышке официантки, от нее следы тянутся. Алмазы им покоя не дают.
Хриплая, клейкая, противная мокрота привычно клокочет в горле Ивасюты. Не разлепляя век, он с отвращением представляет противную пасть палаты, синий квадрат окна. Глаза режет запах хлорки: вчера вечером санитарка, зануда, от души сыпанула в судно под кроватью.
Палата на две койки, а он здесь один, три дня назад сумасшедшего соседа старика отвезли в дурку. Ногти на руках и ногах старика почернели, закаменели. Стали похожи на медвежий коготь, который  когда-то на цепочке болтался на груди Ивасюты, да только не сохранился тот талисман, украли в ночь нападения.
Того медведя он убил на Чукотке. Напарник греб, Ивасюта с ружьем на корме. Вдруг на берегу показался огромный рыжий медведь, рыбу ловил. Ивасюта и сам не знает, зачем выстрелил. Баловство одно, но медведя завалил.
С крайним отвращением, так и не привыкнув к своему новому положению, тонкой рукой он коснулся под одеялом мертвой половины тела.
Нет ничего страшнее, как с ножевым ранением в брюшную полость попасть в глухую районную больницу, где даже аппендицит проблема. Лечащий врач фальшиво-бодрым голосом справляется о самочувствии, а у самого глаза в сторону. Понимает, что проникающее ножевое ранение в брюшную полость вещь серьезная.
Осталась у него только Вика. Ее вызвали телеграммой, и она быстро прилетела, не бросила, теперь дежурит возле него в больнице. На пятые сутки ночью он очнулся, не понимая, что с ним, а рядом дремлющая на табуретке девушка, в его судорожно сжатой темной, мозолистой ладони ее хлипкая, нежная ладошка.
С аккуратным, ровным пробором на голове, с серыми ясными глазами, в белом длинном халате, она, как березка в поле. Переход мускулистого, широкоплечего, голубоглазого мужчины в  высохшего больного, свершилось на ее глазах.
Глаза потускнели, огонек в них погас, и ожидание неизбежного сразу повернуло жизнь вспять.
- Что же будет с Викой без него?

                24

Где-то в глубине больницы, пропахшей лекарствами и смертью, тонко заныли половицы. Ему хорошо знакома эта скользяще-летящая походка, это быстрое шуршание тапочек.
Резкий, свет мгновенно стер черноту, на синем мерцающем срезе окна белым ангелом отметился тонкий силуэт. Глаза у Вики чуть подведены, лицо скуластое, белые зубы озабоченно прикусили нижнюю губу. Круглые коленки перед самым его носом.
Ивасюта притворно стонет, хотя у него ничего не болит, только страшная слабость во всем теле. За эти дни забытья его приручили к наркотикам, кучерявый постарался.
Стоном Ивасюта, как бы подготавливает Вику к будущей просьбе. Наркотика, только его желанного. Душа его бьется, тоскует, рвется из реальности, пропахшей мочой, фекалиями, гноем и хлоркой.
Снова туда, где только воля и широта. Туда, где над кочковатой  и зеленовато-бурой тундрой проносится ветер, гудя в уши о беспредельности и бездомном счастье скитальцев на горных перевалах.
Там белеют рогатые черепа снежных баранов, обглоданные птицами, зверями и дождями, а над головой, как поминальная свеча по всем убиенным тварям в горах и долинах, унылый клекот орлов.
Ивасюта научился уходить из своей вонючей конуры, уйдет и отсюда.
- Что ты говоришь, - негодующе, но в то же время жалобно взрывается Вика. - Ведь ты станешь наркоманом.
Нежная ладошка гладит его лоб, впалые щеки. Он-то знает, Вика крепко помнит его угрозу - перерезать себе вены, если она будет слишком артачиться. Поблескивают слезы на пушистых девичьих ресницах.
Тошнота подступает к горлу Ивасюты, но это приятная тошнота, она на мгновение. Очень скоро измученное тело и душу подхватят новые теплые успокаивающие волны.
Дежурство окончилось, и Вика ушла в гостиницу. Открылась дверь и перед глазами опять предстал кучерявый.
- Я тебя надолго не задержу, ведь ты не торопишься, - дружелюбно усмехается кучерявый, рассевшись на табуретке и закинув ногу за ногу.
Зеркально сверкают лакированные туфли, мерцают голубовато-золотые запонки.
- Я только немного продолжу о судьбе, ведь ты меня вчера послал подальше, сказав, что судьба, это характер человека. Но ведь ты повторил штамп, затасканный инженерами человеческих душ. Нет, судьба не внутри человека, а вне него, пусть он хоть из кожи лезет, а от судьбы не уйдет. Вот, положим, если б ты продал мне камни, твоя судьба была бы иной.
- Значит, я правильно сделал, что не продал кристаллы тебе, - теперь уже равнодушно шепчет Ивасюта и, усмехаясь, добавляет: - Если б продал тогда, теперь был бы не с ножевым ранением, а лежал бы с могиле с лишней дыркой в голове.
- Могло быть, да не случилось, - многозначительно щурит глаза гость, поглаживая колено, обтянутое черным материалом брюк, - просто фишка не так легла.
- Фишка, - хрипит Ивасюта. - Сука, твой подручный меня ножом пырнул, алмазы тебе нужны до зарезу.
- Выжил ты, хорошо. А так бы умер и про алмазы все умолчал - в веселой ухмылке до десен открылись широкие зубы кучерявого. - Ты думаешь, кто-то случайно ножичком побаловался?
