Рыцарь Виола

Заякин Б. Н.   










                Исторический роман. 
       




                “Рыцарь Виола”.







“Вы, злодейству которых не видно конца,
В Судный день не надейтесь на милость творца!
Бог, простивший не сделавших доброго дела,
Не простит сотворившего зло подлеца”.
                Омар Хайям.


 





                Поселок Томилино - 2007 год.
                1

Давно это было. Нет теперь тех людей, а потомки их давно и забыли о дедовских временах. Только старый рыцарь Ювенал знает о том, что в этом замке Берга сохранилось старинное предание о прекрасной принцессе Виоле, отважной и гордой девушке-рыцаре королевства Элурия.
В детстве казалась Виоле участь рыцаря самой прекрасной, все рыцари представлялись ей благороднейшими и честнейшими людьми на свете. Но шли годы.
В восемнадцать лет была Виола девушкой большого ума. Наградил ее Господь силой рук, выдержкой, нежностью и добротой. Лицо ее сияло, как луна в небе, как звезды сияли ее глаза, ярко светились ее алые губы. Чудесным светом освещалось всё вокруг, когда она улыбалась.
Белокурые волосы, чудные и мягкие, обрамляли ее милое лицо. Каждый день служанка расчесывала их золотым гребнем. Многие рыцари желали руки Виолы. Но не было у Виолы любимого, и вольна она была распоряжаться своей судьбой.
Ни одному из рыцарей не отдала она свое сердце. Но отец Виолы хотел выдать ее замуж за барона Фоша, сына знатного ландграфа Густава, представителя короля Франции на всем юге страны.
Но Виола слышала из рассказов служанок, кто такие рыцари на самом деле. И не хотела выходить замуж, потому что знала, не долго пробудет с нею муж, уедет он странствовать, стяжать себе честь и славу, и станет она одна ждать, тосковать и мучиться.
А если погибнет он и станет она вдовой, то белый свет не будет ей мил. И невзлюбила Виола за это рыцарей. И решила игнорировать их ухаживания.
Граф Ран Гарский был самый обычный обедневший рыцарь. В это раннее солнечное утро въезжал рыцарь в городок замка Берг, как все обычные рыцари, и конь у него был, как у обычного рыцаря, черный красавец, играющий мускулами под бархатной кожей.
Но, поскольку в замке Берга любой новостью была даже новость о простуде короля, то почти все способное ходить население городка высыпало на улицу поглядеть на мужественного гостя.
Кто-то изумленно таращил глаза, впервые увидев столько железа на одном человеке, кто-то бросал рыцарю томные взоры, кто-то от души про себя веселился, глядя на все это.
Всадник, ни у кого не спрашивая дороги, добрался до центральной площади, переговорил в полголоса с жителями городка. Поморщился, увидев висящий уже вторую неделю на дереве правосудия труп городского вора, и поехал дальше, во дворец короля.
У высокого крыльца рыцарь звонко спешился и кинул поводья богато одетому хрупкому пареньку, который воспринял это, как приказ и повел черного красавца в ворота. Рыцаря уже ждали.
- О, благороднейший из племени благородных рыцарь граф Гарский, хорошо ли вы... - начал было сенешаль, кланяясь вошедшему рыцарю.
- Меньше слов, - отчеканил рыцарь, оглядывая комнату в поисках максимально-прочного сидения. - Я проехал сто семьдесят миль. Прикажите нагреть воды для омовения, приготовить еду и чистую постели. А затем начинайте рассказывать о вашей достопримечательности, бароне Фоше.
Дверь за сенешалем захлопнулась раньше, чем рыцарь договорил. За ужином собралось пять человек: сенешаль, его жена, дочь, и зять сенешаля, занимавший должность капитана городской стражи. И граф Гарский, разумеется.
- Наливайте еще, это бургундское, - усердствовал сенешаль. - Свежая оленятина, вымоченная в красном вине, обсыпанная сухарями, приправленная перцем, лавровым листом, кардамоном и базиликом.
- Благодарю, в другой раз, - невозмутимо ответствовал рыцарь и обратился к сенешальскому зятю:
- Так что там с бароном?
Зять был возрастом вряд ли старше рыцаря, но он провел полтора года наемником в армии короля, что крайне повысило его самомнение о себе.
- У нас в армии, - начал он тоном, по меньшей мере, фельдмаршала: - у нас в армии принято излагать суть вопроса коротко и ясно. Даю вводную: по данным полученным от крестьян грабительские банды барона орудует в северо-западном направлении. Имеет он большой отряд и базу в районе крепости Ценау. Но за грабежами он ни разу не был пойман. Его отдельные отряды были разбиты, но он всегда ускользал от правосудия.
- Дорогой, ты заговоришь гостя совсем, - вмешалась миловидная дочка сенешаля, блестящими глазами поглядывая на рыцаря.
- Разговорчики! - грубо оборвал ее капитан стражи.
Видно было, что его не часто баловали беседами на военную тему. Рыцарь было открыл рот в защиту дамы, но капитан продолжал:
- Численность отряда неизвестна. Стратегическая задача такая: ночью бьют всех без разбора, но только вокруг замка. Днем же сторожит  тракт на Берг, особенно около моста через реку Вилон. Заметив богатых путников, криком требуют остановки, и не отпускают, пока те не выложат на дорогу деньги, или драгоценности.
- А вы не... - начал скептически улыбающийся рыцарь.
- Рыцари, хотите сказать? А десять трупов на дороге за два дня? А повешенные по утрам на дорогах?
- Какие еще меры предпринимались? - поинтересовался больше не улыбающийся рыцарь.

                2

- Ха! Меры! Две облавы, дважды ушел. Бродячие рыцари, ландскнехты, охотники за наградой - никто не вернулся. Лес даже запалить пробовали - так голову поджигателя наутро нашли у речных ворот, - закончил со злорадной ухмылкой сенешалев зять.
Рыцарь просто кивнул. Он казался довольным.
- Забудьте об этом, граф, - отрезал зять сенешаля, отворачиваясь.
- Но сэр рыцарь, даже не... - начал спорить хрупкий, миловидный, как бард, юноша, появившийся неизвестно откуда.
Рыцарь резко повернулся к нему.
- Слово нет я не повторяю дважды, - сказал он, неуловимым кошачьим движением зажимая запястье юноши в своей мощной руке.
Лицо юноши побледнело, и он чуть не упал, но затем гордо сжал губы и попытался выпрямиться. Через минуту рыцарь удовлетворенно кивнул и убрал руку. На запястье юноши выступили синие полосы.
- В другое время я бы взял тебя, - чуть более мягко бросил воин. - Сейчас я ухожу туда, откуда многие не вернулись. Ты туда не пойдешь, - докончил он с коня, кивком поблагодарил за поданное копье и тронулся в сторону речных ворот.
На парня жалко было смотреть. Серьезная решимость на столь миловидном лице, внезапно возникшая после жалобного выражения горя и обиды, насмешила бы кого угодно. Но улица была пуста. Никто не видел, как паренек понесся по узким переулкам замкового города в сторону речных ворот.
Рыцарь был настороже. Узенькая дорога, прорубленная, вероятно, еще в стародавние времена, была как тоннель в густом ивняке и его совершенно не устраивала.
Вот он замер, прислушиваясь, а затем резко свернул прямо в чащу. Терпеливо продрался сквозь многометровый бурелом, выбрался на более, или менее чистое место и снова прислушался. Обычная лесная тишь. Рыцарь соскочил с коня:
- Наконец-то! - сказал он облегченно и начал разоблачаться. Снял шлем, оплечье, кирасу, наручи с налокотниками, в общем, все рыцарское железо, которое было на нем надето.
Отмахиваясь от бешеных комаров, он тщательно упаковал доспехи в тюк, а затем с удовольствием натянул штаны и куртку пятнистого зеленоватого окраса, высокие черные сапоги на шнуровке.
Длинный стилет в сапог. Зеленая заплечная сумка на спину. Следующим номером программы был арбалет. Меч - красивая железка, особенно на турнире. Но лучше остаться в живых.
Стоп! А где конь? Ведь... Ах, вот он, красавец, пока хозяин переодевался, замаскировался кустарником и наслаждается молодым чертополохом на другом конце поляны.
- Ленчик, красавец! - позвал воин. Конь со странной кличкой, как в землю врос. Но и воин спохватился и прислушался. Было тихо. Слишком тихо.
По привычке произнеся про себя заклинание, почти все состоящее из крепких слов, воин колобком кувыркнулся в ближайшие заросли крапивы, одновременно натягивая на голову пятнистый капюшон с прорезями для глаз.
Тихонько вытащил арбалет, но раздумал. Но арбалет все равно зарядил. Но с предохранителя не снял. И стал ждать. Солнце прошло седьмую часть своего дневного пути, когда трава в противоположном краю поляны зашевелилась.
Воин отжал свободный ход на курке. Убойных стрел мало, надо беречь. Один выстрел, максимум два. Но это максимум. Увидев вышедшего, рыцарь с досады чуть не нажал на спусковое устройство.
Хрупкий миловидный юноша, осторожно оглядываясь, выбрался на солнечное пятно. Вот он повернулся спиной. Определенно зря. Молниеносный бросок из крапивы, подсечка по ногам, железный захват на шею. Так его учили.
Безразмерный берет на голове юноши вдруг сбился на сторону, из-под него освободилось облако золотисто-белесых кудрей. Рыцарь тут же сменил тактику. Бросок через бедро - и преследователь прижат к теплой траве.
- Для кого шпионишь? - спросил воин больше по привычке, доставая веревку.
Девушка. Лет семнадцать-девятнадцать. Добрая, мягкая улыбка не смотря ни на что. Да, большие, доверчивые голубые глаза, красивые, короче. В общем-то, женственная до мозга костей. Воин уловил глубокий забор воздуха в легкие и ловко припечатал ей рот широкой ладонью.
- Ты что? Барона накличешь, - шепнул ей на ушко и перевернул на спину, до этого она все же лежала на животе. Короткий миг внимательного взгляда, а затем - высоко поднятые брови, и широко раскрытые глаза.
- Сэр рыцарь?
- Слушаю тебя, детка.
- Ваше одеяние.
- Это всего лишь рабочая одежда. А вот почему ты тут.
- Пожалуйста, не будем о том, почему я переоделась парнем!
- Добро. Значит, с первым недоумением справились, лишних вопросов друг дружке задавать не будем. А как тебя зовут?
- А может не надо.
- Извини, я вообще-то человек доверчивый, но развяжу, только если поклянешься своей душой, что не попытаешься бежать, либо причинить мне зло.
- Клянусь душой!
- Хм. Ладно, давай руки. Не дергайся, я этим ножом бреюсь, между прочим. Вот так. Ну, так, как тебя?

                3

- Виола.
- Я польщен. Виола - а дальше?
- Виола Элурская.
- Ни черта себе! Принцесса ко мне в оруженосцы! А я кто тогда получаюсь?
- Пошел я, - шепнул воин принцессе, как бы не слыша повторный голос,  низкий, голодный, да треск веток, ломаемых мощной фигурой. - Сиди тихо, огонь не зажигай и никто тебя не учует.
Сделал три кошачьих шага на носок - и растворился в сочной зелени опушки. Предохранитель на арбалете так и не снял - рано.
До моста осталось еще мили полторы, начали попадаться следы. Скорее всего, воинов. Или разбойников, что более вероятно - хмыкнул про себя рыцарь. Он уже положил отряд разбойников у себя в окрестностях Гарска и немного разбирался в их повадках, обожавших все блестящее.
Чем ближе к мосту, тем осмотрительнее он двигался. У моста дорога образовывала сорокасаженную площадку, пока что пустую. Воин чуял разбойников с противоположной стороны дороги, чуял их нетерпение, их животную вонь.
Неторопливо прижался щекой к прикладу и уставился на здоровенный развесистый дуб. Разбойники любят большие ветвистые деревья. Разбойник его тоже учуял и замер.
Ничто его не выдавало - ни треск сучка, ни шевеление листвы. Послышались задорные девичьи голоса. Мимо прошла компания из дюжины деревенских парней и девушек. Разбойник не шевельнулся.
Нет, он не боялся. Ему нечего было бояться в собственном лесу. Но ощущение холодной угрозы не оставляло его. Солнце прошло еще шестую часть дневного пути, ноги у рыцаря начали затекать, а муравьи забрались за шиворот.
Издалека послышалось неторопливое "цок-цок-цок". С пригорка спускался конь в богатой сбруе, навьюченный парой солидных позвякивающих мешков. На нем сидел человек средних лет в непрактично-богатой одежде и близоруко щурился на солнечную рябь на реке.
Разбойник не вытерпел, и выдал коронное "Ур" на весь лес. Одна из веток многозначительно качнулась. Воин задержал дыхание, и стрела из арбалета сорвалась туда, где должен был располагаться живот разбойника.
Грохот падения с дерева и громовой рев подтвердили догадку рыцаря. Другой, высокий, испуганный рев раздался со стороны обрывистого холма. На то и расчет.
Близорукого путника уже и след простыл. Отлично. Через минуту второй разбойник, гораздо моложе, уже был здесь. Он не маскировался, но постоянно суетливо метался вокруг раненого сородича.
Пока рыцарь ловил его на мушку, он успел вспомнить все заклинания, какие знал, а знал он их не мало. Вот он на долю секунды замер и арбалет плюнул стрелой прямо в голову. Все было кончено, рыцарь уже собрался закинуть арбалет на плечо и сходить посмотреть.
Но прислушался. Вновь странная, не лесная тишина.
- Это либо рысь, либо...
Огромное тело мелькнуло в прыжке. Инстинктивно вскинутый арбалет и спущенный курок. Последнее, что он запомнил - огромная вонючая тяжесть. И тьма.
Сознание медленно возвращалось во всей своей реальности. Лучше б не возвращалось. Вот многострадальное тело рыцаря тряхнуло еще раз. Так и есть, едем на телеге, на солидной копне сена. К сожалению, рессоры еще не изобрели. Глаза лучше не открывать, а то поймут, что он очнулся.
- Повезло вам с оруженосцем, господин рыцарь.
Поняли.
- Если бы не он, оруженосец-то ваш, так и лежать бы вам с тем разбойником, - прошамкал, чуть напевая, старушечий голос. 
Рыцарь открыл глаза, ожидая самого страшного. Но оказалось все не так страшно. Одето на нем было лишь нижнее белье. Арбалета видно не было. Рядом с телегой, в паре шагов на Ленчике восседала Виола, снова спрятавшая кудри под беретом и нарочито равнодушно посматривала по сторонам, насвистывая мотив баллады "Я веселый менестрель".
- Умаялся я, улаживая ваши дела, сэр рыцарь, - сообщила Виола.
- Привыкай.
- Что? Я хотел... сказать: в каком смысле?
- В том смысле, сэр оруженосец, что если хочешь... если действительно хочешь им быть, привыкай к неприятностям. Еще вопросы есть?
- Сэр рыцарь! - послышался с передка телеги певучий девичий голосок. Воин заметил, что лицо Виолы чуть потемнело, а рука потянулась к кинжалу за поясок. К его кинжалу, между прочим. - А вам не было страшно, когда вы сражались с этими разбойниками?
- Да как тебе сказать, детка, - осторожно начал рыцарь, поворачиваясь вперед. Детка оказалась беззастенчивым голубоглазым чудом в пушистых соломенных волосах. - Все зависит от тебя и твоего владения оружием.
Крепкая баба-яга, правившая кобылой, громко захихикала.
- Мне помниться, вы уже встречались с разбойниками под Гарском, - небрежно бросил оруженосец.
Граф переключил свое внимание на оруженосца, оценил его гибкое телосложение, тонкие черты лица. Затем девушка просто потянулась, заставив рыцаря сглотнуть комок в горле, призывно улыбнулась и скромно потупила взор.
Не смотря на отвратительное самочувствие, рыцарь не смог сдержать  ухмылки. Лицо оруженосца с заметным усилием оставалось бесстрастным, но правая рука удобно покоилась на рукояти кинжала мусульманской работы.
- Там разбойников было меньше, всего двое, - миролюбиво заметил рыцарь, откинувшись на сено и глядя на облака.

                4

Старуха снова противно захихикала.
Первое, что услышал рыцарь, проехав речные ворота, был голос капитана стражи:
- Говорил же я вам, сэр рыцарь, не для вас эта работа. Хорошо, хоть живым вернулись.
- Сколько положено за избавление от разбойников? - поинтересовался оруженосец, игнорируя знаки внимания служанок, спешащих на очередное зрелище.
- Четыреста талеров золотом. А почему ты спрашиваешь?
- Готовьте деньги. Три мертвых разбойника лежат у моста через Вилон.
- Не больно-то вериться, - с сомнением заметил сенешалев зять. - Майер - на коня, дуй на мост, проверь, не врут ли. Да посматривай, если что.
- А это, по-вашему, откуда? - громко спросил оруженосец и вытряхнул что-то из кожаного мешка.
Что это было, рыцарь не разглядел, но по костяному стуку предметов, катящихся по мостовой, по испуганным визгам женщин, по расширенным глазам стражников он понял, что это было. Понял, и удивленно покосился на своего юного оруженосца. А тот и ухом не повел.
- Коли... это... значит, если так, к дому сенешаля везите сэра рыцаря! Майер - отставить. Прибери тут, грязно что-то. Это приказ, понял?
Телега двинулась и затряслась по нетесаной мостовой. Вначале рыцаря пробил, как бы кашель, но лишь они завернули за угол, он перестал сдерживать смех.
Оруженосец нахмурился, услышав кашель, но затем снова успокоился. Рыцарь очень обаятельно улыбнулся светловолосому чуду.
-Тоже мне, Давид нашелся! - заметил, отсмеявшись, рыцарь. - Голиафа то не ты забил?
- Победу могут и украсть, - философски заметил оруженосец, - а так - никаких недоразумений. Сразу все ясно.
- Молодец, - похвалил рыцарь, оруженосец чуть заметно порозовел,- но в следующий раз оставь это дело мне. Оно не для оруженосцев, ясно?
- Ясно, - с вызовом ответил оруженосец и собрался продолжить, но тут они подъехали к дому сенешаля.
С телеги рыцарь слез сам, попутно отметив, что его предусмотрительный оруженосец снял и сапоги тоже, но не надел ничего взамен.
Повреждения, в общем-то, несерьезные: ушиблены левое бедро и живот, сломано ребро слева. Жить можно. Пару дней - и на коня. По дороге все срастется. А вот как быть с оруженосцем?
А потом был ужин у сенешаля с бесконечными охами и ахами, повторением рассказа об избавлении от разбойников с тостами. Рыцарь помог дотащить упившегося сенешалева зятя до телеги и пошел, а точнее, похромал в свою спальню. Заходя в дверь, он заметил гибкую тень, скользнувшую мимо него по темному коридору.
- Сэр оруженосец, зайдите ко мне на пару слов, - тихо, но жестко произнес рыцарь.
- Я слушаю вас, сэр рыцарь, - с вызовом произнесла Виола.
- Закрой дверь. Вот так. Виола, нам нужно кое-что с тобой решить.
Виола скривила губы и сморщила носик, но рыцарь не обратил на это никакого внимания.
- Не знаю, о чем ты там подумала. Я вообще-то говорю о том, как ты реагировала на мою беседу с красивой молодой особой. Ты вцепилась в кинжал и глядела так, как будто кинешься и зарежешь. Отдай кинжал, кстати, я как-то привык к нему. Вот так.
- Между прочим, я спасла тебе жизнь, - надменно заявила девушка, но кинжал отдала.
- Я благодарен тебе за помощь. Но если ты собралась следить за моей нравственностью, тебе лучше подыскать другого рыцаря, оруженосец, - не дрогнув ни одним мускулом на лице, процедил рыцарь.
- А разве я тебе не нравлюсь? - игриво поинтересовалась Виола, доведенным до автоматизма движением поправляя прическу.
Рыцарь прикинул, что, если отшлепать ее прямо сейчас, то на крики сбегутся все домочадцы сенешаля и половина соседей.
- Нравишься. Но, видишь ли, у меня правило - я никогда не сплю со своими оруженосцами, - отрезал он.
- Ах, так! - Вспыхнула девушка. - Рыцарь не удостаивает девчонку вниманием! Подумаешь, сокровище, какое! Сейчас вот пойду на улицу и подцеплю первого попавшегося парня, а потом...
- Давай-давай, беги, только на утреннюю перекличку не опоздай, - заботливым тоном упрекнул ее рыцарь. - Послушай Виола, сейчас мне не до тебя. Я устал, меня серьезно помяли при нападении разбойники. И что еще важнее - я собираюсь учить тебя очень серьезным вещам. А я всегда считал, что при обучении боевому делу постельные отношения между наставником и учеником очень плохо сказываются на конечном результате. Ты поняла это?
Виола внезапно отвернулась и спрятала лицо. Ее плечи часто подрагивали, но слышно ничего не было. Рыцарь подошел к ней и мягко обнял, поморщившись от боли в левом боку.
- Ладно, ты, успокойся. Может быть, мы потом вернемся к этому разговору. Если будешь себя хорошо вести!
Рыцарь выезжал из Берга. Это был самый обычный рыцарь. И конь у него был самый обычный. И оруженосец - тоже самый обычный.
На каурой, здорово навьюченной кобыле, повесив на спину щит с красным драконом на серо-жемчужном фоне, он ехал рядом с рыцарем и непринужденно перекидывался с ним шутками. Утренние прохожие кидали на эту парочку не более двух взглядов и спешили по своим делам.
- Думаю, мы сюда еще вернемся, - заметил рыцарь.
Прогремев копытами по доскам откидного моста, они выехали из города и затерялись в утреннем тумане по дороге, ведущей в центр Элурии.

                5

На поляне шел бой. Рыцарь в черной броне и на вороном скакуне успешно бился с тремя напавшими на него рыцарями. Двое уже лежали на траве, и обильно вытекавшая из-под них кровь говорила о том, что помощь лекаря им уже не требуется.
Человек десять латников без коней толпились по углам поляны, явно не собираясь связываться с конным рыцарем. В стороне у дуба девушка в обычном крестьянском платье рядом со священником с интересом наблюдала за отчаянной схваткой.
Грохот железа стоял такой, что сражавшиеся даже не заметили, как их тихо окружил отряд конных рыцарей короля. Сам король Франциск II с интересом наблюдал за боем, сделав знак воинам не вмешиваться в битву.
Вот и третий рыцарь рухнул под копыта своего коня. Только после этого два последних рыцаря развернули коней с намерением убраться восвояси, пока целы. Но, увидав направленные на них со всех сторон острые жала копий, побросали мечи и сдались на милость короля.
Рыцарь соскочил с коня и опустился перед королем на колено. Король хотел было возложить руку на его железную голову, как заколебался. Тогда двое стрелков поняли и мигом сорвали с головы рыцаря шлем.
Потные светлые волосы хлынули из под шлема густой волной. Перед королем стоял граф Гарский. Король зло сверкнул глазами, но властно опустил руку на лоб графа.
- Прими венец победителя, рыцарь.
Граф дернулся и застыл. С барона Фоша тоже сорвали шлем, король подошел и возложил ладонь ему на голову. Он сразу ощутил его слабость.
Этот рыцарь получил ушибы гораздо серьезнее, явно пострадали кости черепа и внутренние органы.
Фош вздрогнул, подвигал руками и шеей, проверяя себя. Медленно поднялся.
- Кто вы, сэр? - повторил он уже со страхом.
- Крепко же досталось твоей голове, если ты даже не узнаешь меня. Я твой король, - ответил Франциск. - Я считаю, что недостойно нападать на одинокую женщину.
- Вас вылечат, но вы все еще мой пленник. Не могу остаться здесь более, чтобы вас засадить в узилище, нам надо ехать дальше. Так что выбирай: либо я повешу тебя прямо здесь, либо даешь клятву никогда не воевать против леди Виолы.
- А, ты, Виола! Видишь, до чего доводят твои свободные вылазки в лес и ближайшие деревни? Поблагодари сэра рыцаря и отправляйся немедленно в замок.
Виола приветливо помахала Рану рукой и сделала воздушный поцелуй. Два рыцаря из охраны взяли под уздцы ее лошадь и направились в сторону замка.
Барон сказал хмуро:
- Глупо лечить от тяжелой раны, чтобы повесить. Но, если другого выбора нет, то я даю клятву.
- Как? - переспросил король.
Фош вздохнул, взял в правую руку нагрудный крестик и сказал громко:
- Именем Господа клянусь, что если захочу выступить против леди Виолы, то сперва испрошу у вас освобождение от моей клятвы.
Король подумал и кивнул:
- Логично. Это даже лучше, признаю. А то вдруг, в самом деле, леди и вам покажет свои зубки. Ну а вы, благородный рыцарь?
Граф посмотрел на Фоша, сказал совсем желчно:
- На этом кресте Господом клянусь, что ни словом, ни делом никогда не причиню леди Виоле вреда. Только на вашем месте, сэр, я бы поостерегся.
Фош спросил с подозрением:
- Чего?
- Сделать женщину счастливой очень легко, - пояснил граф. - Только это бывает очень дорого.
Барон вздохнул с облегчением:
- Ах, это. Учту. На этом и покончим.
Король продолжил.
- Мне, право, совестно брать с вас какие-то клятвы, как будто вы и без клятв не поступили бы именно так, как велит вам совесть порядочных людей. Мы вас оставляем здесь. В смысле у вас тут дела уже другие, не рыцарские, а мы едем дальше.
- Пленных ратников связать и отправить под охраной в замок Берг, там решим их судьбу. Думаю, половина, если не больше, захочет наняться к нам. Кстати, священник, куда делся?
Сенешаль ответил раздраженно:
- Скрылся, как сквозь землю провалился! Да и священник ли он? Что-то не верится.
Пленные переглядывались, стали улыбаться. Сенешаль напомнил:
- Ваша милость, доспехи!
- Что? - не понял король.
- Доспехи побежденного - это тоже добыча!
Король отмахнулся.
- А у нас доспехи не хуже? Разве, что коней. Ну, ладно, собирайте, что хотите, только быстро.
Стрелки, быстро обшарив карманы убитых и пленных, собрали монеты и, когда Ран и Фош осмотрели и отобрали двух коней, уже сидели в седлах. Фош с жалостью оглянулся на замок.
- Ваша милость, граф, к спасенной даже не заглянем?
- Не приглашали, - напомнил Ран.
- Так пригласят! Просто не успели.
- А колдовства не страшишься?

                6

Фош заколебался, сказал уже нерешительно:
- Но вы же ее спасли! Не станет же она этого отрицать.
- Мы поедем мимо и дальше, - ответил граф гордо. - Так красивые нужны. Рыцари обязательно должны быть красивыми. Умными пусть будут другие, кому они нужны, умники, а вот красивые - нарасхват.
- Истинную правду говорите, ваша милость, - сказал кто-то за спиной подобострастно. - Про умных-то, кто вспомнит, а о красивых - баллады поют!
Все в седлах, заводные кони на длинных поводах, стрелки хвастаются наперебой графом, который так легко сшиб с седла трех рыцарей, все восторгаются неожиданно быстрой и легкой победой.
Лишь двое получили небольшие ранения, даже не раны, а ушибы, да еще граф Ран выдержал несколько тяжелых ударов. У Фоша кровь из носа. Доктор хотел полечить, но он воспротивился: мол, уже зажило.
Рану казалось, что в окнах высокой башни замка поблескивает солнечный зайчик, но вряд ли у леди Виолы есть подзорная труба. Хотя у принцессы все может оказаться.
Шли на рысях, напрямик не получалось, сперва река с обрывистым берегом, потом небольшая пологая гора с неприятным косогором, где не только сапоги стопчешь, но и шею свихнешь.
А когда, наконец, гора закончилась, а река милостиво предложила брод, на другой стороне совсем близко во всей грозной красоте поднялся огромный замок, сложенный очень тщательно из массивных глыб, обработанных с ювелирной тщательностью.
- Мой замок, - объяснил Фош почтительно и напомнил: - Все века этой землей владеют мои предки.
Граф придержал коня, с некоторой завистью рассматривая замок, самый классический замок, в историческом понимании. То есть, возведен в наиболее важном месте: на высоком холме, с трех сторон обрывистые склоны, пологий только с одной, рядом река да еще удобная дорога, где веками, если не тысячелетиями, идут караваны.
Понятно, что владельцу и его отряду разбойников потребовались кузнецы, оружейники, булочники, кожевники, конюхи, что сперва селились в самом замке, а потом уже и за его пределами.
Теперь это уже целый город вокруг замка. Правда, город еще в том старом значении, когда горожане кормятся с огородов, у них пашни, сады, домашний скот и несметные стада уток и гусей.
Пройдут десятилетия, или даже века, город разрастется еще, уже сам защитится высокой крепостной стеной, а потом дома станут появляться и по эту сторону стены.
Ведь сейчас трудно поверить, но когда-то все население городов жило за стенами кремля, который теперь пишем с прописной, чтобы отличать от всех остальных кремлей.
Можно даже сказать, где будет крепостная стена: вон прямо от реки, чтобы заодно отгородиться еще и глубоким рвом, пустив в него реку.
- Молодцы, - признал граф. - Верное решение. А у меня не замок, а черт знает что!
Фош посмотрел на него, но возражать не стал. Все верно, здесь город под защитой могучего замка и его гарнизона, а у других, увы, - один замок, города нет вовсе, все деревушки и села живут обособленно, своего сюзерена страшатся едва ли не больше, чем враждебных соседей.
- Поместье баронов Фош, - сказал он так, словно граф сразу должен был поклониться и снять шляпу. - Сам он силен, свиреп и бесстрашен, у него под рукой отряд головорезов, что пойдет за ним в огонь и воду.
- А вы, какие деревни у меня отобрали?
Фош качнул головой, ухмыльнулся:
- Никакие. Вы недавно вернулись из долгого путешествия в восточные земли. Переведете дух, залечите раны, снова отправитесь. Наши мелочи вас не интересуют.
Дальнозоркий Кэр сказал с тревогой:
- Нас заметили!
- Ну и что? - спросил граф. - Мы на своей земле.
- Да, но…
- Что?
- Тревожно как-то. До его замка ближе, чем до нашего.
Граф посмотрел на крепостную стену, темные фигурки двигаются, вроде бы указывают в их сторону. Кэр что-то говорил, но граф уже повернул коня в сторону замка. Фош неожиданно с тревогой заглянул ему в лицо.
Граф вздохнул:
- Хотите напроситься на разговор. Я хотя бы вас не зарубил.
- Ваша милость. Но зачем?
- Фош, вас тоже интересуют эти восточные земли.
Тот покачал головой.
- Правда. Но вы никогда мне не говорили о них.
Да, хотел было ответить ему граф, потому что мы с вами даже не друзья, но лишь выпрямился, загадочно усмехнулся и вперил взор в приближающиеся врата.
Дорога поднимается, рыцари выехали на самый верх вала, дальше глубокий ров с темной, но непахнущей водой, довольно широкий, берега обрывистые, не выбраться.
Дощатый мост поднят, решетка опущена, на воротах рядом с одинокой фигурой появились несколько человек, граф видел, как они нагибаются, и даже услышал скрип натягиваемых арбалетов.
Громкий голос прозвучал строго и требовательно:
- Назовитесь, благородный сэр!

                7

Граф выпрямился, открыл рот, но Фош остановил его взмахом руки.
- Погодите, ваша милость. Я кое-что слышал про обитателей этого замка. Позвольте мне.
- Давайте, барон, это же ваш замок, - буркнул граф удивленно.
Барон выехал вперед и прокричал непривычно напыщенно:
- Благородный сэр, граф Гарский желает выказать почтение благородному сэру ландграфу Густаву и заверить в дружественных чувствах и желании жить в мире и добрососедстве.
На воротах один из стражников исчез, рыцари ждали терпеливо, пока приведут старшего, никто нас не ждет, надо посоветоваться с руководством, руководство с еще более высокими рыцарями: никто не желает брать на себя ответственность, что впустили тех, кого впускать нежелательно.
Фош смотрел на замок холодно и бесстрастно, Ран тоже напустил на себя вид благородного человека, то есть выдвинул вперед нижнюю челюсть и постарался смотреть на все, как глядит верблюд на весь мир.
Минут через десять решетка ворот заскрипела и начала подниматься. Некоторое время ползла вверх, они это видели, но проход оставался закрытым, наконец, появились на свет толстые железные штыри в руку толщиной с острыми, как у копий, кончиками.
Рыцари медленно пустили коней, копыта звонко стучали по брусчатке, а на границе ворот звонко ударили по металлу. Ран невольно скосил глаза вниз, - в широкой металлической плите, вмурованной в землю и стиснутой булыжниками, чернеют отверстия, откуда вылезли длинные копья решетки.
За спиной решетка опустилась с тяжелым грохотом. Они остановили коней в каменном туннеле башни, впереди светит залитый солнцем двор, тоже вымощенный булыжником, решетка поднята, лишь зловеще блестят на солнце острые кончики.
Ран подумал, что если она обрушится в то время, когда кто-то будет проезжать, их пронзит вместе с конями.
Со стороны двора показался человек в легких доспехах, помахал им.
- Доблестные рыцари! Проезжайте во двор. Нет-нет, здесь не сдают мечи на входе. Все остальные пусть заезжают тоже. У нас хватит места, чтобы накормить всех.
Ран с облегчением вздохнул, все они без оружия чувствовали себя почти не мужчинами. Кони охотно вынесли во внутренний двор. Набежала толпа расторопных слуг.
- Мы позаботимся, - сказал один торопливо. - Кони будут накормлены и напоены. Славный у вас конь, ваша милость. Таких, почитай, в этих краях лет сто не видели.
- Конь, как конь, - буркнул граф. - У вас разве не все такие?
Навстречу вышел пышно одетый дворецкий, старый и дряхлый настолько, что не отходил от дверей, чтобы не рассыпаться от ветра. Проблеял дребезжащим голосом:
- Лорд Густав, изволит вас, доблестные рыцари, принять в малом кабинете. Следуйте за мной.
Кэр тихонечко отступил, он еще не рыцарь, а Ран занял его место, все-таки он рыцарь из старинного дворянского рода, и ответил дворецкому учтиво:
- Извольте, мы следуем.
- Ваши люди останутся здесь, - предупредил он дребезжащим голосом. - За них не беспокойтесь.
- Что вы, что вы, - сказал граф учтиво, хотя на душе заскребли кошки.
На удивление, булыжником вымощена не узкая дорожка, а вся площадь перед донжоном. Дворецкий шел медленно, с трудом, Ран видел, как ему хочется остановиться, перевести дух, чуть было не подхватил его под локоть, но здесь такое не принято.
Четкая граница лежит между господами и слугами, так что топай, Ран Гарский, ты теперь уже не просто Ран, а граф Ран Гарский.
Рядом с ним идет важно, выпятив подбородок, Фош, а Кэр увильнул, остался с лучниками. Распахнулись огромные двери, больше похожие на ворота. Они вошли, задирая головы, надо выглядеть сурово и внушительно, даже внушающе.
Дворецкий провозгласил:
- Граф Ран Гарский и барон Фош, гости благородного ландграфа Густава а ля Герда.
Люди в одеждах несколько старомодного покроя поклонились, отступили к стенам, давая дорогу. Ран огляделся, где же сам хозяин, но дворецкий повел их сквозь расступившихся дальше.
Они с Фошем старались особо не рассматривать обстановку, не деревенщины, но Ран был впечатлен: замок изнутри куда богаче и значительнее, чем снаружи.
Огромный холл, знамена, прапора и гербы на щитах, многие щиты со следами жестоких боев, два вообще расколоты: то ли взяты в боях от знатных врагов, то ли достались, как реликвии прадедов, много развешанного по стенам оружия, везде роскошные гобелены.
Лестница повела на второй этаж, Ран уж подумал, что придется дворецкого вносить на руках, но дед как-то собрался, подтянулся, лишь вроде бы слегка и ненадолго зависал на перилах.
Они прошли через анфиладу небольших залов, уставленных рыцарскими статуями в нишах. Из стен торчат медные светильники старинной и очень искусной работы, горят через один, из узких окон и так льется достаточно яркий свет.
Они остановились перед богато украшенной львами, коронами и скрещенными мечами дверью киноварного цвета. Дворецкий перевел дыхание, с трудом распахнул обе половинки и провозгласил достаточно громко, хотя и дребезжаще:
- Сэр Ран Гарский к лорду Густаву.
Почему к Густаву, успел подумать Ран, но, повинуясь взгляду Фоша, вместе с ним шагнул в помещение, названное дворецким кабинетом.
                8

Если не обращать внимание на размеры, то это в самом деле кабинет: огромный стол с письменными приборами, старинные шкафы с обилием книг, часть книг на столе, часть стопкой на соседнем столике.
За столом в массивном кресле восседает, глядя строго и неприязненно, совершенно седой, очень старый человек с высохшим пергаментным лицом.
Длинные волосы падают на плечи жидкими прядями, плечи покрывает меховая мантия, это понятно, стариков кровь уже не греет, щеки запали, нос крючком, но глаза смотрят интенсивно, в них ни грана старческой немощи, слабоумия.
Дворецкий еще раз провозгласил:
- Сэр Ран Гарский со своим спутником сэром Фошем!
Старик несколько мгновений рассматривал их, наконец, сделал небрежное движение дланью.
- Возьми, - произнес он тоже дребезжащим, но, тем не менее, властным голосом, - сэра Фоша и займи его чем-нибудь.
Дворецкий вопросительно взглянул на Фоша, тот нахмурился, вздернул голову, реагируя на оскорбление, молча повернулся и вышел. Когда дворецкий прикрыл за ними обоими дверь, старик сказал так же ровно:
- Мой сын Фош, едва вернувшись из Парижа, сейчас гоняет в лесу какого-нибудь несчастного оленя. Или кабана. В таких случаях замок снова на мне, как было все это время.
Граф учтиво поклонился:
- Уверен, что в такие дни он в более умелых руках.
- Умелых, в чем? - спросил он.
- В управлении, - пояснил Ран. - Гонять оленей и воевать могут все, для этого не нужно ни ума, ни умения. А вот управлению нужно учиться долго и старательно. Да и то получится не у всех.
Он некоторое время рассматривал графа из-под снежно-белых бровей, на фоне жидких волос, где просвечивает розовая лысина, брови выглядят заснеженными торосами, наконец, милостиво указал взглядом на кресло сбоку от стола.
- Вы можете сесть, сэр…
- Ран, - подсказал граф. - Граф Гарский.
- Сэр Ран, - повторил он. - До нас уже дошли слухи, что ваш замок  поменял хозяина. Не могу судить пока, к добру это или к худу, с прежним хозяином вообще не имели дела. Ни дружбы, ни вражды, что, сами понимаете, уже хорошо в наше время.
Граф вежливо наклонил голову:
- Вы совершенно правы.
- А сейчас вы с визитом дружбы?
- Да, - подтвердил Ран. - Будучи наслышанным о вашей доблести и благородстве, сэр Густав, счел долгом первым засвидетельствовать почтение вам и заверить, что ни в коем случае не хотел бы оказаться вашим врагом.
Старый лорд несколько мгновений рассматривал графа молча, а Ран рассматривал его. Он выглядел, как полководец римской эпохи, а то и вовсе эпохи Александра Македонского.
Предельно чопорный, строгий, оскорбительно учтивый, но в то же время защищен возрастом и положением, так что граф сидел с самым непроницаемым лицом, подпустив в него почтительности, и старался выглядеть предельно корректно, то есть чтобы по его виду ничего нельзя было понять, угадать, сообразить.
- Раз уж вы сумели справиться с Мергом Альбой, - проговорил он, наконец, - то у вас нет нужды страшиться моего сына.
Ран улыбнулся как можно правильнее, в меру сдержанно, с точно отмеренной долей почтительности, чтобы она, не дай бог, не показалась угодливостью.
- Я вообще не хочу ни с кем ссориться. И хочу со всеми дружить. По крайней мере, жить в мире. Вот такой у меня миролюбивый нрав.
Ландграф остро взглянул в его лицо.
- Я слышал, вы убили десять разбойников, четырех бродячих рыцарей и сэра Генри. Их родичи в ярости, уже послал за своей родней. Они прибудут со своими отрядами. Вы не боитесь?
- Встретим достойно, - заверил граф. - Желание жить в мире вовсе не значит, что я дам им сесть себе на шею и свесить ноги.
Ландграф рассматривал графа все так же интенсивно, затем что-то в пергаментном лице изменилось, губы чуть дрогнули в подобии намека на усмешку.
- Странные речи от столь молодого рыцаря. Каждый рыцарь стремится в бой! Добро пожаловать в наш замок, сэр Ран. Не соизволите с нами отобедать?
- Сочту за честь, - ответил граф.
Обед накрыли в большом зале, очень строгом, церемонном настолько, что напоминает церковь, даже костел, только со стен вместо икон смотрят портреты благородных рыцарей, в чертах которых граф находил фамильное сходство с сэром Густавом.
Посреди стола подсвечник с дюжиной свечей, на стенах ровно горят светильники, по комнате плывет аромат восточных пряностей.
Трое молчаливых слуг появлялись и пропадали бесшумно, вышколенные так, что Ран начинал чувствовать себя несколько не в своей тарелке, будто время сдвинулось на пару веков назад.
Они сидели на противоположных концах настолько длинного стола, что, если бы сэр Густав попросил Рана передать солонку, тот вынужден был бы попросить привести коня и сесть верхом, дабы добраться до другого конца.
К счастью, за спинкой его кресла стоят двое молчаливых слуг, за графом, наверное, тоже. Он не знал, не оглядываясь, вертеть головой неприлично.