- Да нет, по твоему приказу действовали - с закрытыми глазами бормочет Ивасюта на пол стряхивая сигаретный пепел, - выследили, да и саданули ножом.
- Ха-ха, - мелко заливается гость, плавятся его лукавые неопределенного цвета глаза. - Ты все тот же наивный мужик.
- В ресторане за сотенную официантке хотел зад погладить, а она не против и за так. Пышные любят тугих, твердых ребят, хорошо разминают, до живого достают.
- Откуда все знаешь? - кричит Ивасюта, но на самом деле лишь шепчет, одолеваемый дремотой. - Я тогда ведь только в мыслях хотел.
- Ладно! - обрывает его кучерявый. - Давай о чем-нибудь серьезном. Тебе не терпится поскорее отсюда, но чуток задержись.
- Пока не отдашь мне кристаллы, от меня не уйдешь. Да припомни, откуда они, где такая прелесть произрастает?
- Ни кристаллы, ни место в тундре, где их лежбище, я тебе не отдам.
- Отдашь, баба твоя отдаст.
- Тронешь ее, видит бог, я сам кристаллов лишусь, но тебя сдам в милицию.
- Смотри, не пожалей, от меня еще никто живым не уходил. Наши  пути не пересекались, но душа может такое затаить. Человек еще не чувствует ненависти, но она уже в нем живет, затаилась, аки тать в ночи, и ждет лишь момента.
- Ты, криворотый сморчок, завидуешь мне. Сидишь здесь, как паук в банке, готовое гребешь, сам в тундру ни ногой.
 И по инерции рука за нож, отвечая этой мыслишке действием. Но ножа нет, он в рюкзаке под кроватью и Ивасюту уносит, покачивая, ласковая волна забытья.
Унылый, серый свет просачивался из наглухо замазанного окна. Не радуют даже веточки багульника в литровой банке с водой с уже вспыхнувшими лиловато-розовыми цветками. Ивасюту лишь поддерживало возвращение в прошлое, но он только оттуда, и потому настоящее было невыносимо.
Он не слушает врача, в уме подсчитывая, когда придет Вика. Судьба всю его семью разбросала по разным местам. Старший брат возле Магадана лежит в мерзлоте, а отец еще дальше к северу на сопке.


                25

Ему лучше всех, внизу прозрачная, ледяная река с пестрым галечным дном. Над могилой качаются хвойные лапы кедрача, где мелькают рыженькие бурундуки с черными полосками на спинках.
За окном март, в тайге еще снег, а в палате нежно-розовые огоньки цветов. На воле багульник только в мае распустится.
Как много оттенков на лепестках цветов, а раньше этого он ведь не замечал. На дне чашечек цвет погуще, полиловее, а повыше с краснотой, есть и алые места.
Наверно, нигде в мире нет таких цветов: еще снег, мороз, но стоит внести мерзлые безжизненные веточки в тепло и поставить в воду, на два месяца раньше срока, как сразу прорежутся узкие зеленые листочки, зажгутся лиловато-розовые фонарики.
За окном на сером, потрескавшемся столбе зажглась электролампа под жестяным колпаком. Тени голой рябины скрючены, заметались по синим стенам палаты.
В такое время подкрадывалась тоска, садилась возле кровати, подняв волчью морду, начинала выть. Сегодня белая табуретка возле окна - на расстоянии опять кучерявый. Он хихикает, щурит глаза, зябко потирает, наверно, потные ладони. Костюм на нем тот же, что и в ресторане.
- Отчего у тебя всегда один и тот же костюм, как с иголочки, и туфли вон летние, ведь мороз?
- Мне все равно, жара, или холод, а костюм мой вечный, в отличие от людей, - с удовольствием смеется гость.
Поздний вечер, в палате темно, а Ивасюта четко видит каждую черточку его подвижного лица.
- Не трогал кристаллы? - укоризненно качает головой кучерявый. - Правильно, ведь тебя ждут большие перемены. - При слове “перемены” улыбка исчезает с его желтоватого лица, придавая лицу крайнюю значительность.
- Ты вчера не закончил про ту паскуду, что меня пырнула. - Ивасюта на пол стряхнул пепел сигареты.
Он уже привык к ворчанию нянек, убирающих палату. Его опять несет, покачивая, теплая волна. Полузакрыв глаза, он наблюдает за гостем. Тот скалит широкие зубы.
- Ты говорил, нет судьбы. А почему у тебя глаза голубые? Не черные, не карие, не серые, а именно голубые. Под цвет бриллиантов.
- И новая женщина у тебя - Вика. Если б твоя жена не изменила тебе с военным, ты бы так и жил с семьей в Москве. Ну, а он? Толстая и рыхлая была у тебя подруга, к тому же на пятнадцать лет старше, изо рта, как из помойки. Секс не удержал, удрал он от нее, надоела она ему. Возвращайся к семье. Тебя там ждут.
- И откуда ты все знаешь?
- Пришлось сыск провести, всю твою подноготную узнать.
- А зачем?
- Кристаллы ты должен продать только мне. Иначе не доедешь до Москвы. Да и там тебя милиция припутает, срок потянешь. Камни - это срок, запомни.
- А тебя милиция не припутает?
- Меня нет, я всех купил.
Но Ивасюта уже его не слышит. Теплые волны опять уносят его далеко, далеко, туда, где хорошо и спокойно. Сквозь окно просачивается надоедливо монотонный, скрежещущий звук жестяного раструба на верхушке столба.
Не скрипнув половицей, не возмутив даже воздуха, на табуретку уселся кучерявый. Нога на ноге, как лампочки на столбе, сияют носки лакированных штиблет.