                9

Сэр Густав посматривал из-под снежных бровей, Ран старался держаться по-рыцарски, кромсал мясо своим длинным ножом, шумно обгрызал мясо с костей и бросал под стол, где тут же появились два пса, однако в чем-то прокололся, хозяин снова улыбнулся чуть-чуть, взор потеплел.
- Как вам мясо оленя, сэр Ран?
- Превосходно, - отозвался граф с энтузиазмом. - Чувствуется, что убито доблестным охотником после долгой скачки по лесу и оврагам!
Он кивнул.
- Угадали. А отведайте вот это не столь благородное мясо. Это простая телятина.
Телятина таяла во рту. Густав понаблюдал за графом с интересом, в глазах проступило понимание.
- А как это?
- Конечно же, - ответил Ран, - оно целиком и полностью уступает вкусу мяса зверя, убитого на охоте, но я - паладин, а паладины должны смирять свои желания и вкусы. Потому я заявляю, что благородное мясо красиво убитого на охоте оленя пусть едят более достойные, а я довольствуюсь телятиной. А это рядом гусь, подстреленный вашими охотниками?
- Да, - ответил сэр Густав и посмотрел вопрошающе, - но если вы предпочтете птицу попроще…
- Да, - ответил Ран поспешно. - Устав моего паладинства велит быть проще и ближе к простым людям, которых я защищаю со всем смирением и кротостью. Мне бы лучше обыкновенного домашнего гуся, откормленного в тесной клетке орехами. Или молодого каплуна.
- А зажаренный в масле из виноградных косточек пойдет?
- Вполне, - сказал граф небрежно. - Убитых на охоте жилистых птиц, да еще зажаренных прямо в лесу на углях костра, пусть едят настоящие мужчины, доблестные рыцари и отважные охотники, а я, не стремящийся к героизму, как-нибудь перебьюсь зажаренным на простой сковороде. Не постыжусь даже посолить, поперчить и посыпать зеленью.
Ландграф кивнул:
- Наши вкусы сходятся. Я допускаю возможность, что с таким соседом мы поладить сможем, при определенных обстоятельствах.
Вышколенные слуги заносили на серебряных подносах блюда с изысканными кушаньями, а не какой-нибудь едой, Ран еще по нежным ароматам определял, что здесь ценят не только сервировку, но и качество.
Молодой каплун - просто чудо, мелкие обжаренные пташки тоже таяли во рту, Ран уже не считал, сколько пожрал их, будто приехал с востока в Париж, все это запивалось превосходнейшим вином - легким, чистым, с дивным ароматом.
За окном раздался хриплый рев охотничьего рога. Густав не повел и бровью, но появившийся дворецкий молча поклонился, словно испрашивая разрешения удалиться, отступил и стушевался за пределами бокового зрения.
Ран застыл с наколотым на острие ножа куском сочного мяса.
- Надеюсь, ничего враждебного?
Густав скупо улыбнулся:
- Мой брат Арно возвращается с охоты.
Ран посмотрел на стол, на хозяина, показалось, что он чего-то ждет, спросил осторожно:
- Может быть, его нужно встретить?
Густав покачал головой.
- Это необязательно, но может быть любопытным. Вас проводят, сэр Ран. А я подожду брата здесь.
Снова с тем же дворецким граф спустились во двор в тот момент, когда из-под арки снаружи въезжали рыцари.
Впереди на огромном гнедом жеребце слегка покачивался в такт коню рослый воин с непокрытой головой, короткие седые волосы и такая же короткая седая бородка.
Вернее, седые волосы переходят в такие же на щеках и подбородке, а сожженное солнцем красно-коричневое лицо кажется обрамленным белой шерстью.
Тонкая кольчуга блестит, как рыбья чешуя, из доспехов только на плечах стальные пластины да от локтя до кисти такие же щитки, сапоги из толстой кожи в стременах выглядят, как влитые, конь идет гордо, в глазах здоровый блеск и желание подраться с другими жеребцами.
За рыцарем целый отряд, шумные и веселые, у многих к седлам приторочены туши косуль, зайцев, но Ран смотрел с изумлением на Арно.
Он стар, безумно стар, однако в изрезанном морщинами лице столько жизни и веселой ярости, что хватит на весь отряд.
Он широко улыбнулся, зубы блеснули странно белые, крупные, чистые, а здоровье исходит не только от лица, а вообще от всей фигуры, как пар из кипящего котла.
В то время, как некоторые всадники, притомившись, сидят, распустив животы, этот с прямой спиной, едва не привстает в стременах от избытка сил и энергии.
Он лихо соскочил на землю, граф поразился легкости движений, снова и снова всматривался в красивое мужественное лицо. Да, много шрамов и шрамиков, но не от падения пьяной мордой на камни мостовой.
Следы от железа ни с чем не спутаешь, а вон та белая звездочка - отметина от попавшей стрелы. Хорошее лицо старика, как вырезано из старого дуба, другому бы уже разнесли голову, как переспелый арбуз, а этот отделывается легкими ранами. А может, и серьезными, но, как видно, не потерял ни удали, ни веселья.


                10

Когда-то белая туника вся в следах ржавчины, кое-где небрежно заштопана. Вообще-то сейчас Арно мог бы, что и побогаче одеть, уже не в далеком походе.
Ран по-новому посмотрел на него, вот уж, в самом деле, пренебрегает красотами. Слуги его брата, лорда Густава, одеты богаче, их одежда из чистого льна, а башмаки из хорошо выделанной кожи.
Он краем глаза посматривал на графа, без неприязни, скорее, как на будущего собутыльника. Дворецкий ударил жезлом в каменные плиты пола, сказал торжественно:
- Доблестный сэр Арно, ваш брат поручил мне назвать имя вашего соседа, Ран Гарский, который здесь с изъявлениями дружбы. Он со своим братом сэром Кэром, доблестным оруженосцем, в гостях у ландграфа Густава.
Арно развернулся и с распростертыми объятиями подошел к графу.
- Позвольте обнять вас, сэр, - сказал он торжественно. - Говорят, сэр Генри в последние годы стал недостойным рыцарского звания, к тому же увлекся грабежами крестьян. А по вас сразу видно: настоящий воин, настоящий рыцарь.
Они обнялись, он отодвинул графа на расстояние руки, всмотрелся в его лицо. Кэру кивнул тоже по-дружески, хотя разговаривал лишь с графом, как один сюзерен с другим сюзереном.
- Ха-ха, что за кабана встретили за речкой! - сообщил он с веселым хохотом. - Не поверите, сэр Ран, с сарай размером, а быстрый, куда там оленям. Хью, скажи, если бы я сдуру не попробовал на него с мечом, уже ели бы кабанью печень!
Молодой рыцарь, к которому обратился за поддержкой, сказал с кривой усмешкой:
- Ну, так и надо было с копьем.
- А я что говорю? Копьем бы добыл, это так же верно, как и то, что я – сэр Арно.
- Но ведь вы, сир, - сказал Хью почтительно, - не взяли копье.
- Я ж говорю, понадеялся на случай. Кто ж знал, что это такой кабан? Я думал, просто кабан, а это всем кабанам кабан! Ну, просто черт знает, что за кабан, просто и не кабан будто, а я даже не знаю, что такое.
Он похлопал по плечу проходившего мимо с оленем на плечах невысокого воина:
- В следующий раз мы его завалим, верно, Гаст!
Воин на миг остановился, взглянул снизу из-под туши.
- Вряд ли, сир, - ответил он хрипловатым голосом. - Такого не завалим.
- А вот завалим, - возразил Арно с воодушевлением.
Он повернулся к Рану, обнял его за плечи, повел к дверям замка.
- Видишь, сэр Ран, что за народ? Во всем сомневаются, ни во что не верят. Да мы этого кабана, как зайца. А что? Любит ли сэр Ран благородное искусство охоты?
Конечно, нет, ответил граф мысленно. Что за блажь гоняться за беззащитным зверем по лесам и полям, рвать штаны о сучья, когда домашнее намного вкуснее, но посмотрел в раскрасневшееся лицо, полное задора и отваги, и ответил:
- Да, конечно! Что может быть лучше для мужчины?
Сэр Арно довольно хрюкнул, а Хью сбоку уточнил:
- Лучше только винные подвалы соседа. Конечно, в перерывах между охотой на оленя и охотой на кабанов.
Арно захохотал, развернулся к своим, помахал рукой:
- Разделывайте, - распорядился он громовым голосом, - катите бочки вина в зал, готовьте пир. А мы с моим новым другом сэром Раном отправимся за этим проклятым кабаном и вырвем ему клыки!
Граф мысленно ахнул, а Хью сказал с сомнением:
- Сэр Арно, вы только что с охоты!
- Ну и что? - удивился Арно. - Разве для мужчины охота не лучший отдых? Эй, Лесли, пусть подадут свежего коня, лучше - черногривого, мы сейчас же возвращаемся, пока этот проклятый кабан не удалился в другие земли.
Граф Гарский чувствовал отчаяние - сейчас не до охоты. Барон Хью старался не морщиться, поглядывал на графа осторожно, тот поколебался, но дружбой с таким человеком пренебрегать не стоит.
Видно же, что нрав переменчив, это сейчас граф для него лучший друг, а если откажется, с такой же легкостью может стать и самым лютым врагом, что оскорбил отказом и гнусно надругался над святыми чувствами охотника.
Из конюшни вывели коня графа. Оказывается, он и здесь изгрыз ясли, потом начал чесаться о каменную стену и частично ее развалил.
- Да, - согласился граф с беспокойством, - у него спина чешется. Наверное, кого-то наколоть пора.
Слуги побледнели и попятились
Через полчаса они вломились в лес. Граф полагал, что они оставят коней, а дальше пешком, но Арно велел остановиться только слугам и ждать их возвращения.
Солнечный свет заливал просветы между деревьями, зелень чистая, изумрудная, здоровая. На другой стороне поляны листья желтые и оранжевые, но тоже чистые, яркие, как из золота.
Косые солнечные лучи широкими полосами падают на траву. Арно придержал коня, граф взглянул в ту сторону, куда он устремил жадный взор, внезапно переменившись в лице.
На той стороне поляны у тоненькой березки девушка в голубом костюме с луком в руке и огромным серым, почти седым, волком у ноги.
Соломенные волосы, как золото, крупными прядями ниспадают с обеих сторон лица, оставляя в тени глаза.
                11

Граф Ран рассмотрел юное и полное жизни девичье лицо, чистое и нежное, самую малость тронутое загаром, как могут загорать только блондинки.
Брови вразлет, глаза синие, а губы полные и алые, на груди глубокий вырез, на цепочке крупный синий камень, округлый и блестящий, похожий на гигантскую слезу. От камня на коже голубой отсвет.
Из-за плеча строго смотрят оперенные стрелы, графу показалось, что они чересчур велики для такой хрупкой девушки. Впрочем, лук тоже великоват, в то же время руки не выглядят мускулистыми, толстыми. Правда, и чересчур хрупкими тоже не смотрятся, а кожаные перчатки на ней из толстой кожи.
Арно смотрел и смотрел, боясь даже дышать, Ран тоже замер. После напряженного молчания над головой отвратительно громко затрещали сучья, по вершинам деревьев пронесся крупный зверь, похожий на раскормленную белку размером с леопарда.
Девушка в голубом напряглась всем телом, готовая исчезнуть в любой миг, но все еще оставалась на том же месте.
- Это принцесса Виола, - сказал граф шепотом.
- Так вот она какая? - ответил сэр Арно так же тихо, все еще почти не дыша, будто дуновением может спугнуть, развеять видение.
- Говорят, местная богиня, но разве они остались после рождения сына Господа нашего? Разве не все стали демонами?
- А зачем им становиться демонами?
Он спросил жадно:
- Вы, в самом деле, так думаете, сэр Ран?
- Конечно, - соврал граф с наибольшей твердостью. - Мы хорошими, или плохими считаем только тех, кто плохо, или хорошо относится к вере Господа нашего.
- Но если человек всю жизнь прожил в лесу и ничего от рождения о Парижском свете не слыхивал? Разве он плох?
Арно почти всхлипнул, сказал тихо:
- Спасибо, сэр Ран! Ни от кого я еще не слышал таких животворных слов.
Охотница легонько оттолкнулась от березки, деревцо закачалось, среди зелени мелькнуло голубое, золотые волосы слились с золотой листвой, охотница исчезла.
Арно глубоко вздохнул, ладонь в булатной боевой перчатке поднялась, готовая смахнуть капли пота с чела, но застыла на полдороге Он прислушался, сказал негромко:
- Кто-то ломится слева.
Его конь, повинуясь движению колена хозяина, послушно отступил вбок, Арно прошептал:
- Это кабан, мой кабанчик!
Граф прислушался, поспешно вытащил меч, хотя понимал, что с мечом идти на кабана глупо.
Надо рогатину толщиной с весло, да к тому же с железным древком, деревянный кабан перекусит легко, как сухую соломинку
Арно вытащил длинный нож с узким лезвием, это умнее, но в другой руке все же меч. Еще граф услышал, как он всхрапнул, как бык перед схваткой и прошептал что-то. Может, молитву?
Треск раздался громче, граф смотрел непонимающе, затем холод прокатился по всему телу: трещат не кустики, трещат и вздрагивают вековые деревья.
Топот все громче, внезапно раздался могучий рев, он показался Рану львиным, только лев умеет так зарычать, пуская звук по земле, что рык становится мощным, но тут же он сообразил, что это просто-напросто кабан хрюкнул и убежал. Охота закончилась.
Барон Фош хоть и дал слово королю не преследовать леди Виолу, но исполнять его не спешил. Его люди выследили Виолу возле старой харчевни.
Барон использовал любую возможность, что бы заставить Виолу выйти за него замуж. Корона королевства не давала ему спокойно спать. В своих снах он видел себя на равных с королем Франции.
Связи отца и огромные богатства его семьи сыграли с ним плохую шутку с самого детства. Это был жадный, вероломный и гнусный человек.
Вот и сейчас он посчитал данный случай самым удобным способом овладеть Виолой именно в этом сарае. Он был уверен, что король простит его и на этот раз. Не в его интересах предавать огласке позор дочери.
В харчевне было полутемно. Фош слышал, что принцесса Виола неплохо владеет мечом. Но сейчас она одна и без оружия. Дом охраняют его люди, значит все в порядке.
- Опасаться нечего. Этот проклятый граф Гарский, который вечно путается у меня под ногами не может появиться здесь. После свадьбы его следует вовсе выгнать из королевства.
Фош расставил руки и притиснул Виолу к лестнице, на всякий случай держа меч в руке.
- Кто знает, что на уме у этой деревенской дурехи? Она может и в рукаве платья спрятать кинжал. Счастья своего не понимает. Сейчас он ей покажет, как надо завоевывать королевства.
- За короной спешите, барон?
Виола обернулась. Из полумрака, что царил на лестнице, четко был виден тонкий белый клинок, направленный строго в шею Фоша. И барон уже стоял, боясь шевельнуться. Его даже не пошатывало, потому что хмель чудом испарился, как только сталь похолодила горло.
Из полумрака вышел и владелец белого меча - рыцарь Ран Гарский. Мягко ступая, он спустился в зал, и Фош вынужден был пятиться, чтоб не насадиться на клинок.
- Отлично, барон, - похвалил его Ран. - Отдайте мне ваш грозный меч. Хорошо, - взяв оружие, он упер его в пол и ударил ногой по клинку - тот жалобно переломился. - Люблю так делать. Теперь ваш оруженосец сделает то же самое со своим мечом.

                12

Брат Фоша баронет Хью повиновался. Сломав свой меч, он бросил его на пол и в тот же миг ловко метнул в грудь рыцарю тонкий кинжал, что прятал в рукаве.
Ран молниеносно отбил мечом летящее стальное жало в сторону и сразу же вернул острие своего клинка к горлу Фошу, не дав тому даже шевельнуться.
- Еще одна попытка, и я убью его, сэр Хью, - предупредил он. - Леди Виола, прошу вас стать за моей спиной.
- Ран это ты? – воскликнула восхищенная Виола.
Ран понимающе приподнял бровь.
- Что ж, сэр Фош, прошу вас, - и он дал тому прочувствовать остроту своего меча, надавив слегка кончиком клинка на кадык.
Фош судорожно сглотнул, прошептал осипшим голосом:
- Что вам надо?
- Вы же слышали - правды. И не советую изворачиваться - мне все известно, - стальным голосом ответил Ран. - Одно слово лжи - и я перережу вам горло!
Он блефовал. Он не знать всех тонкостей допроса и методов добывания информации. Но Ран был уверен: если Фош станет врать, то он его заставит говорить.
Сильно побледневший барон вновь судорожно сглотнул.
- Хорошо, - начал он, - раз уж так все пошло, к чему изворачиваться? Тебе же хуже, Виола. Да, ты мне была нужна только из-за своего приданого - своего королевства. И из-за тех земель, что должны были тебе отойти после замужества. Я давно все продумал. Для этого и следил за тобой. И в харчевню тебя заманил. Но видно не судьба.
- Король Франциск II ведь любит только тебя, свою единственную дочку. Я был уверен, что он смирится с нашей свадьбой. Да и ты сама так думаешь. Но видишь, как все получилось. Скажи спасибо вот ему, - Фош слегка кивнул в сторону Рана. - Этот, может, и женится на тебе, на бесприданнице, раз король хочет лишить тебя наследства.
Каждое его слово ранило девушку все глубже и глубже. Но она держалась, хотя было огромное желание разреветься, и то и дело чуть не до крови закусывала губу. А на слова Фоша о бесприданнице выкрикнула:
- Женился бы? Да я за тебя не пошла бы. Лучше в могилу.
Тут уже вздрогнул, как ужаленный, Фош. Его лицо стало еще белее, хотя это казалось невозможным.
- Так, так! Именно так - я по тебе вижу! Это твои слова.
- Боже, как же я раньше не могла разглядеть такой лжи? - выкрикивала Виола с болью каждое слово.
- Тише, - остановил ее Ран. - Я думаю, сэр Фош еще не все рассказал.
- Чего же больше? - скривил губы барон.
- Как же. Еще много интересного. О вашем отце, например, желательно послушать.
Тут лицо Фоша вытянулось. Неожиданно подал голос его брат оруженосец:
- Наш отец, благородный ландграф Густав, ничего не знает об этом.
- Сомневаюсь, - сказал Ран и надавил на свой меч, слегка проколов кожу под подбородком у Фоша - тонкой струйкой потекла кровь. Виола закрыла лицо руками.
- Не вмешивайтесь в наши дела, граф! - прошипел Хью, бросаясь вперед, но остановился под красноречивым взглядом молодого человека. - Ты лезешь в опасные дебри!
- Ну же, сэр Фош, - требовал Ран. - Мы ждем.
- Ничего не знаю. Лишь то, что отцу есть, за что посчитаться с графом, - поспешно ответил барон.
- Молчите, сэр! - с таким криком Хью не сдержался и бросился на графа.
Тот, не глядя, вскинул в его сторону левую руку - на предплечье моментально, с веселым щелчком, раскрылся маленький белый арбалет, тонко свистнула маленькая стрела и оруженосец упал, пораженный в правое плечо.
- Черт! - вырвалось у Фоша.
- Вы готовы еще что-нибудь нам сообщить? - спросил Ран, опустив руку, а арбалет с готовностью зарядился следующей стрелой.
- Признаю: отец встречался с королем Франции.
- Отлично. И о чем шел разговор? - глазом не моргнув, продолжил Ран.
- Я не слышал, отец выслал меня в другие покои.
- Король заезжал к нам в замок во время охоты, чтобы не было подозрений о предложении передать королевство Элурия нашему отцу. Вот и все.
Ран бросил взгляд на Хью, который лежал на полу, стараясь зажать рану здоровой рукой, и смотрел на него горящими злобой глазами.
- Судя по всему, оруженосец знает больше, - пробормотал граф.
- Хоть режь меня, граф, - больше ничего не скажу! - поспешил заявить Хью, и видно было, что он настроен серьезно.
- Мне большего и не надо, - минуту подумав, ответил Ран. - Леди Виола, теперь слово за вами.
Та отняла руки от лица. Глаза блестели слезами, а взгляд так и говорил: „Чего ж еще надо?“
- Может, вы желаете и дальше оставаться в обществе сэра Фоша и его людей? - спросил молодой человек. - Решайте, как вам поступить.
Девушка смотрела на Фоша, с горечью качая головой:
- Я не могу поверить. Не могу. Как так можно?

                13

- Решайтесь, леди, - торопил ее граф, - как можно скорее нам надо убраться отсюда.
- Я, - с трудом сдерживая рыдания, заговорила девушка. - Я прошу у вас, сэр Ран, как рыцаря защиты и помощи.
- Отлично, - кивнул молодой человек. - Тогда делайте так, как я скажу. Во-первых, пойдите наверх и соберите все самое необходимое, что может понадобиться вам в пути. Затем в моей комнате возьмите и мой мешок.
- Мои люди не выпустят вас, - заметил Фош.
- А мы их вежливо попросим, - усмехнулся Ран. - Сделайте такую любезность, сэр Фош, соберите еду, что на столе, в узел. Так-так, аккуратней. Эй, добрый хозяин, я знаю: вы там, под стойкой. Откройте-ка нам вон ту дверь, что выходит на задний двор к конюшням.
Хозяин харчевни поспешил выполнить просьбу.
Тем временем в зал вернулась Виола. Она накинула на себя дорожный плащ. С бледным лицом, полная отчаянной решимости, она стала рядом с графом.
- Я готова, сэр. А моя служанка?
Люси была тут же, сжимая в руках и свой узелок. Она испуганно косилась на Фоша, а особенно - на Хью, который лежал и тихо постанывал.
- Сожалею. Ее придется оставить, - Ран не очень-то тепло глянул на служанку.
- О нет! - взбунтовалась Люси. - Я не оставлю госпожу одну с незнакомым рыцарем.
- Сэр, позвольте ей ехать с нами, - проговорила Виола.
После минутного раздумья Ран согласно кивнул.
Лишь углубившись в лес, они перешли с бешенного галопа на шаг. Лошади порядком устали - они лишь самую малость передохнули в конюшнях харчевни „Крест“, как их вновь оседлали, взнуздали и заставили нестись добрых три четверти часа по размытой дороге под непрекращающимся дождем.
- Не пора ли нам передохнуть? Поискали бы, хоть какое укрытие, - обратилась Люси к Рану, что ехал чуть позади них, то и дело оглядываясь назад - следил, чтоб не было погони.
Погоней пока не пахло. Перед тем, как сломя голову покинуть  „Крест“, Ран потрудился изрядно попортить сбрую других лошадей своим кинжалом.
Их пытались остановить при выезде из ворот, но молодой человек швырнул под ноги солдатам восточные дымовые шарики, которые и в дождь неплохо срабатывали и под прикрытием густых клубов дыма все трое, граф, леди Виола и ее служанка Люси покинули трактир деревни Путье.
Ран не отреагировал на слова Люси, а Виола, похоже, вся погрузилась в свои невеселые мысли, и ей не было дела ни до чего. С ее головы во время скачки ветром сорвало капюшон, он теперь болтался за спиной, не закрывая голову девушки от дождя, и по золотистым волосам текли потоки воды.
- Госпожа, я думаю, нам стоит отдохнуть. - Люси тронула хозяйку за плечо.
Та вздрогнула, обернулась. Было непонятно - то ли капли дождя текут по ее щекам, то ли слезы.
- Я бы не советовал, - отозвался Ран, - мы недостаточно далеко ушли от Путье, а это небезопасно.
- Зачем Фошу преследовать нас? - пожала плечами Виола.
- Мы знаем их тайну, а это смерть. Так-так, - теперь молодой человек и вовсе нахмурился: по всему выходило, что он действительно влез в опасные дела; тут попахивало интригами, а то и заговором. - Вот и есть, за что нас преследовать.
- Но куда мы вообще направляемся? - спохватилась Виола.
- Я отвезу вас домой, к вашему отцу: он, бедняга, видно, места себе не находит.
- А если я не захочу? - девушка остановила свою лошадь, с вызовом глянула на Рана.
- Это вряд ли, - и он кивнул назад. - Вот и погоня, дамы. Зря мы перешли на шаг. Советую дать коню шпоры, леди Виола. Фош и его люди едут не затем, чтобы вернуть вас. Убить - вот их цель. Вы знаете историю заговора.
- Они не посмеют!
Ран пожал плечами:
- Хотите проверить?
Секунду на раздумья, и Виола первая сорвалась в галоп.
- Куда? - взревел Ран, пуская своего могучего вороного скакуна следом.
Он ловко перегнулся в седле, ухватив лошадь девушки за поводья, одной рукой развернул ее с пути в придорожные заросли.
- Скачите в лес. Там легче будет спрятаться.
Но их, видимо, заметили: со стороны преследователей донеслось улюлюканье, а потом мимо свистнула пара стрел. Граф придержал коня, развернул его в сторону всадников.
- Сэр, что вы собираетесь делать? - вскрикнула Виола.
- Задержу их.
- И что мы будем делать в лесу одни? Две слабые девушки? - возмутилась Люси. - Уж лучше вам ехать с госпожой, а я поскачу в другую сторону и отвлеку погоню на себя.
- О, нет! Они убьют тебя! Точно!
- Не волнуйтесь, госпожа, я не такая дуреха, чтобы попасться.
Ран кивнул:
- Это разумно. Едем. И пригнитесь к шее лошади.
Одной рукой он схватил поводья коня Виолы, второй - поводья своего скакуна, и решительно дал вороному шпоры. Тот сорвался в бешеный галоп.

                14

Девушке оставалось лишь уцепиться за гриву своего коня и прижаться к нему как можно плотнее - над головой засвистали ветки деревьев.
Лошади неслись, сбивая влагу с папоротников и поднимая вихри брызг. Из потревоженных кустов взмывали на соседние ели испуганные птицы.
Чуть приподнимая голову, Виола тут же получала в лицо порцию мокрой сорванной паутины, полной всяческой трухи. Впереди она видела мощный круп вороного коня и спину своего рыцаря, который железной рукой держал повод ее лошади. По этой руке, она видела, что на пути то и дело нещадно хлестали, срываясь, ветви и сучья.
Бешеная скачка, от которой становилось дурно голове и больно телу. Из последних сил девушка старалась не вылететь из седла. Руки, судорожно вцепившиеся в гриву коня, невыносимо болели. Хотелось просто закрыть глаза и пробудиться из этого дурного сна.
Ее конь, отчаянно заржав, рухнул наземь. Виола не успела ни подумать, ни прикрыться, как вылетела из седла в густой кустарник, обдираясь до крови, и, ударившись о нечто твердое, потеряла сознание.
Первое, что почувствовала: тепло и мягко. Пахнет хвоей и грибами. Виола открыла глаза. Как же голова болит. И тело ноет. И пить хочется. Ох, перед глазами все кружится. Где она, вообще?
Понемногу справившись со слабостью, девушка приподняла голову, повернулась на бок, чтобы обозреть окружающее. Она лежала не то в пещере, не то в норе на плаще, покрывавшем охапку елового лапника.
Потолок был сплетением неких ветвей, или корней, сквозь них пробивались золотистые лучики солнца. У входа с веток капала влага.
- Дождь кончился, - подумала девушка, плотнее укутываясь в одеяло.
- Одеяло? Это же плащ, теплый, шерстяной. Но чей? - Виола спохватилась.
- Ее платье сняли. Она лежала почти голышом в чужом плаще, а ее левые плечо и нога были аккуратно обложены сочными листьями подорожника.
Послышался шепот: „Я умер, я пропал“.
- Сэр Ран, - позвала Виола, узнав голос.
Тут же среди ветвей, что обрамляли вход, появилось его лицо, бледное, взволнованное. Он улыбнулся, очень ласково и приятно, увидав ее открытые глаза.
- Я рад, что вам лучше, леди.
- Вы раздели меня? - чувствуя, что краснеет, спросила Виола.
- А как же иначе я добрался бы до ваших вывихов и ушибов? - Все улыбаясь, он присел рядом на лапник, протянул ей фляжку, из которой сладко пахло. - Вода с медом. Пейте.
Она послушно сделала пару глотков, искоса поглядывая на Рана. Он же сидел, терзая в руках папоротниковый побег и мурлыча себе под нос опять какую-то песенку.
На нее не смотрел - следил за солнечными зайчиками, что прыгали по лапнику. Его тонкий, изящный профиль, мягко подсвеченный солнцем, заставил Виолу о многом забыть.
- Странный он, - подумала девушка, и тут же спохватилась. - Он меня спас, а я еще не ответила ни словом благодарности.
- Сэр, - вновь позвала она.
Он кивнул, дав понять, что слушает.
- Я хотела сказать вам спасибо, сэр. И простите за то недоверие. Право, я вам стольким обязана, - сбивчиво заговорила Виола. - Даже не знаю, чем вас еще отблагодарить.
Ран улыбнулся, все так же глядя на солнечные блики. Улыбка была печальной, как и вздох, что внезапно вырвался у него.
- Ничем, - сказал он, - я рад, что смог помочь вам. Терпеть не могу, когда таких, как вы, используют, как товар.
Виола бросила взгляд на его правую руку - все предплечье было туго замотано полотняными полосами.
- Вы поранились?
- Пустяки. Вам больше досталось, когда с коня слетели, - ответил Ран. - Как плечо? Я вправил вывих, а подорожники должны были снять боль.
- Ноет немного.
- Могу я посмотреть?
Девушка кивнула, вновь чувствуя, что краска заливает ее щеки. Молодой человек осторожно спустил ниже плащ, которым были укутаны хрупкие плечи Виолы, мягко пальцами прощупал вздутую и посиневшую ключицу. Потом вдруг посмотрел прямо в глаза. Он был так близко, что Виола, смутившись, укуталась обратно.
- Вы боитесь меня? - спросил он. - Напрасно. Я хочу лишь отвезти вас домой, к отцу.
- Почему вы это делаете? Почему вы решили помогать мне? Я до сих пор думаю, что вы - человек моего отца, или ландграфа.
- Я сам по себе. И всегда был таким, - коротко ответил Ран, вновь усаживаясь на лапник. - Ваше плечо - на пути к выздоровлению. С ногой еще легче - пара царапин - быстро заживет.
- Еще немного полежите, и поедем дальше. У меня подозрение, что нас не оставят в покое - будут искать. Ваша лошадь сломала ногу при падении. Я добил ее. Поедете на моем Ленчике, - говорил он, словно ломти отрезал: быстро, четко и ровно.
- Вы не ответили, - остановила его Виола. - Почему вы вмешались? Кто вы вообще?
Ран опять взглянул на нее, усмехнулся, словно говоря: „Ну, что ты будешь делать?“
- Скажем так, - чуть растягивая слова, начал он, - это привычка - помогать тем, кто нуждается в помощи, раскрывать всяческие заговоры и недобрые замыслы.
- Неплохая привычка, - улыбнулась Виола.
                15

- Не совсем. Из-за нее я, например, получил от вас упрек.
- Я уже просила прощения.
- Это не упрек. Это пример. Я ведь сказал, например, - он улыбнулся в ответ.
- И откуда же у вас эта привычка? - Виола совсем оживилась и поудобнее устроилась на своем ложе, повернувшись на бок и подтянув колени к груди: этот рыцарь заинтриговал ее. А роман с предательством Фоша, как-то затуманился в памяти.
- Оттуда же, откуда все привычки.
Ран неопределенно покачал головой.
Девушка кивнула, слегка разочарованная этим уклончивым ответом. Потом вновь спохватилась.
- А как же мой второй вопрос? Насчет того, кто вы на самом деле.
- Не все ли равно? - равнодушным голосом пробормотал он. - Расскажите лучше, как вы, дама из благородного семейства, докатились до бегства из отчего дома. Неужто папа вас так затиранил?
- Я ведь уже говорила, - недовольным тоном отвечала Виола.
- Да-да, о том, что вы и Фош вроде жених с невестой и любите друг друга знают все. А Фош говорил об этом вашему отцу?
- Нет. Недавно мой отец ведь твердо решил, что я стану женой короля Германии.
Господь наградил Виолу силой рук. Не всякому мужчине дана такая сила. Любого могла побороть Виола, ведь в раннем детстве просила она слугу своего, оруженосца Ювенала, обучить ее всему, что приличествует рыцарю.
И в ту пору искусно владела она мечом и копьем и могла сражаться и в пешем, и в конном бою. И Ювенал, лучше всех знающий силу Виолы, говорил, что из любого боя выйдет она победителем.
И решилась тогда Виола упросить своего отца устроить через четырнадцать дней у своего замка турнир. А сама захотела надеть доспехи и скрыться на эти дни в лесах.
Королевский замок со всех сторон был окружен лесами, и проехать к нему можно было только лесной дорогой.
Лучший оружейник сделал доспехи Виоле. Легкие были они, крепкие и прочные. Особенно красив был шлем. На гребне его укрепил искусный мастер белое перо цапли.
Начиная с первого появления конницы примерно в десятом столетии, она выполняла ряд важных задач в сражении.
Конница была разделена на несколько различных категорий в зависимости от экипировки и обучения. Каждая категория была укомплектована в соответствии с выполняемыми задачами.
Легкая конница имела слабую броню и была лучше подготовлена для разведки, перестрелки и тыловой охраны.
Тяжелая конница носила броню и была лучше подготовлена для использования в качестве наступательной силы. Все типы конницы незаменимы в преследовании.
Воины рыцари составляли тяжелую конницу, и кодекс галантности подчеркивал их роль, как отрядов передового удара, поражающих вражескую конницу и пехоту.
С тринадцатого столетия термин военный человек использовался для описания бронированных воинов на лошади и пешком. Новый термин относился как к рыцарям, так к сквайрам, дворянству, и профессиональным солдатам.
Преимуществом рыцарей в сражении были скорость, напор, мощь и рост. Поскольку время не стоит на месте, и технология прогрессировала, экипировка рыцарей улучшалось, увеличивая эти преимущества.
Копье, а позже большое копье, было оружием, с которым конница открывала сражение. Это было идеальное оружие против пехоты противника. Вид копья в руках скачущего всадника производил устрашающий эффект.
Мудрые не соглашаются на важности стремени в повышении боеспособности рыцарей.
Стремя сначала появилось на Севере, а затем распространилось по всему Средиземноморью уже в восьмом столетии. Некоторые полагают, что это было очень важно, так как позволило наезднику передавать копью полную силу разогнавшейся лошади.
Начальная схватка рыцарями часто заканчивалась потерей копий. В любом случае, рыцари переключались на другое оружие. Обычно это был меч.
Кавалерийский меч развился в саблю, он имел широкое, тяжелое лезвие. Мечи были оружием, наиболее ценимые рыцарями. Это было наиболее используемое оружие для рукопашного боя между ними.
Хорошие мечи были очень дороги, и определяли тем самым степень благородства своего владельца.
Другие типы холодного оружия включили молоток, булаву, топор и цепь. Молотки и булавы нравились преимущественно бродячим рыцарям.
Ни в коем случае рыцари не использовали летающее оружие. Убивать противника стрелой считалось постыдным делом. Рыцари боролись с достойным противником того же ранга и убивали его, находясь лицом к лицу.
Кольчуги носили практически все жители старого света, хоть когда-либо державшие меч в руках, и хоть когда-либо участвующие в битвах.
Но стрела и острие меча могли проникать в кольчугу. Кольчуга оставалась в старом свете до тех пор, пока более качественная броня из железных пластин не вошла в использование в тринадцатом столетии.
Шлемы также усовершенствовались: от простых конических к большим металлическим составным, предназначенным для того, чтобы отклонить стрелы.