От мелкого смешка прыгает с сединой и рыжинкой черная бородка, морщится крючковатый нос. Ивасюта уже привык к нему, хотя и ненавидит порой.
- Итак, - гость покачивает тощей ногой. - Вике хочешь камешки подарить, зачем. Наивная дикарочка, собачка верная - скучно. А как она любит тебя, так жарко, так остро, всю себя без остатка отдает. У Ларисы же душа всегда была под замочком, и ключик от нее она еще никому не доверяла.
- Ларчик с двойным дном, - кучерявый с лацкана пиджака смахнул невидимую пылинку. - Пока ты ей рыбку вялил, она с военным грелась. Она-она, - весело залился кучерявый. - Начисто забыв про свои этнографические изыскания, хотела махнуть с ним на Сахалин. Ты же в ней для нее самой же такое открыл.
- Мужиков теперь она меняет, как раньше ты баб, вся в тебя. Ее коллекция твоей не уступит. Хи-хи-хи! А вот Вики нет, - неожиданно бросает он и выжидающе смотрит в глаза Ивасюты.
Тот вздрогнул, озноб волной прокатился по всему телу, затарахтели зубы. Рука Ивасюты под одеялом с отвращением касается больного тела, там мерзко и противно.
- Ищи ветра в поле. Магадан не тундра, - гость зябко потирает волосатые ладони, белоснежным платком проводит по желтому в крупных морщинах лбу. Ивасюте, порою, казалось, что кучерявому уже тысячи лет, но это чувство жило лишь мгновение.
- Твою Вику на четвертом километре, поди, уже давно порешили, попала в руки уголовников, в карты разыграли - жуть, джунгли, каменный век. В тундре замков нет, верят людям на слово, - в злорадном, кудахтающем смешке затрясся на табуретке гость.
- Сука, чего ржешь, - слабо шепчет Ивасюта. Скрипит жестяная тарелка на столбе, мечутся мутно-желтые пятна и полосы, их хватают костлявые, черные пальцы ветвей.
Тяжело дышать, как будто на грудь положили кучу сырой земли. И безмерная вина. Откуда-то взялась, поднимается со дна еще не отмершей души. Где-то на глубине больно пульсирует горячий ключ, посылая жгучие струи раскаяния.
- Ах, Вика, Вика.

                26

Четвертый километр над городом, на сопках, вверх по знаменитой трассе. Когда-то там по углам глухого забора торчали угрюмые, сторожевые вышки, а по ночам от длинных бараков несся простуженный лай овчарок.
Потом забор снесли, а бараки превратили в общаги и гостиницы для вербованных, зачарованных золотым колымским миражем, транзитом следующих через Магадан, на материк
Заново побеленные стены впитали в себя злобу, отчаяние, страдание и безнадежность, всех тех, кто гнил здесь на вшивых нарах. Неожиданное бешенство вскипало в жилах новоприбывших, и от ударов табуреток и бутылок хрустели кости слабейших.
В темных закутках пьяные женщины в плохой одежде, с грубыми голосами жались к мужикам, давно забыв, что такое стыд. На раскаленной плите голландки тощие, нервные наркоманы в консервной банке пережигали желудочные капли. Потом, тоскливо матерясь, иглой искали изуродованные вены.
Там в карты играли, как будто приносили жертвоприношение, а “агнец” - проигравший. Во время игры финка, всегда торчащая в центре столешницы, лишний раз напоминала, здесь не шутят.
Коли неудачнику для расплаты не хватало денег, вещей, одежды, оставалось последнее - смерть.
- Да, - шевельнулся на табурете кучерявый. - Она была твоя неразрывная половина. В мире так мало счастливчиков, нашедших свою половину, предназначенную судьбой.
Да Вику он помнит всю, вплоть до мельчайшей черточки. Все женщины куда-то исчезли, размылись их лица, забылись имена, даже Лариса не может уже так четко представиться, а ведь, вроде, всю изучил, вплоть до шрама на бедре.
- А помнишь ту на Кавказе, какая была невеста - “Волга”, крупные виноградники, подвал заставленный бочками с прекрасным вином, папаша начальник. Как она рыдала, как рыдала, когда ты сбежал после дембеля домой, на север.
- Откуда он все знает, паскуда, - уныло думает Ивасюта, силясь тонкой рукой натянуть одеяло на мелко дрожавшие плечи.
Он громко клацает зубами от холода, не отрывая взгляда от глаз кучерявого. Тот машет руками, ладонями хлопает по острым коленям, щурит ехидные глаза, скалит крупные желтые зубы, прыгает острая бородка и крючок носа.
Желтая, широкая полоса света из коридора пролегла до пустой табуретки.
- Ты бредил? - теплая ладонь Вики на лбу Ивасюты, - подошла к двери, во сне разговаривал.
- С тобой ничего не случилось?
- Три паренька хотели пощупать, да ничего не вышло. В больнице очнулись, бедолаги.
- Вика, ты смотри. Кучерявый мне угрожал, что тобой могут уголовники заняться. Я очень за тебя боюсь.
- Не бойся. Почему к тебе кучерявый пристал?
- Наклонись ко мне пониже. Сглупил я, алмазами перед ним похвастался, вот он и уцепился. Поэтому и нож в живот схлопотал. А в алмазах для нас все - квартира, деньги, достаток, жизнь, как у людей.
- Мне кажется, кучерявый нас с ними живыми не выпустит, он знает им настоящую цену.
- Вика, если со мной, что-то случится, то запомни, где закопаны алмазы, которые я сразу после ресторана закопал. - Ивасюта, что-то горячо зашептал ей на ухо.
- Нет, так не пойдет. Он и меня отсюда одну не выпустит. Надо, что-то решать.   
Он ловит полу накрахмаленного, ослепительного халатика, белый высокий колпак наклоняется над ним. На нежную, выпуклую скулу Вики падает прядь, в голубых глазах - сострадание и нежность.
Она крепко запомнила ту первую ночь, когда его привезли из операционной. В бреду, он так сжал её руку, что она от боли корчилась на стуле, но вынесла железную хватку.
Под мутным светом ночника она слушала бессвязные обрывки слов, ей тогда казалось, все его прошлое по руке перетекает к ней, только она одна будет знать, каким он был прежде.
Вика одна любила его. Легкая, но приятная тошнота подступает к горлу, сейчас она уйдет, оставив в теле теплоту и блаженство. Ивасюта матери не пишет, сразу ринется сюда, может и не выдержать. Он уже приучил ее к своему долгому молчанию.
Когда слишком долго не будет весточки, сердце обязательно подскажет, начнет ныть, так постепенно и закалится в предчувствии того, что потом неожиданное несчастье не сбило ее с ног.
- Иван, ты знаешь, тебя здесь травят наркотиками. Я это сразу поняла, как только ты очнулся. Тебя к ним приучили еще в забытьи. И это все идет от кучерявого. Он постоянно крутиться здесь. Если не хочешь погибнуть - брось их принимать, ты же сильный. Без них у нас все будет хорошо, иначе пропадем.
Он вспомнил, как детская пламенная страсть к книгам толкала его после тяжкой работы тащиться за пятнадцать километров, и все по бездорожью, в соседнюю партию, чтобы обменять книги.
Иного алкаша ночью с похмелья не заставишь и два километра топать к бабке за самогоном, а тут книги.
- Душа у тебя теперь, как у чувствительной барышни. А помнишь, на Чукотке? Нож твой пилит горло раненого оленя, никак не можешь перехватить гортань, задние ноги зверя судорожно елозят по песку и гальке в тальнике.
- А помнишь - тебе восемь, а брату старшему десять лет. Вы прыгаете на кровати и с наивной радостью кричите: - ”Бог, тебя нет, тебя придумали” А в итоге. Сам знаешь, какая вода в Охотском море в начале сентября.
- Успел старший брат скинуть телогрейку, сапоги, и доплыл до берега. Но ночь, кто увидит, кто поможет? Так и окоченел на гальке.
- Кто на богов ополчается, тот не живет долго, дети отцом его не зовут, на колени не садятся, соседи по имени отчеству не кличут.
- Дьявольское наваждение, - шепчет Ивасюта, борясь со сном.

                27
 
В его памяти всплывает высокая, широкоплечая, хищноватая фигура брата в костюме цвета стали. Блестят его гладко зачесанные, густые темные волосы, красив нос с горбинкой, мрачны серые, длинные глаза охотника.
Брат, как тигр в тайге, где даже медведь уступал ему дорогу. Матерые, поселковые мужики, оттянувшие не один срок, уважительно жали ему руку.
Предки его пришли сюда с Поморья, а кости рода мало-помалу возвращаются обратно.
- Отец на сопке лежит, брат на двести километров ближе к западу, а я лягу в Москве. Мать моя не в счет, она не поморских корней. Старик тот, изуродованный зверем, не зря у меня на прощание фамилию и имя спросил, хитрый старик.
Ивасюта и не заметил, когда ушла Вика. В палату забрел маленький мальчик-эвенк. Сквозь припухшие веки болезненно мерцают черные глазенки.
Он не морщится от тошнотворного запаха лекарств и мазей, исходящих от Ивасюты, наконец, он нашел понимающего взрослого человека. Он не матерится, не гонит от себя, как отчим, и прочие.
Вот он, нож, вынутый мальчиком из рюкзака. Желтеет костяная рукоятка с фигурками, деревянные ножны еще больше потемнели, медные черные пластины в ярко-зеленых пятнах окиси.
- Спасибо, малец. Ты надоумил меня, что надо делать, причем делать самому, ни за кого не прячась.
А какое лезвие у ножа, можно бриться. Значит, после той последней рыбалки нож никто не трогал. Впервые за последние месяцы в Ивасюте шевельнулось теплое чувство к старому эвенку. Он прикладывает к щеке синевато-седое лезвие, тревожный холодок обжигает кожу.
Несколько раз знатоки просили его продать, или обменять знаменитый нож на что-нибудь. Но, нет, не продал, не обменял, а вот алмазы могут запросто увести.
- Правильно сделал, что взял в руки нож, - сказал мальчик, вдумчиво сидя рядом с кроватью. - Нож хорош, он силу мысли придает. Так мой дед говорил.
Ивасюта молчит, в нем рождается, пока не принявшее законченную форму, важное решение, после чего уже ничего изменить нельзя и положил нож под подушку.
Светлая, давно забытая грусть овладела им, выдавив на ресницы неожиданные капельки слез. Слезы эти не мучительные, а облегчающие душу. В них нет ни злобы, ни ненависти, ни страха, ни отчаянья.
Медленно, но неотвратимо, он переходил в третью ипостась, ипостась грозную, но вместе с тем дающую какую-то надежду, чуждую его настоящему. Идти снова по тому мучительному пути у него уже не хватит сил.
- На том пути будет радость жизни, которую он глотал из родниковых озер и ручьев, скатывающихся от снежников.
А, может, то, что он сделает сегодня, это и будет прыжком в новую жизнь, откуда он уже никогда не вернется в ту вонючую нору.