                16

Полный доспех, весивший около 60 фунтов, появились в четырнадцатом столетии. Пластины доспеха были хорошо разработаны и рыцари в них сохраняли удивительное проворство.
Бронированный рыцарь на земле не был беспомощен и мог легко встать. Имеются описания бронированных людей, делающих гимнастику в рыцарских доспехах.
Позже доспехи стали создаваться с акцентом на отражение летающего оружия. Со временем назначение доспехов стало больше церемониальным и престижным, нежели практическим.
Броня требовала значительных расходов для рыцаря, который экипировал себя и сквайра. Господин должен был обеспечить броню для своих рыцарей-вассалов.
Создание брони было важным бизнесом, включающем мануфактуру и другие рынки. Солдаты победившей в сражении стороны могли сколотить существенную сумму, раздевая мертвых рыцарей и продавая трофейные доспехи на рынке.
Рыцари гордились своими лошадьми, которые разводились для улучшения боевой скорости и мощи. Лошади требовали расширенного обучения, так как должны были максимально облегчить работу рыцаря по управлению ими.
Историки не едины во мнении относительно того, были ли лошади рыцарей тяжеловозами. Ведь с одной стороны им необходимо было нести на себе полностью вооруженного рыцаря, с другой стороны эти лошади были очень подвижны и проворны.
Искусство верховой езды было одной из характеристик, в соответствии с которой элитные рыцари отличали себя от простых людей. Эта характеристика завоевывалась на охоте и других времяпровождениях знати, которые продолжаются и сегодня.
Лучшего коня достал Ювенал для Виолы. Прекрасен был конь: сам гнедой, а грива и хвост белоснежные. Силен был конь и вынослив.
И просила тогда Виола отца, чтоб через четырнадцать дней он устроил турнир, и просила всех рыцарей пожаловать. Сама же Виола, приняв от дяди посвящение в рыцари, на следующий день ушла в лес, взяв с собой только служанку и оруженосца Ювенала.
Теперь же пришел черед сказать, зачем Виола покинула свой замок. Знала она, что в любом поединке, и даже сражаясь с несколькими рыцарями, победит, и потому хотела до турнира сразиться со многими и забрать у побежденных мечи, а вернуть им их только на турнире.
Так проходили рыцарские единоборства. Сначала рыцари сражались верхом: два всадника с копьями наперевес, закрывшись щитами, неслись друг на друга, целя противнику в щит или шлем.
Удар, усиленный тяжестью доспехов, скоростью и массой коня, был страшным. Менее ловкий рыцарь, оглушенный, вылетал из седла с расколотым щитом или сбитым шлемом; в другом случае копья у обоих ломались, как тростинки. Тогда рыцари бросали коней, и начинался поединок на мечах.
Во времена средневековья он был совсем не похож на изящное, непринужденное фехтование более позднего века мушкетеров. Удары были редкими и очень тяжелыми. Отвести их можно было только щитом.
Впрочем, в ближнем бою щит мог служить не только оборонительным оружием, но и наступательным: им можно было, улучив момент, неожиданно толкнуть противника, чтобы он потерял равновесие, и тут же нанести ему решающий удар.
Но хоть и могучи были удары, наносимые рыцарской дланью, а все же гибли в боях рыцари куда реже, чем пехотинцы-крестьяне или легко вооруженные всадники. И дело тут не только в том, что рыцарей надежно защищали доспехи.
Каждый из рыцарей видел в другом рыцаре противника равного себе, члена одного и того же общего рыцарского братства, замкнутой касты, для которой мало значения имели границы и короли.
Границы постоянно менялись, земли переходили от одного государя к другому, а рыцари владели одними и теми же замками и деревнями и все считались верными слугами одной Святой христианской Церкви.
Не было никакого смысла убивать противника, за исключением лишь тех случаев, когда был он врагом из врагов, или же никак не желал сдаваться и сам просил добить его во имя рыцарской чести.
Однако гораздо чаще побежденный рыцарь признавал себя пленником, а победитель получал в качестве выкупа за его свободу коня, дорогие доспехи, а то и земли с деревнями.
И великий позор предстояло принять им, признав себя побежденными девушкой, ведь на турнире должен был исчезнуть рыцарь Алонсо, такое имя взяла себе Виола на эти пятнадцать дней. И в первый же день победила Виола многих рыцарей.
C раннего детства Виола чудесно играла на роте. Маленькая арфа была ее неотлучной спутницей. И в лес взяла Виола свою арфу. И когда вечером первого дня она, изнуренная долгим боем, вернулась к шалашу, где ждали ее служанка и Ювенал.
Виола взяла арфу, и заиграла, и запела. Чудесной была эта песнь – песнь о любви рыцаря Тристана к Белокурой Изольде. Словно зачарованные, слушали это чудесное пенье служанка и Ювенал.
Но вот кончилась песня. И тогда сказала Виола: "Знайте, милые мои, что скоро, в этом лесу, встречусь я с моим Тристаном".
- Но кто он? - спросила служанка.
- Я не знаю этого. Лишь чувствую, что скоро, очень скоро я с ним встречусь.
Потом Виола и служанка ушли в шалаш спать, потому что наступала ночь, а Ювенал остался стеречь их сон.

                17

Многое могла предугадать Виола, но не знала даже она, что рыцарь Ран Гарский, владелец расположенного недалеко замка графства Гарского, очарованный чудесным пением, подъехал близко к той поляне, где стоял шалаш Виолы, и увидал небывалую картину.
Он смотрел, ошеломленный, и не знал, что и думать.
- Девушка в латах? Нет, это невозможно. Но рыцарь с длинными волосами? Нет, это наваждение. Однако, она так прекрасна, если, конечно, это девушка, - такие мысли теснились в голове у Рана.
Потом он повернул коня и поскакал прочь, однако странный образ девушки-рыцаря постоянно был перед его глазами.
Когда же ночной мрак окутал леса, Рану страстно захотелось еще раз посмотреть на таинственную девушку. Он не понимал, почему он хочет ее видеть и, стремясь объяснить свое странное чувство, вообразил, что хочет узнать, кто же это на самом деле - девушка, или рыцарь.
Но это было лишь придумано, на самом деле Ран страстно желал еще раз увидеть Виолу. Он неслышно приблизился к шалашу и, пользуясь тем, что Ювенал отошел напиться к роднику, что был неподалеку, вошел в убогое жилище Виолы.
Весь шалаш был залит лунным светом. Лунные блики играли на стенах, на полу, играли в белокурых волосах Виолы. Они пели, они звенели, они были чисты и прекрасны, они воспевали красоту, чистоту и нежность девушки.
Ран был всего на три года старше Виолы, и, конечно, он не мог остаться равнодушным к ее красоте. Он наклонился над ней, и вдруг Виола, точно угадывая его мысли, не просыпаясь, громко и внятно позвала его: "Ран".
Ран вздрогнул от неожиданности, и вдруг его взгляд упал на одежду Виолы - на доспехах рыцаря лежало женское платье. В ужасе бросился Ран прочь, в ближайшую часовню, и весь остаток ночи там молился.
А Виола спала. Ей снилось, как она под чудесные звуки арфы идет по лугу, наклоняется к роднику и вдруг видит в воде отражение лица Рана.
В соответствии с принятым обрядом в IX-X веках в Европе Виола прошла посвящение в рыцари. Ночь Виола провела в храме. Здесь, под темными сводами, в полной тишине, она стояла на коленях у одного из алтарей, где мерцали свечи перед изображением Георгия Победоносца, покровителя рыцарства. Огоньки свечей тускло поблескивали на металле тяжелых доспехов, лежащих тут же перед алтарем.
Но вот сквозь разноцветные стекла витражных витрин в храм проникли первые солнечные лучи. Виола продолжала терпеливо ждать. Наконец загремели тяжелые засовы железных дверей. Теперь ей предстояло омовение в приготовленной ванне - в знак начала новой жизни. Потом она снова вернулась в храм.
Храм уже был заполнен разряженной, веселой толпой родственников и гостей, съехавшихся из всех окрестных замков. Епископ начал молитву. Оруженосец смиренно исповедовался, причастился и опустился перед епископом на колени. Тот благословил его меч и вручил оружие будущему рыцарю.
И тогда наступил самый волнующий, самый торжественный момент. Рыцари, молодые дамы и девушки облачили девушку в доспехи. Она преклонила колени перед своим сеньором сером Рескиром, и тот трижды прикоснулся к ее плечу мечом со словами: «Во имя Божие, во имя Святого Михаила и Святого Георгия, я делаю тебя рыцарем, будь храбр и честен».
Впереди торжественный пир в честь нового рыцаря, но прежде ему еще предстояло показать всем гостям свои воинское искусство. У выхода из храма ждал боевой конь; не касаясь стремян, девушка вскочил в седло и промчался во весь опор перед зрителями с копьем наперевес. Меткий удар, и чучело, облаченное в рыцарские доспехи, отлетело шагов на двадцать в сторону. Гости разразились криками восторга.
Вчерашний оруженосец после обряда посвящения становился полноправным членом особой касты - рыцарского сословия. Рыцари были высшим классом среди воинов. Дословно на всех европейских языках слово рыцарь означает «всадник», и не случайно — рыцари всегда сражались верхом. 
Рыцари стали единственной реальной силой, которая нужна была всем. Королям, чтобы использовать ее против соседей-королей, против непокорных вассалов, крестьян и церкви. Феодалам помельче - графам и герцогам - против короля, соседей и крестьян.
Крестьянам - против рыцарей, дававших вассальную клятву соседним владыкам. Такое разобщение - все против всех - и стало главной причиной возникновения рыцарства. 
Она поднимает глаза - и вот он перед ней, ее Тристан, он, кого она ждала так долго. Она протягивает ему руки, и он заключает ее в свои объятия.
Виола проснулась. Счастье пело в ее душе. Всё еще была ночь. Шалаш по-прежнему был залит лунным светом, но всё уже было совсем иным. Свой сон Виола помнила прекрасно.
Она поняла, что завтра она его увидит. Виола не могла больше спать. Она оделась, взяла арфу и вышла из шалаша.
Села на залитой лунным светом поляне и запела. И осеребрённый луной лес вторил ей. Ее песне о вечной любви.
Но вот кончилась песня. И тогда сказала Виола: "Знайте, милые мои, что скоро, в этом лесу, встречусь я с моим Тристаном".
- Но кто он? - спросила служанка.
- Я не знаю этого. Лишь чувствую, что скоро, очень скоро я с ним встречусь.

Потом Виола и служанка ушли в шалаш спать, потому что наступала ночь, а Ювенал остался стеречь их сон.
Многое могла предугадать Виола, но не знала даже она, что рыцарь Ран Гарский, владелец расположенного недалеко от этого места своего замка, очарованный чудесным пением, подъехал близко к поляне, где стоял шалаш Виолы, и увидал небывалую картину.
Он смотрел, ошеломленный, и не знал, что и думать.
- Девушка в латах? Нет, это невозможно. Но рыцарь с длинными волосами? Нет, это наваждение. Однако, она так прекрасна, если, конечно, это девушка, - такие мысли теснились в голове у Рана.
Потом он повернул коня и поскакал прочь, однако странный образ девушки-рыцаря постоянно был перед его глазами.
Когда же ночной мрак окутал леса, Рану страстно захотелось еще раз посмотреть на таинственную девушку. Он не понимал, почему он хочет ее видеть и, стремясь объяснить свое странное чувство, вообразил, что хочет узнать, кто же это на самом деле - девушка, или рыцарь.
Но это было лишь придумано, на самом деле Ран страстно желал еще раз увидеть Виолу. Он неслышно приблизился к шалашу и, пользуясь тем, что Ювенал отошел напиться к роднику, что был неподалеку, вошел в убогое жилище Виолы.
Весь шалаш был залит лунным светом. Лунные блики играли на стенах, на полу, играли в белокурых волосах Виолы. Они пели, они звенели, они были чисты и прекрасны, они воспевали красоту, чистоту и нежность девушки.
Но вот кончилась песня. И тогда сказала Виола: "Знайте, милые мои, что скоро, в этом лесу, встречусь я с моим Тристаном".
- Но кто он? - спросила служанка.
- Я не знаю этого. Лишь чувствую, что скоро, очень скоро я с ним встречусь.
Утром Виола всё рассказала служанке: и о том, что ее дважды видел Ран, и о своем чудесном сне. Об одном лишь умолчала Виола - умолчала о том, что сегодня будет она рыцарем Алонсо и сражаться с Раном.
Но то, что это должно было случиться, Виола знала твердо.
И вот она в доспехах рыцаря выехала из чащи, где стоял ее шалаш, на поляну.
Ждать пришлось недолго - скоро послышалось конское ржание, и на поляну выехал он. Забрало его шлема было опущено, но Виола знала, что перед ней Ран. Виола опустила забрало своего шлема и вызвала рыцаря сразиться.
- Но в начале я хотел бы знать, кто мой противник.
- Знайте, сэр рыцарь, что зовусь я рыцарем Алонсо. Но кто передо мной?
- Я - граф Ран Гарский.

                18

Виола могла силой и сноровкой помериться с Рана. Но, посудите сами, разве ей это было нужно? Конечно, нет. И поэтому Виола поддалась.
Более часа они рубились, но не нанесли друг другу ни единой раны. И Ран дивился, почему рыцарь, много раз могущий его ранить и убить, так ни разу и не ранил.
А Виола видела, что Рана этот поединок нисколько не истомил, и всей душой тому радовалась. Под конец же Ран прижал рыцаря Алонсо к дереву и сказал: "Я дарую тебе, рыцарь, жизнь и свободу, но прошу тебя, назови свое настоящее имя".
Виола сняла шлем. Ран, ошеломленный, отступил на два шага, а Виола спокойно села на коня и ускакала.
Ран в который раз не знал, что и подумать.
- Не может быть, чтоб это было наваждение. Значит, этот рыцарь девушка? Но я только, что убедился в ее силе.
В это время Виола подъехала к шалашу, и, быстро сняв доспехи, надела женское платье, села в шалаше, взяла арфу и запела. Когда она пела одну песню, всё вокруг замирало, заслушивалось - ни одного дуновения ветерка, ни одного звука, всё будто исчезало, оставалась лишь песня.
Эту-то чудесную песню и запела Виола. И, конечно же, Ран не мог не услышать голоса Виолы. Он тихо подъехал к шалашу, облокотился о стенку и стал слушать.
И чем дольше он слушал, тем яснее понимал, что он полюбил эту девушку, полюбил сразу же, полюбил тогда, когда впервые ее увидал. Всё ранее непонятное стало вдруг простым и ясным. И Ран улыбался в душе.
Кончилась песня. Виола выбежала из шалаша. И Ран протянул ей руки. К чему слова? Они любят друг друга, и они об этом знают. И они, счастливые, засмеялись.
На шестой день Ран застал Виолу в шалаше горько рыдающую. Он был поражен.
- Как, Виола, много раз являвшая огромную силу воли и выдержку, плачет? Наверное, у нее случилось большое горе.
И чтобы не мучить свою любимую, он спросил у служанки, что случилось. Она отвечала: "Увы, сегодня моя госпожа узнала, что ее дядя, брат короля Франциска II, могучий и честный рыцарь, был два дня назад подло убит ночью ударом кинжала в спину неизвестными возле королевского замка.
Ран был потрясен не меньше Виолы.
- Каково же имя у ее дяди?
Служанка назвала.
- Сэр Рескир. И от него, - прибавила она, - Виола приняла посвящение в рыцари.
Велико было горе Рана, когда он узнал об этом, ведь он тоже принимал посвящение в рыцари из рук дяди Виолы сэра Рескира. И общее горе помогло ему найти слова, такие, которые вернули Виоле ее боевой дух.
Она облачилась в доспехи, и они выехали из чащи. Выехали мстить за вероломно убитого рыцаря сэра Рескира.
Они выехали из леса на широкий луг. Уже вдали маячили башни замка Виолы. По лугу тут и там были разбросаны шатры прибывших на турнир рыцарей.
Но лишь только они выехали из леса, как им навстречу поскакало человек двадцать рыцарей, желающих с ними сразиться. Виола и Ран переглянулись, опустили забрала и поскакали им навстречу.
Завязалась яростная схватка. И Ран, и Виола сражались, по меньшей мере, с десятью рыцарями каждый. И вдруг Виола могучим ударом поразила одного рыцаря насмерть.
- О, Виола, зачем ты это сделала! Себе нанесла ты смертельный удар! Это был брат барона Мерга Альбы, который был известен всем под именем сэр Черный Рыцарь.
И сэр Мерг Альба, конечно, не мог не отомстить за смерть брата. И он, не задумываясь о том, что убийца изнурен долгим боем, ринулся в сечу. Но виною тому была лишь гибель его брата - если бы брат был жив, то барон никогда не напал бы на рыцаря, выдержавшего долгий бой.
И вот он скачет во весь опор навстречу рыцарю Алонсо с силой равной самому легендарному Ланселоту. Мерг - против восемнадцатилетней девушки.
Забрало его шлема было опущено, и поэтому Виола не узнала его. Но рыцари узнали своего вожака, и они покинули Виолу и устремились на Рана.
Сшиблись кони барона Мера и Виолы. С силой ударили их копья в щиты, но настолько крепки были щиты и копья, что выдержали могучие удары.
Но вторым ударом вонзил свое копье Мерг в бок Виолы, пробил ее доспехи и ранил. И как лев, разъяренный раной, бросается на своего обидчика, так и Виола в гневе обрушила несметное множество ударов на барона.
Когда же под ним пал конь, то и Виола спешилась; и в пешем бою ничуть не уступала она в силе, быстроте и ловкости Мергу. И так они рубились целых два часа, девушка и рыцарь, старше ее на десять лет и вдвое тяжелее.
Но перевес не склонялся ни к одной из сторон. Наконец барон почувствовал, что силы его иссякают, еще несколько ударов и с ним будет все кончено. Тогда он с уловкой обратился к рыцарю Алонсо.
- Я дивлюсь, рыцарь, твоей силе и ловкости, потому что, сколько я ни сражаюсь, я всех побеждал и не имел себе равных, но ты бьешься на равных со мной. И потому я прошу тебя, рыцарь, назови мне свое имя и сколько тебе лет.

                19

Виола поняла, что он опасается быть побежденным, но не подала виду.
- Знайте, сэр рыцарь, что здесь я под именем рыцаря Алонсо, мое же настоящее имя вы узнаете на турнире, где я намереваюсь выступить.
- Рыцарем я стал шесть дней назад, - продолжала Виола громко и весело, - мне восемнадцать лет.
При этих словах барон покачнулся, среди его товарищей послышался изумленный шепот. А Виола и Ран сели на коней и ускакали.
Когда же они подъехали к шалашу, то Виола без сил упала на руки Рану, и кровь потекла из ее раны. На вопрос служанки, кто нанес эту рану госпоже, Ран ответил: "Барон Мерг Альба".
Рана оказалась очень тяжелой. Почти до вечера Виола пролежала без сознания. Но когда она очнулась, то твердо сказала, что на следующий день она снова поедет сражаться. И никакие слова не могли ее отговорить.
- Нет, Виола, это опасно. Позволь мне биться с бароном, а тебе необходимо побыть рядом с отцом.
Нежные трели пташек, приветствовавшие утро нового дня, были напрочь заглушены пронзительным рёвом медной трубы герольда, возвещавшего о начале последнего этапа турнирных состязаний за право называться лучшим рыцарем королевства Элурии.
Турнир, шедший уже третий день, наконец, подходил к концу, и сегодня должно было стать известно имя окончательного победителя. В первый день состязаний из тридцати претендентов осталось десять, сумевших к закату остаться в сёдлах.
Во второй день, после общей схватки - осталось двое: барон Мерг Альба и граф Ран Гарский. Теперь им предстояло выяснить, кто же достоин столь высокого звания.
Состязание было решено проводить ранним утром, сразу после рассвета, чтобы рыцари не слишком вспотели под своими стальными панцирями.
Труба герольда проревела в третий раз и умолкла. Потревоженные птицы начали потихоньку чирикать в кустах, возвращаясь к своей обычной жизни.
Турнир проводился на небольшой поляне в берёзовой роще у реки Вилон. Ровная как стол поверхность поляны идеально подходила для состязаний, и поэтому её загодя обнесли небольшим заборчиком, украшенным цветными флажками.
Так же в роще разбили палатки для рыцарей, а также для герцогов, графов, баронов и других сиятельных особ королевских кровей.
Все были несказанно удивлены, когда турнир почтил своим вниманием король Франциск II со свой дочерью прекрасною Виолой.
По их прибытию у ристалища были тут же оборудованы две ложи, украшенные балдахинами королевских цветов - серебряные журавли на изумрудном фоне.
Простолюдины и мелкопоместные дворяне, пёстрой толпой собравшиеся у заборчика, шумели, смеялись и переговаривались, делая ставки. Король был одет в красных камзол, украшенный струйками серебра, сбегавших к кожаному поясу с тяжёлыми золотыми бляхами.
Франциск сидел нахмурившись, погружённый в свои думы, постукивая пальцами по подлокотнику резного кресла, а его дочь Виола, рассеянно вертела за стебелёк белую лилию.
Одета она была в длинное платье голубого цвета, украшенное витиеватым золотым шитьём, гармонирующим с её дивными волосами, цвета спелых колосьев, забранных в короткую причёску, удерживаемую белой сеточкой с капельками жемчужин.
На стройные ногах были надеты изящные бирюзовые полусапожки с несколькими аквамариновыми звёздочками, мыски которых едва выглядывали из под складчатого подола платья.
На хрупкие плечики девушки был накинут лёгкий плащ королевских цветов. Ей было абсолютное не интересно смотреть на это состязание, она лишь делала одолжение своему отцу, сопровождая его на подобном зрелище.
Итак, герольд протрубил трижды и огласил имена претендентов на звание лучшего рыцаря королевства. После этого на зелёную траву ристалища медленно, с подчёркнутым достоинством, выехали два рыцаря на одинаково могучих вороных жеребцах.
Но вот сами соперники разительно отличались друг от друга. Мерг был одет в чёрные доспехи с красной окантовкой и глухой, кованный из одного куска металла шлем, закрывающий голову и упирающийся нижними краями в плечи.
Шлем имел отверстия для дыхания и прорези для глаз в виде щелочек. В руках он держал длинное тёмное копьё, обмотанное алой лентой. На круглом щите этого рыцаря был изображён чёрный вепрь на фиолетовом фоне.
Ран носил серебристые доспехи и угловатый шлем, полностью закрывающий голову и имеющий несколько отверстий для дыхания и обзора, увенчанный парой рогов, кончиками соприкасающихся друг с другом.
На овальном щите, прикрывавшего его с лева, вставал на дыбы красный дракон на серо-жемчужном фоне. В руке его мерно покачивалось точно такое же, как и у его противника, копьё, только с зелёной лентой.
Рыцари разъехались по разным углам поляны и встали напротив друг друга. Их коням передалось нетерпение всадников, они рыли копытами землю, грызли удила, стремясь поскорее кинуться в схватку, но рыцари ожидали знака короля Франциска.
Тот взглянул на дочь. Виола робко взмахнула ресничками, обратив свой взор на воинов. Тогда Франциск величественно поднял руку с батистовым платком, плавно уронил, и противники, как молнии ринулись навстречу друг другу. Сошлись они прямо посреди ристалища. Оба копья попали в цель.

                20

От оглушительно грохота и металлического лязга, с которым сшиблись рыцари, над окружающими поляну деревьями взвилась в небо стая ворон и с негодующим карканьем улетела в сторону близлежащего города, а часть наблюдавших за боем крестьян даже присела от неожиданности.
К выбитым из сёдел рыцарям подбежали их оруженосцы и помогли подняться на ноги. После этого они спешно ретировались с поля боя, так как разгорячённые соперники могли, недолго думая, порубить ещё и их.
А рыцари тем временем сняли с поясов оружие для пешего боя. Мерг взялся за прочную рукоять немецкой усеянной шипами чёрной булавы под название “Моргенштерн – утренняя звезда”, а Ран достал прямой одноручный меч, чуть расширявшийся к острию, чтобы было удобнее пробивать доспехи.
Соперники начали осторожно кружить вокруг друг друга, выискивая слабые места. Гулко ухнув, чёрная булава влепилась в серый щит Рана.
В ответ стальная лента меча полыхнула перед забралом чёрного рыцаря, заставляя его отшатнуться, и с громким звоном ударила по правому наплечнику, оставляя глубокую борозду.
Клинок Рана метнулся вновь, но был остановлен фиолетовым щитом. Перезвон стали по щитам и доспехам рыцарей, заполнил каждый сантиметр рощи, превратив тихое сонное утро в громыхающую железом кузню.
Солнце поднималось всё выше, и особо чуткие зрители уже могли разобрать тяжёлое дыхание противников, вырывающиеся из прорезей шлемов. Серебряный рыцарь был выше своего противника почти на целую голову, но уступал тому по ширине плеч.
Поэтому он благоразумно старался не попадать под выпады Чёрного рыцаря. Мерг целил в основном в шлем Рана, в то время как тот пытался не сильно покалечить противника, стараясь бить по корпусу.
Оба уже достаточно устали и понимали, что бой близок к своему завершению. Вдруг, словно собрав последние силы, или почувствовав слабину светлого воина, Чёрный рыцарь прыгнул вперёд, нанося ему мощнейший удар сверху вниз по голове.
Тот резко упал на одно колено, вскидывая щит над головой, одновременно рубя противника по бедру. Меч расколол набедренную пластину брони, в то время как тяжёлая булава глубоко вонзилась в щит Рана, и, когда он рванул его на себя, вылетела из рук пошатнувшегося Мерга.
В следующее мгновение клинок серебряного рыцаря оказался у его горла. Чёрному рыцарю ничего не оставалось, как признать своё поражение.
Победоносно запели трубы, вознося хвалу победителю, радостно завопил народ, приветствуя Рана Гарского.
Затем ему предстоял бой с бароном Фошем. Опять черный рыцарь барон Фош и белый рыцарь граф Гарский. Благодаря высокому положению своего отца барон Фош распустил по всему королевству  слух, что является женихом принцессы Виолы, дочери короля Элурии.
Лицом к лицу сошлись заклятые враги барон Фош и граф Гарский, - правда, не на поле боя, а на ристалище, в присутствии самого короля, принцессы и множества зрителей, но бой, тем не менее, шел не на жизнь, а на смерть.
Множество темных дел было за бароном Фошем. Поговаривали, что он содержит отряд разбойников, с которым ранее сталкивался граф Гарский.
Столкновение было столь сильным, что копье Фоша разлетелось на куски, а копье Рана, скользнув по щиту противника, застряло в его забрале.
Фош пошатнулся в седле белого иноходца и стал падать назад. Казалось, что он вот-вот должен упасть, завязки его шлема лопнули. Шлем был сорван с его головы, и Ран проскакал мимо с его шлемом на острие копья.
Но Фош не свалился. Он отбросил разбитое копье и, ухватившись за ремень седла, подтянулся обратно. Ран пытался остановить коня, чтобы повернуть и напасть на барона раньше, чем тот оправится, но его конь стремительно мчался дальше и остановить его было невозможно.
Наконец противники вновь повернулись друг к другу. Но у Фоша не было копья и шлема, а на острие копья Рана висел шлем его противника, от которого он тщетно пытался освободиться.
Копье Рана было направлено на незащищенное лицо Фоша, но, когда копье было совсем близко, Фош бросил поводья и ударил своим щитом по белому плюмажу, развевавшемуся на конце копья графа, тому самому, что перед этим был сорван с головы Фоша.
Он рассчитал правильно: белые перья качнулись очень невысоко, однако достаточно для того, чтобы, пригнувшись в седле, Фош мог проскользнуть под его смертоносным копьем.
А когда противники поравнялись, Фош выбросил свою длинную правую руку и, обхватив Рана, словно стальным крюком и вырвал его из седла. Черный конь помчался вперед без всадника, а белый - с двойной ношей.
Ран обхватил Фоша за шею, противники раскачивались в седле, а испуганный конь мчался, пока, наконец, не свернул резко в сторону.
Противники упали на песок, и некоторое время лежали, оглушенные падением. Фош и Ран отскочили друг от друга и выхватили длинные мечи.
Фош, у которого не было шлема, держал высоко свой щит, чтобы защитить голову, и спокойно ожидал атаки. Ран первым нанес удар, и его меч со скрежетом столкнулся со сталью.
Прежде чем Ран успел вновь стать в позицию, Фош нанес ему ответный удар, однако граф успел пригнуться, и меч только срезал черные перья с его шлема.

                21

С быстротой молнии устремилось острие меча Рана прямо в лицо Фоша, но барон успел чуть отклониться, и удар миновал его. Вновь атаковал Ран и нанес удар такой силы, что хотя Фош успел подставить свой щит, меч графа скользнул по нему и пришелся по незащищенной шее и плечу. Кровь окрасила черные доспехи барона, и Фош зашатался.
Видимо, разъяренный болью от раны и страхом поражения, с боевым кличем: «Да здравствуют король!» - Фош собрал все силы и ринулся на графа. Но получил мечом такой удар, что на этот раз Фош покачнуться. Более того - он выронил свой щит и был признан побежденным.
Сам граф Гарский тем временем подошёл к королевскому ложу, стянул с головы шлем и опустился на одно колено. Мышцы от пережитого напряжения страшно ломило, хотелось покоя, хотелось поскорее уйти от этой шумихи и толкотни, то сюзерен был свят и поэтому молодой человек терпеливо ждал окончания церемонии.
А вот Виола с интересом посмотрела на молодого человека. Мокрые от пота светдые волосы завитушками прилипли к его бледному лбу, а когда он поднял голову, следуя приказу поздравляющего его короля, она увидела спокойный взгляд карих глаз.
А рыцарь увидел принцессу и понял, что пропал: легче было сразиться с сотнями таких Мергов, чем вырваться из плена удивительно бездонных озёр её прекрасных голубых глаз.
Он уже не слушал, что говорил ему Франциск II, что кричала толпа. Ран забыл, где он находиться, мир сжался для него до размера крошечного окошка, в котором словно две звезды сияли глаза Виолы.
Спустя мгновение девушка, похоже, заметила его замешательство и отвела взгляд. Волшебство пропало, но рыцарь почувствовал, что его душа, его сердце уже не с ним, они добровольно остались в темнице пленительных очей принцессы.
А о ней он даже не мог и мечтать, слишком большая разница была между ними: пусть он был графом, но все его достояние - это старый замок, конь, да добрый меч.
Нет, принцессы ему никогда не видать. Видя, как потемнело от муки лицо Рана, девушка сжалилась над ним и бросила ему свой цветок.
Бережно подняв хрупкую лилию рукой, закованной в латную рукавицу, рыцарь осторожно закрепил её в сочленении брони рядом с сердцем и улыбнулся. У него появилась пусть маленькая, но надежда.
Был жаркий день. Виола и Ран, изнуренные долгим боем на ристалище, ехали по полю. До палатки было далеко, а их мучила жажда. Более того, у Виолы начала гноиться прошлая рана в боку, полученная от барона Мерга. Девушка едва сидела в седле, а до палатки еще далеко.
- Я знаю тут неподалеку родник, совсем-совсем близко, за лесом. Вон с того холма ты его увидишь.
И Виола показала на холм, поросший лесом. Казалось, он близок.
Ран ехал впереди, Виола чуть отставала. Они ехали довольно быстро, но холм приближался еле заметно.
И вдруг Ран оглянулся. Это было вовремя: Виола покачнулась в седле и еще бы чуть-чуть и упала с коня. Ран всё же успел подхватить ее. Виола была без сознания.
Не раздумывая, Ран быстро снял с нее латы, привязал коня Виолы к дереву, что росло неподалеку, положил ее латы рядом, а сам, взяв девушку на руки, быстро, насколько только можно, чтобы не потревожить рану Виолы поскакал к холму.
Наконец-то Ран в лесу. Под копытами коня вьется еле заметная тропинка. Ветви хлещут Рана по лицу, а он старается уберечь Виолу от их ударов.
Наконец, лес начинает редеть. Радостный граф смотрит вперед, но тропинка завалена стволами деревьев и пути нет.
- В объезд? Как, через чащу? Это невозможно!
Но тут взгляд Рана упал на лицо Виолы: оно было какого-то белого, мучнистого цвета, совершенно бескровное.
Румяные еще утром губы побелели и потрескались. И тогда Ран, ни минуты не раздумывая, закрыл Виолу своим щитом и ринулся в чащу.
Чудом удалось ему вырваться из этой темницы. Лес начинал редеть. И только тогда Ран почувствовал, что его тоже мучит жажда.
- Ну, ничего, - подумал он, - скоро будет родник, и мы с Виолой напьемся.
Он выезжает из леса, спускается с холма, едет по лугу, но родника нигде нет! И вдруг он видит маленький желобочек, от которого кверху поднимается пар.
Тяжкий стон вырвался из груди Рана - он понял, что родник высох.
- Скорее, скорее обратно, скорее привезти Виолу к шалашу, ведь там вода, - с такими мыслями Ран поскакал обратно в чащу.
Когда Ран почти выехал из леса, ему почудилось, нет, он услышал тихий голос, похожий на стон.
- Ран.
- Виола, ты очнулась!
- Мы подъезжаем к роднику?
Ран не ответил.
- Что ты молчишь?
- Родник высох.
- Высох?
Тогда Ран всё рассказал. Они уже спускались с холма. И тогда Виола сказала тихо, но твердо: "Я сяду на своего коня и сама поеду". Ран кивнул.
Что подумала Виола, когда она из последних сил села в седло? Нет, она не подумала о тяжелой ране, она забыла, что ее мучит жажда, - она не знала, но чувствовала, что Рана мучит жажда.
И потому она, что есть сил, гнала коня к палатке.
- Чем скорее мы будем там, тем скорее Ран сможет напиться, - только об этом думала Виола и гнала коня еще быстрее.

                22

И Ран не переставал удивляться, откуда Виола берет силы. Но когда они подъезжали к палатке, силы Виолы иссякли. Но она не подавала виду. Она не жаловалась, даже не стонала - она продолжала торопить коня, она, мучимая тяжелейшей раной.
И вот они подъехали к палатке, и Ювенал взял под уздцы коня Виолы, и снял ее с седла, и отнес ее в палатку, но она не подавала признаков жизни.
Но она была жива. И когда Ран узнал об этом, он в сотый раз посылал проклятие барону, из-за которого так страдала Виола, и был поражен ее величайшей выдержкой и силой воли.
Однажды утром Виола проснулась и увидела, что Рана нет в палатке. Она спросила Ювенала, где он. Тот отвечал так: "Ран, как я узнал после, почти всю ночь стерег ваш сон, миледи.
- Я же почти всю ночь спал. И когда оставалось совсем немного времени до рассвета, он разбудил меня и сказал: "Пришел твой черед стоять на страже, Ювенал" и исчез в темноте.
- Очень скоро рассвело, и я понял, что граф стоял на часах всю ночь, - так закончил свой рассказ Ювенал.
Виола была сильно обеспокоена. "Что же это может быть, - думала она.
- Его кто-то позвал? Но нет, Ювенал говорит, что ничего не слышал, никакого зова. Что же это может быть?
Солнце уже поднялось высоко, а Рана всё нет и нет. Виола просто не находила себе места. То она взяла арфу и стала играть, чтобы успокоиться, но потом отбросила. Что же такое с Раном?
И вдруг зашевелились кусты, и из них вышли Ран и какой-то юноша, казавшийся рядом с ним мальчиком. Лицом он был похож на Рана, и Виола догадалась, что это его брат. И этот юноша обратился к Виоле с такой речью:
- Не сердитесь, госпожа, на моего брата. В его отлучке и в вашем волнении виноват лишь я один. Это я подозвал его незадолго до рассвета. Прошу вас, госпожа, не сердитесь на него.
Виола была нимало удивлена такой речью, но быстро поняла, что с этим юношей ей нужно держать себя, как сеньор с вассалам. И она отвечала гордо и спокойно:
- Нет, я не сержусь на него. Но кто ты, так хорошо умеющий говорить? Назови свое имя.
- Я - Кэр, младший брат Рана.
- Хорошо, Кэр. Но ты не рыцарь?
- Нет, моя госпожа.
Виола позвала Рана рукой, и они ушли в палатку, оставив Кэра беседовать с Ювеналом.
- Ну, теперь рассказывай, - сказала Виола, когда они уселись в палатке.
- Да, в сущности, Кэру я уже всё рассказал. Он меня долго искал, вчера вечером увидел, позвал ночью, и я рассказывал ему всё, что знаю.
- Ну?
- Известно что. Он был поражен. И более того, - продолжал Ран уже серьезно, - он желает получить посвящение в рыцари только из твоих рук, Виола.
- Вот как.
- Да.
- Ладно. А теперь проверим, на что он способен. Кстати, сколько ему лет?
- Семнадцать.
- Тем хуже для него. Я его щадить не буду.
- И правильно сделаешь.
Виола облачилась в доспехи, и они с Раном и Кэром выехали из лагеря на дорогу.
- Когда здесь появятся рыцари, мы все вступим с ними в бой. Понял?
- Благодарю вас, госпожа, за оказанную мне честь.
Ждать им пришлось недолго - очень скоро показались рыцари, и три наших рыцаря немедленно вступили с ними в бой. Виола часто оглядывалась на Кэра - что он, как он, выдерживает ли крепкую сечу.
А Кэр ни на мгновение не забывал, что сражается рядом с Виолой, и это прибавляло ему сил.
- Кэр, поезжай вперед, - сказала Виола и сняла шлем, - если встретишь рыцарей - вернись к нам и предупреди.
- Хорошо, госпожа, - отвечал Кэр и поскакал вперед.
- Ну, как тебе мой мальчик? - спросил Ран, когда Кэр скрылся из виду.
- Твой мальчик? Так это ты его так воспитал?
- Я.
- Молодец.
- Кто?
- Вы оба.
И они поехали дальше, беседуя в том же веселом тоне.
Они не знали, что барон Мерг видел их и, естественно, был ошеломлен. По латам он признал в девушке-рыцаре Алонсо, а потом из разговора Виолы и Рана узнал, что его победила дочь короля.
Но возвращавшийся Кэр видел барона и рассказал об этом Виоле и Рану.
- Он не выдаст, - сказала, улыбнувшись, Виола. - А если выдаст, то ему никто не поверит.
И они продолжали свой путь. С каждым днем Виола всё больше и больше дивилась силе, ловкости, уму и красноречию Кэра. Она часто говорила Рану, что Кэр их будущее.
Это было справедливо - ведь после турнира и Виоле, и Рану оставалось лишь рыцарское звание. Кэр же должен был и после воскрешать былую славу рыцаря Алонсо и графа. И с каждым днем Виола ясно видела, что Кэр будет тем, кем она хочет его видеть.

                23

До турнира оставалось четыре дня. Изольда вместе с Ювеналом и Кэром вернулась в свой замок. Она хотела сберечь силы для турнира, и просто попрощаться с родным домом – ведь на турнире должен был исчезнуть не только рыцарь Алонсо, но и принцесса Виола.
Весь первый день Виола, Ран и Кэр ездили по лесам и полям владений Виолы. Ее лицо было задумчиво и печально. Она прощалась с родными местами, и в то же время впереди было графство Гарское, куда Виола стремилась всей душой.
И когда они ездили по владениям Виолы, у нее, и у Рана возникло одно и то же желание. И они понимали друг друга без слов.
Наступил вечер. Виола, Ран и Кэр вернулись в замок.
После ужина Виола сказала служанке: "Сегодня, моя милая, когда мы ездили по моим лесам, полям и рощам, и я, и Ран поняли, что мы должны быть именно здесь обвенчаны".
Служанка улыбнулась и сказала тихо и нежно: "Я счастлива за вас, моя госпожа". Потом Виола взяла арфу и запела. Служанка, Ювенал, Ран и Кэр стояли и слушали ее, боясь пошелохнуться.
Ночью Рану не спалось. Он думал о ней, о доброй, нежной и прекрасной Виоле. Он вспоминал ее лицо, когда они ездили по лесам, полям и рощам. Тогда оно было задумчиво и печально, и это придавало ему необыкновенную прелесть.
Ран встал и подошел к постели Виолы. Она спала и улыбалась во сне. И Ран долго любовался ей, спящей.
И вдруг лицо Виолы исказилось мукой. Она начала бредить во сне. "Рана в боку", - мелькнуло в голове у Рана. "Люси", - громко закричал Ран.
Прибежала Люси, а с ней и другие служанки. Рана воспалилась. Виола бредила, не просыпаясь. Девушки суетились, перевязывая рану. Время от времени их лица искажалось отчаяньем.
Но всё же они продолжали хлопотать. Это длилось не слишком долго, но Рану показалось, что прошла вечность. Наконец Люси сказала: "Выживет". Ран ничего не смог ответить. "Как, - думал он, - она была на краю смерти"?
Утром служанка заметила, что Виолу что-то печалит, заметила отчаянье на лице своей госпожи. На вопрос Люси, что случилось, Виола долго не хотела отвечать, а потом сказала: "Через три года я умру от этой раны. Но поклянись, что ты не скажешь об этом Рану".
Люси поклялась. Но они не знали, что Ран в это время был за дверью и всё слышал.
"Бедная Виола, - подумал он, - она, мучаясь сама, не хочет, чтобы мучался я". Но он сделал вид, что ничего не слышал, и вошел не сразу, а через некоторое время.
"Но если Виола погибнет от этой раны, то она не должна умереть без отмщения", - так думал Ран и в разговоре с Виолой спросил, знает ли она, кто нанес ей эту рану. Виола не знала. Тогда Ран ответил: "Барон Мерг".
- И он, благородный барон, - продолжал Ран, - осмелился выйти со свежими силами против рыцаря, изнуренного долгим боем. А на турнире первенство достанется ему - ведь он не получил такой тяжелой раны!
- Не бывать этому! - гневно сказала Виола.
- А что ты можешь сделать?
- Он знает, кто я. Я напишу ему письмо, и...
- Открою тебе секрет, Виола, - перебил ее Ран, - я знаю то, что ты говорила сегодня утром Люси. Я стоял за дверью и всё слышал. Теперь говори то, что хочешь сказать.
- Спасибо, спасибо тебе, Ран, - сказала Виола приглушенным голосом.
- Он должен поддаться мне в поединке на турнире.
- А кто отвезет твое письмо?
- Кэр. Отвезет и немедленно возвратится.
- Да, Виола, ты права. Он поддастся тебе на турнире, и это будет хорошим искуплением его вины.
Кэр был горд возложенным на него поручением. Он ни минуты не медля облекся в доспехи и покинул замок. Вскоре он достиг стана сэра барона.
Кэр подозвал оруженосца барона и сказал ему: "Позови своего господина, скажи, чтобы немедленно вышел ко мне". Оруженосец повиновался.
Когда барон появился, Кэр сказал: "Моя госпожа, графиня Виола, шлет вам это письмо", подал барону послание и тотчас ускакал.
Барон Мерг был нимало удивлен. Он вернулся в шатер, позвал священника, чтобы тот прочел молитву и письмо. Священник прочитал следующее:
- Барон! Я много раз слышала, что вы никогда не нападаете на рыцарей, изнуренных боем. Однако, когда я долго билась, вы всё-таки напали на меня и нанесли тяжелейшую рану. Где же ваше благородство? Я твердо знаю, что на турнире первенство должно быть за мной. И если вы действительно благородны, то не отнимите у меня того, что мое по праву. Если вы действительно благородны, то в поединке поддадитесь мне. Графиня Виола.
Священник кончил читать. И они замолчали надолго. Потом священник сказал: "Барон, она права".
- Да, - коротко ответил сэр Мерг.
Перед замком Виолы была расчищена большая площадка, где должен был состояться турнир. Вокруг всей площадки - места для зрителей, кругом украшено всё разноцветными флагами, и они полощутся по ветру.
                24

Из трибун сразу же бросаются в глаза две главные: одна для Виолы, напротив - для короля.
Весь вечер Виола провела с Люси. Верная служанка сама предложила своей госпоже быть на турнире графиней Виолой. И весь вечер она учила эту сложную роль.
Утром Виола позвала Рана и Кэра и сказала им.
- Ран, супруг мой, я прошу тебя, опасайся отличаться в бою. Ведь ты знаешь, что наш брак тайна.
- Кэр, Ювенал стар и поэтому ты будешь моим оруженосцем.
Мы знаем, что для Кэра малейшее поручение Виолы было большой честью. Можете себе представить его счастье и гордость, когда он услышал эти слова Виолы.
И вот наступил день турнира. Виола, Ран и Кэр вооружились и покинули замок. Ран оставил свой щит в замке, а взял другой.
Когда Виола села на коня, Люси уже в богатой одежде и в мантии выбежала из замка и уцепилась за стремя своей госпожи.
- Не надо, госпожа, не надо.
- Нет, Люси, я должна, - сказала Виола необыкновенно нежно и мягко и одела шлем.
Трое всадников ехали лесом. О чем они думали? Виола, быть может, вспоминала те дни, когда она семилетней девочкой просила Ювенала обучить ее владению мечом и копьем.
- Обучи, Ювенал, - горячее просила семилетняя Виола, - и когда я стану большой, я на турнире завоюю корону.
- Обучи, Ювенал, - жалобно просила она. Ювенал не смог ей отказать.
- Да, ты не смог мне отказать, мой мудрый наставник, - думала Виола, - и я действительно привезу тебе корону победителя.
Потом она вспомнила своего дядю. Она перебирала в памяти всех добрых людей, с которыми сводила ее судьба.
- Сегодня я докажу всем вам, на что я способна, - думала Виола.
Они уже подъезжали к площадке, где должен был проходить турнир. Виола и Ран переглянулись и молча разъехались в разные стороны.
Турнир уже начался, когда Виола подъехала к площадке. Взгляд ее упал сначала на поле, потом на королевскую ложу и, заботливый и нежный, на Люси.
Виола опустила забрало. Она не хотела, чтобы Кэр увидел ее лицо. Она прощалась. Прощалась с родным замком, с родными местами. Сейчас решалась ее судьба. И она собрала все силы, затрубила в рог и поскакала вперед.
- Кто вы, сэр рыцарь? - спросил король рыцаря Алонсо.
- Меня знают здесь многие. Я - рыцарь Алонсо.
Пи этих словах рыцари, побежденные Виолой, вздрогнули, а лицо сэра барона исказилось отчаяньем, среди иных рыцарей послышался шепот, а Ран остался спокоен.
- К какой же партии ты желаешь присоединиться, рыцарь?
- Ни к какой.
- Однако тебе придется трудно.
- Я знаю.
Когда Виола и Кэр отъехали от королевской ложи, Виола сказала Кэру вполголоса: "Вот и настал случай тебе, Кэр, доказать всем этим низким людям, что я не зря взяла тебя в оруженосцы".
- Я выполню вашу волю, госпожа, - ответил Кэр.
Сеча разгорелась с новой силой. Турнир был только на один день, и потому каждый хотел совершить, как можно больше подвигов. А из ложи, украшенной коврами и цветами, Люси равнодушным взглядом смотрела не всё это.
Лишь в самом начале ей это было интересно; очень скоро ей наскучили эти глупые, но жестокие забавы рыцарей.
Виола носилась по полю точно на крыльях. Никто не мог сказать, где она появится в следующее мгновение. Постоянно рядом с ней видели Кэра.
Со стонам падали на землю рыцари, сраженные Виолой, или Кэром. Редели ряды. И тогда сказал король барону Мергу.
- Хоть вы отличитесь сегодня, я прошу вас - сразитесь с рыцарем Алонсо.
- Я не хотел бы лишать его заслуженной славы, - сказал барон, а про себя подумал: "Если король настоит на своем, славы лишусь я".
Король настоял. И барон не говоря ни слова поскакал навстречу Виоле. Завидев его, Виола сказала Кэру: "Следи, мой мальчик, чтобы никто не посмел вмешаться в наш поединок".
Впрочем, в этих словах не было надобности: рыцари, увидев, что могучий барон будет биться с рыцарем Алонсо, прекратили схватки и разъехались к краям арены. И наступила тишина.
Виола соскочила с коня.
- Барон, - крикнула она, - мы должны продолжить наш первый поединок!
- Не надейтесь, сэр рыцарь Алонсо, перехитрить меня; ваши уловки не помогут вам!
- Вы опасаетесь пешего боя?
- Я? - и барон соскочил с коня.
Они обнажили мечи и ринулись друг на друга.
Недолго они рубились молча. Виола сберегала свои силы, в то время как силы барона таяли.
Барон вспоминал их первый поединок, вспоминал письмо Виолы. И он проговорил вполголоса:
- Виола, пощадите!

                25

- Сражайся, коли можешь! Да знай, что тогда ты нанес мне смертельную рану и проживу я меньше трех лет.
Опять ненадолго воцарилось молчание.
- Если я нанес тебе смертельную рану, - проговорил барон, - то тогда ты властна надо мной.
- Сдайся мне!
Король и рыцари были ошеломлены. Нет, они не слышали разговора, они не слышали приказа Виолы, но они все видели.
- Сэр барон, как, как это могло случиться?
Барон ничего не ответил.
А по полю уже разъезжали герольды, громко трубили и выкрикивали: "Победитель турнира - сэр рыцарь Алонсо."
- О, сэр рыцарь! - Люси говорила медленно, она вспоминала, как вечером говорила эти же слова Виола.
- О, сэр рыцарь! Ваша сила и доблесть, равно как и ваше благородство и великодушие, поразили меня, и вы заслужили корону победителя.
- Благодарю вас, госпожа, за оказанную мне честь!
- Вы ее заслужили.
- Однако, - сказал король, - по правилам турнира корона победителя должна увенчать непокрытую голову, и поэтому сэру рыцарю Алонсо придется открыться.
- А я вовсе не стыжусь своего имени и совершенно не желаю дольше его скрывать! – крикнула Виола и сняла шлем. И немедленно шепнула Люси: "Спокойно, моя милая".
Герольд увенчал ее голову короной. Виола выпрямилась. Сильный ветер трепал ее золотые волосы, чело ее было увенчано золотой короной, она стояла в латах, опершись на свой меч.
Она обвела трибуны гордым взглядом. И вдруг какой-то голос крикнул: "Она! Принцесса Виола"!
- Да. Я принцесса Виола. Ну что же вы молчите, рыцари?! Вы думаете, я не вижу ваших негодующих взглядов?! Что же вы молчите? Завидуете моей славе? А разве не в честном бою я добыла корону?! Вам просто нечего сказать! Вы ехали сюда, кичась своей славой, воображая себя уже победителями, а корону получает восемнадцатилетняя девушка! Вот цена вам всем, рыцари! Что же вы приумолкли? А я могу сказать еще.
- Сколько рыцарей погибло здесь? Считать слишком долго! А ведь у каждого из них была дама сердца. Что же теперь делать несчастным девушкам?
- Вы, "благородные" рыцари, прикрываетесь их именами, но хоть бы один из вас любил! Так-то, благородные рыцари, верные любви! А я могу сказать еще.
- Я и до турнира сражалась со многими рыцарями. Я не знаю, участвовали мои пленники в турнире или нет, но вот мечи их!
Виола бросила на арену охапку мечей.
- Возьмите их! Они мне не нужны - у меня есть свой!
И она засмеялась. От этого смеха содрогнулись рыцари. А Виола продолжала:
- Я знаю, король, что ты мне хочешь сказать, когда все разойдутся. Ты скажешь, что лишаешь меня моих владений. Бери их! Но, может статься, вы еще услышите о принцессе Виоле. Впрочем, я теперь не принцесса. За мной, Люси, моя верная служанка!
Люси скинула мантию и выпрыгнула из ложи к Виоле. Ее посадил на своего коня Кэр и все трое ускакали.
- Барон, так как же это могло случиться?
- Она приказала мне сдаться, и я выполнил ее волю.
- Так вы и до турнира знали, кто она?
- Да, государь. И, между прочим, она сказала всё верно.
- Что?
- Да, государь. Она нам бросила справедливый укор.
- Барон, я не узнаю вас!
- Я бросаю вашу службу, государь, потому что человеку, согласному с Виолой, нечего делать у вас при дворе.
- И к кому же вы уходите?
- К принцессе Виоле.
Король отказал своей дочери в приюте и в наследстве за то, что она осмелилась нарушить и опозорить рыцарские традиции, а про себя подумал: "Она сошла с ума. Из-за нее я лишаюсь лучших из моих рыцарей!"
Пятеро всадников ехали молча. Вдруг Люси прислушалась и сказала:
- Я слышу топот коня. Это король выслал погоню.
Ювенал присмотрелся и сказал:
- Кажется, там только один рыцарь Вы все скройтесь, а я постараюсь, чтобы он с вами не встретился.
- Ювенал.
- Доверься мне, Виола.
Четверо всадников исчезли за деревьями, а Ювенал поскакал навстречу одинокому рыцарю.
- Кто вы, сыр рыцарь?
- Сначала я хотел бы знать, кто передо мной.
- Мое желание обратно. Впрочем, если вы приехали с миром, я назову вам свое имя.
- Да, я приехал с миром. Если вы не слуга короля.
- Я никогда им не был.
- Так кто же вы?
Ювенал, оруженосец принцессы Виолы. А вы?
- Я тот, над чьей судьбой властна Виола, я тот, кто из-за нее бросил службу королю, я тот, брата которого убила Виола, я - барон Мерг Альба.
- Вот как. Значит, ради нее вы бросили службу королю!
- Да. И желаю быть вассалом Виолы.
- Но ведь она лишена владений.
- Пустое. Я последую за ней куда угодно.
- Тогда следуйте за мной.

                26

В замок Рана Гарского они приехали уже вшестером. В середине XI века в Элурии развернулось грандиозное строительство рыцарских замков. Пока родственники покойного короля Франциска I выясняли, кому из них править страной, почувствовали свободу и силу местные бароны.
Не дожидаясь появления твёрдой королевской руки, они спешно принялись укреплять свои владения. С поразительной скоростью - в несколько лет - баронские земли ощетинились башнями почти пятисот замков.
Вступивший на трон король Франциск II был возмущён подобным самоуправством своих подданных и приказал сровнять большинство построек с землёй. Но было поздно.
Сеньоры, властные и независимые, не слишком-то слушались царственного сюзерена и превращали свои земли в настоящие маленькие королевства. Чем свободнее они себя чувствовали, тем неприступнее были "столицы" их владений - замки.
Вся округа словно находилась в тени такого замка. В нём сеньор сосредоточивал свою власть и военную мощь: здесь стояли его воины и собирались вассалы, чтобы выступить на защиту владений своего сюзерена.
Здесь укрывались в дни нападения врага окрестные жители, которые за право считать хозяина замка защитником платили разные поборы и несли службы (например, чинили укрепления и дороги).
В своём замке, как в настоящей столице государства, сеньор вершил суд над вассалами и крестьянами. И не было для них другого судьи, как и другого правителя.
Случалось, что неподалёку селились ремесленники: ткачи, мастера, ковавшие оружие и делавшие конскую сбрую, - те, чьи изделия больше всего нужны сеньору и его слугам.
И для них замок становился надёжным убежищем, а его хозяин - господином. К замку привозили свой товар купцы, сеньор щедро платил за заморские шелка и пряности.
Правда, для проезда по его владениям торговец сам должен был не единожды раскошелиться: проехал по мосту - плати, перевёз тебя паромщик - плати, но не паромщику, а его господину, правителю всей округи, хозяину неприступной цитадели.
Сердце владений сеньора, замок представлял собой грозное зрелище. Всего 100 лет назад сеньор с воинами и домочадцами в случае опасности укрывался в деревянной башне, обнесённой частоколом.
Теперь вместо этого на высоком холме в излучинах рек и на холмах спешно, но надёжно возводились могучие стены высотой двадцать метров, толщиной более пяти метров и башни.
В одной из башен были тяжёлые ворота из крепкого дуба, сверху окованные железом. Замок окружал ров, через него к воротам вёл бревенчатый мост, который при нападении врага можно было легко и быстро разобрать.
Сзади ворот оскалились острыми зубьями две подъемные решётки. Стоило опустить их, и тот, кому удалось прорваться за ворота, оказывался в ловушке, не успев попасть во двор.
Двор замка делился на две части - высокая (выше внешних) стена. Широкое пространство перед ней занимали разные службы: здесь должны были жить воины и слуги, располагаться конюшни.
Во внутреннем дворе, по ту сторону стены, высилась башня, гораздо выше и надёжнее всех остальных, с редкими узкими окошками-бойницами - дом хозяина замка.
Внутри крепости было сумрачно, холодно, да и не так просторно, как можно было подумать, стоя снаружи: три зала один над другим, разделённые деревянными перекрытиями, две комнаты, кухня и оружейная.
Не слишком богато для властительного сеньора, но даже у самого короля Франциска II в доме кроме залов была всего одна спальня. Главным были не роскошные покои, а надёжные стены.
Не успевали строители уложить последние камни, как замок начинали обживать те, для кого он и строился: сеньор со своими родными, воинами и слугами.
Под мрачноватыми сводами часто звенели детские голоса: кроме детей хозяина в замке росли и воспитывались сыновья его вассалов.
Жизнь за крепкими стенами текла уединённо и размеренно. Если не было войны, сеньор охотился, упражнялся в фехтовании, или развлекался игрой в кости и шахматы.
Госпожа проводила дни за бесконечным рукоделием. Только в начале лета замок по-настоящему оживал: играли свадьбы, принимали многочисленных гостей, устраивали турниры и давали пиры, которые вспоминали потом до следующего года, если не случалось ещё чего-нибудь.
Нападения врага, пожары, приезд нежданного знатного гостя. В остальное время даже новости в замок доходили редко, и потому его обитатели несказанно радовались, если долгим зимним вечером просил приюта путник - бродячий монах, или менестрель.
Они-то и рассказывали хозяевам, что творится в местах отдалённых, куда за день верхом не доберёшься. Если же повествование было полно событий, невероятных и удивительных, то ещё лучше – было, что вспомнить после ухода гостя.
Нередко к замку подступали враги. На высокие стены взобраться они пытались не часто - всё больше томили осадой, но и это не всегда удавалось: в подвалах замка хранилось много запасов, воду для питья брали здесь же, в колодце, выручали и тайные подземные ходы.

                27

Так в войнах и скучноватой мирной жизни прошло пятьсот лет. За это время значительно упрочил свою власть король, с которым не боялся прежде соперничать сеньор - основатель твердыни.
Его потомок не был больше безраздельным хозяином округи - выше него стоял королевский чиновник. Но войны по-прежнему были частыми, и потому нынешний сеньор следил за тем, чтобы его родовое гнездо оставалось грозным и неприступным, но уже не как центр владений, а как крепость.
Бревенчатый мост сменился подъёмным, на толстых железных цепях. Залы в крепости теперь разделяли не деревянные перекрытия, а каменные своды, которые мастера расписывали орнаментом. Только сама башня стала тесновата для жилья, и рядом с ней вырос прочный каменный дом.
За прошедшее время гораздо больше, чем сам замок, изменилась его округа. По соседству зашумел довольно большой город. Он вырос на месте посёлка ремесленников, некогда поселившихся под стенами соседнего замка, оставшегося теперь без хозяина.
Его выгнали горожане, которых этот сеньор терзал поборами. Жители города - потомки тех первых ремесленников - больше не нуждались в его защите, и сами могли за себя постоять.
Прошло еще двести лет. Утихли усобицы, стёрлись чёткие границы земель некогда властительных сеньоров. Их наследники несли верную службу королю, а замок уходил в прошлое вместе с независимостью своего хозяина.
Он мог по-прежнему возвышаться на холме, но стены его уже сильно обветшали. Зато за ними выросла острая крыша маленькой часовни, появились новые постройки - просторный дом с большими залами и множеством комнат. Времена изменились: роскошные покои стали важнее надёжных стен.
Пролетели годы, и нынешний хозяин, да и его отец мало интересовались судьбой замка - они жили при королевском дворе в столице. В бывшем господском доме ютились только старые слуги.
Но пришло время, когда в полу опустевшие руины вернулся исполняющий в соседнем городе, в бывшем посёлке ремесленников королевскую службу владелец некогда горделивой твердыни, Знатный придворный пожелал заново отстроить родовой замок.
Мастера-каменщики принялись за работу. Воспользовавшись камнями, взятыми из полу развалившегося донжона и башен, они перестроили, расширили, надстроили старый дом, превратив его в совершенно новое нарядное здание с маленькими башенками. Кусок рухнувшей в ров стены переделали в изящный мост. Щербатые остатки стен разобрали и возвели из них нужные в хозяйстве постройки.
Так среди быстро разрастающихся деревьев вырос новый замок, совершенно не похожий на своего грозного предка, пятью тяжёлыми башнями нависавшего над округой.
Он во всём отвечал вкусам своего владельца, не собирающегося ни с кем воевать, но любящего роскошь и удобство. Его оборонительные качества полностью соответствовали независимости хозяина - дворянина, состоящего на королевской службе.
В силу традиций нарядный большой дом, стоящий среди парка, ещё довольно долго называли замком. Но это был уже настоящий дворец.
Крестовые походы - это военно-колонизаторское движение западноевропейских феодалов в страны Восточного Средиземноморья, продолжавшееся в течение почти двух столетий, с 1096 по 1270 годы под знаком борьбы христианства с исламом за “святые места, за гроб господень”.
В связи с развитием торговли, вследствие бурного подъема городов возросли потребности феодалов, которые они уже не могли удовлетворить путем повышения повинностей феодально-зависимого крестьянства, а искали внешних, более "доходных" источников наживы.
В то же время в Западной Европе появилось много "избыточного" рыцарства. Младшие сыновья рыцарей, не получив земельного наследства, вынуждены были искать средства для подобающей их сословию жизни на службе или в грабительских войнах. Именно такое рыцарство и составило крестоносное воинство.
Чем же привлекал Восток западноевропейских феодалов? В те времена страны Ближнего Востока превосходили Западную Европу по уровню развития материальной и духовной культуры. С Востока и из Византии привозили в Европу дорогие товары, предметы роскоши.
Побывавшие в "святых местах" пилигримы - паломники рассказывали о сказочных богатствах восточных стран и их городов. В воображении европейцев Восток представлялся земным раем. Завладеть этими богатствами стало затаенной мечтой жаждавших добычи рыцарей и феодалов.
Крестоносное движение охватило первоначально не только феодалов, но и широкие слои простого населения. В нем участвовали массы крестьян, а также купечество северо-итальянских городов-республик.
Вдохновителем и духовным вождем крестоносцев являлось духовенство во главе с папой римским. Всех их объединял один лозунг - освобождение христианских святынь: гроба Господня и мощей различных святых.
Для крупных феодалов и рыцарства главным мотивом была нажива, захват земель и богатой добычи. Крупные сеньоры стремились создать на Востоке самостоятельные княжества, а участвовавшие в походах монархи западных государств - колониальные владения.
Многочисленное рыцарство надеялось получить в завоеванных странах земельные лены - владения. Духовенство ожидало новых доходных церковных должностей и богатых приходов.
                28

Папство, выступая в роли единого руководителя, преследовало цель укрепить свое верховенство не только над католической церковью, но и над всеми западными государствами, а также распространить влияние римского престола в странах недавно обособившегося православия.
Немаловажную роль играли и фискальные соображения - пополнить папскую казну за счет богатых церковных сборов на Востоке.
Для массы крестьян, страдавших от феодального гнета у себя на родине, уход "за море" в далекие страны давал надежду обрести свободу, избавиться от эксплуатации, разбогатеть.
Но эти надежды оказались тщетными, и последующие крестовые походы уже не вызывали среди бедноты прежнего энтузиазма. Они стали чисто завоевательными предприятиями феодалов и королей отдельных государств.
Потеряли свое прежнее значение и религиозные мотивы походов, выродившихся в обычные грабительские экспедиции.
В 1095 году на церковном соборе в Клермоне - Франция, папа Урбан II призвал всех королей, сеньоров, рыцарей и простой народ взяться за оружие и отвоевать "гроб господень" от "неверных". Участники похода нашивали на свою одежду кресты, поэтому участников похода называли крестоносцами.
Чтобы поднять в крестовый поход массы населения, церковь предоставила крестоносцам значительные льготы - освобождение от уплаты долгов и охрану оставленного имущества. Крестоносцы были поставлены под особое покровительство святой церкви.
Первыми собрались в поход многочисленные толпы крестьян и бедноты из Франции и Германии, руководимые монахом Петром Пустынником из Амьена и обедневшим рыцарем Вальтером Голяком.
До Константинополя добралось не более половины крестьянского ополчения, около 40 тысяч, остальные погибли в грабительских схватках, или умерли от голода и болезней.
Византийский император Алексей I, видевший бессмысленность похода неорганизованной толпы в святую землю, пытался задержать крестьян до прихода рыцарей, но, чтобы избежать начинающихся уже грабежей, приказал переправить ополчение через пролив.
В первой же стычке крестьян с турками на пути к Никее почти вся толпа была истреблена. Ее остатки, всего около тысячи человек вместе с Петром Пустынником, бежали к Босфору и были переправлены обратно в Константинополь.
Осенью 1096 года в Константинополь начали прибывать рыцари, которые сразу же переправлялись через Босфор. В конце весны 1097 года рыцарское ополчение двинулось в Малую Азию, и вскоре освободило город Никею. Занятые устройством своих дел в захваченных областях, предводители крестоносцев забыли о главной цели похода.
Это вызвало ропот в массе крестоносцев, и в начале 1099 года начался поход в Палестину на Иерусалим. После непродолжительной осады и ожесточенного штурма город был взят, а мусульманское население уничтожено.
Вскоре крестоносцы завоевали почти все восточное побережье Средиземного моря с портовыми городами - Акра, Триполи и Тир. Здесь укрепились венецианцы, генуэзцы и пизанцы, получившие богатое вознаграждение за помощь крестоносцам с моря. Первый крестовый поход завершился.
В результате захвата большей части побережья Восточного Средиземноморья образовалось четыре государства крестоносцев: Иерусалимское королевство в Южной Сирии и Палестине, графство Триполи на сирийском побережье, княжество Антиохийское в Северной Сирии и графство Эдесское в Верхней Месопотамии.
В государствах крестоносцев были заведены порядки, господствующие на родине большинства из них - во Франции и Германии.
В целях ведения оборонительных и наступательных войн были созданы духовно-рыцарские ордена тамплиеров - храмовников и госпитальеров -  иоанитов.
Позже возник Тевтонский орден, объединявший немецких рыцарей. Членами этих орденов были рыцари, жившие по особым монашеским обетам.
Тамплиеры носили белые плащи с красным крестом; госпитальеры - красные плащи с белым крестом; у тевтонских рыцарей был белый плащ с черным крестом. Под монашеским плащом скрывались рыцарские латы.
Члены орденов всегда были готовы к войне с неверными. У рыцарей находились слуги, которым отводилось низшее место в ордене. Во главе ордена стоял великий магистр, подчинявшийся непосредственно папе.
Ордена пользовались большими привилегиями и со временем превратились в богатейшие корпорации, владеющие землей и движимой собственностью.
Они занимались ростовщическими операциями и располагали огромными денежными средствами. С потерей владений на Востоке ордена перенести свою деятельность в Европу. Тевтонский орден занялся покорением язычников-пруссов - славянская Прибалтика.
В июле 1096 года на четыре мальтийские галеры напали несколько пиратских фелюг под командой мусульманина Али. После короткого боя три галеры были захвачены мусульманами.
Одному из кораблей удалось вырваться от пиратов и вернуться на Мальту. По лживому свидетельству барона Фоша, над, якобы, бежавшим от боя графом Арно, братом ландграфа Густава, был учинен рыцарский суд, приговоривший его к смерти.
Ночью в тюремную келью неслышно вошли трое в длинных плащах. Они быстро задушили приговоренного, зашили тело в мешок, привязали к нему тяжелый груз и бросили в море - отступнику было даже отказано в погребении по христианскому обряду.




                29

Взошедшая над фортами луна осветила три фигуры в развевающихся плащах с зашитым восьмиугольным мальтийским крестом. В углах креста мерцали кровавым светом рубины и шпинели. Зловещая закономерность - крестоносцы всех времен и народов тяготеют к красному цвету.
Слабая конница чаще всего упоминается для англичан и французов. До крестовых походов селекция новых пород коней в Европе была затруднена по причине недостаточного количества свежего генетического материала. А это как раз 11-13 века.
В единоборстве на открытом пространстве не происходит физического столкновения лошадей, поэтому важна не столько их масса, сколько выучка, способность к маневру.
Совсем другое дело - столкновение двух больших плотных масс конницы. Тут возможности уклониться от физического столкновения нет, и более массивная лошадь просто сбивает с ног более мелкую, или разворачивает ее независимо от поведения всадника.
Чаще всего качественное превосходство немецких рыцарей компенсировалось количественным превосходством русских и литовцев.
В борьбе с агрессией Дании, Швеции и северогерманских объединений городов и княжеств участвовали лишь русские Псков, Полоцк и Новгород.
Частые поражения начались у немецких рыцарей, когда они столкнулись собственно с русскими. А до того они били эстов и ливов с прогнозируемым результатом. Причем в большинстве битв русские не имели какого-либо глобального численного преимущества.
Немцы активно использовали новое оружие “Годендаг” - это дубина длиной 1,2 метра с железным шипом, торчащим вверх. Годендаг трактуют, как разновидность “Моргенштерна” и тяжелой алебарды.
Объективных побед рыцарей над конницей Востока совсем не мало, иначе они не продержались бы в Палестине почти 200 лет, будучи почти всегда в численном меньшинстве.
Примечательно, что больше всего побед крестоносцев пришлось на первые годы, когда мусульмане еще не выработали правильную тактику и принимали лобовой рукопашный бой.
В то же время все последующие победы мусульман достигнуты, или с использованием тактики измора, или благодаря подавляющему численному превосходству.
Крестоносцы выигрывали бои в первом крестовом походе за счет того, что мусульмане не дали должного отпора, будучи более озабоченными дележом земель и владений между собой.
Потом в течение 100 лет европейцы интегрировались в структуру мелких княжеств Сирии и Ливана, создав ряд еще более мелких княжеств. И противоборство этих мелких образований шло на равных с аналогичными арабскими объединениями.
Зато при консолидации сил ислама уже и крупные походы крестоносцев ничего не смогли сделать. Первый крестовый поход. После месяца осады штурмом взят Иерусалим. Три дня город был ареной боёв и грабежей.
Погибли 70 тысяч мусульман и иудеев. Первый крестовый поход собрал под свои знамена четыре с половиной тысячи дворян-конников и 30 тысяч солдат, за которыми увязались еще десятки тысяч человек: семьи крестоносцев, их слуги, крестьяне и прочий люд.
Захватив большую часть Палестины, глава крестоносцев Готфрид Бульонский провозгласил себя правителем нового Иерусалимского королевства.
Всего походов было десять, из них два безумных похода детей, которых всех продали в рабство. Бряцание оружием закончилось лишь в 1270 году. К тому времени у крестоносцев из завоеванных владений остался только один город - Акра.
Великий арабский полководец Саладин, что в переводе с арабского означает "честь веры", родился в современном Ираке. Его отец, курд по национальности, был старшим командиром в армии известного сирийского полководца Нур-эд-дина, который успешно боролся с крестоносцами, пытавшимися с благословения Римского Папы отвоевать у "неверных" Святую Землю под лозунгами освобождения Гроба Господня и оказания помощи восточным единоверцам.
В юности Саладин изучал богословие в сирийской столице - Дамаске и возможно, что намеревался избрать для себя духовную карьеру. Однако все же пошел по стопам своего отца и стал военным.
В 1164 году Саладин, будучи уже правой рукой полководца Нур-эд-дина на войне, участвовал в освобождении Египта от крестоносцев.
После смерти Нур-эд-дина Салах-ад-дин Юсуф ибн Аюб возглавил арабское войско и воевал с крестоносцами и их государствами в Святой Земле - графством Эдесским, княжеством Антиохийским, королевством Иерусалимским, графством Триполи.
Вместе со званием главнокомандующего мусульманской армии Салах-ад-дин получил власть над завоеванным арабами Египтом. В 1174 году он совершил государственный переворот и основал династию Аюбидов.
Саладин стал полновластным султаном Египта - крупнейшего в то время государства в арабском мире.
Поводом к началу крестовых походов послужило завоевание турками-сельджуками Сирии и Палестины и большей части Малой Азии. Это заставило византийского императора Алексея I обратиться к государям Западной Европы с просьбой о военной помощи.
Перед отправкой в крестовый поход отец запретил Виоле участвовать в нем. Но она все равно пошла за своим любимым. За это отец отказал ей в наследстве.


                30

К началу XI века люди, населявшие Европу, не слишком много знали об остальном мире. Для них средоточием всей жизни на земле было Средиземноморье.
В центре этого мира правил Папа, как глава христианства. В бассейне Средиземного моря располагались столицы прежней Римской империи - Рим и Константинополь.
Древняя Римская империя распалась около 400 года на две части, западную и восточную. Греческую часть, Восточную Римскую империю, называли Ближний Восток, или Ориент.
Латинская часть, Западная Римская империя, получила название Оксидент. Западная Римская империя прекратила свое существование уже к концу X века, тогда как Восточная - Византийская - еще существовала.
Обе части бывшей большой империи располагались к северу от Средиземного моря. Северное побережье этого вытянутого в длину водного массива населяли христиане, южную - народы, исповедующие ислам, мусульмане, которые даже преодолели Средиземное море и закрепились на северном берегу, в Италии, Франции и Испании. Но теперь христиане вознамерились вытеснить их оттуда.
В самом христианстве тоже не было единства. Между Римом, резиденцией западного главы церкви, и Константинополем, резиденцией восточного, с давних времен существовали весьма натянутые отношения.
Несколько лет спустя после смерти Мухаммеда в 632 году, основателя ислама, арабы с Аравийского полуострова продвинулись на север и завладели обширными территориями Ближнего Востока.
Теперь, в XI веке сюда, угрожая Ближнему Востоку, подтянулись тюркские племена из Центральной Азии. В 1701 году они разбили Византийское войско под Манцикертом, захватили иудейские и христианские святыни не только в самом Иерусалиме, но и во всей Палестине и провозгласили Никею своей столицей. Этими завоевателями были тюрко-язычные племена сельджуков, принявшие ислам всего лишь несколько лет назад.
В конце XI века в Западной Европе разгорелась борьба за власть между церковью и государством. С марта 1088 года Папой стал Урбан II, француз по происхождению.
Он собирался реформировать Римско-католическую церковь, чтобы сделать ее более сильной. С помощью реформ он хотел укрепить свои притязания на роль единственного наместника Бога на земле. В это время византийский император Алексей I попросил у папы помощи в борьбе против сельджуков, и Урбан II тотчас изъявил готовность помочь ему.
В ноябре 1095 года недалеко от французского города Клермон перед огромной толпой собравшегося народа - крестьян, ремесленников, рыцарей и монахов - выступил Папа Урбан II.
В пламенной речи он призвал всех взяться за оружие и отправиться на Восток, чтобы отвоевать у неверных гроб Господень и очистить от них святую землю. Всем участникам похода Папа обещал прощение грехов.
Весть о предстоящем походе в Святую землю быстро разлетелась по Западной Европе. Принять участие в нем призывали священники в церквях и юродивые на улицах. Под влиянием этих проповедей, равно как и по призыву своего сердца, поднялись в святой поход тысячи бедняков.
В любом случае, речь Урбана II сыграла значительную роль. Чтобы понять ее успех, необходимо обратиться к социально-экономической жизни общества Западной Европы, и выявить движущие силы крестовых походов.
      За военную службу сеньору, старший среди определенной группы феодалов, его вассалы получали феод - земельное владение в наследственное владение. Между тем к концу XI века свободных земель на Западе уже не осталось.
Чтобы феоды не разукрупнялись, в Западной Европе складывается новый порядок наследования феодов - майорат, по которому владения феодала не дробились между его сыновьями, а целиком переходили к старшему сыну.
В итоге на Западе появляется множество безземельных рыцарей, являвшихся источником нестабильности в обществе. Крестьянство находилось не в лучшем положении. В конце XI века на Западную Европу обрушился целый ряд катастроф.
В 1087 году по Северной Германии и Франции прошла эпидемия чумы; в 1090 году из-за неурожая по Европе - голод; в 1091 году все повторилось, но с еще худшими последствиями. В 1092 году произошел неслыханный падеж скота.
Урожаи по-прежнему жалкие и не способные прокормить крестьян и, следовательно, феодалов. В 1094-1095 годах чума снова гуляет по Германии, Франции, "прихватив" Нидерланды. 1095 год ознаменовался небывалым, страшным голодом. Что должно было делать крестьянство в сложившихся условиях?
Его могли спасти только две силы - государство и церковь. Но государство в эпоху феодальной раздробленности никак не могло оказать крестьянам помощи. Значит, оставалась церковь?
Но особенность монастырей - действительно помогавшим голодным - заключалась в том, что они не шли самостоятельно навстречу голодающим, а помогали лишь тем, кто просил о помощи.
Поэтому крестьянство прибегало к крайнему варианту - снималось с насиженных мест и уходило в поисках счастья. Зависимый крестьянин на Западе не являлся крепостным в нашем понимании этого слова.
О трудностях подобного процесса говорить не приходится. В средневековье кругозор людей являлся довольно ограниченным, для крестьян - тем более. Город, стоявший от них в нескольких километрах, казался, чуть ли не заграницей.