Ивасюта не торопится раскрывать книгу. Странно, при электрическом свете кучерявый не появляется. Сегодня папироса, как никогда, вкусна, он долго задерживает дым в груди. Цветы багульника на подоконнике осыпались - жалкие бордовые комочки. Раньше времени расцвели, раньше и умерли.
Ивасюта вздрогнул, прочтя последние слова, разволновавшись, он никак не мог прикурить: спички ломались. Неуж-то кучерявый прав? Он стал читать дальше, но никак не мог сосредоточиться, не уловив смысла, начинал заново.
Ивасюта захлопнул книгу, дальше читать не было смысла. Печаль овладела им, которая появлялась белой ночью в Заполярье, когда он один на берегу реки.
Ни крика чаек, ни голосов людей, ни хруста гальки под каблуками идущих - только вода, скатывающаяся вниз, и никогда не возвращающаяся назад.
Что-то отрывалось в душе и малыми частицами уносилось вместе с оловянно мерцающим течением. Закрыв глаза, он и не заметил, как кто-то выключил свет в палате. И сразу на табуретке появился кучерявый.
- Читал? Да, камни связь, символ, нельзя насильно разводить пути, тяготеющие друг к другу. Письмецо матери стаканом прижми, чтоб не смахнули. Вещи твои Вика сохранит, кое-кому из твоих друзей они еще пригодятся.
Гость сегодня незнакомо серьезен, не хихикает, не потирает свои волосатые руки, не корчит рожи, летучая мышь бабочки не машет шелковыми крыльями.
Ивасюта повернулся на бок. Отливающим серостью взглядом кучерявый, как бы подталкивает больного. Осторожно вытащив из ножен нож, Ивасюта пальцем пробует лезвие, вялой кожей ощущая острейшее жало.
Сколько раз на пари бил своим ножом по лезвиям чужих, оставляя в них глубокие щербины, а на его царской стали - ни единой царапины. Ивасюте уже ничего не жаль оставлять, жаль лишь нож, он так любит его, сросся с ним, как с единственным, бескорыстным другом.
- Не тяни, - машет руками гость. - Время идет, могут ненароком заглянуть в палату. Говори, где камни. Наркотика дам много.
- Наклонись ближе, слушай.
Кучерявый на танцующих ногах с надеждой приближается к больному.  Сейчас он узнает заветную тайну, ради которой торчит столько лет в этой забытой Богом дыре, совершил столько гнусностей и преступлений. Но сейчас все окупится, вот сейчас он узнает, где алмазы. Мужик болен и явно сломался.
Холодная сталь рассекла кожу, дряблые мышцы, и с легким хрустом вошла в тело. Черная, горячая жидкость толчками выплескивалась на пол и на белое поле простыни, постепенно поглощая белое. Из глаз гостя исчез живой огонь жизни, лишь угасала волчья зелень.
Тело кучерявого последний раз дернулось на полу в предсмертной конвульсии и застыло. И опять выручила Вика. Она появилась внезапно и тихо. Рывком открыла окно. Пахнуло холодом. Она взяла за плечи мертвое тело и легко перебросила его за подоконник.
Затем выпрыгнула сама на улицу, захлопнула окно, и все стихло. Через некоторое время она появилась в палате, сменила постельное белье и стала затирать кровь на полу.
- Никто ничего не видел, к тебе никто не заходил. Помни только об этом. Труп никто не найдет.

                28

Под колесами поезда клубилась  пыль,  отброшенный  в  стороны  рваный  воздух  трепал заросли чертополоха, росшего у полотна.
Издали  освещенные  окна  электрички  смотрелись,  должно  быть,  как бегущее в темноте светлое многоточие, но так пусто, так  безлюдно  было  в ночных полях, что  поезд  с  уютно  горящими  окнами  мнился  единственным убежищем, где теплилась жизнь.
Ивасюта с Викой возвращались в Москву из Коломны. После Егория в лист пошли рябина, клен, сирень  и  тополь,  а  вскоре стали лопаться почки березы и липы.
На Якова, тринадцатого  мая,  теплый вечер и тихая звездная ночь предвещали ведренное лето, но не думал  никто, какой предстоит зной.
Ночью в садах и рощах безудержно разорялись  соловьи.  Они  прилетали вслед за ласточками - те объявились на  Егория,  шестого  мая. 
Следом, через день, на Марка, как водится, шестым прилетом после грачей  нахлынули стаи соловьев, мухоловок, пеночек и стрижей.
В Борисов день, разломивший май  надвое,  соловьи,  похоже,  и  вовсе одурели, и старались  так,  словно  им  предстояло  спеть  и  умереть. 
Все двенадцать соловьиных колен оглашали ночную тишь, и хотя певцы в запале не слышали  друг  друга,  можно  было   возомнить,   что   каждый   старается перещеголять соседа.
Ближе к концу  май  повернул  на  холод,  как  случается  в  цветение черемухи, впрочем, черемуховый холод недолог, хотя раз в  семь  лет  мороз бьет наотмашь.
Но на этот  май  седьмой  год  не  пришелся,  едва  отцвела черемуха, повеяло теплом. В пролетье, на исходе мая седьмым прилетом  с  зимовий  прибыли  самые опасливые и чуткие к теплу птицы - иволги, жуланы-сорокопуты и  камышовки.
Птичий гомон чуть смолкал на короткий срок  посреди  ночи,  лишь  соловей, облюбовавший ивняки, бересклет и орешник, а в  садах  заросли  крыжовника, неутомимо перебирал все колена от зачина до лешевой дудки.
Продав новому русскому алмазы и купив квартиру в Москве,  Ивасюта  решил  съездить  с Викой к знакомым в  Коломну. 
Был будний день, после московской ошеломительной толчеи Коломна умиротворяла медлительностью и тишиной. Ветер рябил воду на  Москве-реке  и  раскачивал высокие корабельные сосны на прибрежных холмах.
Галю и Сергея  они не застали  дома.  Галя дежурила  в магазине, а Сергей был на лесопилке. Они, не раздумывая, уединились в сенном сарае.
Затворив дверь на щеколду, они привычно поднялись на полати. Под скошенной кровлей висели душистые веники первотравья - дягиль, горицвет, дубровка  и мать-и-мачеха, томительный запах кружил голову, как слабое вино.
Ивасюта обнял Вику, от нее, как всегда,  исходило  ощущение  прохлады, опрятной свежести, устойчивого  покоя  и  надежного  домашнего  уюта. 
Они обнялись, радуясь встрече, и также радостно,  безмятежно  отдались  любви, словно вошли в сильную спокойную реку, неторопливое  течение  несло  их  в жаркий послеполуденный час.
Позже они медленно гуляли по окрестным тропинкам,  вышли  оврагами  к городку  и  поднялись  к  Кремлю.  С  высоты  холма  открылась неоглядная даль,  плес,  речная  излука,  в  стороне  над  лесом  высились монастырские купола.
Ивасюта рассказал Вике о предстоящей работе в охранной фирме, и она беспокойно взглянула на него:
- Иван, если с тобой что-то случится, я не переживу, - призналась она, и по обыденности, с какой это было сказано, он понял: это правда.
Вика никогда  не  старалась  произвести  впечатление,  все,  что  она говорила и делала, было неизменно исполнено естественности  и  простоты  - никакого притворства, никакой игры и жеманства.
- Я думаю, пора, - неожиданно произнес Ивасюта. Вика сразу поняла, о чем идет речь. Никогда прежде они не говорили о женитьбе.
Вика не задавала вопросов и не  торопила  его,  как  опрометчиво поступает большинство женщин; когда подруги одолевали  ее вопросами, она сохраняла спокойное достоинство и невозмутимость.
- Пора, - повторил он и спросил. - Ты согласна?
- Я счастлива, - ответила она без лукавства.
- Мне следовало это сделать раньше, - упрекнул он себя, но она тут же стала на его защиту:
- Ты раньше не мог.
- Я не хотел начинать с нищеты. А теперь у нас есть деньги.
- Я предпочла  бы  без  них.  Это  опасно,  Ваня,  -  в  ее  голосе угадывалась внятная тревога.
- В конце концов, я работаю, могу  взять  еще одну ставку.
- Неужели моя жена будет  работать  на  износ?  Я  сам  заработаю,  - ответил Ивасюта, но  снова,  в  который  раз,  подумал,  сколько  в  ней рассудительности, здравого смысла и преданности - о лучшей жене и  мечтать нельзя было.
- Хочешь, расскажу анекдот про наркотики?
- Давай.
Очень встревоженный Иисус, созывает всех своих учеников и апостолов на срочное собрание, посвященное слишком большому распространению наркотиков на земле.
После долгих споров и размышлений, собравшиеся приходят к выводу, что для решения проблемы они должны, прежде всего, сами попробовать наркотики, а уж потом решить, как поступать.
Была создана специальная комиссия, которая должна вернуться на землю и собрать популярные разновидности наркотиков.
Операция началась, а два дня спустя уполномоченные по очереди возвращаются в рай.
Иисус стоит у двери и спрашивает у первого:
- Кто там?
- Это Варфоломей.
Иисус открывает дверь.
- Что ты принес, Варфоломей?
- Гашиш из Марокко.
- Очень хорошо, сын мой, входи.
- Кто там?
- Это Марк.
Иисус открывает дверь.
- Что ты принес, Марк?
- Марихуану из Колумбии.
- Очень хорошо, сын мой, входи.
- Кто там?
- Это Матвей.
Иисус открывает дверь.
- Что ты принес, Матвей?
- Кокаин из Боливии.
- Очень хорошо, сын мой, входи.
- Кто там?
- Это Иоан.
Иисус открывает дверь.
- Что ты принес, Иоан?
- Крэк из Нью-Йорка.
- Очень хорошо, сын мой, входи.
- Кто там?
- Это Лука.
Иисус открывает дверь.
- Что ты принес, Лука?
- Винт из Амстердама.
- Очень хорошо, сын мой, входи.
- Кто там?
- Это Иуда.
Иисус открывает дверь.
- А что ты принес, Иуда?
- Это милиция! Всем на пол, руки за голову.
   По заросшему косогору они вышли к берегу холодной  быстрой  реки. Густой раскидистый ракитник укрывал  песчаные  отмели  и  глубокие  омуты, высокая трава раскачивалась под ветром, и казалось, берега зыбко колышутся над бегущей водой.

                29

Пахло душистой древесной смолкой, среди общего разнотравья выделялись запахи яснотка, кашки и сныти, птичий  гомон  наполнял  заросли  в  долине реки, но  стоило  прислушаться,  можно  было  отчетливо  различить  голоса славки, малиновки, иволги, а поодаль в лесу с утра  до  темноты  вразнобой стрекотали зяблики, вили  трель,  подражая  сверчкам,  тренькали,  рюмили, зазывая дождь, и неистово кидались в драку, стоило соседу  приблизиться  к гнезду.