                31

В итоге эмиграция крестьянства в землю обетованную была целиком спровоцирована голодом - истории известны подобные случаи. Так, 1028-1033 годы тоже были голодными годами во Франции, и народ уходил в Италию, Испанию и даже в Англию.
Но масштаб эмиграции в конце XI века принял невиданный размах, не случайно до рыцарских крестовых походов первым явился поход беднейшего крестьянства на Восток летом 1096 года.
Как правило, любой колонизационный процесс тесно связан с голодом, возникшим по тем или иным причинам. Думается, что так и случилось и в данном варианте.
Третьей движущей силой Крестовых походов явились торговые северо-итальянские города - Венеция, Генуя, Пиза, рассчитывавшие на установление прямых торговых контактов с Востоком и тяготившиеся посредничеством Византии.
Итак, Крестовые походы были вызваны следующей причиной: накоплением в Западной Европе огромного людского резервуара, готового по разнообразным причинам - в силу принадлежности к своим сословиям - эмигрировать куда угодно; проповедь Урбана II явилась замечательным катализатором.
Весной 1096 года из Франции и прирейнской Германии они двинулись нестройными толпами по дорогам, издавна известным паломникам: по Рейну, Дунаю и дальше - к Константинополю.
Они были плохо вооружены, страдали от нехватки продовольствия. Это было довольно дикое шествие, так как по дороге крестоносцы нещадно грабили болгар и венгров, через земли которых проходили: отбирали скот, лошадей, продукты, убивали тех, кто пытался защитить свое добро. С горем пополам, положив многих в стычках с местными жителями, летом 1096 года крестьяне добрались до Константинополя.
Конец похода крестьян был печален: осенью того же года турки-сельджуки встретили их войско неподалеку от города Никкеи и почти полностью перебили, или, захватив в плен, продали в рабство. Из 25 тысяч воинства Христова - уцелело только около 3 тысяч.
Первый эшелон крестоносцев составили крестьяне и малоимущие горожане во главе с проповедником Петром Амьенским. В 1096 году они прибыли в Константинополь и, не дожидаясь подхода рыцарского войска, переправились в Малую Азию. Среди них были Виола, Ран, барон Мерг, Кэр, Люси и Ювенал.
Там плохо вооруженное и еще хуже обученное ополчение Петра Амьенского было без труда разбито турками. Весной 1097 года в столице Византии сосредоточились отряды рыцарей-крестоносцев.
Главную роль в Первом крестовом походе играли феодалы Южной Франции: граф Раймонд Тулузский, граф Роберт Фландрский, сын нормандского герцога Вильгельма, будущего завоевателя Англии Роберт, в войске которого и были наши друзья, епископ Адемар.
В походе также участвовали граф Готфрид Бульонский - герцог Нижней Лотарингии, его братья Болдуин и Евстафий, граф Гуго Вермандуасский - сын французского короля Генриха I и граф Боэмунд Тарентский.
Папа Урбан писал византийскому императору Алексею I Комнину, что в поход идут 300 тысяч крестоносцев, однако более вероятно, что в Первом крестовом походе участвовало несколько десятков тысяч человек, из которых хорошо вооружено было только несколько тысяч рыцарей.
К крестоносцам присоединился и отряд византийской армии, а также остатки ополчения Петра Амьенского. Император Алексей рассчитывая с их помощью отвоевать у сельджуков часть Малой Азии.
Главной проблемой крестоносцев было отсутствие единого командования. Участвовавшие в походе герцоги и графы не имели общего сюзерена и не хотели подчиняться друг другу, считая себя не менее знатными и могущественными, чем коллеги.
В конце последнего дня празднества король, сидя за трапезой с лучшими рыцарями своего двора, обратился к ним с такими словами:
- Мне хорошо известно, верные вассалы и друзья, что вам уже наскучил образ жизни, проводимый среди стольких празднеств, и что жестокий и кровавый Марс, которому вы всегда служили, громко призывает вас.
- Теперь после того, как Бог привел нас быть свидетелями столь торжественных празднеств в нашем древнем и славном городе Иерусалиме и столь великолепных свадеб, отпразднованных при нашем дворе, - теперь будет очень уместно возобновить войну с мусульманами, так как они, вызывая нас на битву, почти вторгаются в самые наши стены.
- Вы уже знаете, мои добрые друзья, что в прежние дни я потребовал от графа Раймонда Тулузского слова, которое он мне и дал, что он предоставит мне возможность завоевать Никею в одну ночь.
- Ныне он повторяет мне свое обещание и просит для его выполнения только тысячу солдат. Но я решил, пусть их будет пять тысяч.
И для этого поручаю брату моему собрать определенное мною число воителей: две тысячи всадников и три тысячи пеших; чтобы все они были опытны в военном деле.
- Пусть Раймонд будет их предводителем в походе на Никею - город, от которого мы столько потерпели и терпим вреда. И если я увижу Никею в моей власти, - клянусь моей королевской короной, - пойду походом на Иерусалим, и на все ее окрестности. А потому хочу теперь услышать ваше мнение.
Тут король замолчал и стал ожидать ответа своих мужей. Встал со своего места Раймонд и сказал, что он исполнит свое слово. Затем доблестный Фош обещал в три дня выставить в долину вооруженное и готовое войско.
                32

Все же остальные там присутствовавшие рыцари поклялись до своей смерти служить королю своими жизнями и всем своим именьем.
Король всех очень благодарил за готовность. Двое рыцарей - братья Гийомы - с позволения короля вернулись в Шампань, где с большой радостью были встречены родителями, которые радовались и печалились браку своей дочери с Мергом Альба. Но, видя, что отчаянием ничего не поправишь, они утешились тем, что имеют столь хорошего зятя, как Мерг.
Доблестный Раймонд с большой тщательностью набрал пять тысяч пеших и конных воинов, очень храбрых и опытных в войне, и по прошествии четырех дней собрал их всех в долине Шампани.
По приказу короля Раймонд вошел со своим войском в город, где был устроен смотр. Король, убедившись в отваге и хороших качествах солдат, пожелал немедля выступить с ними на Никею, поручив главное начальствование Раймонду.
Последнее короля очень обрадовало, ибо он знал Раймонда, как очень храброго рыцаря. Итак, через ворота Берга выступило все войско в полном порядке, конница была разделена на четыре отряда, и у каждого отряда имелось свое знамя.
Первым конным отрядом предводительствовал доблестный Раймонд, под его начальством находились сто шестьдесят рыцарей Валенсии, почти столько же Шампани, все отменные рыцари, и, кроме того, представители Лиона.
Стяг Раймонда был из расшитого шелка, белого и алого; на алом поле его в виде эмблемы был изображен храбрый рыцарь, раздирающий пасть льву, а на белом поле - другой рыцарь, дубиной раскалывающий земной шар, над ним - девиз: «Всё - мало».
Весь этот отряд рыцарей Валенсии был очень хорошо одет, имел отличных коней и оружие; на всех были надеты алые и пурпуровые плащи, золотые и серебряные шпоры.
Второй отряд состоял из рыцарей Шампани и был не менее богато и пышно одет, чем отряд Раймонда, шедший в авангарде. Стяг Шампани был из расшитого шелка, зеленого и лилового; имел эмблемой крест из серебра, а над ним девиз, гласивший: «И не сможет солнце затмить его».
Всех рыцарей Шампани было двести восемьдесят; все смелые и нарядные, все в плащах из тунисских тканей: одна половина одежды - зеленого цвета, другая - пурпуровая. У них точно так же имелись серебряные шпоры.
Третий отряд состоял из рыцарей Лиона - очень знатных рыцарей; вместе с ними выступали все знатные роды. Их стяг был желтого и львиного цветов; эмблема - зеленый лев, своими свирепыми когтями раздирающий золотую корону, и девиз: «Перед ним никто не устоит».
Этот отряд также отличался прекрасным вооружением и хорошими конями; было их в целом сто сорок человек.
Четвертый отряд состоял из рыцарей Элурии - рыцарей очень славных. Они везли королевское знамя Элурии. Оно было из светло-желтого и ярко-алого расшитого шелка, все отороченное золотом, а в середине, в виде эмблемы, - прекрасный золотой гранат, разрезанный с одной стороны, а в отверстии виднелись красные зерна, сделанные из драгоценных рубинов.
От черенка плода шли две ветки с листьями, вышитыми зеленым шелком. Казалось, будто плод еще находится на дереве. Внизу стоял девиз: «Рожден в короне».
В этом блестящем отряде ехал сам король Элурии в сопровождении множества рыцарей, вассалов и друзей.
Стоило посмотреть на всю эту великолепную конницу, неслыханные ее богатство и нарядность, на изобилие многоцветных перьев на шлемах, на сверкающую белизну щитов, на яркий блеск стали, на отличных коней, на множество стягов на копьях и на разнообразие их цветов.
Но если прекрасна и нарядна была конница, то не уступала ей в одежде и в вооружении и пехота, состоявшая из стрелков-пращников и лучников.
Так выехал торжественно король из Элурии и направился к морю. С башен Берга смотрели ему вслед все дамы Элурии, королева-мать и королева-супруга. Про поход короля барды сложили песни, прекрасные, хотя и старые.
Этот поход короля Элурии из Франции не смог остаться настолько тайным, чтобы о нем не узнали в Никее от лазутчиков, которых никейцы имели в Элурии.
Другие говорят, что предупреждение было сделано пленниками, бежавшими из Элурии. Наконец третьи утверждают, будто это сделал барон Фош; и последнее кажется наиболее верным, ибо названный христианский рыцарь давно уже находился в дружбе с сарацинами.
Как бы там ни было, но Никея вовремя оказался предупрежденной о вторжении христиан в ее пределы и поспешил предупредить остальные соседние города. Те сейчас же приготовились к сопротивлению врагу, идущему из Франции.
Войско крестоносцев, с блеском выступившее в поход, скоро достигло ворот Константинополя, где нашло множество христианских воителей, соединившихся для задержания турок и мавров в их продвижении.
Сарацинское войско, получившее известие, что бой уже происходит на окраинах Никеи, поспешило навстречу врагу. Из Никеи выступило всего четыреста очень хорошо вооруженных воинов; примерно столько же поставили другие города; и все они, объединившись, смело отправились на поиски врагов, вторгшихся в их земли.
Оба войска встретились друг с другом у Босфора и вступили в жестокий и кровопролитный бой, упорный и долгий. Такова была доблесть христианских рыцарей, что мавры оказались вынужденными отступить к воротам Никеи.
Здесь мавры понесли бы окончательное поражение, если бы не доблесть турок, сражавшихся с великим мужеством. Тем не менее, маврам пришлось, в конце концов, уступить поле христианам. Но мавры увели с собой огромную добычу - коров и коз, так что ни с той, ни с другой стороны не было видно большого перевеса.

                33

Король вернулся во Францию, нагруженный обильной добычей. Он и его войско были встречены празднествами в честь их возвращения. Христиане со своей стороны торжествовали оттого, что сумели отразить нашествие стольких мавров и перебить многих из них.
Король Элурии, утомленный заботами похода, отправился в загородный дворец, а с ним вместе часть рыцарей. Король, отдыхая во дворце с королем Франции, однажды после трапезы сказал:
- Поистине, государь, если хороши рыцари Шампани, то элурские рыцари еще лучше, ибо их мужеству было дано отбить у врага большую часть добычи и принудить их силой своего оружия с большим уроном покинуть поле боя.
Первым на землю Малой Азии переправился Готфрид Бульонский, а за ним и другие рыцари. В июне 1097 года крестоносцы взяли крепость Никею.  Армия крестоносцев шла двумя колоннами.
Правой командовал Готфрид Бульонский, левой - Боэмунд Тарентский. Войско Готфрида двигалось долиной Дорилеи, а Боэмунд шел долиной Гаргона.
Никейский султан Солиман 29 июня атаковал левую колонну крестоносцев, которая не успела еще удалиться от Дорилеи. Крестоносцы смогли построить вагенбург, замкнутую линию обозов.
Кроме того, их расположение прикрывалось рекой Бафус. Боэмунд послал Готфриду гонца с отрядом, чтобы известить о приближении турок. Турки обрушили на пехоту Боэмунда град камней и стрел, а затем стали отступать.
Когда крестоносцы бросились вслед за отступающими, их внезапно атаковала турецкая конница. Рыцари оказались рассеяны. Затем турки ворвались в вагенбург и вырезали значительную часть пехоты.
Трижды закаленному мечу было безразлично, что он рубит – мясо, кости, или дерево. Как и Виоле за эту ночь стало безразлично все, во что она прежде верила, по мере того, как один за другим падали замертво сражающиеся рядом с ней ее товарищи по оружию под нескончаемым натиском сарацинов - вся ее вера утонула в крови и в слезах.
Запах смерти, витающий над полем боя, был тяжелым и давящим, как запах, исходящий из бойни – земным, горьким, и в то же время удушающе сладким.
Густой, жирный дым от горящих трупов воинов, каждый из которых отдал на этом кусочке земли свою жизнь за что-то свое, туманом стелился над землей.
При жизни все они были столь разными, но сейчас смерть снова превратил их в братьев, и они лежали, тесно прижавшись, друг к другу среди чадящего сена и трупов своих коней, из которых торчали десятки стрел, как иглы на спине дикобраза.
Было невозможно определить, сколько жертв потребовало это сражение, но оно выстроило сверкающий при утренней заре сплошной ковер трупов до самой крепости Никея, над которыми уже тут и там кормились алчные вороны, чьи карканья наполняли тихую ночь подобно стонущему эху давно затихших криков.
Виола окинула взглядом поле сражения до самого горизонта, где возвышались стены Никеи со своими башнями и бойницами – угрожающее и стоическое укрепление из массивного камня, кажущееся неприступным, возведенное тысячи лет тому назад, как бастион против разбойничьего натиска людей с запада.
Но впечатление это было обманчивым, так как густой дым, поднимающийся из крепости прямо к небу, рассказывал совсем другую историю.
После осады, длившейся более шестидесяти дней, прошлой ночью Никея, наконец, пала, как пали бесчисленные войска, откликнувшиеся на зов епископа Адемара, чтобы навсегда освободить гроб Господен от угрозы со стороны сарацинов.
Они не чувствовали себя больше связанными с древними соглашениями, и шли по земле под руководством своих полководцев, убивая, грабя и сжигая все подряд, полные решимости использовать в своих интересах вопрос правления в королевстве.
Тем не менее, цена за эту освободительную борьбу оказалась высокой – не только для павших, но и для всех тех, кому посчастливилось выжить в этой последней резне, длившейся три дня и три ночи.
Теперь все равно, кем они были, когда впервые вступили ногой на эту землю, и все равно, откуда они были родом и какого происхождения – то, что они увидели и пережили здесь, изменило их навсегда.
Виола тоже чувствовала себя уже не той, когда она вступила в эту войну, полная вдохновения и рвения; она была убеждена, что служит своей стране и своему королю, и что она прославит свою семью.
Но эти мысли уже давно прошли – их смыла кровь, обагрившая ее доспехи – темно-красные струйки потухших жизней. Клинок ее меча, когда-то безупречно красивый и чистый, был покрыт пятнами крови и маленькими зарубками, с которых свисали кусочки кожи и волосы.
Война оказалась совсем не такой, как ее себе раньше представляла Виола. Она смотрела, как из города Никея при утреннем рассвете поднимаются столбы дыма подобно сигнальным кострам.
Однако взгляд Виолы был пустым и обращенным в себя, таким же мертвым, как и зарубленный ею темный сарацин с наполовину рассеченным туловищем, который касался ее ног.

                34

Глаза без зрачков были широко раскрыты, острые зубы застыли в предсмертном оскале. Солнце поднималось выше и выше, закрывая поле сражения сияющим ярким занавесом, купая мертвых в первых лучах восходящего дня.
Виола стояла неподвижно. Только когда какая-то молодая женщина с платком на голове, надетым на манер служанок, обнаружив в груде мертвых тел своего любимого, бросилась в грязь и обняла его труп, громко плача, она отбросила свою оцепенелость.
С неподвижным лицом Виола смотрела на стенающую служанку арабку, которая, прижав голову мертвеца к груди, ритмично качалась вперед и назад, как будто хотела убаюкать его в вечный сон.
Ее плач даже оглушил резкое карканье ворон, которых с каждой минутой становилось все больше, которые пировали за богато накрытым столом.
Да, пищи здесь им хватало на недели, если не на месяцы.
Виола смотрела на служанку, и ей показалось, что впервые за вечность она почувствовала человеческое движение души, затмившее грустное безразличие.
Плач женщины был подобен ножу, проникающему глубоко в сердце, и, оглянувшись, Виола увидела, что служанка - не единственная, которая пришла искать в вонючих горах трупов своего любимого.
Повсюду среди мертвых бродили склонившие фигуры женщин и детей, которые осматривали трупы: одни, чтобы распрощаться в полном горе, другие, чтобы стащить сапоги с мертвых, мечи и щиты павших, пока их кто-нибудь не опередил.
Мародеры непроизвольно напомнили Виоле черных и жирных ворон, прогуливавшихся с острыми клювами среди трупов - каждый отбирал у трупов то, что ему было нужно, чтобы продолжать жить.
Ничего предосудительного в этом не было. Круг бытия издревле был таким. Все же плач служанки, сидевшей на кровавой земле, оплакивая своего любимого, задела в душе Виолы струну, которая никогда прежде о себе не заявляла.
Она не смогла бы в точности сказать, что это за чувство, но оно было не из неприятных – напротив. Кажется, впервые с давних пор Виола почувствовала в своем ожесточившемся от лишений и сражений теле дуновение жизни.
Оно будто небольшое пламя зародилось, где-то в глубине ее души, и с каждой слезинкой, стекавшей по лицу служанки, оставляя белый след, становилось больше и ярче, пока не согрело не только живот, но и оцепеневшую от горя душу.
И, будто желая пробудить в себе жизнь, Виола зашагала через поле сражения к служанке - молодая женщина-рыцарь в доспехах, покрытых землей и кровью, со щитом и фамильным мечом за спиной.
Каждый ее шаг слегка проваливался в землю, будто она шла по болоту - так сильно земля была пропитана кровью, и было, похоже, что еще долго здесь ничего не будет расти.
Служанка подняла глаза, когда Виола подошла к ней, поправила широким жестом свои запутанные волосы и небрежно отбросила в сторону к ногам мертвого сарацина тяжелый сковывающий ее шлем. Кожаные доспехи на его груди были в клочьях - клинок легко прорезал их, будто тонкую ткань.
Глаза служанки были большими, как голубиные яйца, глаза заплаканные от слез и выпачканные грязью. Тем не менее, они не скрывали ее естественную красоту.
Она качала на груди голову мертвеца - черноволосого воина из Никеи, у которого опухший язык высовывался изо рта подобно мертвому червю.
Из груди воина торчала стрела. Женщина вопросительно посмотрела на Виолу и со страхом отодвинулась прочь, когда Виола воткнула свой меч рядом с ней в землю.
- Не бойся, дитя мое, - сказала она успокаивающим голосом, - Тебе нечего меня бояться.
И, будто оправдывая свои слова, Виола опустилась рядом с ней на колени. Виоле показалось, что она уже видела ее в лагере. Она была одна из тех девиц, которых герцог возил в своей свите, чтобы веселить мужчин между боями.
Ее длинные, волнистые черные волосы были затянуты на затылке ободом - вероятно, подарок от мертвого воина, которого она так тесно прижимала к себе. И, похоже, погибший воин оставил служанке еще одно наследие, так как ее юбка на животе предательски округлилась.
- У тебя ребенок под сердцем, - сказала Виола тихо, - Его ребенок, да?
Ее взгляд скользил между лицом мертвого и его ногами и лицом девицы. И только тут, вблизи, она осознала, насколько она еще молода - шестнадцать лет, не больше.
Красивое юное создание из сельской местности, которая надеялась через связь с воином из Никеи порвать с жизнью между свинарником и сеновалом.
Ничего из этого теперь не выйдет, поскольку состоятельные господа из высших кругов никогда не женятся на бывшей служанке, тем более с таким бременем.
Служанка испуганно смотрела на Виолу, как смертельно раненая косуля, которой грозит опасность. Все же, она взяла себя в руки, и, запинаясь, сказала тихим, ломающимся голосом, продолжая любовно поглаживать волосы мертвого:
- Мы хотели пожениться. Он сказал: «Как только султанат падет, мы вернемся в Никею и вступим в священный союз. Он сказал, что мы создадим семью. Теперь он мертв, и я… мы...
Она посмотрела на себя, на не рожденного ребенка в своем животе, и голос ее осекся. Новые слезы заполонили глаза, и она начала горько плакать, сотрясаясь от рыданий, которые не позволяли ей выговорить ни слова.
                35

- Бедный ребенок, - сказала Виола мягко, нагнулась и взяла молодую женщину за руку, которая охотно ей ее уступила и прижалась к ней как к спасительнице, - Бедный, потерянный ребенок…
Служанка крепко прижалась к Виоле и дала выход своему горю, пока та держала ее голову за шею, и своей рукой в кожаной перчатке успокаивающе гладила ее спину.
Виола почувствовала теплое дыхание женщины на своей коже, почувствовала, как ее груди поднимаются и опускаются при каждом всхлипе словно кузнечные мехи.
Как полнокровное сердце, которое всасывает и выпускает кровь, чтобы распространить ее по всему телу, желая зажечь искру жизни в венах и артериях, ритмично всасывает и выпускает два сердечных удара, один громкий матери, другой тихий еще не родившегося ребенка.
И вдруг внутри Виолы пламя взорвалось и превратилось в всепожирающий огонь, охвативший вихрем весь ее живот, все ее нервные окончания, электризуя их, и кажется, на доли секунд лишило ее жизни.
Нос Виолы задрожал, когда она глубоко вдохнула в себя запах крови и разлагающейся плоти, который витал над полем сражения, будто князь тьмы, и запах смерти опьянил ее подобно аромату дорогих духов, дурманя, настойчиво и дурманя ее.
- Бедный, потерянный ребенок, - пробормотала Виола снова, но в этот раз еще более мягким голосом, - Ты еще такая молодая. Тебе нельзя больше страдать.
Скоропалительно покидая Европу, Виола с тридцатью рыцарями села на первый же подвернувшийся ей корабль, уходящий на Восток. Конечно, её намного больше устроило бы прямое плавание до Аскалона, или хотя бы до Аккры. 
Но дожидаться подходящего судна времени не было, поэтому графиня безропотно заплатила чернобородому и немногословному купцу-сицилийцу триста золотых за себя и всех своих спутников.
А уцелело их после стычки с отрядом барона Фоша всего десять душ, включая Люси и начальника её охраны старого Ювенала. И после шести недель плавания оказалась, наконец, на восточном побережье Средиземного моря.
Тут девушка позволила себе краткую передышку. Потому что с непривычки даже она, не смотря на свой юный возраст и отличное здоровье, была измучена длительным пребыванием в море. А Люси буквально слегла от недомогания в первый же день плавания, когда неожиданно подул порывистый ветер, и судно ушло, глубоко зарываясь носом в волну.
Бетруччо, владелец судна, ухмылялся в густую курчавую бороду, наблюдая, как суровая и неистовая Виола, которую он мысленно окрестил "красоткой", мучается приступами морской болезни.
Виола искреннее сочувствовала страданиям служанки, но помочь ничем не могла, поэтому, едва ступив вновь на твердую землю, пообещала ей, что они проведут на суше хотя бы неделю.
Хозяйственный Ювенал тут же занялся поисками пристанища для своей госпожи, а заодно и подходящего судна для дальнейшего плавания, которое, хоть и обещало быть коротким, не относилось к разряду безопасных.
У побережья, по словам местных жителей, орудовали пираты - и язычники, и свои братья христиане, успешно соперничая друг с другом в жестокости и кровожадности.
Пока же преданный слуга готовил своих людей к продолжению их странствия, юная графиня Гарская восторженно впитывала подробности нового мира и новые впечатления.
Антиохия - первый восточный город, который Виола увидела в своей жизни, буквально потряс девушку. До этого она представляла себе Святую Землю выжженной солнцем неприветливой пустыней, полной опасностей.
Окрестности Антиохии больше напоминали рай земной. Пышная экзотическая растительность, буйство цветов, дворцы, в которых элементы греческой архитектуры причудливо перемешались с арабской.
Поражающие воображение крепостные укрепления, по сравнению с которыми бастионы Гарска казались игрушечными. После отвоевания города у арабов стены еще более укрепили: их толщина была такова, что, согласно рассказам старожилов, на них могла уместиться четверка лошадей.
В стены были встроены 450 башен. В юго-восточной части города, в наиболее возвышенном его районе - на склоне горы Сильпиус, находилась основательно укрепленная сельджуками внутренняя цитадель.
А у подножия этой крепости-дворца день и ночь волновался по-восточному пестрый базар.
В добавок к местным жителям - грекам, евреям, туркам, армянам, - город кишел паломниками из Европы - торговцами, рыцарями, монахами, пилигримами.
Все нации и культуры смешались тут в шумную многоголосую толпу, отголоски бурной жизни которой долетали даже в такое спокойное и чинное заведение, как постоялый двор, или как его называли на восточный лад, караван-сарай Кривого Исаака.
Это прибежище знатных путников представляло собой большое просторное здание в восточном стиле, поражающее воображение роскошью персидских ковров, насквозь пропитанное запахами лавра, сандалового дерева и египетских благовоний, и было расположено примерно на полпути от в Селевкийской гавани до базарной площади Антиохии.
Хозяин, - пожилой еврей, - был сама любезность. Сходу оценив молодость и красоту постоялицы, что в обрамлении графского титула должно было представлять немалый интерес для местной знати, Исаак попытался было ввести Виолу в свет.

                36

Однако девушка не стремилась к обзаведению знакомствами, - воспоминания о короле отце все еще были слишком свежи в её памяти. Она даже не рискнула называть еврею свое родовое имя, превратившись из Виолы Элурской в Улу Монфорт, - девушка укрылась за фамилией своей покойной матери миледи Алисы Монфорт.
Эта маленькая хитрость, как мы узнаем позже, пошла скорее во вред, чем во благо, но, увы, даже самые дальновидные люди  не в состоянии предугадать событий собственного будущего, что уж говорить о юной едва достигшей восемнадцати лет девушке.
К исходу четвертого дня своего пребывания в Антиохии Виола уже вдоволь наглазелась на диковинных зверей-верблюдов, управляющих ими загадочных бедуинов в белых бурнусах, остатки некогда гордых минаретов, разрушенных христианами в знак торжества креста над полумесяцем.
Испробовала множество диковинных фруктов, вроде апельсинов, или инжира, восточных сладостей и начала понемногу чувствовать себя уверенно в этом новом для нее мире.
Настолько уверенно, что решила сегодня отобедать в общем зале. Не смотря на протесты Ювенала.
- Благородные дамы не трапезничают со сбродом, миледи. - Недовольно поучала он ее.
- Это не сброд, Ювенал. Это святые люди. Паломники. Пилигримы.
- Святые люди? - Люси презрительно скривилась. - Вот только выглядят они, как разбойники. И ведут себя так же. Попомните мое слово, госпожа.
Но Виола на этот раз настояла на своем. Трактир Кривого Исаака был двухэтажным. Внизу в общей комнате мог рассчитывать на кусок хлеба любой путник, способный заплатить за обед.
Практичный еврей не брезговал любой платой, будь то золото, или медяки. На втором этаже трапезничали постояльцы караван-сарая из тех, кто познатнее да позажиточнее.
Сегодня наверху было почти пусто, лишь Виола в сопровождении Ювенала и Люси, да двое византийских купцов, о чем-то вяло переругивающихся в углу.
Внизу, наоборот, было негде яблоку упасть. Сброд веселился  с непосредственностью людей, которых невзгоды приучили не задумываться о завтрашнем дне.
Среди посетителей трактира сновали жонглеры и шлюхи. Зрелище чем-то напоминало Виоле людскую в Берге в те времена, когда отец и брат были еще дома, и в замок наведывались гости.
Рыцари гуляли на верхних этажах донжона, а челядь, слуги и оруженосцы внизу, на дворе и в подвале. Только тут народу было намного больше, да и картина выглядела в целом экзотичнее. Восток.
Графиня так увлеклась зрелищем, что невольно вздрогнула, когда кто-то тронул её за рукав. Молоденький иудей, один из слуг Исаака, с поклоном протягивал ей какой-то клочок бумаги.
- Записка, миледи. Велели вам передать.
- Кто велел? - Тут же забеспокоился подозрительный Ювенал.
- Человек какой-то.  В дорожном плаще,  - слегка растерялся мальчишка. - Лица я не разглядел.
Виола осторожно развернула бумагу. И побледнела так, что служанка испуганно схватилась за сердце.
- Это про моего отца.
- Если вам не безразлична судьба короля Франциска II, - гласила записка, - приходите сегодня в восемь в лавку ковров и пряностей, что держит купец Иаков возле башни “Двух Сестер”.
- Про сира Франциска? - не поверил Ювенал. – Но кто мог написать вам о нем? Вы ведь даже имя короля тут не упоминали!
Рыцарь принялся подозрительно оглядываться, тяжелым взглядом обводя посетителей, словно надеялся угадать, который из них отправил послание для его хозяйки.
Увы, людей в дорожных плащах среди народа, набившегося в трактир, была чуть ли не половина.
Тем временем рыцарь добрался, наконец, до караван-сарая, привязал своих лошадей у коновязи и бросил медяк мальчишке-служке.
- Накорми.
Ночлег у кривого Исаака стоил дорого, но на кубок паршивого вина, пожалуй, денег хватит. Хоть рыцарь приехал сюда не за вином.
- Я ищу женщину по имени Улу Монфорд. - Без обиняков обратился он к виночерпию, разливающему резко пахнущую брагу в грубые деревянные кружки. Старый еврей даже бровью не повел, задумчиво посмотрел сквозь рыцаря.
- Налить вам вина, господин?
Тут же его помощник, которому предусмотрительный Ювенал два дня назад расщедрился на целый золотой и строго-настрого велел предупреждать его, Ювенала, если вдруг кто-то будет спрашивать про миледи Улу Монфорд, боком выбрался из-за винной бочки и понесся на второй этаж.
- Госпожа, рыцарь, там внизу… Какой-то человек ищет вас.
- Что за человек, где?
- Вон там, разговаривает с виночерпием.
- Думаешь, этот тот человек? - Прошептала Виола, стараясь повнимательнее разглядеть незнакомца.
По виду он напоминал рыцаря, а запыленная одежда и усталый вид свидетельствовали о том, что мужчина прибыл издалека. Наверняка, именно он принес вести про её отца.
- Говорят, эта дама остановилась у вас. - Невозмутимо продолжал свои расспросы рыцарь. - Для меня это очень важно.

                37

Он неторопливо протянул еврею серебряную монету. Последнюю. Тот равнодушно кивнул.
- Наверху.
Таким образом, пока рыцарь глазел наверх, силясь рассмотреть таинственную Улу, графиня с не меньшим, а то и с большим любопытством разглядывала его самого.
Разглядывала, в волнении заламывая пальцы. Наконец, девушка не выдержала.
- Миледи, куда вы? - Забеспокоился Ювенал, когда его госпожа с решительным видом вскочила с места и направилась в общий зал.
Рыцарь видел, что дама поднялась, видимо, собираясь уходить. И, решив, что слишком уж откровенно глазеть на незнакомую женщину – слишком неучтиво, повернулся спиной к балкону для знатных господ, подставил виночерпию кружку.
- Сэр рыцарь…
Мелодичный женский голос, полный тревоги,  прямо за плечом застал его врасплох.
Та самая девушка, лицо которой он пытался разглядеть на балконе, стояла буквально в двух шагах от Рене. Изумленный рыцарь невольно отметил, что она еще очень молода, эта будущая жертва таинственных наемных убийц, в сущности, почти девочка, и вряд ли успела перед кем-нибудь серьезно провиниться.
- Заклинаю, скажите мне, что он жив!
В голосе Виолы, которая была уверена, что разговаривает с человеком, приславшим ей записку, звучала трогательная мольба.
- Кто? - Окончательно растерялся Рене.
Коренастый мужчина средних лет с суровым взглядом светлых глаз возник за спиной незнакомки. И уставился на рыцаря в высшей степени подозрительно. Что ж, приятно убедиться, что юная красавица не полностью беззащитна.
- Мой отец.
- Я не могу вам этого сказать, миледи, - осторожно заметил Рене. - Я этого не знаю.
- Боже мой! - Девушка закусила губу. - Тогда скажите мне, что вы знаете. Что с ним? Где он? В плену?
Рыцарь в этот миг чувствовал себя по меньшей мере неловко. Девица явно принимала его за кого-то другого.
- Простите, миледи. Я не имел чести знать вашего отца. - Пробормотал он виновато. - И судьба его мне тем более неизвестна.
Скулы Виолы побелели.
- Разве не вы написали мне записку? - Растерянно спросила она, в свою очередь смутившись.
- Клянусь Телом Господним, нет. У меня и в мыслях не было писать вам!
 - Но… - Девушка запнулась, из бледной становясь пунцовой.
Она уже поняла, что обозналась, и буквально набросилась со своими расспросами на совершенно постороннего мужчину. Какой позор! Что он про неё подумает? 
- Зачем тогда вы спрашивали обо мне?
Рене вздохнул. Кто-то из слуг уже успел проболтаться. Глупая ситуация. Слова Рене сами по себе звучали неубедительно, а уж в пересказе третьего лица превратятся  в дешевую байку из набора восточных страшных сказок.
- О, миледи! - Рыцарь постарался, чтобы голос его звучал патетично. - Я спрашивал о вас потому, что ваша красота потрясла меня с первого взгляда. Я хотел разузнать имя ангела, мелькнувшего перед моим взором.
Виола явно не была настроена выслушивать куртуазные любезности.
- Вы!… - Она готова была вспылить, но вовремя вспомнила, что сама начала этот разговор.
- Прошу меня простить, сир рыцарь. - Поджав губы и опустив взгляд, девушка присела в демонстративно учтивом поклоне. - Я тронута вашими словами, но сейчас, увы, я должна идти.
- Вы разбиваете мне сердце, миледи, - трагическим голосом отреагировал Рене, продолжая разыгрывать почитателя женских прелестей.
- Будет ли недостойному подобной чести несчастному позволено увидеть вас вновь?
- Не думаю, что смогу вознаградить вашу любезность. - Отрезала девица.
Надо же, ему, похоже, отказали. Во взаимности. С ходу.
- В следующий раз сначала умойся, - в мыслях ехидно присоветовал себе Рене. Он поклонился даме в ответ, но дама уже почти бежала прочь.
- Этот человек мне не по нраву, - пробормотал в спину Виоле Ювенал. - Он лжет, госпожа. О том, что пытался выведать ваше имя. Он его уже знал.
- Ах, оставь, Ювенал, - графиня была слишком расстроена, чтобы раздумывать о новоявленном воздыхателе. - Мне нет никакого дела до этого рыцаря.
- Зато ему, похоже, есть дело до вас, госпожа.
- Тем хуже для него. - Виола упрямо вздернула подбородок. - У нас есть заботы и поважнее. Судьба моего отца. В восемь нам нужно быть у башни “Двух Сестер”.
Оставшись в одиночестве, Рене одним глотком ополовинил кружку, почти не почувствовав вкуса щедро разведенного водой вина. И задумался.
Выходит, девушка оказалась настоящая. Значит, и угроза над её жизнью нависла тоже настоящая. Горе-поэт не соврал и не бредил. И что прикажете делать?
Наверное, он зря изображал из себя поклонника, набивающегося в ухажеры. Теперь благовоспитанная девица его и близко не подпустит.
                38

Поговорить с её спутником, тем, сероглазым, с тяжелым взглядом? Объяснение обещает быть занятным.
Рыцарь вышел на двор, в задумчивости облокотился на коновязь, наблюдая, как обе его лошади, измученные долгой дорогой, жадно прикладываются к торбам с овсом.
Солнце клонилось к горизонту, сползало вниз сквозь полосы багрово-алых вечерних облаков, а вслед за ним уходил изнуряющий дневной зной, уступая место приятной вечерней прохладе.
- Девушка спрашивала о своем отце, упоминала о какой-то записке.
Крестоносец тряхнул головой, словно пытаясь таким простым способом навести порядок в мыслях.
- Проклятье, невозможно составить верное представление о происходящем, когда перед глазами лишь разрозненные осколки сложной мозаики.
Тоненькая фигурка, закутанная в светлое покрывало, торопливо выскользнула из жилой половины караван-сарая. Рене не узнал бы Виолу, - он вообще не имел привычки зря таращиться на женщин, - зато сразу узнал сероглазого.
Тот, похоже, тоже его признал, нахмурился, и что-то быстро зашептал девушке. Она отрицательно замотала головой и ускорила шаг. Следом за рыцарем и его госпожой следовали еще четверо вооруженных охранников.
- Вечерние прогулки - не самое подходящее занятие для дамы, за голову которой уже заплачено две сотни монет, - мысленно выругался Рене.
Он, как и положено доброму христианину, был набожным человеком и искренне верил в божьи знаки и знамения.
Рассудив, что еще одна встреча с Виолой - неспроста, и таким образом провидение уже решило все за него, рыцарь поправил меч на поясе, и последовал за девушкой.
Не так близко, чтобы вызвать неудовольствие и упреки в преследовании, и не так далеко, чтобы случайно потерять из виду в толпе.
Башня “Двух Сестер” находилась в нижней части города. В квартале бедноты. Если бы Виола расспросила про этот район местных жителей, те, конечно, отсоветовали бы знатной даме посещать подобные места.
Но графиня и её люди были приезжими в Антиохии, и слишком мало знали про опасности, поджидающие неосмотрительных путников на улицах этого восточного города.
Рене был гораздо более осведомлен о трущобах - маршрут, выбранный Виолой, заставлял его все сильнее хмуриться и даже иногда чертыхаться.
- Этот человек из харчевни. Он все еще следует за нами. - Недовольно заметил Ювенал, придерживая девушку за локоть.
Та лишь возмущенно сверкнула глазами. Видно, этот рыцарь сродни негодяю Фошу. И не считает зазорным бесцеремонно преследовать приглянувшихся ему женщин.
- И что ты предлагаешь, Ювенал?
- Вернуться в караван-сарай. - Ювенал, похоже, тоже вспомнил про барона Фоша. - Сейчас этот тип один, но кто знает, может, где-то рядом слоняются его люди. Стоит ли рисковать?
- Стоит, Ювенал. Речь идет о моем отце! Тем более, сдается мне, мы почти у цели.
Улочка стала совсем узкой, резко пошла на подъем. Бедные глиняные домишки по обе стороны дороги лепились друг к другу плотно и бестолково.
И, наконец, уперлась в грязную рыночную площадь. С запада её окружал изгиб крепостной стены, под которую, судя по запаху,  жители окрестных хибар повадились сливать нечистоты.
Там же, кто - лежа, кто - сидя, дремали оборванные нищие. Дальше тянулись лавки торговцев и ремесленников. Коврами тут приторговывал каждый второй.
Виола остановилась, в растерянности озираясь. Пыталась определить, какая из этих многочисленных лавок принадлежит Иакову. И тут же смуглый старик в рваном халате бесцеремонно дернул её за рукав.
- А ну, посторонись! - Ювенал тут же ухватил бродягу за шиворот.
- Миледи Монфорд? - Прошепелявил тот, демонстрируя ряд гнилых зубов. - Туда. Вас ждут.
Вход в лавку был завешен куском плотной белой ткани - излюбленной в здешних краях защитой от пыли и насекомых.
- Я войду первым. - Предупредил хозяйку Ювенал. - Потом вы, госпожа. А потом слуги.
Прихожая была тесной, полутемной, заваленной каким-то тряпьем.
- Подождите здесь, - велела Виола стражникам. Ювенал тем временем, отодвинув еще один полог, оказался в самой лавке. Девушка последовала за ним. Стены большой комнаты были полностью завешены коврами и пестрыми платками. 
- Эй, хозяин! - Громко позвал рыцарь. Хоть бродяга и заявил, что "их ждут", в лавке было пусто.
Вдруг Виола, которая не находила себе места от волнения, заметила, как большой ковер за спиной Ювенала, закачался, словно от ветра.
- Ювенал, сзади! - Испуганно выкрикнула девушка. Но развернуться рыцарь уже не успел. Ковер, оборвавшись, упал на пол, - из темной ниши в стене стремительно выскочили двое. Тускло блеснула сталь, и преданный слуга графини осел на землю с рубленой раной плеча.
Виола попыталась закричать, но что-то болью сдавило горло. Кто-то невидимый умело обмотал шею девушки веревкой, туго затянул петлю, - графиня судорожно хватала ртом воздух, тщетно цепляясь немеющими пальцами за впивающуюся в нежную кожу удавку.
Она слышала приглушенные стоны и предсмертные хрипы - это совсем рядом, прямо за стеной убивали её людей. Потом, сквозь алый туман в глазах девушка увидела, как над ней навис еще один человек, смуглый, страшный, с белым бельмом вместо левого глаза. Быстрым движением одноглазый разорвал платье Виолы почти до пояса.

                39

- Ну, и где эти бумаги. - Прошипел он. - Сказали, что она повсюду таскает их с собой.
При виде обнаженной девичьей груди единственный глаз убийцы похотливо заблестел.
- Святые отцы… нам позволили… развлечься… - Пробормотал он, плотоядно утирая губы. - Ослабь чуток. С живой дамой забавляться приятнее, чем с покойницей. Давай её на пол. Стоя - оно несподручно будет.
Девушка в сопровождении слуг вошла в лавку. Поздновато для покупок. Оставив Рене размышлять, стоит ли ему продолжать изображать назойливого ухажера, - эта роль, по правде говоря, совсем не нравилась рыцарю, - и пойти следом, или ждать на улице.
Сомнения его были развеяны самым неожиданным способом. Из двери на улицу буквально вывалился окровавленный человек. Он прохрипел что-то нечленораздельное, и беднягу тут же за ноги втащили обратно. Рене больше не раздумывал. Обнажив меч, он бросился вовнутрь.
Прямо у порога рыцарь споткнулся о тело. Тот даже с того света умудрился сослужить Рене хорошую службу, - сокрушительный сабельный удар, который был направлен в плечо слуги, пришелся чуть выше рыцаря, по дверному косяку.
Коридор был слишком тесным для длинного двуручного меча, поэтому Рене без сожалений воспользовался кинжалом, вонзив его в живот задевавшемуся бандиту.
Тот захрипел и рухнул на колени. Рыцарь грубо оттолкнул умирающего в сторону, освобождая себе проход. Дамасская сталь разорвала ему рубаху, без толку царапнув по переплетению кольчужных колец.
Рене двинул нападающему латной рукавицей по подбородку. Человек в белом бурнусе врезался спиной в тонкую перегородку, разделяющую лавку на части, проломил её и, запутавшись в ковре, покатился по полу.
Рыцарь шагнул в пролом за ним следом. Комната была не чета прихожей. Вот где простор для длинного меча. Он зарубил еще четверых, потом у рыцаря появился миг для передышки, и Рене удалось отыскать взглядом девушку, почти незаметную под навалившимся на неё массивным мужским телом.
Из мужика с только что спущенными штанами воин, обычно, никудышный. Тот попытался, конечно, вскочить, но Рене одним ударом меча уложил его обратно. Навсегда. После следующего удара подельник отправился прямиком в гиену огненную следом за приятелем.
Брезгливо отшвырнув труп насильника в сторону, рыцарь торопливо освободил шею девушки от веревки.
Виола была белее мела, губы синие, а глаза - два черных круга, темные, безумные.
Рене сильно встряхнул её за плечи.
- Дыши! Дыши же!
Девушка была вся в крови, но кровь эта, похоже, не её, а зарубленного рыцарем человека. Он пытался на глаз определить, насколько пострадала девичья честь.
Рене, определенно, не имел большого опыта в подобных осмотрах, но, кажется, сегодня девице повезло и насильник не успел многого. Красные пятна, - следы грубых рук на груди, - это всего лишь синяки, недели через две сойдут без остатка. След от веревки на шее будет заживать дольше.
Бедняжка тем временем судорожно вцепилась в руку мужчины, её трясло от пережитого ужаса.
- Тише, тише.
Рыцарь попытался успокаивающе погладить девушку по голове. Эта неловкая попытка остановить грядущую истерику привела к прямо противоположному результату.
Виола подалась вперед, уткнувшись лицом в плечо спасителя, и разразилась бурными рыданиями.
Рене осторожно обнял её за плечи. Трудно было сказать, принес ли подобный жест облегчение девушке, но мужчину он подействовал с точностью до наоборот.
Виола была полураздета, - остатки изорванного платья уже почти ничего не скрывали из того, что подобает прятать от чужих взоров благопристойной даме, - плечи её оказались еще по-девичьи острыми, хрупкими, кожа - мягкой и бархатистой на ощупь, а распущенные в беспорядке волосы почему-то до головокружения пахли фиалками.
- Нашел, о чем думать, о фиалках! - Окончательно разозлился на себя рыцарь. - Впору повалить девчонку обратно на пол и закончить то, в чем не преуспели насильники.
А думать Гийому, и, правда, было о чем. Дом был полон каких-то шорохов и тихих шагов, а рыцарь, если честно, слабо представлял, скольких головорезов можно нанять за две сотни золотых. И он вовсе не был уверен, что отправил на тот свет всех из них.
Поэтому Рене требовательно отстранил от своего плеча залитое слезами девичье личико.
- Тише, умоляю вас.
И в подтверждение своей просьбы зажал Виоле рот ладонью. Заглушая всхлипы.
Девушка покорно кивнула. Мужчина торопливо поднялся сам, а потом одним рывком поставил её на ноги. Быстро сдернул с прилавка какой-то платок, из тех, что побольше.
Накинул графине на плечи. Та не отреагировала, - широко раскрытыми полными слез глазами она уставилась на бездыханное тело старого Ювенала.
- Ювенал…
                40

- Рене даже не понадобилось времени осматривать лежащего с разрубленным плечом человека. Там и так все было понятно. Рыцарь перекрестился.
- Он будет жить. Но нам нужно уходить, миледи.
- Мы не можем бросить доброго христианина, словно паршивого пса - без перевязки. - Неожиданно запротестовала девушка.
- Слуги донесут его до дома.
Она, конечно, была права. И неправа тоже. Но у Рене не было времени пускаться в пространные объяснения.
Он достаточно повидал на своем веку добрых христиан, которые приняли смерть намного более мерзкую, чем Ювенал. Поэтому рыцарь просто бесцеремонно схватил Виолу за руку и поволок за собой на улицу прочь из лавки.
Девушка спотыкалась и шаталась на ходу, словно пьяная. Увы, Гийом не мог сейчас позволить себе взять её на руки, предпочитая держать в руке меч.
Со стороны они, наверняка, выглядели живописной парной, - рыцарь в измазанном свежей кровью плаще хауберге, и растрепанная заплаканная девушка, наскоро закутанная с ног до головы в огромный пестрый турецкий платок.
- Сир рыцарь, отпустите меня! - Наконец, тихо взмолилась Виола, с трудом поспевающая за широкими шагами Рене. - Я задыхаюсь.
Тот послушно выпустил руку девушки, и она, пошатнувшись, едва не рухнула на дорогу. В последний миг рыцарь успел подхватить даму за талию, тем самым, удержав ее от падения.
- Проклятье, опять этот запах. Фиалки!
- Меня зовут Рене Гийом. Сэр Гийом. - Сообщил он, чтобы хоть, как-то отвлечься от крамольных мыслей о цветах и трогательной красоте юных девиц. Не самый подходящий момент для близкого знакомства, ну, да ладно.
- Как ваше имя?
- Вы ведь знаете, - выдохнула Виола.
- Знаю. Но хочу, чтобы вы сами мне сказали.
- Улу. - Девушка запнулась, но Рене простодушно отнес это дрожание голоса на счет следа удавки на её шее, - Улу де Монфорт.
- Как много у вас осталось слуг, миледи Монфорт? - продолжал допытываться он. - Как скоро вы сможете нанять себе новых охранников?
- Шестеро. - Прошептала графиня. - И еще служанка Люси. Почему вы спрашиваете?
- Потому что кто-то всерьез намерен вам убить, миледи.
-  За что? Я никому не сделала ничего дурного? - она задумалась.
- Иногда именно за этот и убивают. То, что произошло в лавке - не случайность. Какого дьявола вас туда понесло? - Не удержался от богохульства рыцарь. - В такую дыру да еще в такое время?
- Это не ваше дело! - Вспыхнула Виола.
- Да ну? - От такого нахальства Рене аж поперхнулся.
- Это из-за моего отца. Вы все равно не поймете. Вы… - Тут девушка вдруг сообразила, что пытается надерзить человеку, спасшему ей жизнь. И окончательно смутилась.
- Прошу меня простить, сир Гийом. За мою недостойную неучтивость. - Она жалобно шмыгнула носом. - Моя благодарность…
- Если хотите кого-то отблагодарить, при случае отблагодарите Жана. Это его заслуга, что я за вами увязался, - заметил рыцарь.
- Кто такой Жан?
- Один мальчишка. Франк. Менестрель. Он подслушал обрывок разговора, в котором речь шла о вас. И рассказал мне. Я, глупец, ему не поверил. Вернее, не совсем поверил.
Тут Рене посетила весьма неприятная мысль о том, что Жану, возможно, тоже угрожает опасность. Если таинственные убийцы проведают, почему их предприятие закончилось неудачей. Конечно, это могут быть всего лишь беспочвенные страхи. Но все же…
Рыцарь вновь ухватил Виолу за руку.
- Пошли. Мы уже совсем рядом.
Прислуга Кривого Исаака во дворе караван-сарая уставилась на них почти с ужасом. Но Рене было сейчас не до испуга служек. Решив, что его спутница теперь находится в относительной безопасности, он собиралс, как можно скорее наведаться в монастырь к менестрелю.
Убедиться, что с мальчишкой все в порядке. Рыцарь торопливо седлал лошадь, - к счастью, в отличие от него самого, хотя бы благородному животному удалось немного отдохнуть и насытится, - попутно выговаривая девушке:
- Ночью никуда из комнаты не выходить, дверь сторожить. Советую не скупясь заплатить еврею - он вам мигом подыщет подходящую охрану. Здесь вам не Европа.
Растерянная, Виола не спешила бежать со двора и запираться в своих покоях, испуганно наблюдая за сборами рыцаря.
- Уезжаем! Скорее уезжаем отсюда. Ловушка.
Этот человек был для баронессы посторонним, незнакомцем, которого она впервые в жизни увидела всего несколько часов назад. Тогда девушка отвернулась от навязчивого ухажера почти с пренебрежением.
Но сейчас Виола дрожала от ужаса при мысли, что останется одна. Собственные слуги больше не казались ей надежной защитой, а за каждым углом мерещился злодей с удавкой.
Она боялась Исаака, - все евреи продажны, боялась его слуг, - вдруг и среди них скрываются убийцы. Боялась собственной тени. Единственным, кому она готова была довериться, был её случайный спаситель, но и он, похоже, собирался её покинуть на произвол судьбы.
- Миледи, почему вы еще здесь? - недовольно осведомился Рене, обнаружив, что девушка все еще стоит рядом, неловко кутаясь в платок.
                41

- Сир Гийом, вы уезжаете? - Страх, звучавший в голосе Виолы, мог разжалобить даже камень.
- Да. Я вам больше скажу, миледи, я очень тороплюсь.
- Но, почему? - Голос графини опасно задрожал.
- Что значит, почему? - Слегка опешил мужчина. - По делам.
- Я вас чем-то обидела? - На ресницах девушки вновь заблестели слезы.
- Простите меня! Я не хотела.
- Нет, дело совсем не в этом. - До Рене не сразу дошло, что его, похоже, чуть ли не умоляют остаться.
- Дело не в вас. Только не надо смотреть на меня так. - Он всегда терялся при виде женских слез. - Я не собираюсь штурмовать в одиночку Дамаск, или Яффу. Просто.… Мне нужно срочно навестить.… Одного моего друга. Это очень важно.
- Это она не за меня, а за себя боится, - напомнил себе рыцарь, дабы вернуть хладнокровие. - В страхе за собственную жизнь нет ничего предосудительного. Просто не нужно принимать все так близко к сердцу.
- Не оставляйте меня! - Почти выкрикнула баронесса. - Заклинаю вас. Только не сейчас.
По глазам её было видно, как остатки благопристойности сражаются в душе девушки с паническим страхом. Она шагнула к Рене, и рыцарю показалось, что девушка сейчас рухнет  перед ним на колени.
Это было уже слишком. Мужчина, бросив повод, подхватил пошатнувшуюся даму, и она, в который уже раз за сегодня, оказалась в его объятиях.
- Хорошо. - Сдался рыцарь, покорно опуская голову. - Я вернусь. Обещаю. Утром. Или даже сегодня ночью. Нет, ночью меня просто-напросто сюда не впустят. Утром. Это вас устраивает, миледи?
- Поклянитесь, - чуть слышно потребовала Виола, сама толком не понимая, что с ней происходит.
- Клянусь Гробом Господним, - послушно пообещал Ран. - Только не надо плакать, миледи. Видеть этого не могу.
- Плакать больше не буду, - юная королева по-детски непосредственно шмыгнула носом, и мужчине вдруг отчаянно захотелось её поцеловать.
Быстро отпустив девушку, рыцарь торопливо вскочил в седло, понимая, что если дело пойдет так и дальше, он вообще никуда не поедет.
- Утром, - напомнил он, оглядываясь через плечо.
Виола неуверенно кивнула. У неё кружилась голова, и сердце пойманной птицей трепыхалось, где-то в горле. И все это вместе сейчас мало было похоже на страх. Но вот, как это называется, девушка не знала.
- Скорее берите с собою служанку и едем.
- Что случилось?
- Люди барона Фоша рядом, их много и нам от них не отбиться.
- Тогда вперед! Жаль, рядом нет моего мужа и его друзей.
- Где же они?
- Уехали на совещание к графу Раймонду Тулузскому.
Но это можно будет осуществить только после захода солнца. И не кричи так сильно.
- Ой, я совсем забыла, что мы тут не одни, - она перешла на шепот, - что для этого нужно? И как я сбегу?
- Тебе надо будет всего лишь сесть на коня и мчаться во весь упор отсюда. И старайся не возвращаться. Беги в лагерь. Там тебе будет лучше.
- Спасибо тебе огромное, Рене, - она обняла его за шею, - я так тебе признательна.
- Благодарить будешь потом, когда будешь далеко отсюда.
Его улыбка была такой теплой. Как же она благодарна этому человеку. Он помогает ей сейчас, он спас ее тогда.
- Я никогда не забуду все то, что ты для меня сделал. Я этого не заслужила.
- Ошибаешься, ты это заслужила и даже очень.
- Но как же ты? Ведь они могут понять, что это ты помог мне бежать.
Рене смотрел в эти завораживающие глаза, полные тревоги и понимал что прав был тогда, когда сам себе поклялся никогда не бросать ее в беде.
- Виола, - он взял ее ладони в свои, - не стоит волноваться обо мне. Не забывай кто я. Я - шпион и я никогда еще не попадался на таких вещах.
- Теперь мне тоже не суждено попасться. Они будут думать, что ты сбежала сама, без чьей-либо помощи. Ну а теперь мне пора. Я приду за тобой, когда придет время. Но запомни одно - ты никогда не должна никому говорить о том, что я тебе когда-либо помогал. Ты меня поняла?
- Я тебя прекрасно поняла. Никто никогда от меня не услышит, что ты мне помогал. Клянусь!
- Вот и славненько. А теперь мне пора.
- Я буду ждать.
Рене ушел, оставив Виолу одну.
- Мерг, как ты думаешь, они могли далеко уйти?
- Не уверен в этом. Мне кажется, что они должны быть, где-то поблизости.
- Почему ты в этом так уверен?
- Сэр Ран, посудите сами. Мы выехали часов на 6 позже их. Но ведь они не подозревают что за ними погоня. А вот мы едем с огромной скоростью.
- Ну да, - барон Фош не смог не вмешаться, - они не подозревают о погоне, если их не предупредили, конечно. Не думаю, чтобы тот рыцарь не послал своих людей за Виолой.
- Не думаю, что он это сделал ее отец.
- А по моему Ювенал прав. Он мог послать кого-нибудь предупредить уехавших о том, что их преследуют.
- Надеюсь, что вы не правы, иначе мы надолго от них отстали.

                42

- Я тоже на это надеюсь, ох, как надеюсь. Не хотелось бы мне ехать за этой девчонкой в такую даль.
- Вы не хотели бы остаться на ночлег, - предложил через пару часов граф Ран, - мне кажется, что безрассудно ехать, куда-либо ночью. Сумерки уже спустились, надо бы дать отдых лошадям, да и нам самим не мешало бы отдохнуть.
- Я бы предпочел не останавливаться, но вижу, что без этого не обойтись.
Они остановились в лесу.
- Тут будет безопаснее. Нас никто не увидит и костер тут разложить безопаснее. Если, кто и увидит дым, то не сразу догадается, откуда этот дым.
- Ты прав, барон. Но сейчас нам надо подумать о том, чтобы безопасно провести эту ночь.
- Думаю нам нужен сторож. Почему вы на меня так странно смотрите? Кажется, я понял. Видимо, мне суждено сегодня ночью не спать.
- Видимо.
- Но ты не волнуйся, Ран. Тут места безопасные, можешь особо не волноваться. Если захочешь спать - ложись.
- Нет, барон. Я так не могу, я буду всю ночь нас охранять. А теперь самое время позаботиться о костре.
Бегство Виолы Фош не простил своему сброду, перепорол всех. Тут же нанял внушительный отряд местных бродяг, готовых за мизерную плату выполнить, что угодно. Такова специфика местной войны.
Бешеная скачка местных воров и предателей в лагерь рыцарей окончилась успешной. Они настигли Виолу возле лагеря и тихо переправили ее в лагерь сарацинов в отдельной палатке, ожидая барона Фоша и щедрое вознаграждение.
Виоле удалось спрятать в одежде кинжал. Она поклялась, что ни чьи похотливые руки ее не коснуться.
- Лучше смерть, чем позор.
В палатке было темно. Внезапно раздался чей-то шорох. Виола почувствовала, что это обязательно должен быть Рене.
- Рене, ты пришел! - Виола говорила шепотом, но не могла скрыть своей радости и облегчения. Он сдержал слово, он вернулся.
- Неужели ты думаешь, что я мог не сдержать своего слова? Ты ошибаешься, - он смотрел на нее и не мог сдержать улыбки. Она такая юная, такая наивная и в то же время такая храбрая, - а теперь пошли. Нам пора. Сейчас стража ходит где-то на другой стороне лагеря, поэтому нам стоит поторопиться.
- Пошли.
Они вышли из палатки и словно тени, бесшумно шагая, направились в сторону того места, где еще вечером он оставил лошадей.
Как только они добрались до этого места Рене начал давать ей напутствующие указания.
- Виола, если тебя вдруг заметят часовые - ни за что не останавливайся. Скачи во весь упор. Они тебя догнать не смогут. Если все сложится удачно, и ты окажешься в рыцарском лагере без приключений - ничего им не говори. Скажи просто, что тебя решили оставить в покое, не догнали. Не следует им говорить, как ты оказалась в лагере сарацинов.
- Я все поняла.
- А теперь запрыгивай на коня и в путь. И не думай обо мне, - он как будто прочел ее немой вопрос, - со мной все будет хорошо. Думай только о себе. А с тобой мы еще свидимся. Ну, с богом.
- Спасибо тебе за все, Рене. Я тебя век не забуду. Да хранит тебя Господь.
С этими словами Виола унеслась в ночь. Унеслась туда, где ее не будут принуждать делать то, что ей не по душе. Туда, где она сможет быть свободной. Туда, где она когда-нибудь найдет свое счастье.
- Наконец-то я свободна!
Виоле хотелось кричать от радости. Она не смогла сдержать своей радости. Теперь она никому не позволит ее обмануть и схватить. Она свободна и эта свобода для нее слишком дорога.
Виола не знала, сколько она скакала и куда. Она мчалась быстрее ветра, лишь бы только ее не догнали.
Огромная луна освещала ей дорогу, а издали, если посмотреть на силуэт всадницы с конем, казалось, будто ожило мифическое божество. Это было захватывающим видением.
- Вот и лес. Надеюсь, что я добралась именно до того леса, который мы проезжали. Хоть бы я направлялась в правильном направлении, - она как никогда боялась ошибиться дорогой и попасть не туда, куда надо, - Господи, не дай мне сбиться с дороги. Ведь это граница между владениями рыцарей и сарацинов. Если я попала во владения рыцарей, но не те, в которых находится войско отца, а в лагерь Фоша - я пропала.
Страх перед неизвестностью и безнадежность смешивались в ее душе между собой. Она боялась. Боялась того, что, обретя свободу, может потерять более ценное - жизнь.
- Ну, уж нет, свою жизнь я никому не отдам, клянусь! А теперь в лес. Там должно быть безопаснее, - с этими словами она направила лошадь в лес, в надежде на то, что там она окончательно отделается от разного рода страхов.
Она шла по тропинке, с каждым шагом все больше убеждаясь, что именно здесь они проезжали несколько часов назад.
Тропинка вышла на какую-то дорогу. Но девушка предпочла держаться в стороне, чтобы никто не смог увидеть ее.
Она не знала, сколько еще блуждала по ночному лесу, пока не заметила где-то вдали отблески пламени костра.
- Люди! - она была рада.
                43

Но эта радость тут же улетучилась, как только девушка вспомнила прошлые свои скитания в плену. Неужели сейчас ее ждет, что-то похожее на то? Не может быть.
- Надо рискнуть.
Она слезла с коня и начала пробираться туда, где был разведен костер. Она старалась идти бесшумно, но все же некоторые ветки предательски шумели. Ей оставалось только молиться о том, чтобы люди, разложившие этот костер, не услышали этого.
Вот она добралась. Она стояла на опушке маленькой полянки, посередине которой горел костер. Вокруг костра спали два человека.
Это были двое мужчин, силуэт одного из них, кого-то сильно напоминал девушке.
- Глупая, что ты делаешь? Зачем идешь туда? Там опасно, постой, опомнись, - твердил ей разум, но она не хотела его слушать.
Девушка твердой походкой, ведя под узду коня, направилась к еще горевшему костру.
- О нет! - она отшатнулась, как только увидела этих людей. Перед ней был ее Ран.
- Что ему здесь надо? Что он делает так близко к лагерю сарацинов? Ведь здесь не более часа езды. Надо предупредить их, и как можно скорее. Но кто этот второй человек? Ведь я его уже где-то встречала.
Едва она успела это подумать, как услышала позади себя чьи-то шаги. Многие месяцы тренировок сделали свое дело. Теперь она умела расслышать еле слышные шаги животного, а уж отличить крадущиеся шаги человека ей не составило большого труда.
Даже не задумываясь, она обнажила меч и обернулась к противнику в шлеме, резко обрушивая на него удар, что будь перед ней не закаленный в сражениях рыцарь - она смогла бы нанести ему смертельный удар.
Но перед ней стоял человек, готовый сражаться, если понадобится. Только увидев его, она поняла, кем же является этот человек у костра.
- Кто ты? - Виола не хотела сражаться с незнакомцем, поэтому старалась избежать боя любой ценой. А еще... А еще ей надо немедленно бежать, бежать, чтобы предупредить Рана и его друга.
- Виола, милая, ты, в самом деле, хочешь узнать, кто я такой?
- В самом деле.
- Ведь сама будешь виновата.
- Меня это не пугает, можете мне поверить, сэр рыцарь.
- А может, ты еще хочешь узнать, откуда я знаю твое имя, и что мы делаем здесь, в такой глуши, рядом с твоим мужем?
Виола только сейчас поняла, что не подумала об этом. В самом деле, ей стоило бы узнать, откуда он знает ее имя и почему ее муж спит здесь.
- В самом деле, откуда? - она изобразила крайнее удивление, при этом она засунула меч обратно в ножны.
- Мне это известно по одной причине, но тебе не желательно ее знать.
- Почему?
Виола будто не замечала его неодобрительный взгляд, когда направлялась к коню.
- Потому, что мое имя - Фош.
К этому времени Виола уже взобралась на коня, но услышав это имя, она чуть не выпала из седла. За спиной барона толпился отряд всадников.
Конь, словно почуяв ее смятение, встал на дыбы.
- Виола! Я дам команду, и твоему мужу уже ничто не поможет, - Фош, увидев, как ее конь встает на дыбы, пришел в бешенство.
- Этот человек может убить ее Рана, надо немедленно увести отряд разбойников подальше. Двум рыцарям не справится в ночном бое с этими бандитами. - Мысли начали кружиться у нее в голове, - Как это возможно? Я хотела никогда его не видеть, а вышло так, что я его чуть не убила.
- Нет! Это невозможно! Раз это не угодно Господу, то не угодно и мне.
- Но! Поехали! - она пришпорила коня и помчалась прочь от этого злосчастного места.
- Что она делает? Зачем бежит? Не дам я ей снова сбежать.
Полный решимости не дать своей бывшей невесте сбежать барон с отрядом наемников помчался за ней.
- Господи, помоги мне оторваться. Помоги мне спастись. Куда мне деваться? Мне нельзя сейчас к Рану, но и в лагерь тоже нельзя. Но куда?
Она мчалась, продираясь сквозь густые заросли кустов. Она не знала куда бежит, знала лишь, что на карту поставлено все.
- Не уйдешь! - услышала она позади себя крик.
Она хотела обернуться, чтобы увидеть, где Фош, но не могла. Страх сковал ее.
Она слышала, как он приближался. Ночная мгла не могла скрыть стук копыт его лошади. Она отчетливо слышала, как он настигает ее. И с каждым таким разом отчаяние все больше захлестывало ее.
- Я должна сбежать. Должна, чего бы это мне не стоило.
Перед Виолой расступалась ночная мгла. Ночь постепенно превращалась в утро. Это было самым страшным. Утром никуда не спрятаться, никуда не деться от опасности.
И вот лес словно расступился, конь вынес девушку на ту дорогу, которую она видела в прошлый раз. Словно чувствуя желания хозяйки, конь свернул на эту дорогу.
Но она не учла одного. Фошу тоже было намного удобнее мчаться по уже протоптанной дороге.
- Ну, наконец-то, - раздался его голос у нее почти над самым ухом, а потом кто-то резко натянул поводья ее лошади, тем самым, остановив ее. - Куда ты вздумала сбежать от меня, невестушка?
- Это вас не касается, сэр Фош.
- Ошибаешься, еще, как касается.

- Если вы догоняли меня всего лишь из-за надежды получить мои деньги - спешу вас заверить, что вы можете получить и, не женясь на мне, а меня оставить в покое.
- Глупая, неужели она считает, что ему нужны ее деньги? Ему нужна корона и больше ничего.
- Неужели он считает, что я достанусь ему? Уж лучше я проведу остаток своих дней в заточении, в плену, чем стану его женой.
- А теперь поехали обратно. Нечего здесь стоять на виду. И помни, что от удара вот этим отравленным кинжалом, ты будешь умирать медленно и мучительно, если не отдашь мне корону.
- Если ты считаешь, что я передам тебе права на корону, то жестоко ошибаешься.
И не успел Фош, что-то предпринять, как она ногтями царапнула его по лицу со всей силы и пустила коня во весь галоп.
Но Фош левой рукой успел ударить ее в бок отравленным кинжалом.  Наконец возле реки показался рыцарский лагерь. Виола упала с коня возле палаток. Сердце ее все еще бешено стучало после этой сумасшедшей скачки.
Ее нагоняли два всадника. Впереди скакал Ран, а за ним Мерг.
- Ран, - она обернулась к нему, - нам надо отсюда уезжать и чем, скорее, тем лучше.
- Но почему? – он недоумевал, - ты, где вообще была? И почему весь бок в крови?
- Я встретила вас в лесу на поляне, но рядом оказался барон Фош. Я испугалась за тебя, что он позовет на помощь своих разбойников и сарацинов.
- Меня и Ювенала Фош заманил в городе в ловушку. Ювенал был тяжело ранен, защищая меня, но меня спас рыцарь Рене Гийом. Затем он же спас меня из сарацинского плена. Но барон Фош предательски ранил меня отравленным кинжалом.

                44

Через год после описанных событий ко двору короля пришел один из тех бродячих священников, каких стало много на дорогах Европы.
- Какие новости, святой отец? - спросил король.
- Хорошие, - отвечал добродушный священник и улыбнулся. - Вы, наверное, еще не позабыли о принцессе Виоле?
- Нет, - ответил король, хотя он и в самом деле хотел ее забыть.
- И, конечно же, вы не знали, что Виола стала супругой графа Рана Гарского.
- Что? Я об этом слышу в первый раз!
- Это новость. Но если этим известием я вас так удивил, то, пожалуй, удивлю еще и следующим: в походе у них родился сын, маленький граф Лорин, ваш внук, сир.
- Да, - думал король, - она была права: я еще услышал о ней.
И это еще не всё.
С того дня прошло два года. Король устраивал турнир. И он сам не мог себе объяснить, почему он, сидя в ложе, не столько смотрел на арену, сколько вспоминал турнир Виолы.
Однако сколько раз он ни бросал свой взгляд вниз, он постоянно видел, как один и тот же рыцарь сокрушал всех, кто ни попадался ему.
- Он победитель, - подумал король и послал герольдов узнать его имя. Герольды вскоре вернулись.
- Так кто он? - в нетерпении спросил король.
- Увы, государь, это граф Ран, супруг графини Виолы.
И видя, что король помрачнел, герольды удалились.
- Я не могу лишить его заслуженной награды, кто бы он ни был, - подумал король.
И когда Рана увенчали короной и он, гордый, объехал поле, на трибуне раздался голос: "Ты не подвел меня!". Все обернулись туда и увидели светловолосую женщину в голубом платье и с голубыми глазами.
Она стояла как тогда, почти три года назад, и ветер трепал белокурые волосы. И король узнал ее. Нет, он не видел ее лица, он узнал по взгляду: всё тот же гордый, непреклонный и сиятельный взгляд.
И хотя многие рыцари желали смерти Виоле, они все замолкли, как тогда. Виола походила на кречета, запертого в клетке с маленькими птичками: но когда он появляется - все умолкают.
Маленький Лорин после сытного обеда уснул прямо на руках кормилицы.
- Ишь, замаялся, - улыбалась та, покачивая малыша.
Виола закрыла ставни, задернула шторы, уложила сына в колыбель. Снаружи ярился гром, сгустившуюся тьму разрывали проблески молний, барабанил дождь.
- Иди, отдыхай, - кивнула она кормилице.
Дверь в кабинет пару раз хлопнула - оттуда рвался холодный ветер. „Видно, забыли окно закрыть“, - с такой мыслью Виола прошла в кабинет.
Она отдернула портьеры, которыми играл ветер, чтобы закрыть дверь на террасы, и остановилась. Там, под проливным дождем стоял король.
Его фигура в черных одеждах была тонкой и зыбкой. Он опирался на балюстраду, ссутулившиеся плечи чуть заметно подрагивали.
Виола помедлила, решилась, ступила под дождь и подошла к нему. Осторожно тронула за руку. Король обернулся. По его почти белому, но спокойному лицу текли потоки… Дождя? Слез? Кто знает? Только крепко сжатые губы дрожали почти незаметно, как и плечи.
Ни слова не говоря, не обращая внимания на рассвирепевшую грозу, что громовыми раскатами сотрясала мир, на воду, что насквозь промочила одежду, волосы, Виола обняла отца, прижалась крепче. И тогда почувствовала, какие горькие беззвучные рыдания рвут его грудь, его горло, все его существо, не находя выхода.
                45

- Поплачьте и вы теперь. И будет легче, и будет все хорошо, - шепнула девушка. - Быть слабым - это иногда необходимо. Он не сопротивлялся объятиям. Обнял в ответ и беззвучно заплакал, уткнувшись лицом в ее тонкое плечо.
Гроза кончилась так же быстро и внезапно, как началась. Свежий ветер спешил разогнать тяжелые темно-серые тучи, а солнце дерзко пробивало их лучами.
Король признал внука и даровал ему титул наследника. И скоро Берг, слегка потрепанный водными потоками, засиял еще белее улицами и домами. Вновь распахнулись окна, зажурчала речь, забегали по лужам босиком загорелые дети.
А по вечерам в замок стал частенько наведываться барон Фош, а его разговоры с королем стоило бы послушать графу Рану. Вот один из них.
 - Король, вы должны передать королевство мне, это требование Папы и короля Франции. Неужели вы думаете, что рыцарство примет королем графа Рана, этого выскочку и бедняка. Поднимется бунт, будьте уверены.
- У меня есть внук от законной принцессы Виолы. Насколько я помню, это не противоречит ни заповедям библии, ни морали, - оборвал его король.
Фош покачал головой:
- Вам ли, королю, не знать, как недопустимо в нашем круге отпускать на волю эмоции и чувства. Хранить верность маленькому внуку - эта роскошь для простых людей, не обремененных властью и ответственностью за судьбу целой страны.
- Все это я знаю, и лучше, чем кто-либо, - глухо ответил король.
- Тогда вы знаете, что делать, - кивнул Фош. - Итак, после празднеств я жду вашего ответа.
- Да, - тряхнул головой Франциск.
Фош поклонился и вышел из кабинета.
Король прерывисто выдохнул воздух и обратил внимание на то, что ладони судорожно сжаты в кулаки. Он расслабил руки.
- Нет мне добра от короны, - прошептал он.
За окном совсем потемнело, хоть был только полдень, а потом раскатисто громыхнуло. Сильный порыв ветра с шумом ворвался в открытую дверь, что вела на террасу, и затрепал тяжелые портьеры, словно они были легкими деревенскими занавесками.
Король встал в поток воздуха - его голова горела, и что-то тяжелое, нудное, болезненное просилось из глаз и из груди наружу. Он вышел на террасу под неистовый ливень, что с громом и молнией обрушился на город.
Переливчато щебетали птицы. Было жарко, пышно цвели сады, и теплый ветер, обвевавший лицо, благоухал. Прозрачные воды озера искрили радужными бликами в солнечных лучах и ласково принимали в себя тонкие ветви прибрежных ив с молодыми глянцевыми листьями. Весна - конец мая - всегда была прекрасна в замке графа.
Но не для него. Этой весной, когда на каштанах под окнами уже распустились душистые свечи, умерла его Виола. Умерла, и никто не смог ей помочь.
- Простите, сэр, но я ничего не могу сделать против того медленного яда, о котором говорила принцесса - сказал доктор, которого он считал, чуть ли не чародеем. - Молитесь за нее. И все мы будем молиться.
Он молился: целую неделю после ее тяжелой болезни он стоял на коленях у ее кровати, держал тонкую бледную руку с еле слышно бившейся жилкой в своих руках и молил небо не лишать его любимой.
Он не замечал, как ночь сменяла день и наоборот - он только следил за малейшими изменениями на бледном худом лице любимой женщины.
Вместе с ним молились обитатели замка, поместья и, возможно, всей округи. Они любили свою королеву, златокудрую и с кротким взглядом голубых глаз.
Эти глаза теперь лихорадочно блестели от слез, а волосы, когда-то подобные сияющему солнцу, теперь казались тусклой медью. Она все шептала чуть слышно: „Прости меня, прости“.
Но ей не за что было просить прощения, и он давал ей это понять самым нежным поцелуем, самым нежным прикосновением, на какое только был способен. Потом она вся вдруг рванулась к нему, обняла с неожиданной силой и зашептала жарко.
- Ран, я так хочу жить. Боже, я так хочу жить. С тобой и нашим крохой. Береги его.
И все. То, что показалось шагом к выздоровлению, было вспышкой перед нахлынувшей тьмой. В глубокую печаль повергнут замок Берг. Скончалась Виола. Все в трауре, всюду слезы и стоны. Неутешен король, клянет себя оруженосец Ювенал, рыдает верная служанка, неутешен барон Мерг Альба.
- О, как моя рука могла на нее подняться?
- Нет, барон, не ты убил ее, не твоя рука нанесла смертельную рану! В свое время ты был лишь оружием в руках тех, против кого боролась Виола, - говорил король.
Ран молчал. Силы покинули его. Он смотрел в лицо Виолы. Оно было спокойное, гордое, но всё же такое нежное. Всё, о чем думала Виола за свою жизнь, все те мысли, все те чувства отразились на нем. Безутешен Ран, не может он жить без Виолы, и в горе восклицает он: "Вернись ко мне, или возьми меня к себе, Виола!"
И без сил упал. И вдруг полилась чудесная музыка. "Слышите, - сказал король, - это играет арфа Виолы".
Музыка звучала всё громче, нежная и прекрасная. И вдруг все увидели: по воздуху шла Виола, легкая и чистая, - ее душа.
- Прощайте все, - сказала Виола, и голос ее зазвенел, как серебряная труба; - прощайте надолго. Мы уходим в далекую страну, откуда никто не возвращается. Солнце там не светит, но никто на это не сетует. То блаженная страна спящих. Прощайте же надолго. Отец, я поручаю тебе моего сына. Не забудь моих советов. Прощайте все.
Менестрель заиграл и запел ту чудесную песнь, при которой всё затихало.
Нет, Виола не может умереть! Вечно жива ее душа - нежно любящая, верная, прекрасная. Вечно жива ее мысль, ее борьба, ее гордость. Вечно жива Виола, и вселяет она в души доброту, тепло, нежность.
Она светит звездой в темном небе, она освещает нам путь. Она освещает нам души. Забыть об этой яркой звезде невозможно.
                Песнь менестреля Жана.
Испокон веков мой удел -
Быть оруженосцем ее,
Ворошить пурпур на коне,
Восхваляя имя ее.

Припев: Плачь, менестрель, плачь, ты остаешься один,
        Проливая слезы над несчастной землей.
        Я пою свой гимн во славу любви,
        Рыцарь тоскующей лютни я, ты не жалей обо мне!

Горе всем земным королям,
Им, предавшим имя ее
На потеху глупым шутам, -
Вам проклятием последняя песня моя!

Припев: Плачь, менестрель, ты остаешься один,
        Проливая слезы над несчастной землей.
        Я пою свой гимн во славу любви.
        Рыцарь тоскующей лютни я и ты не жалей обо мне.