Ивасюта и Вика легли в траву под деревья, потерялись в густой  зелени, и казалось, они здесь свои, сродни траве и деревьям. В Москву они возвращались поздней электричкой. 
До  Бронниц  Ивасюта читал, не поднимая головы,  людей  в  вагоне  было  немного  -  раз-два  и обчелся. Позже народу прибавилось, электричка с диким воплем  проскакивала станции без остановок, в мутной мгле за окном горели далекие фонари.
Ивасюта дремал, когда двери резко разъехались, из тамбура ввалилась шумная орава приблатненных и покатилась по вагону, горланя во все горло и вдруг смолкла, застыла, словно наткнулась на преграду.
Девушка сидела одна с журналом в руках, напротив клевал носом  мелкий мужичок, парни потоптались  в  проходе  и  внезапно  швырнули  мужичка  на соседнюю лавку, а сами обсели девушку - двое  рядом,  трое  напротив. 
Она попыталась встать и уйти, но они не  пустили,  усадили  силой,  прижали  к стенке и ухмылялись, корчили рожи, и уже понятно было, что добром  это  не кончится.
Подняв голову, Ивасюта увидел испуганные глаза девушки, они были  и без того большие, но испуг увеличил их, и теперь они казались огромными на побледневшем лице.
Шпана изгалялась над ней, как хотела. Они были уверены  в  себе  и  в том, что  никто  за нее не  вступится,  а  вступится,  они  дадут  укорот,  чтобы неповадно было.
- Отстаньте от нее, - вмешалась Вика, но они не  обратили внимания, лишь один лениво повернул голову:
- Заткнись, телка!
Вика умолкла и призывно улыбнулась хамам, Ивасюта понял, что добром дело не кончится. Девушка озиралась в надежде,  что  кто-то  придет  ей на  помощь,  но  соседи отворачивались, и  она  снова  попыталась  встать  и  уйти,  но  шпана  не выпустила ее.
- Куда! - весело заорал самый вертлявый из них, которому, судя по всему, в компании отводилась роль шута.
Он  выламывался  больше  других,  кривлялся,  ерничал,  хлопотал,  не переставая, чтобы развлечь приятелей. Девушка поняла, что ей  никто  не  поможет,  и  сжалась,  затравленно смотрела на обидчиков и беспомощно отстранялась, когда они  тянули  к  ней свои руки.
Ивасюта знал повадки шпаны. Тупые и  злобные,  они,  как  бездомные собаки, сбивались в стаи, которые рыскали повсюду в поисках добычи.
Каждый сам по себе был ничтожен, но вместе они были опасны, и потому  уповали  на стаю: в стае  их  разбирал  кураж,  в  стае  они  мнили  себя  сильными  и значительными,  стаей  они  мстили  всем  прочим  за  свое  ничтожество  в одиночку.
Такие стаи были сущим бедствием повсюду.  Они  были  плоть  от  плоти нового режима, который с первого мгновения, как  возник,  ставил  человека  ни  в грош, возведя произвол и насилие в норму, изо дня в  день,  доказывая всем по телевизору,  что всем все дозволено. И потому отребье по всей стране уверовало:  так  есть,  так и должно быть.
 Ивасюта надеялся, что они покуролесят и отстанут,  но,  не  получая отпора, они лишь наглели и расходились, уразумев, что все их  боятся,  они победно озирали вагон.
 Один из них был верзила, вероятно, спортсмен, он надменно  бычился  и свысока, лениво поглядывал по сторонам; он был  накачан  без  меры,  майка едва не лопалась на груди, и, как все верзилы, он был медлителен и сонлив.
Ивасюта  окинул  взглядом  вагон:   рассчитывать   на   помощь   не приходилось. Пассажиры помалкивали, делали вид,  что  происходящее  их  не касается, но понятно было, что они боятся.
В вагоне повисла зловещая немота, в тишине  стучали  колеса,  и  было что-то мертвое в общем молчании, как будто всех разбирала общая хворь. Но то был страх, тошнотворный страх.
Каждый, кто прятал глаза,  полагал,  что если не  встревать,  то  его  не  тронут,  иные  глазели  с  любопытством, посмеивались, а на лицах некоторых держался неподдельный гнев.
Впереди  предостерегающе  завыла  сирена,  вагон  мчался   стремглав, раскачиваясь  на  рельсах,  и  отчаянный  медный  вопль   был   в   ночном пространстве, как трубный глас свыше; далеко окрест, тем, кто слышал  его, становилось не по себе.
Ивасюта присмотрелся и  определил  в  стае  коновода,  им  оказался рослый блондин с длинными волосами. У  него  были  шалые  глаза  и  что-то безумное в лице, нескончаемая истерика, понятно  было,  что  он  постоянно взъяривает себя и готов на все, чтобы доказать свою власть.
Наглее других держался шут. Он тянул к девушке руки и громко, на весь вагон смеялся дурным ломким смехом. Ивасюта поднялся, никто не обратил на него внимания, видно, решили, что он собирается выходить.
- Кончайте, - сказал он спокойно, надеясь, что они угомонятся.
Но они уже вошли в кураж, и любое слово поперек мнилось  им  досадной помехой, которую следовало стереть в порошок.
- Что? - взвизгнул шут, словно не веря ушам.
- Сейчас под колеса сбросим, - пообещал главарь, вставая.
По правде сказать, вырубить его не  составляло  труда.  Он  не  успел подняться, Ивасюта ударил его коленом  в  пах,  потом  рубанул  наискось ребром ладони по шее, такой  удар  обычно  ломал  ключицу. 