                46

Виола умерла в огромной спальне замка Берг, за окнами которой бушевал каштанов цвет, и заливались весенними трелями птицы. А в соседней комнате в кружевных пеленках и покрывалах ревел требовательным голосом розовый крепыш, наследник трона и короны. Он теперь был сиротой, и мать ему отныне заменяли целых три няньки.
Весна - конец мая - самое пышное цветение, самые сводящие с ума запахи. И похороны среди этого буйства природы. И болело, как внутри все болело.
Граф распорядился, чтобы Виолу хоронили просто, без королевской пышности. Когда была их свадьба, наоборот, он со всеми хотел делиться своим счастьем, ведь оно далось после стольких испытаний и представлялось таким огромным, что все королевство должно было с ними его разделить. Да, оно было огромным, но таким недолгим.
Последний поцелуй, последний раз прикоснуться к светлым волосам, убранным под жемчужную сетку, последнее пожатие руки, когда-то мягкой и теплой, а теперь - холодной и твердой. И глаз она больше не откроет, никогда. Нет больше в мире таких голубых глаз. Красивая, изящная, нежная, любимая и мертвая.
Когда закрыли крышку гроба, он всем существом остался там, вместе с ней. Темнота подступила со всех сторон, стало глухо и душно, словно и его заваливали землей.
Виолу похоронили под ивами, рядом с могилой его матери.
- Здесь две самые дорогие мне женщины, - сказал он.
Могильщики разровняли холм, и он дал знак всем уйти. Слезы просились наружу, и их никто не должен был видеть, кроме ивовых ветвей, таких же скорбных и поникших.
Весь оставшийся день и всю последующую ночь он просидел на земле у могилы своей королевы, и, глядя на холм, что укрыл ее в себе, в который раз жалел, что он жив и что его глаза видят такое - могилу любимой жены.
- Вы уже три дня ничего не ели, - заметил доктор.
- Я знаю.
- Смею заметить, сир, что так нельзя.
На эти слова он лишь пожал плечами. Они стояли на берегу озера, что окружало замок - родовое гнездо графа. Он рассеянно бросал в воду мелкие камешки и так же рассеянно наблюдал за волнами, на которых колыхались крупные влажные кувшинки. Эти белые цветы напомнили тот день в конце апреля.
Она была так хороша со своим круглым животиком, в легком белом платье и с распущенными белыми волосами, когда он катал ее здесь на этом озере на лодке. А как замирало сердце, когда она неосторожно перегибалась через борт, чтобы сорвать кувшинки, и смеялась, видя страх в его глазах.
- Не свалюсь - не бойся.
Не бойся. Легче сказать, чем сделать. Он боялся с той самой минуты, как она забеременела. И никогда он не испытывал такого страха. Стоило ей споткнуться, или слишком резко повернуться, и его сердце колотилось, словно горошина в погремушке.
- Нельзя падать духом, сир, - голос доктора прервал воспоминания. - Вы - граф, от вас зависит жизнь целой области. Вы - отец, в конце концов, и вы нужны своему сыну.
- Я знаю, - очередной ответ.
Тут доктор рискнул, ни много, ни мало, жизнью. Схватил графа за плечи и пару раз жестко встряхнул:
- Очнитесь, сир! Я же пытаюсь вернуть вас к нормальной жизни! Помогите же мне!
- Я должен уехать, - он так и продолжал смотреть, словно сквозь доктора, и встряска ничуть его не расшевелила. - Если я останусь - я сойду с ума. Без нее я сойду с ума. Да, я уеду.
Доктор отпустил его, недоуменно подняв брови.
- Путешествие, - чуть бодрее сказал государь, - это мне поможет, думаю. А, как вы считаете?
- Но ваш сын? А область? Как же все это без вас?
- Моему сыну всего три месяца и ему нужнее няньки его страна. Все спокойно, все стабильно, все на своих местах. Для королевства его дед сделает все, что нужно.
- И у него достаточно советников и министров, чтобы в мое отсутствие все было в порядке. Через месяц я вернусь. Надо рассчитаться с одним человеком. А потом придет время учить сына держаться в седле, - и он слабо улыбнулся. - Отдайте все необходимые распоряжения насчет моего отъезда.
- Кто будет сопровождать вас, граф?
- Никто. Я еду один.
Деревня Путье, что в южном округе северного графства, всегда жила весело. И именно потому, что располагалась на перепутье. Здесь то и дело появлялись новые люди, путники, которых гостеприимно встречали в местной харчевне „Крест“.
Не было вечера, чтоб за ее столиками и стойками не собирались местные жители, чтобы посудачить о новостях, которые принес последний путешественник.
Само собой, за этими разговорами выпивалось много пива и вина и съедалось прилично закуски из хозяйских погребов. И „Крест“ процветал. А для некоторых путников платой за ночлег и стол в харчевне иногда был просто занимательный и, желательно, долгий рассказ о собственных странствиях и о тех диковинах, что они повидали. Такие повествования собирали много народу и приносили хозяину трактира немалые барыши.

                47

Поэтому, когда в жуткий ливень с градом в „Крестом“ буквально ввалился путник в черных кожаных одеждах, с которых ручьями текла вода, хозяин Верил первым делом толкнул ногой дремавшего у теплого очага мальчишку, чтоб тот подкинул в огонь сырое поленце. Дым из трубы харчевни был сигналом для жителей Путье, что в харчевне новый гость.
- Добрый день, господин рыцарь, - почтительно поклонился хозяин, видя добротные одежды путника, его длинный меч за спиной и широкий кинжал на бронзовом наборном поясе.
- Хотя, что я говорю: какой он добрый? Как зарядил с утра дождь, так и льет, ливень распроклятый. Прошу вас, к огню поближе, снимайте куртку и сапоги - я дам вам сухие.
Брови путника удивленно приподнялись - видно, не везде он встречал такое радушие.
- Благодарю, у меня есть свои, - предупредил он Верила, который уже выудил из-под стойки пару крепких, но сильно поношенных сапог.
Он подошел к очагу, где уже трещало и шипело внушительных размеров сырое полено, расстегнул пояс и перевязь, что крепила на спине меч, снял промокший капюшон и длинную куртку и повесил их на гвоздь, вбитый в стену, уселся на скамью, чтобы заняться сапогами, в которых Верил слышал даже из-за стойки, как хлюпало.
- Займитесь моей лошадью: она привязана во дворе, - обратился гость к хозяину, - ей нужно сухое стойло и хороший овес.
Верил кивнул мальчишке, и тот выбежал наружу будить спавших на сеновале работников.
- Что господин желает на обед? - спросил тем временем трактирщик.
- Холодного цыпленка с гречневой кашей, свежих овощей и молодого вина.
Хозяин кивнул, и пока гость обсыхал и переобувался в запасные  сапоги, которые он достал из своего дорожного мешка, быстро накрыл один из столов в зале простой, но опрятной скатертью, и выставил на него все затребованное.
Ран обратил внимание на нищих крестьян с оравой оборванных детишек, которые жадно столпились возле его стола в харчевне. Было видно, что они не ели несколько дней. Заплатив за их обед и накормив всех, он решил глянуть на их наделы. Их убогость ужаснула его.
- А почему живете в этих развалинах? Шли бы на новое место.
- Рады бы, да никак - люди барона Фоша строго следят, чтобы мы не окинули эти места, не уплатив ему долг. Так и дохнем тут потихоньку, - крестьянин все мял в больших руках видавшую виды шапку.
Ран слегка поморщился:
- Сколько долгу?
- Шесть золотых.
Граф открыл свой кошелек. Там было еще достаточно полновесных золотых монет королевства. Без слов он высыпал их в руку крестьянина.
- Это за всю деревню.
 Тот замотал головой, отказываясь:
- Не привыкли мы к дармовщине.
- Бери, - сказал, как отрезал, Ран. - Как отдадите долг барону, отправляйтесь в мои земли. Места там, как раз для таких, как вы. Вот, смотри, где это, - он развернул свою карту и указал ему дорогу. - Хозяйкой там была госпожа Виола. Скажешь, что направил тебя рыцарь граф Ран. Там знают. Теперь дай мне поспать.
- Как мне благодарить вас, сэр? - крестьянин прямо на колени упал и головой ткнулся в пол.
От этого Ран даже застонал - не любил он такой благодарности.
- Будет замечательно, если вы прямо сейчас обрадуете барона Фоша возвратом долга, а меня оставите в покое, - пробормотал граф, запахнув плотнее плащ и собираясь уснуть.
- Мы молиться за вас будем, - пообещал крестьянин.
- Вот это  дело, - согласно кивнул Ран.
Отбивая земные поклоны, крестьяне попятились до двери, шумно развалили сигнальное сооружение, врезавшись в него спинами, чем напугали коня рыцаря, и ушли.
- Как мне все надоело, - прошептал Ран, и это был крик его души.
Закрыв глаза, он откинул голову назад и провалился в тревожный сон, полный тяжких видений.
Виола появилась именно в том платье, в котором выглядела потрясающе. Улыбаясь, она взяла его за руки, и они закружились под звуки невидимой арфы. Так было в их первую встречу.
И вновь ее белые волосы рассыпались по изящным точеным плечам, оплели их обоих, вскружив ему голову своим теплым ароматом. Именно в этот момент он почувствовал, что безнадежно и навсегда влюбился в ее голубые глаза, сияющие волосы и нежное тонкое лицо.
Они кружились, становилось все жарче и жарче, и почему-то не хватало дыхания, и ноги не слушались, а Виола смеялась, тянула его за собой. Юная, резвая, быстрая, а он словно постарел и не было сил за ней успеть.
Так она и исчезла вдруг, не обернувшись, не подождав его. И темно, и душно, и жар в голове. Как давит виски, словно обручем.
Потом понял, что давит - чей-то еле слышный стон: „Больно-больно“. Он ныл в его голове, рождая упрямую сверлящую боль. Так кричала Виола, а он зажимал тогда себе уши ладонями, потому что ничем не мог ей помочь, а слышать такое не было сил. Теперь ему больно, невыносимо больно.
Стук, ржание. Это его конь, он что-то почуял. Ран открыл глаза и тут сообразил, что он болен. Совсем болен. Его знобило, а голова наоборот горела, словно в огне.
- Может оно и лучше. Осталось только умереть.

                48

Ему уже было все равно, кого почуял конь. Зверя, или человека - какая разница, кто, возможно, прикончит его здесь. И мысль о смерти показалась даже заманчивой.
- Да он еле жив, - раздался голос барона Хью. - А ты говорил брат, что он очень опасен. Не опаснее младенца. Дай ему, брат, как следует. Дай ему хорошенько!
- Зачем? Только потому, что он тебя ранил в этой харчевне, помнишь? Если он так хорош в битве, как все говорят, то у меня будет к нему еще пара вопросов. Как его подкосило?
Барон Фош подошел к лежащему без движения графу и ударил его по лицу железной перчаткой.
- Вот и хорошо. А синяк-то, какой славный получился. Кто-нибудь, влейте в этого, бедолагу, наше лекарство. Да заверните в тряпье. И поедем из этой дыры.
Ран слышал все это, как из колодца. А после последних слов ему в рот сунули горлышко фляжки, и что-то, похожее на жидкое пламя, обожгло ему горло, пищевод и сам желудок. Он закашлялся, его согнуло пополам, и кто-то поддержал за плечи, постучал по спине, хохоча:
- Эге, это тебе не южное винцо-компотик!
Затем его грубо, но плотно замотали в несколько драных плащей и куда-то понесли. В голове зашумело, завертелось, по телу бежало приятное тепло, а не горячечный жар, и очень быстро Ран вновь провалился в сон, хмельной и без сновидений.
Приятно, проснувшись после болезни, чувствовать себя здоровым. Ран проснулся именно так. Болезнь, которая, как он думал, лишит его жизни, пропала так же быстро, как и одолела его.
Он сильно пропотел, и первая мысль была - сменить рубашку. Сев в постели, вдруг понял, что ослаб: перед глазами все закружилось, а в ушах противно зазвенело, и в руках он не почувствовал былой силы. Пришлось лечь обратно и укрыться рваным одеялом.
Тут появилась вторая мысль - где это он?
Помещение - маленькая комнатка с низким потолком - было незнакомым, но запахи и ощущения что-то напоминали. Еще странность - не было ни одного окна.
На табурете у подстилки на полу Ран обнаружил кувшин с водой и жадно напился. Влага взбодрила его, освежила мысли, и они побежали более деятельно.
Одежда? Если не считать его собственной рваной льняной рубашки, он был раздет. Оружие? Его тоже не оказалось. Нигде в комнате.
Вообще, вся обстановка помещения состояла из соломы на полу, на которой он лежал, табурета с кувшином, квадратного дощатого стола и еще одного табурета. И все. Это походило на камеру. День вообще сейчас, или ночь?
Ран зарылся в сено глубже, и задумался очень крепко. Почесав свою отросшую щетину, он сделал вывод, что ей не меньше трех дней. Уже стало легче. Тогда получается, что целых три дня он спал? Вполне возможно - за один день он не выздоровел бы.
Тут залязгало железо - открывали тяжелую дверь. Ран смежил веки и сделал дыхание ровным  - прикинулся все еще спящим. А сквозь полусомкнутые ресницы он все прекрасно обозревал.
В комнату вошел мужчина среднего роста, плотного телосложения, в просторной бархатной одежде. Его холеное белое лицо украшали маленькие усы и бородка.
Голову покрывал необъятный берет, а на груди, в складках куртки, поблескивал внушительных размеров круглый медальон из старинного потемневшего золота на массивной цепи.
- Я думаю, что ты уже не спишь, граф, - сказал вошедший, и по голосу Ран узнал барона Фоша, кто распоряжался насчет него в заброшенной харчевне. - За три дня только мертвый не выспится. Хотя, надо заметить, иногда я думал, что тебе конец.
Ран уже открыл глаза и внимательно смотрел на барона.
- Конечно, вижу: у тебя много вопросов, - усмехнулся тот и подошел ближе к соломе, переставил кувшин на пол и сел на табурет.
- Постараюсь объяснить все быстро и доходчиво. Я - барон Фош, сын графа Густава, и ты кое-что слышал обо мне. И не только слышал, а имел неосторожность разболтать услышанное чуть ли не всей стране. Хм, как все-таки быстро вести разносятся по свету. Но, к делу. В последнее время ты сильно подпортил мои планы.
Ран на такое заявление лишь пожал слегка плечами.
- Убил многих моих людей, стал причиной смерти моего дяди Арно, прекрасно осведомил насчет моих планов короля Франциска II, женился на его сладкой дочери и подарил ему наследника, приятная новость для всего королевского окружения. Могу предположить, что многое уже долетело и до ушей моего владетельного отца.
И тут тоже ответом было лишь пожатие плечами.
- Вот сколько у меня причин, чтобы убить тебя, граф, - продолжал Фош. - Но я этого не сделал.
Ран чуть приподнял брови, как бы лениво интересуясь: „И почему?“
- Я, наоборот, спас тебя от смерти в лесу от сарацинов, в крестовом походе. Этому свидетель Виола. И ты мне должен, граф.
- Как ты узнал про лагерь сарацинов? - внезапно перебил его Ран.
Фош даже вздрогнул - он просто не ожидал вопроса, тем более - заданного таким тоном, словно его допрашивают; потом ответил:
- Это неважно.
Ран кивнул, отметив про себя, что из барона никакой информации он не вытянет, поэтому расслабился и стал внимательно слушать то, что Фош сам намеревался рассказать. И тот спросил:
- Во-первых, где леди Виола?

                49

- В отеческом доме, я полагаю, - в который раз пожав плечами, ответил Ран.
Фош заиграл желваками. Было видно, что он едва сдерживает ярость. Правда, граф никак не понимал ее причины.
- Не держи меня за дурака, - прошипел барон. - Мы сейчас в моем замке, но Виолы тут нет. Она ведь она была с тобой.
- С чего ты взял? - опять пожал плечами Ран.
- Со слов ее отца! И советую отвечать сразу!
- Чушь какая-то, - пробормотал граф сам себе. - Ничего не понимаю.
В его голове, действительно, все перемешалось, будто кто взболтал последние события, как яичницу перед жаркой. Он даже подумал: не продолжается ли так его бред.
- Ну ладно, сделаем скидку на хворь. Может, она и впрямь повредила твоей памяти, - взяв себя в руки, продолжил Фош. - Барон Альба сказал, что Виола должна была отправиться с тобой в южный храм девы Марии.
- Возможно, - пытаясь во что-то вникнуть, чуть склонил голову граф. - Я, право, уже ни в чем не могу быть твердо уверен.
- Так, где она граф?
- Так, где он теперь, - графа бесили слова Фоша о Виоле, неужели он еще надеется на корону? - А где твой дядя Арно?
- Не знаю, - мрачно ответил Фош.
- Врешь, - вскрикнул Ран, бросаясь к нему и хватая за ворот рубашки. - Может, это и бред. Но все равно, надо взять ситуацию под контроль, - так подумал Ран и схватил барона за горло мертвой хваткой. Его пальцы привычно нашли нервные узлы на шее жертвы и сдавили их, парализовав все тело Фоша.
Тот обмяк. А граф склонился над ним с довольной ухмылкой. Самое ужасное - Фош продолжал все видеть, понимать и слышать, только двинуться не мог. Этому приему Ран научился на Востоке.
- Ты даже не представляешь, насколько я опасен, - сообщил Ран. - И мне не нужен мой меч, или арбалет, чтобы тебя убить. Но, ты мне нужен для последнего поединка, так что ты пока будешь жить. Я просто лишил тебя способности двигаться, змея.
- Так, теперь мне нужно только одеться, - он окинул взглядом наряд распростертого на полу Фоша.
- Не мой вкус, но ничего другого вроде нет.
Он выбрался из-под одеяла, снял с лежащего высокие темно-красные сапоги, расстегнул пояс, присел рядом.
- Во-первых, - методично расстегивая пуговицы на куртке Фоша, начал говорить Ран, - я не просил тебя сажать меня здесь. Я, может, умереть был настроен. Во-вторых, раз уж я остался жив, то буду жить так, как сам решу, а не так, как хочется тебе.
Стянув с барона бархатные штаны, он обнаружил в одном из их карманов свой кошелек. Фошу досталось злобное:
- Ворюга! А еще барон.
Переодевшись в одежду Фоша, которая, правда, висела на нем, граф барон был значительно толще, Ран с досадой пробормотал:
- Вот черт. Надо было сначала узнать, куда подевали мой меч и арбалет. Ну, да ладно, сам разберусь.
Он закатал Фоша в одеяло и закрепил получившийся куль простыней, а пояс барона использовал, как кляп, со словами:
- Надеюсь, насморка у тебя нет.
Дверь была приоткрыта, и Ран, надвинув на глаза берет, уверенно вышел наружу. Стражник, что был в узком коридоре, сперва отсалютовал ему копьем, приняв за барона, и тут же получил удар кулаком в висок.
Он уже готов был рухнуть на каменный пол, но Ран заботливо подхватил его и уложил на плиты: это затем, чтоб при падении воин не загрохотал доспехами.
Сняв с его пояса кольцо с ключами, заперев камеру с бароном Фошем, Ран проигнорировал копье и вооружился длинным мечом стражника. Потом осмотрелся.
- Если я в замке Фоша, то, судя по всему, это - темница, - рассудил он здраво, бросая взгляды на ряды тяжелых окованных дверей с маленькими окошками, забранными решеткой.
Некоторые были открыты, но большинство - заперты, и это указывало, что они не пустуют.
- Отлично. Можно прикрыть свое бегство беспорядком, - с такими мыслями, ухмыляющийся Ран начал по порядку открывать камеры.
Каково же было его удивление, когда подавляющее большинство узников оказалось обитателями замка: дружинники, прислужники, мужчины, женщины, даже дети, - а из одной камеры вышел Рене Гийом.
- Сэр Ран Гарский? Это он! - понеслось отовсюду.
- Сэр Ран? - рыцарь был удивлен не меньше своего друга. - Должен признать, вы просто наш ангел-хранитель. Сначала спасли моего трубадура Жана, теперь - всех нас спасаете.
- Об этом - после, - замотал головой Ран. - Объясните, что случилось?
И тут он заметил среди освобожденных оруженосца своей жены своего брата Кэра. И кое-что в его голове прояснилось: „По крайней мере, я могу понять, откуда барон узнал о моем местонахождении“.
Тем временем Рене начал быстрый рассказ:
- Барон Фош прибыл к нам несколько дней назад со своей дружиной. Хотел, якобы, уладить те неприятности, связанные с бароном Лиером и Рином, ведь они были его вассалами.
- После пира, который мы дали в его честь, его воины захватили замок. Многих моих людей они убили, потому что те оказали сопротивление. Остальных заперли здесь. А дочь вашей служанки Люси Рита, она с вами?
- С какой стати?
                50

- Когда я вернулся в свой замок после вашего отъезда, она заявила мне, что дала обещание быть в храме, чтобы молиться о благополучии вашего сына и уехала. Из ее слов я понял, что она намерена нагнать вас в пути. С ней служанка и пять лучших моих рыцарей. Неужто, вы, их не встретили? И где ваши спутники?
Граф хотел ответить что-нибудь типа: „Не вам судить о Рите“, - но смолчал.
- Эти люди, - Рене указал графу на крестьян, - шли к барону платить свой долг. Судя по всему, барон Фош отобрал у них все деньги и посадил бедолаг в камеру. Имейте это в виду.
- Да, так оно и было, - кланяясь, подтвердил один крестьянин.
- Я верю вашему слову, сэр, - кивнул Рене графу. - После того, как мы вернем себе замок, крестьяне будут вольны идти туда, куда захотят.
- Отлично. Там, полагаю, караулка? - Граф указал в конец коридора, где узкая каменная лесенка вела наверх.
- Да.
- Значит, и оружия там предостаточно, - мозг графа быстро заработал в привычной обстановке. - Рене, отберите из людей тех, кто может сражаться. Я иду первым, обезвреживаю стражников. Вы - за мной, берите их оружие.
Дальше - по ситуации. Главное, повторюсь - быстрота и внезапность. Да - и как можно тише.
Он быстро зашагал к лестнице.
Надо сказать, ему не столько хотелось помочь рыцарю и его людям вернуть себе замок и покарать вероломных захватчиков, сколько - найти и вернуть себе оружие и коня.
Меч, арбалет, кольчуга и вороной конь - вот что занимало мысли графа. А потом - отправиться к себе домой. Обещание, данное Рене, уже давило на него, и он хотел поскорей его исполнить.
В караулке его не ожидали - это факт.
Ударом ноги распахнув дверь, Ран ею сшиб наземь одного из стражников. Двое других, трапезничавших за грубым дубовым столом, ничего не успели предпринять.
Вспрыгнув прямо из проема двери на стол, молодой человек так же ногой оглушил их по очереди.
Все заняло секунды две, не больше, и даже меч не понадобился.
Еще через пару минут граф и Рене с мечами наперевес вели своих вооруженных бойцов по коридорам замка.
- Ваши покои, они где? - спросил граф Рене.
- Зачем? - удивился тот.
- Где они? - уже настойчивей протянул Ран.
- По лестнице вверх и налево, - пожал плечами Рене. - Я дам вам пару воинов для сопровождения.
- Не стоит. Мой вам совет: разделите людей на несколько отрядов. Пусть тихо прочешут замок и очистят его от захватчиков. Думаю, они с этим справятся.
Сказав так, граф поспешил к лестнице. Наверху его встретила пара воинов. Стычка была короткой. Два взмаха мечом  - и оба были смертельными для баронских дружинников.
- Это даже скучно, - заметил граф сам себе.
Как он и предполагал, барон Фош, захватив замок, занял хозяйские покои. Именно там граф и обнаружил меч, арбалет и кольчугу. Само собой, такое вооружение не могло не привлечь внимания барона, и их он оставил себе, видимо, считая военным трофеем.
Кроме того, Фоша очень заинтересовали восточные дымовые шарики, и они лежали тут же на столе аккуратной кучкой. Впрочем, граф нашел здесь и дорожные сумки.
- Нет, право, в этих землях вельможи не лучше обычных ворюг, - проворчал он, одевая кольчугу, цепляя меч за спину и арбалет на руку.
Шарики он сгреб в карман, а сумку с деньгами вскинул на плечо. - Теперь конь. Сапоги - так и быть - черт с ними.
Отбросив чужой меч и взяв свой наизготовку, он выбежал на балкон. Первое, что бросилось в глаза - пушистый снег. Похоже, за ту пару дней, что он болел, были обильные снегопады. И это - в конце декабря.
Недаром земли Рене были северными: зима здесь наступала рано и быстро, губя сочную зелень лугов и лесов белым покрывалом.
- Красиво как! - невольно пронеслось в голове. Потом, опустив глаза вниз, Ран увидел, что во дворе замка кипит нешуточная битва.
- Что ж, это становится интереснее, - с такими словами он легко перемахнул перила балкона, прыгнув в самую гущу сражающихся.
Его меч запел стальным свистом, рассекая воздух, плоть и кости. В том месте, где он приземлился, тут же образовалась внушительная брешь среди дружинников барона, которые дрались с воинами Рене. Это взбодрило последних, и они с воинственными криками еще сильней стали теснить захватчиков к стенам.
Граф был в своей стихии. Его клинок разил без устали, стрелы в арбалете уже закончились, найдя свои цели. Он просто летал по полю битвы, кидаясь в самые горячие места и оборачивая любую стычку в свою пользу.
Враги ложились вокруг него веерами, а Ран жаждал драться еще и еще. Он уже весь покрылся кровью своих противников, и каждый выпад, или удар сопровождал воплем, или рычанием.
Даже воины Рене, на чьей стороне он сражался, в ужасе шарахались от его горящих глаз и сверкающего меча.
Где-то запели трубы, загрохотали копыта тяжелых рыцарских лошадей, и кто-то, явно рискуя жизнью, ухватил Рана за плечи. Молодой человек яростно развернулся, и чуть было не пронзил Рене.
- Все! Все! - кричал Рене. - Бою конец!
- Да? А это, кто такие? - Ран махнул в сторону ворвавшихся во двор рыцарей.

                51

Он был готов сражаться и с тяжелыми конниками, со всеми сразу - так бурлила его кровь. Если бы его сейчас видела Виола, она не узнала бы своего рыцаря, который всегда отличался холодным рассудком даже в бою.
Теперь Ран горел, словно зверь, его ноздри хищно раздувались, и тяжело ему было остановиться. Возможно потому, что до этого он долго был в крайне подавленном состоянии.
- Это рыцари короля! Они прибыли нам на помощь! - поспешил осведомить разбушевавшегося графа Рене.
Ран заметно вздрогнул, помотал головой, увидел вдруг свои руки, липкие и темные от крови по самые локти.
- Боже, я совсем озверел. Что со мной такое? - Он себе не нравился, совсем не нравился.
Тем временем оставшихся в живых воинов барона разоружили и проводили до разбирательств в подземелье замка. Сам барон все так же находился в камере, которую он определил было графу.
К Рене и Рану подъехал на могучем вороном коне рыцарь в темно-синих доспехах, богато украшенных золотыми насечками. Это был ландграф Густав, владетель южной части страны.
Граф и его дружинники поклонились своему сюзерену.
- Рад видеть вашу милость в своем замке, - приветствовал ландграфа Рене.
- А я рад, что с вами все в порядке, - Густав снял шлем, отдал его оруженосцу, спешился и пожал Рене руку. - Мой сын получит по заслугам за свои козни, даю слово! Жаль только, что я поздно обо всем узнал. Но, об этом позже.
Он обернулся к Рану, который уже собрался идти к конюшням, и примерялся, как бы это быстрее обойти ландграфа и Рене.
- Думаю, что не ошибусь. Вы - граф Гарский? - спросил Густав.
- Точно так, - кивнул молодой человек.
Ландграф крепко пожал его руку с такими словами:
- Рад увидеть того, кто спас принцессу Виолу, и, не побоюсь таких слов, все мое графство. Только благодаря вам стали известны все подлые замыслы моего сына, только благодаря вам его планы потерпели крах, и миновала угроза войны. Вы, сэр, вправе просить у меня все, что пожелаете.
Ран приподнял бровь и на минуту задумался: может, и не стоит так торопиться в дорогу.
- Теплая ванна и чистая одежда. Да сапоги поудобнее. Вот, пожалуй, все.
Ни ристалище братья Фош и граф Гарский обменялись клятвенными заверениями, что бой будет честный, без предательства, и уехали облачаться к сражению.
В ту ночь потчевали сэра Рана и спать укладывали с превеликим
радушием, а наутро поднялся он рано, прослушал обедню, утолил голод и выехал за ворота на лужайку, где уже стояли оба брата Фоша, его поджидая.
Вот ринулись они навстречу друг другу и сшиблись. Сэр Фош и его брат обломали о сэра Рана копья, а сэр Ран так ударил сэра Фоша, что тот перелетел через лошадь, и, однако, копье его осталось цело.
Тогда пришпорил граф коня и налетел на сэра Фоша и поверг его наземь. Но братья скоро от ударов оправились, загородились щитами, обнажили мечи и стали вызывать сэра Рана, чтобы он спешился и вел с ними бой до последнего.
Тут сэр Ран соскочил ловко с коня, выставил перед собой щит и обнажил меч, и стали они втроем рубиться, нанося друг другу могучие звенящие удары.
Поначалу братья так навалились на Рана, что окружающие не чаяли, что он выживет. И так бились они целых два часа, в ярости утратив всякий рассудок, но, наконец, сэр Ран нанес сэру Фошу столь сильный удар по шлему, что меч рассек шлем, череп и вонзился в ключицу.
И при виде этого умерилась храбрость брата Фоша сэра Хью, но сэр Ран продолжал его теснить - вот-вот зарубит насмерть.
Видя это, сэр Хью упал на колени и сдался сэру Рану, а тот
по-рыцарски принял у него меч. Ристалище огласилось взрывом радостных криков. Только один сэр Хью горько печалился о смерти своего брата, так как по законам рыцарства пышных похорон ему не полагалось, а только позор.
Старые почетные рыцари имели право покрывать ратных коней длинной тафтяной, или из другой легкой материи попоной, что составляло одно из преимуществ рыцарского звания. Попона доходила до копыт коня и украшалась гербами.
Рыцари пользовались исключительным правом употреблять свои собственные печати, на которых они были изображены верхом, с поднятым мечом. Вместе с рыцарями погребали их золоченые шпоры. Когда им жаловали титулы монсеньер, месир, то жен их величали мадам; жены же оруженосцев величались мадемуазель.
Рыцари-владельцы в известных случаях, особенно для приема государя, или его старшего сына, имели право требовать от своих подданных и вассалов денежного пособия. Они требовали его при заключении браков их дочерей, при уплате выкупа из плена, при отъезде за границу.
Рыцарство было в таком почете, что новопожалованным в это звание в старину выдавались деньги на предстоявшие расходы; государи назначали ежегодный оклад на содержание тем рыцарям, которых принимали на службу.

                52

Но если со званием рыцаря сопряжены были такие почести и преимущества, то ничего не было ужаснее и торжественнее разжалования того, кто это заслуживал.
 Когда рыцарь оказывался виновным в измене, вероломстве или в другом каком-либо преступлении, которое влекло за собой разжалование и смертную казнь или изгнание, тогда без отговорок собирались двадцать, или тридцать рыцарей и оруженосцев.
В их присутствии обвиняли преступного рыцаря в предательстве, коварстве, вероломстве, или в другом каком-либо важном и ужасном преступлении. Этот созыв производился герольдмейстером, или герольдом. Он объяснял дело, излагал подробности и называл свидетелей.
Созванные на судилище рыцари совещались и, если обвиненный был осужден на смерть или изгнание, то в приговоре говорилось, что он прежде будет разжалован.
Для приведения такого приговора в исполнение строили на площади два помоста или эшафота; на одном заседали рыцари и оруженосцы и суды вместе с герольдмейстерами, герольдами и их помощниками.
На другой взводили осужденного рыцаря в полном вооружении, ставили его лицом к судьям, а перед ним воздвигали столб, на который вешали его опрокинутый щит.
Справа и слева от обвиненного садились в полном облачении двенадцать священников. Многочисленная толпа присутствовала при этой печальной церемонии, которая тем более возбуждала любопытство народа, всегда жадного до зрелищ, что она бывала реже других.
Когда все было готово, герольды читали во всеуслышание приговор судей. Затем священники начинали петь похоронные псалмы. После каждого псалма наставало молчание, с осужденного постепенно снимали доспех за доспехом, начиная со шлема, пока совсем не обезоружат.
Каждый раз при этом герольды громко восклицали:
- Это шлем, это цепь и этот меч коварного и вероломного рыцаря.
Полукафтанье разрывали в лоскуты. Разжалование оканчивалось тем, что щит раздробляли молотом на три части. Потом священники вставали и над головой рыцаря пели 108 псалом Давида, в котором, между прочим, заключается следующее:
“Да будут дни его кратки, и достоинство его да получит другой; дети его да будут сиротами, жена его вдовой; пусть дети его скитаются, и просят, и ищут хлеба вне своих опустошенных жилищ; пусть заимодавец захватит все, что он имеет, и все труды его разграбят чужие; да не будет продолжающего любовь к нему, и да не будет милующего детей его; потомки его да будут на погибель; в другом роде да изгладится имя их.
Беззаконие отцов его да будет воспомянуто у Господа, и грех матери его да не изгладится; да будут всегда пред Господом, и да истребит Он память их на земле за то, что он не помнил делать милость, преследовал человека страждущего и бедного, и огорченному в сердце искал смерти; любил он проклятие, пусть оно и постигнет его.
Не желал благословения, пусть оно удалится от него; да облечется проклятием, как ризой, и оно проникнет, как вода, вo внутренность его, и как елей в кости его; да будет оно ему, как одежда, в которую он одевается, и как пояс, которым всегда опоясывается”.
По окончании пения герольдмейстер, или герольд три раза спрашивал имя разжалованного; помощник герольда, став позади виновного и держа над его головой чашу чистой воды, называл его по имени, прозвищу и поместью.
Вопрошавший тотчас же возражал, что он ошибается, что тот, кого он назвал - коварный и вероломный изменник, и для убеждения толпы в истине своих слов, громко спрашивал у судей их мнение.
Старейший также громким голосом отвечал, что приговором присутствующих рыцарей и оруженосцев постановлено, что изменник, названный помощником герольда, не достоин рыцарского звания и что за злодеяния свои он разжалован и осужден на смерть.
После этого герольдмейстер выливал осужденному на голову полную чашу теплой воды, которую подавал ему помощник герольда. Затем судьи вставали со своих мест, переодевались в траурное платье и шли в церковь.
Разжалованного также сводили с эшафота, но не по ступенькам, а по веревке, привязанной ему под мышками; клали его на носилки, переносили в церковь под покровом, и священники отпевали его, как бы умершего. Так церковь, благословляя витязя на подвиг чести, наказывала и кляла его за то, что он не исполнил данного им торжественного обета.
По окончании этой церемонии, разжалованный сдавался королевскому судье, а потом палачу, если суд приговорил его к смерти. Когда вся церемония кончалась, герольдмейстер и герольды объявляли детей и потомство разжалованного подлыми и лишенными дворянства, недостойными носить оружие и участвовать в воинских играх, на турнирах и на придворных собраниях под страхом обнажения и наказания розгами, как людей низкого происхождения, рожденных от ошельмованного судом отца.
Такое осуждение, сопровождавшееся пышной и печальной погребальной обрядностью, действовало на умы глубоко и благодетельно. Впрочем; подобные церемонии бывали редко и присуждались только за тягчайшие преступления.
Что же касается не столь важных проступков, в которых рыцари могли провиниться, то они наказывались не так строго: наказание выбирали и соразмеряли со степенью вины.
Так, например, щит провинившегося рыцаря привязывали к позорному столбу опрокинутым с обозначением преступления, потом стирали со щита герб или какие-нибудь части герба, рисовали символы бесчестия и, наконец, ломали его.
Рыцаря-хвастуна, который многим величался и не исполнял своих обязанностей, наказывали так. На щите укорачивали правую сторону главы герба. Кто бесчестно и хладнокровно убивал военнопленного, тому укорачивали главу герба, округляя ее снизу.



                53

Если рыцарь лгал, льстил, или, чтобы втянуть своего государя в войну, делал ложные донесения, то в наказание главу герба покрывали красным, стирая бывшие там знаки.
Кто безрассудно и дерзко бросался в бой с неприятелем и тем причинял потерю или бесчестие своим, того наказывали тем, что внизу герба рисовали толчею. Когда рыцарь был уличен в пьянстве, или лжесвидетельстве, на обеих сторонах герба рисовали две черные мошны. Герб труса был замаран с левой стороны.
Кто не держал данного слова, тому в центре герба рисовали красный четырехугольник. Когда рыцарь, подозреваемый в преступлении, бывал побежден на поединке, долженствовавшем доказать его невинность, или бывал убит и умирая сознавался, что он виноват, то с позором клали его на черную плетеную решетку, или привязывали к хвосту кобылы, потом отдавали его палачу, а тот бросал его в помойную яму.
Опрокинутый его щит привязывали на три дня к позорному столбу, потом всенародно его ломали, а полукафтанье раздирали в лоскуты.
Победителю же, напротив, оказывали почести король, королева и все придворные; с большим триумфом водили его по городу; трубачи, барабанщики вместе с герольдмейстерами и герольдами шли впереди, неся оружие, которым он победил врага, его султан, его знамя и хоругвь с изображением его ангела.
Если преступление было небольшое, то по приказанию государя уничтожали в гербе какой-нибудь знак. Когда рыцарь присужден был к смертной казни, за измену отечеству, разбой и пожар, то, идя на казнь, он нес на плечах собаку.
Этим обычаем хотели показать народу, что вероломный рыцарь гораздо ниже животного, служащего эмблемой верности и привязанности к господину.
Короли и принцы, какой бы смертью они не умирали, представлялись на своих могильных памятниках в царских одеждах; но когда они умирали в военное время, их представляли с оружием, под царской одеждой, а вместо скипетра, который они держали, умирая в мирное время, они имели с боку меч, а в руке жезл.
Над их изображением и вокруг могил представляли государственные гербы, печати, нашлемники, щитодержатели, наметы, ордена, имена и девизы; иногда их представляли коленопреклоненными, молящимися Богу, а иногда спящими.
Были и такие, которые, желая показать суету и бедность человеческой жизни, повелевали изображать себя на памятниках распростертыми навзничь, нагими, тощими, слабыми, такими, какими в действительности бывают трупы, когда лежат в гробу и достаются на съедение червям.
Если рыцари и дворяне умирали не на войне, то их нельзя было представлять в полукафтанье, за исключением лишь случая, когда они погребались в своих поместьях.
Тогда, чтобы показать, что они умерли на своей постели и в мирное время, их представляли на могильных памятниках в полукафтанье, но без пояса, с открытой головой, без шлема, с открытыми глазами, с ногами, упертыми в спину борзой собаки и без меча.
Если умиравшие в сражении, или в бою были на стороне победителей, то их представляли с обнаженной, поднятой правой рукой мечом, и со щитом в левой руке, со шлемом, или шишаком на голове, но с отбитым забралом, в удостоверение того, что они умирали, сражаясь против врагов; полукафтанье, надетое на герб и опоясанное шарфом; в ногах изображали живого льва.
Убитые в сражении на стороне побежденных изображались без полукафтанья, с препоясанным мечом в ножнах, с поднятым забралом, со сложенными на груди руками и с ногами, упертыми в спину поваленного и бездыханного льва.
Рыцари, умиравшие в плену до выкупа, изображались без шпор, шлема, полукафтанья, меча, но с ножнами на боку. Часто рыцарь, проведший жизнь в военных подвигах и презиравший смерть в битвах, вместо того, чтобы пользоваться заслуженными почестями, на старости лет удалялся в монастырь, чтобы кончить жизнь в покаянии.
После смерти его изображали полностью вооруженным, с мечом при бедре, но под монашеской рясой того ордена, к которому он принадлежал, а в ногах рисовали щит в виде доски.
Когда рыцарь, одержав на судебном поединке победу, умирал от раны, то его представляли с теми доспехами, с которыми он бился, и держащим в скрещенных руках топор и меч.
Кто был убит на поединке за оскорбление чести, того представляли на могильном памятнике полностью вооруженным, со скрещенными руками, а топор, меч и другое наступательное оружие изображали подле.