Парень  обмяк, согнулся и мешком осел на лавку. Верзилу Ивасюта без промедления ударил ногой,  потом  быстро  нанес кулаком удар снизу в челюсть, подключив бедро и вложив в  удар  вес  тела.
Апперкот удался на славу, Ивасюта тотчас сплел пальцы в замок  и  ударил сверху двумя руками в затылок, как будто рубил дрова. Все это произошло очень быстро, никто даже опомниться не успел. 
Весь вагон таращился, не понимая, что происходит: только что стая стремительно рулила бал и казалась неодолимой, и вот  двое  самых  могучих  бездыханно валяются на полу и, вероятно, не скоро еще поднимутся.
Трое оставшихся сопляков вскочили и вырвались в проход  между  сиденьями.  Шут вытащил нож и кинулся на Ивасюту, но тут в дело вмешалась Вика. Памятуя о том, что у Ивасюты было ножевое ранение в живот, она быстро вскочила с сиденья и, отступив назад,  взялась  за ручки на  спинках  сидений.
Затем, поджавшись,  взмахнула  ногами,  словно  на брусьях, в гимнастике такое движение называется - “мах вперед”. Удар ног пришелся нападавшему в грудь. Тот с силой отлетел назад и врезался позвоночником  в окантованную металлом стойку сиденья.
Зазвенел выпавший на пол нож. И весь вагон с изумлением увидал, как этот бандитский шут заплакал от боли, как маленький мальчик, со стоном рухнул в проход и стал извиваться от боли, прося его больше не бить.
Двое других, сшибая друг друга, бросились на выход, начисто утратив интерес к судьбе своих развеселых друзей, с трудом раздвинули подвижные двери вагона и на малой скорости соскочили с поезда.

                30 

- Мои приключения закончились. У меня наконец-то сложилась счастливая семья. А что же это все-таки значит на самом деле?  Рассказывают, что один из учеников Сократа, когда собрался жениться, спросил у учителя, правильное ли решение он принял. И получил ответ: “Поступай, как знаешь. Все равно потом будешь жалеть”.
Похоже, действительность подтверждает слова мудреца. Сегодня, как и тысячелетия назад, брак чем-то напоминает осажденную крепость: те, кто находится снаружи, страстно мечтают туда ворваться, а те, кто внутри - благополучно выбраться.
Редкие исключения подтверждают общее правило. И невольно возникает вопрос: неужели продолжительность семейного счастья ограничивается медовым месяцем, и не существует супругов, абсолютно довольных друг другом в семейной жизни?
У меня именно так. Прежде всего, необходимо уяснить, что брак стабильный, благополучный и счастливый брак - это не совсем одно и то же.
Весьма интересны результаты одного массового опроса: психологи предлагали анонимную анкету людям, состоящим в браке и не собирающимся разводиться.
Вот основной вопрос, который был задан супругам:
- Если бы сегодня вы снова выбирали свою половину, остановился ли бы ваш выбор на том, с кем вы сегодня живете?
К удивлению исследователей, лишь половина опрошенных ответила “да”. Остальные либо затруднились ответить, либо заявили, что выбор был бы иным. Притом, что их семьи существовали вполне стабильно.
Стабильность семьи, как оказалось, вовсе не означает полного удовлетворения браком. Стремление к разводу - это симптом крайнего неблагополучия.
Но часто бывает и наоборот: человек готов годами терпеть ноющую боль, лишь бы не идти к хирургу. Сохранение семьи порой выбирают просто как меньшее из зол.
А равноценно ли семейное благополучие и семейное счастье? Ведь мы привыкли понимать счастье, как восторженный экстаз, как непрерывное пиршество духа и плоти.
В похожем состоянии прибывают влюбленные и молодожены, но восторг не может длиться вечно. И все-таки человека согревает не пожар любовной страсти, а ровное тепло домашнего очага.
Именно поэтому так часто и распадаются браки, возникшие из страстной любви. Стоит стихнуть пожару, как наступает уныние: любовь ушла.
И люди снова бросаются в холодные сумерки одиночества в надежде обогреться у нового пожара. Вся жизнь превращается в чередование озноба и ожогов.
Разве в этом состоит счастье? Счастливыми в браке оказываются лишь те супруги, которые, пережив вспышку первого любовного ослепления, смогли не разочароваться друг в друге, а вместе поддерживать любовь.
Причем вовсе не обязательно, чтобы огонь начинался обязательно с пожара - достаточно и простого стремления двух одиноких людей согреться. Наверное, с этим не согласятся юные романтики, но для семейного счастья любовная страсть вовсе не является обязательным условием.
Ивасюта старался не столько ради себя, сколько ради Вики. А если такое стремление супругов взаимно - это и означает семейное благополучие. И наоборот, когда начинаются взаимные подсчеты, кто кому должен и сколько недодал, угли семейного очага подергиваются холодным пеплом.
Счастье - это неуловимо тонкая материя. Оно крайне трудно поддается теоретическому обоснованию. Каждый ищет его сам, вопреки всем советам и примерам.
- Вика долго притиралась ко мне. Думала, что не выдержит. Но родился ребенок, и началась спокойная семейная жизнь Семья это дети, а потом секс и любовь. Природа заставила нас это понять. Все стало чудесно.
- Не отчаивайтесь. Говорю, потому что знаю. Сам через это проходил. Сам всегда в любви задирал планку слишком высоко. Это мешает жить. Советовать легко, но надо исправляться.
- Только давать и ничего не требовать взамен. Счастье надо дарить. Виноват тот, кто во всем упрекает другого человека. Упреки не помогают никогда и никому. Найдите причину в себе, и у вас будет все хорошо.