                54

Барон Альба пил кружку за кружкой. Вино было кисловатым и щипало язык, а в голове шумел и качался хмель, тело отяжелело. Хорошо. Ювенал мерил шагами небольшой зал харчевни, в которой они остановились. Кэр сидела за столом рядом с Люси и бросал рассеянные взгляды то на нервного доктора, то на захмелевшего рыцаря.
- Третий день тут торчим, а о нем ни слуху, ни духу, - бурчал барон. - Я предлагаю ехать дальше, к храму. Уж коли граф дал слово, то сдержит, и будет там обязательно.
После безуспешных поисков внезапно сбежавшего Рана было принято решение продолжить путь дальше на север и ждать в ближайшем селении, через которое проходил тракт. Но граф не объявлялся.
- Он мог нарочно объезжать поселки, чтобы не встретиться с нами. Тогда совсем нет смысла тут сидеть. Но, в храме он будет точно, - продолжал рассуждать барон, раздраженно посматривая на Ювенала.
Тот в очередной раз глотнул вина и вновь тупо уставился на кружку. Ему, похоже, было все равно.
Хозяин харчевни, монотонно протирая кружки, которые и так были чистыми, все наблюдал за ними. Чужестранцы в его заведении появлялись не так часто, а тут сразу двое рыцарей, прилично одетых, да на хороших конях, да с женщиной в придачу. Один из них постоянно пьет, второй - ворчит, а женщина - молчит и глазами хлопает. Странная компания, ничего не скажешь.
- Барон, хоть вид сделайте, что вы вникаете в мои слова, - рявкнул доктор.
- Не приставай. Все равно будет так, как ты решил, - вяло ответил барон и, отодвинув пустую кружку, щелкнул пальцами, дав понять хозяину, что надо еще выпивки.
Ювенал внезапно перехватил его пальцы, прошипел:
- Хватит! Мы уезжаем. В состоянии ты, или нет, но мы уезжаем!
Барон лишь пожал плечами.
Доктор отпустил его и решительно направился к выходу, где чуть не столкнулся сразу с несколькими людьми. Первой вошла дама в длинном плаще мехом внутрь и, сняв капюшон, она звонко и радостно вскрикнула:
- Мама Люси!
Женщина вскочила со скамьи, услыхав свое имя. Вошедшими были ее дочь Рита, капитан гвардии и двое рослых рыцарей.
- Мама! Как же я рада, что догнала вас, - с такими словами Рита подбежала к женщине, взяла ее за руки. - А где сэр граф? Я намерена ехать с вами в храм. Я ведь тоже обязалась быть там.
Тут только она обратила внимание на вставшего с грохотом из-за стола Кэра. Тот, похоже, был полностью сбит с толку, который еще присутствовал в его затуманенной голове.
Когда большие чистые глаза юной красавицы глянули в его глаза, барон протрезвел. Ему показалось, что в эту Богом забытую харчевню спустился небесный ангел.
Рита смущенно улыбнулась, видя неприкрытое восхищение в его глазах. Потом вдруг отметила, что ни Фош, ни странный сэр Ран так на нее не смотрели.
- Это рыцари Кэр, Ювенал и барон Альба, - поспешила представить рыцарей Люси. - Они - с севера и друзья сэра Рана. А его с нами нет.
- Если вам надобен граф, то он пожелал в одиночестве совершить путь к храму, - перехватил разговор барон.
Рита слегка растерялась, но потом кивнула головой:
- Что ж, встречусь с ним там.
Кэр, придя в себя, деликатно кашлянул:
- Если леди согласится, мы были бы счастливы присоединиться к вашим сопровождающим. Ведь нам в одну сторону, нам к одной цели.
Барон удивленно глянул на Кэра. После его трехдневной апатии и наплевательского отношения к окружающему миру, это был значительный прогресс.
- Буду только рада путешествовать с друзьями сэра Рана, - улыбнувшись, ответила девушка.
Может быть, она была поверхностна в своих чувствах, может быть даже легкомысленна, но ей внезапно подумалось, что южные земли богаты на красивых рыцарей, и один лучше другого.
Барон теперь уже являлся для нее совершенно размытым образом из какого-то очень далекого прошлого, Ран - строгой статуей, от которой веяло холодом, а взгляд бархатных карих глаз сэра Кэра, высокого и статного юноши, сейчас обжигал ее сердце.
Барон, надо сказать, был доволен тем, как дела пошли дальше. Теперь они ехали отрядом в одиннадцать человек. Риту сопровождали, кроме капитана, еще пять рыцарей и служанка Лея, а мрачный Кэр теперь заметно оживился и охотно общался с юной привлекательной леди. И вообще, эти двое светловолосых молодых людей смотрелись замечательной парой. Кэр ей рассказывал старинную балладу о шуте.
Снова пришла тёплая, тихая и прекрасная весна и подарила старого шута странной болезненной радостью. Старый шут знал это чувство - каждую весну в течение уже многих лет оно посещало его. Но с каждым годом становилось всё болезненнее, и всё больше хотелось плакать, а не смеяться.
Вероятно, это было из-за того, что именно весной старый шут вспоминал о своём крае, который с каждым годом всё больше  стирался из памяти, как ни старался старик его в ней удержать. Потому и хотелось плакать.
Слёзы текли по морщинистому, словно сушёная слива, лицу старика и истлевали где-то в земле, если не успевали высохнуть под лучами тёплого солнца.
Когда-то давным-давно, когда старый шут жил в других краях, там, где он родился, у него была мать, была молодая жена, которую он очень любил, был дом, и было имя, которого он не слышал уже так давно, что было даже страшно произнести его теперь вслух.
А ещё была свобода. Работа и жизненные невзгоды не успели тогда ещё изломать его молодого, крепкого тела, а потому он был строен, красив и светел лицом.
Глаза его, ещё тогда совсем не знавшие слёз, даже, пожалуй, не представлявшие, что можно плакать, светились жизненным всепробуждающим блеском, как светились бы, вероятно, глаза молодого ростка, только что пробившегося из-под земли, если бы он только имел глаза.


                55

Тогда, будучи юношей, старый шут был свободен. Он работал на земле и совершенно не знал, что такое горе, как, впрочем, не знал и счастья, а просто жил рядом с ним, шёл рука об руку.
И так было до тех пор, пока такой же тёплой весной в деревню, жители которой от роду не держали оружия, пришли темноволосые воины с копьями и щитами и набрали себе рабов из числа тех, кто не успел укрыться в лесу.
Тогда старый шут впервые увидел своего будущего хозяина. Сэр Рыцарь был тогда ещё очень юн, тонок и узок в плечах, но он уже был воином и имел право на свою долю добычи.
Связанный и перекинутый через седло, покидал молодой пленник свои родные края. Глядя на отдаляющийся лес, он старался покрепче запомнить эти места. Там, за ветками и листвой, скрывалась его жена с новорождённой дочерью на руках и, дрожа от страха, слушая лесные шорохи, старалась не дать ребёнку заплакать.
Пленник не видел этого, но почти видел, почти ощущал - слишком свежи были ещё в его памяти её голос, её дыхание. Он старался запомнить дорогу, потому что был уверен, что вернётся.
Но, оказавшись в замке, шут получил тяжёлый железный ошейник с надписью раб и колодки на обе ноги, с которыми не так-то далеко уйдёшь. Хозяина часто не было дома: он был то на войне, то на королевской службе, то объезжал свои владения, то собирал налоги.
Вернувшись в замок, он сразу отправлялся на охоту, а вечером устраивал пир в честь возвращения. От пира до пира старый шут без дела слонялся по замку. Пойти в лес или в деревню ему не разрешалось, а выполнять тяжёлую работу он не мог – мешали оковы. Тогда он попросил старого священника, жившего в замке, научить его читать.
В замке было много книг, но их никто не читал. Большинство из этих книг хранилось как военные трофеи рыцаря, его отца, деда и прадеда. Книги хранились в огромной комнате, в которую редко кто заходил.
Здесь, на стеллажах, стояли огромные, богато украшенные тома в тяжёлых переплётах. Но больше старый шут любил те потрёпанные, сшитые суровой ниткой из тёмных неровных листов бумаги, часто совсем не имеющие переплёта, книги, что кипами лежали по углам комнаты.
Такую книгу - не очень тяжёлую и притом не представлявшую особой ценности - было очень легко вынести из замка в сарай или конюшню, где яркие лучи солнца пробивались сквозь неплотно сколоченные доски, и наслаждаться чтением.
Такие книги отбирали у крестьян за неуплату налогов, когда больше нечего было взять. И описывались в них не доблесть рыцарей, не ратные подвиги, не деяния королей и не жития святых.
Грубые страницы, исписанные корявым и не очень грамотным почерком,  открывали бескрайние равнины и морские дали, уводили в дремучие леса, заманивали в глубокие пещеры, шептали о мореплавателях, о странниках, о менестрелях, о путешественниках, о деревенских девушках и о старых ведьмах, о любви, а ещё о свободе.
Старый шут узнавал из книг так много, как никогда не узнал бы, даже будучи свободным и исходив три тысячи дорог. Главное, что ему нравилось в книгах - они помогали взглянуть на мир с разных сторон глазами разных людей.
Когда сэр рыцарь, однажды вернувшись в замок, застал своего шута в сарае читающим книгу, он громко рассмеялся и сказал:
- Будь я проклят, если безмозглый раб смог отыскать смысл там, где даже я его не вижу! Впрочем, - прибавил он, - возможно, книги сделают его ещё глупее, а значит, ещё смешнее.
С той поры шут уже не боялся, что его застанут с книгой - никто не препятствовал его увлечению. Одна книга - первая из прочитанных и, может потому, самая любимая – всегда лежала в сарае, где он спал, зарытая в охапке сена, служившей старому шуту подстилкой.
Это была очень  потрёпанная книга в истёртом и грязном переплёте из кожи. Под обложкой сверху страницы значилось “Рок”. Книга рассказывала о двух друзьях, пытавшихся выбраться из пещеры, куда их затащили кровожадные горные тролли.
Эта правдивая и трогательная, хоть и почти что детская, история была единственным верным спасением в часы боли и унижения. Ни одна другая книга так не помогала.
А уж унижения и боли старый шут немало принял за свою несвободную жизнь. Кормили его хорошо, даже, пожалуй, лучше, чем могут мечтать иные свободные люди. Но часто ему приходилось есть с пола, словно собаке.
Его никогда не били, но порой ему казалось, что лучше удар, чем эти бесконечные насмешки. А потому глаза шута к старости совсем выцвели и потускнели.
Стан его согнулся почти пополам и плечи завернулись внутрь не от тяжёлой работы, но от унижения. Слишком невыносимо было молодому парню, полному сил и стремлений, гримасничать и кривляться на пирах, будучи одетым в дурацкий цветной кафтан, штаны и колпак с бубенцами.
Потому и выглядел старый шут гораздо старше, чем был. Состарился он - состарилась и его душа. Раньше он ежедневно, перед тем, как заснуть, мысленно проходил дорогу домой, даже, как будто бы, ощущал поступью каждый камень и каждую неровность дороги.
Сейчас всё забылось: стёрся из памяти лес и деревня, камни, придорожная трава, повороты - всё слилось в одну бесприметную массу. Образ той, что должна была вернуться в опустевшую деревню, растворился в лицах служанок, дам, что приезжали на пиры, и широких светлолицых крестьянских женщин из соседней деревни, а также в образах из прочитанных книг.
И теперь он совершенно не помнил, не ощущал её, даже не помнил цвета её волос, хотя никогда не знал других женщин. Он даже, как ни старался, не мог вспомнить её имени. Единственное, что он помнил, это то, что звали её как-то на “Эл”: не то Лана, не то Лика, а может быть, Лера.

                56

Вместо её образа, в снах являлся теперь шуту образ смуглолицей девчонки, что месяц назад пришла из какой-то дальней деревни к замку и нанялась на работу.
Старый шут не знал, отчего это, наверное, оттого, что она была темноволосая, как и он сам. И как, наверное, все жители его деревни.
Девчонку звали Лера, было ей лет восемнадцать. Стан её был тонок, и поступь легка. И так же легки был её мысли. Она с невероятной лёгкостью отреклась  от свободы, променяв её на миску похлёбки, которую съедала трижды в день за деревянным столом в низкой каменной кухне.
И это, казалось, ничуть не тревожило её. Она встала почти, что с рассветом и, как большая темнокрылая бабочка, летела по двору к колодцу, размахивая пустым ведром.
Потом, уже медленнее, но всё же бежала назад, расплёскивая воду, и, казалось, почти не ощущала тяжести. Потом снова летела налегке, расправив почти заметные тёмные крылья, к поленнице и возвращалась с дровами.
В такие часы весь замок ещё спал - только через час-другой вставала кухарка, слезал с сеновала мальчик-конюх, вынимая из волос остатки сухого сена, да тяжело ковылял через двор старый хромой оруженосец, чтобы успеть подать сеньору чистую одежду. Потом вставали и остальные.
А пока не спала только Лера да старый шут, который по старости страдал бессонницей. Поставив вариться похлёбку, Лера присаживалась в открытых дверях сарая и заговаривала со стариком.
Она была очень приветливая и весёлая, и старый шут думал, что такой, наверное, была его дочь, такой же юной и лёгкой, такой же жизнерадостной и живой. Но его дочь была гораздо старше, и сейчас она, скорее всего, сама была матерью такой же девушки, как Лера.
Старик смотрел, как взгляд девушки, такой же лёгкий и крылатый, как и она сама, минует крепостные стены и теряется в скрытых за ними холмах, и спрашивал с сожалением:
- Как же ты могла променять свою Свободу на этот плен, на эту клетку?
- Да я ничего,- отвечала Лера, возвращаясь мыслями и взором из зелёных холмов во двор замка, - мне всё равно.
И снова приветливо улыбалась. Но старый шут не верил ей. Он не понимал, как это может быть всё равно, а потому он очень жалел девушку, думая, что бедность толкнула её в эти стены, и она просто не хочет в этом признаться.
Потом Лера уходила на работу, а старик закрывал дверь сарая и погружался в чтение очередной книги. В сарае пахло сухим сеном и прогнившим деревом. Золотые солнечные лучи пробивались сквозь щели между досками.
Но старый шут не хотел впускать солнца. Он не мог выдержать его всепроникающего яркого света, дарящего жизнь всему новому, молодому. Дело было даже не в том, что солнце напоминало шуту о его старости, о том, что жизнь его, почти что безраздельно отданная плену, подходит к концу.
Просто это было весеннее солнце. Ещё не горячее, каким оно бывало здесь, на юге летом - не ослепляющее, а дышащее прохладным, полным незнакомыми запахами, дорожным ветром, ласковое весеннее солнце. Оно каждым своим лучом напоминало старому шуту о его крае, и этим больно ранило его сердце.
- Вот и ещё одна весна пришла, - говорило солнце, как и каждый год до этого, - птицы возвращаются в свои края. Странники покидают свой дом в поисках ещё нехоженых дорог, а обычные люди - в поисках лучшей жизни. Так что же ты из года в год остаёшься на одном месте? Лишь скала столетиями остаётся в море, человек же должен хотя бы раз в жизни отправиться в путь.
- Я пойду! - Уверенно отвечал шут, - я уйду отсюда, как только выдастся случай - этой или следующей весной – я вернусь в свой край. Пока ноги мои идут, пока память хранит образ родного дома, у меня есть возможность отправиться в путь.
Но этой весной старый шут медлил с ответом. Ноги его, и без того не привыкшие к долгой ходьбе и подолгу – от пира до пира – не снимавшие колодок, к старости совсем ослабели и стали дрожать. Движения потяжелели и сделались неуклюжими.
Глаза от постоянного чтения стали подслеповатыми и слезились на ветру. К тому же, этой зимой - почти бесснежной, как и все остальные южные зимы, однако более ветреной – старый шут часто простужался и мёрз, и ему приходилось спать в кухне у очага, чего он раньше никогда не делал.
И потому ему было опасно сейчас идти на север, где в это время, как он помнил, ещё  бывали ночные заморозки, а по лесам и в низинах лежал не стаявший снег.
Память совершенно отказывалась служить старику, да и случая уйти никак не представлялось. Но окончательно примириться с тем, чтобы до конца жизни жить в плену, его стареющая душа всё же отказывалась.
То же весеннее солнце и свежий дорожный ветер, что причиняли столько боли старому шуту, привели однажды в замок странствующего певца. Было это как раз накануне пира, посвящённого майскому празднику.
На пиру старый шут, как всегда, развлекал гостей, изображая голоса птиц. После этого он уселся у ног своего хозяина и стал вместе с ним слушать певца, менестреля.
За всю свою долгую жизнь старый шут почему-то никогда не видел менестрелей, хоть и был на каждом из пиров, которые давал его хозяин. А менестрель пел о свободе, о дальних странах, о быстрых реках и о своей погибшей возлюбленной.
                57

Старый шут никогда не слышал такой музыки. Он слушал её и плакал. Как ребёнок - горько и безутешно.  Звук лютни и голос певца заставили его душу скорбеть о непрожитой жизни, о не пройденных дорогах и снова о своём крае.
После того, как певец закончил, шут должен был снова веселить гостей: кувыркаться и показывать фокусы, но он вдруг весь затрясся, как в лихорадке. Душа его отказывалась слушаться разума: он не мог гримасничать и показывать глупые фокусы после такой прекрасной песни.
Хозяин гневно посмотрел на шута и велел ему отправляться на кухню. Уходя, старый шут встретился взглядом с менестрелем. У него был долгий-долгий и очень внимательный взгляд.
До самой ночи просидел старик в кухне у очага. Лихорадка его прошла, но он ещё долго плакал, и сам не знал, отчего. Когда наступила ночь, и весь замок погрузился в сон, старый шут решил разыскать странника. Ему хотелось поговорить с ним.
Он нашёл певца на смотровой площадке одной из четырёх башен. Менестрель сидел в темноте и смотрел на ясное светло-чернильное небо, испещрённое яркими, похожими на далёких светлячков, молочно-белыми точками звёзд.
На башне был сильный ветер. Он поднимал длинные коричневые волосы странника, делая их похожими на развевающийся тёмный флаг. Прикрывая принесённую свечу от ветра изрезанной морщинами ладонью, старый шут подошёл к менестрелю и тихо сел рядом.
Странник повернул голову и прищурился. У него было обветренное лицо, лоб покрывали ранние морщины, только сейчас хорошо различимые, на щеке виднелся тонкий шрам.
Старый шут снова встретил взгляд менестреля - этот долгий внимательный взгляд его печальных чуть подслеповатых глаз, выжженных едким дымом ночных костров и чужих очагов, выплаканных о бессмертных героях песен и о  жителях городов и деревень по обе стороны дороги. Это был взгляд не воина и не слуги - взгляд истинно свободного человека.
- Ты великий человек, - прошептал старик, стараясь удержаться и не заплакать снова.
- Я просто один из тех, кто держит на плечах историю мира - один из людей, - ответил странник.
- Ты один из свободных людей, - поправил старик.
- Но ведь и ты так же свободен, как и я, - возразил менестрель, - все люди от рождения свободны.
- Я очень несчастный человек, -  раздельно  произнёс старый шут, глядя на плачущий на ветру слабый огонёк свечи.
- Ну, так уйди от своего хозяина - ты достаточно ему послужил! - сказал менестрель.
Старый шут молчал, невидящим взглядом глядел то на свечу, то в глаза менестреля и кутался от ветра в свою старую коричневую куртку.
На следующий день, когда сэр рыцарь сидел в своём кресле в каминном зале, и секретарь  докладывал ему о поступлениях в казну за последний месяц, а старый хромой оруженосец подавал своему сеньору остро отточенный меч, старый шут вошёл в зал, остановился перед креслом хозяина и преклонил колено, как рыцарь, ожидающий посвящения.
Рыцарь очень удивился, старик-оруженосец застыл - словно каменный - с протянутым мечом, и даже секретарь перестал читать. Старый шут говорил, и речь его напомнила речь благородных воинов из книг, которые он читал.
- О господин мой, я достаточно служил тебе, развлекая тебя и твоих гостей; теперь же я слаб. Тело моё больше мне не подвластно, мускулы мои слабы, взор мой затуманен, рассудок мой становится нетвёрдым. Я больше не могу тебе служить. Отпусти меня, и я запомню тебя как великодушного правителя южных земель и передам добрую память о тебе своим потомкам.
Сэр рыцарь  удивился вдвойне, услышав такую речь от шута, до того говорившего простым языком, каким говорят слуги.
- Куда же ты пойдёшь, если я тебя отпущу? - С улыбкой осведомился рыцарь.
- Я пойду на север, туда, где мой край, туда, где мои родные, - ответил старый шут.
- Ты, верно, выжил из ума на старости лет, - со смехом сказал рыцарь. Оруженосец и секретарь тоже рассмеялись, - вот к чему привели все эти глупые книги! Куда ты пойдёшь - затрясёт тебя лихорадка на полпути, что тогда станешь делать? Служить мне ты больше не можешь, а идти на север, значит, можешь? Да ты и дорогу туда забыл за столько-то лет.
- Дорогу я вспомню, - сказал старый шут, - да и силы идти найдутся, а если умру в дороге, так умру свободным человеком!
- Ну, уж нет! - в гневе воскликнул рыцарь, - ты мой раб, и раб навсегда! И ты им останешься до конца дней своих! Не сможешь быть шутом - значит, будешь колоть дрова! А теперь убирайся с моих глаз, безумный старик!
Старый шут опустил плечи и медленно вышел из зала - его ноги, как будто, совсем не хотели идти.
Весь день старик просидел в тени приоткрытой двери сарая. Он больше не плакал – не было слёз. По двору ходила Лера - то с корзиной картошки, то с ведром воды. Её лёгкая фигурка в коротком холщовом платье напоминала фигуры восточных танцовщиц. Только с крыльями.
Лера подошла к старому шуту и села рядом с ним. Она погладила его тонкие пепельные волосы, посмотрела ему в глаза. Глаза у девушки были не такие, как у менестреля, но и не как у слуг, не как у рыцарей, а какие-то непонятные, нездешние, тайные глаза, как уходящая в туман дорога.
Девушка что-то сказала, но старый шут не понял, что не понял, или не расслышал, а может быть, сразу забыл. Он только помнил, что он сам ей ответил:

                58

- А я всё равно уйду! - тут на его глазах снова появились слёзы, но он твёрдо продолжал, - я свободный человек, слышишь?!
В эту ночь он не спал. Ночь была светлая, и он хотел читать, но ему не читалось. Сердце его билось, как бешеное, в больной груди снова просыпалась молодая, чистая душа, оживляя ушедшие чувства, вспоминая то, что давно уже было забыто.
Дорога, по которой много лет назад он приехал сюда пленником, оживала, разворачивалась в его памяти. И снова помнился каждый изгиб её, каждая яма, каждый придорожный куст и каждое брёвнышко висячего моста, качавшегося под копытами лошади.
- Идти, уйти отсюда навсегда! Я свободен,- думал старый шут, лёжа на соломе и, может в последний раз, глядя в отверстия крыши на тусклые звёзды затухающей майской ночи, - никто не найдёт меня! Когда они проснутся, я буду уже далеко. На дороге к дому, на моей дороге! Эта мысль, что случайно заходит в голову и в один миг решает судьбу!
Через минуту старый шут был уже на ногах. Он ничего не взял - даже своей книги, решив сохранить её в памяти и передать всем, кого встретит и с кем заговорит. Ничто не должно было отягчить его странствий: он надел свою старую куртку и тихо вышел на двор.
Двор был пуст и тих. Предрассветные сумерки делали его серо-синим. Небосвод светлел. Посреди двора валялась забытая деревянная лестница, какие обычно приставляют к плодовым деревьям при сборе урожая.
Старый шут, стараясь не шуметь, приставил её к крепостной стене. Лестница не доставала. Старик взобрался по ней, под его ногой ступени прогнулись и заскрипели, подтянулся и всё же достал до верха стены.
Прыгать было не страшно - благодаря своей сутулости старик приземлился, как кошка. А впереди был лес - древнее укрытие всех, кто не в ладу с законом, всех обиженных жизнью, всех, кто вынужден скрываться.
Высокие сосновые кроны манили, обещали укрытие, звали. Старый шут поспешил к лесу. Ноги его, плотно соединённые колодками, разъединил первый же нашедшийся на дороге крепкий камень. Дорога дала ему свободу, лес даст укрытие, река, что протекает неподалёку, накормит рыбой и напоит водой. Что ещё нужно для счастья свободному человеку?
Старый шут устремился к лесу. Сосны стояли прямо на песке, и до них было так недалеко, что в это просто не верилось. Вот он, лес - и его спасение: высокие сосны оплели мягкую землю и тёмный песок корнями, словно паутиной, их могучие ветви раскинулись над головой, как походные шатры правителей, птицы в их кронах такие нежные и прекрасные, как нарисованные.
Дорога сама несла старого шута к лесу, делая его поступь уверенной. Но вдруг сзади послышался какой-то шум - шум шагов, приближающихся к нему. Старый шут не стал оборачиваться - он рванулся к лесу, как затравленный зверь. Но всего лишь один шаг - только шаг не дал ему коснуться могучих стволов, зелёной хвои.
Его догнали, сбили с ног. Две пары сильных рук схватили его.
- Пустите, пустите меня! - умолял старый шут, - я ведь свободен! Я свободный человек!
Грубая речь у него над ухом снова стала какой-то непонятной, как и тогда, много лет назад. Старый шут уже забыл, что знает этот язык, что ещё вчера вечером разговаривал на нём с Лерой.
Он только повторял, как безумный:
- Я свободен, свободен, свободен.
- Я свободен, - шептал он, задыхаясь от слёз, почти не чувствуя плетей на своей спине.
- Я свободен, я ведь свободен! - говорил он сам себе сорванным голосом, сидя у забранного решёткой окошечка в крохотной комнатке, в башне, куда его заключили.
Из окна был виден лес - прекрасный, нежный весенний закат над ярко-зелёными соснами: золотой, абрикосовый, тёплый. В изнеможенье старый шут заснул на каменном полу.
И снился ему этот лес, такой же закат, голубые с золотом облака и тропинка между зелёными соснами, по которой идёт его молодая жена, похожая на Леру, и статный темноволосый странник, свободный человек, ни дня не живший в рабстве. Такой, каким мог бы стать старый шут, но не стал и никогда уже не станет.
Во сне у его жены была золотистая вуаль, такая, как этот закат. Такая же вуаль была у Леры много лет назад, когда она была девушкой и выходила замуж за рыцаря.
А у его жены никогда не было такой вуали, как не было, наверное, и странника и соснового леса, как не будет, наверное, уже и его. Старый шут проснулся глубокой ночью. Эта ночь была тёмная, и на небе ярко светили звёзды.
С пробуждением вернулось всё, что успело забыться во сне - все несчастья прошедшего дня. Старый шут подошёл к окну. Двор был снова пуст и синь. За дверями замка виднелась пустынная дорога, сбоку темнел загадочный мир, ограждённый высокими соснами, а издали надвигалось широкое чернильное пятно, закрывающее собой горизонт.
Старый шут подумал, что это его старые глаза подводят его. Он снова перевёл взгляд на двор, и тут только заметил луну, выплывшую из-за единственного серого облака и осветившую тусклым медовым светом весь двор.
Во двор вышла Лера. Она села на землю лицом к воротам и стала смотреть на звёзды. Позади её послушно легли две тени почти различимых крыльев. Лера обняла колени руками и подняла голову к небу, как будто чего-то ждала.


                59

Старый шут снова посмотрел за стену. Чернильное пятно пододвинулось ещё ближе, так, что отделилось от горизонта. Оно всё приближалось, и вскоре старый шут понял, что это были идущие люди.
Старик всё больше напрягал глаза, вглядываясь в ночную темноту, и вскоре ему стали видны отдельные силуэты приближающихся людей. Все они были вооружены, некоторые несли в руках зажжённые факелы.
Были среди них и конные. Впереди всей армии везли огромную катапульту. Всего их было человек двести, но для замка, где человек пятнадцать охраны да рыцарь, это была поистине огромная армия.
Лера, ничего не подозревавшая о нависшей над замком беде, всё так же сидела и смотрела на небо, будто ждала падающей звезды, чтобы загадать желание.
Старый шут хотел крикнуть ей, но его сорванный голос мог только хрипеть да шептать, а девушка была далеко. Ему даже нечем было в неё бросить – оловянная кружка не прошла бы между прутьев решётки, а больше в комнате ничего не было.
- Лера, Лера, - шептал старый шут, и слёзы снова заблестели в уголках его глаз.
Ему было до боли жалко этого единственно близкого ему человека, юную, чистую душу, которая должна была вот-вот погибнуть вместе со всеми остальными обитателями замка.
- Беги, Лера, ну, пожалуйста, беги! Позови на помощь, - шептал старый шут.
Хотя, что толку было звать на помощь? Единственным путём к спасению для девушки была та самая садовая лестница, так и оставшаяся стоять прислонённой к стене.
- Беги, Лера!
Но она не слышала. Между тем, армия уже подходила к замку. Люди вели себя необычно тихо – никакого, даже отдалённого, гула голосов старый шут не услышал.
Один из стрелков натянул тетиву, и небо огненно-рыжей кометой рассекла зажжённая стрела. Она описала в воздухе дугу, пролетела над двором и, скользнув между прутьями оконной решётки, воткнулась в пол между двумя каменными плитами.
Старый шут едва успел отскочить от окна и, прижавшись к стене, глядел, как пламя распускается оранжевым цветком на охапке сухой соломы.
Лера подняла голову и проследила полёт стрелы. Затем она встала и куда-то побежала. Старый шут думал, что она бежит позвать на помощь, но, увидев, как со скрипом спускается подъёмный мост, старик застыл от удивления, забыв про огонь, охвативший уже полкомнаты. Он стоял у окна и смотрел, как армия идёт по мосту, оставив за стенами не пригодившуюся катапульту.
Комната наполнялась дымом, дым выходил из окна, огонь подбирался к ногам. Несчастный пленник жался к окну. В коридоре послышался шум, но старый шут не надеялся на спасение. Его глаза и лёгкие наполнялись дымом. Наконец, уже не в силах сопротивляться, старик припал к железной решётке окна и потерял сознание.
Высокое синее ночное небо, усыпанное яркими звёздами,  простиралось, насколько хватало глаз. И больше ничего. Но старый шут и этого не увидел - не успев открыть глаза, он сразу начал откашливаться - слишком много дыма было в его груди.
Перестав кашлять, старый шут посмотрел вокруг. Он лежал посреди двора на охапке сена. Замок был взят без боя. Доблестных стражников, охранявших двор и подъёмный мост и уснувших после чудесного чая, который сварила для них Лера, разбудил не окрик часового, обходившего замок, а острый клинок, приставленный к горлу.
Рыцаря и его приближённых подняли прямо из постелей и заковали в такие же оковы, какие долгие годы носил старый шут, и которые теперь были сбиты с его рук, ног и шеи. Теперь все прежние обитатели замка, кроме слуг, сидели тесной кучкой в углу двора, как пленники, а новые хозяева осматривали свои владения.
Старый шут был так слаб, что даже не мог подняться. Он полулежал на боку, опираясь на одну руку. Та, что до полуночи ждала во дворе горящей стрелы, подошла к нему.
Теперь поверх платья у неё красовался чёрный кожаный пояс с висящими на нём ножнами. Лера улыбалась. Старый шут хотел подняться ей навстречу, но силы окончательно оставили его, и он повалился навзничь.
Его подняли и осторожно посадили, прислонив спиной к стене сарая. Какой-то молодой воин в красном плаще с иссиня-чёрными волосами дал ему напиться из своей фляги. Лера присела рядом со стариком; она гладила ему волосы, говорила что-то.
Но старый шут не слышал её.
- Я хочу домой, - прошептал он со слезами на глазах, - я больше не могу здесь жить.
Алана подозвала воина в красном плаще, уже отошедшего в сторону, и сказала ему:
- Возьмите старика с собой - вы  ведь идёте на север!
Воины покидали взятый ими замок, оставив на его охрану четвёртую часть своей армии – они возвращались в родные края, неся военные трофеи и ведя позади пленных.
Старого шута положили на носилки - сам он идти уже не мог. Алана, стоявшая рядом, внезапно метнулась к сараю и вернулась, держа в руках небольшой коричневый предмет.
- Я тебе принесла твою книгу, - сказала она.
- Положи её мне под голову, - попросил старый шут.


 Он лежал на алом плаще черноволосого воина, а под головой его лежала книга в коричневом переплёте, написанная неизвестным крестьянином.
Носилки, несомые двумя воинами, мерно покачивались, и старому шуту казалось, что он чувствует все изгибы дороги. Прохладный, лёгкий ветерок обдувал лицо старика. Птицы в кронах огромных деревьев пели, желая ему приятного сна.
Старый шут засыпал, он засыпал свободным человеком по дороге домой. Свободный воздух дороги наполнял лёгкие, и старику снились сладкие сны.
Образ жены, её черты, запах её волос - все эти давно забытые образы снова вставали в памяти старика, ясные и живые. Теперь он соединился с ними!

                60

Ее мать по-прежнему ехала с ней. Да, доктор наорал на нее за то, что она спровоцировала бегство Рана, но доктор не мог не признать: ему приятно, когда она рядом. Девушка, правда, дулась и демонстративно не разговаривала с ним все эти три дня.
Кэр глаз не мог оторвать от северной красавицы. Все в ней казалось ему безупречным и прекрасным. Как она держалась в седле, тонкой маленькой рукой уверенно управляя своей лошадью, как говорила серебристым голосом, как улыбалась нежным белозубым ртом.
Вокруг на полях лежал снег, искря в солнечных лучах, и теперь Кэр в своем воображении сравнивал Риту с королевой снежного великолепия.
- Вы тоже из северного королевства? А как к нам прибыли? Я слыхала, что можно проплыть на лодках под северными горами, - расспрашивала Рита.
- Да, там, среди ущелий и сквозь скалы течет полноводная и спокойная река Тора. По ней даже небольшие торговые караваны лодок ходят. Правда, довольно скучно несколько дней плыть в тех местах, где только камень, холод и темнота, - рассказывал Кэр.
Его не надо было тянуть за язык, как Рана. Он охотно рассказывал девушке про обычаи и нравы своей страны, про то интересное, что знал. А Рита благодарно слушала, впитывала все в себя. Она вдруг открыла для себя, что все в мире, оказывается, может быть не так, как в ее землях.
Кэр просто покорял ее своими историями. Он, как ни странно для рыцаря, прекрасно владел словами и рассказывал интересно. Может, потому, что в свое время был не раз ловлен матушкой в библиотеке именно тогда, когда, как она полагала, ему следовало бы заниматься верховой ездой, фехтованием и рукопашным боем.
- Я расскажу вам правдивую историю о брате и Виоле, в которой сам участвовал, - сообщил он Рите. - Это целое приключение. Вам понравится, и не так скучно будет ехать.
- А мне и так не скучно, - простодушно ответила девушка, но тут же спохватилась. - Конечно же, рассказывайте. Мне нравится слушать и узнавать так много нового.
- Тогда слушайте.
Нет, не встретите вы на крутых берегах Роны другого замка, столь же гордого и величественного, как эта крепость. Его владелец, старый рыцарь, всю свою душу вложил в возведение этих мощных неприступных стен, и, когда, спустя много лет, строительство крепости было наконец завершено, гордости его хозяина не было предела!
Но не только обладание прекрасным замком было причиной несказанного счастья старого рыцаря. Вместе с растущими под руками искусных мастеров крепостными стенами и башнями, год от года взрослела и расцветала его прелестная дочь, которая была так дивно хороша, что молва о ее ослепительной красоте стремительно растекалась по побережью, словно течение быстрых вод бурной Роны!
И действительно: свежести и очарованию девушки могла бы позавидовать сама утренняя заря! Прослышав о несравненной красавице, к замку со всего побережья, словно ручьи, несущиеся к волнам Роны, стали стекаться самые знатные и благородные рыцари, но ни один из них не тронул сердца прелестной девушки.
И когда опечаленный отец уже совсем потерял надежду увидеть своих будущих внуков, в крепостные ворота замка постучал благородный рыцарь  отпрыск старинного дворянского рода, владелец крепости и земель.
Любовь в сердцах молодых людей вспыхнула одновременно, и, покидая замок рыцарь увез с собой сердце юной красавицы.
Шло время. Чувства влюбленных разгорались с неистовой силой. Влюбленные уже мечтали о безмятежном счастье и день свадьбы был уже на за горами, но их планы сорвала внезапно нагрянувшая война, которая увела за собой самых отчаянных и бесстрашных.
Встал под ее знамена и благородный рыцарь. Как томительно было ожидание для девушки! Но ей так и не суждено было более увидеть своего возлюбленного.
Война покинула эти земли, но она не пожелала выпустить рыцаря из своих кровавых объятий. Отважный рыцарь так и не вернулся в свой родовой замок. На плечи девушки черной шалью опустилась печаль. Девушка была безутешна в своем горе и не желала видеть более никого из претендентов на ее руку.
Но, как известно, искусный лекарь-время заживляет любые раны. Год спустя, появился в крепости молодой рыцарь в черных доспехах на черном коне. Он объявил себя братом того рыцаря, наследником родового замка и земель, принадлежавших погибшему.
Но он не ограничился лишь имущественными притязаниями. Его визиты в замок старого рыцаря становились все чаще и продолжительней, и вскоре черный рыцарь попросил руки прелестной дочери и наследницы владельца замка, невесты своего погибшего брата.
                61

Девушка еще не смирилась с потерей своего возлюбленного и предложение его брата казалось ей преждевременным. Вот только ее отец, мечтая увидеть внуков, настаивал на этом браке, к тому же рыцарь был необыкновенно красив, а его манеры изящны и безукоризненны, и это не могло ни привлечь взор юной красавицы.
Все же было в нем нечто надменно-дерзкое, к тому же он был совершенно не похож на своего погибшего брата. Тщетно пыталась девушка разглядеть под черными доспехами рыцаря его душу, заглянуть в его сердце.
Все ее попытки были обречены на неудачу. Он был неизменно вежлив и предупредителен, но его сердце так же, как и он сам, казалось, было облачено в черные железные доспехи и оставалось недоступным ее пониманию. Тем не менее, уступая воле отца, она согласилась отдать ему свою руку, но сердце ее было охвачено тревогой.
Уже был назначен день венчания, уже придворные портные и повара были заняты шумными приготовлениями к предстоящему торжеству, уже в залах дворца звучала музыка, уже танцевали и развлекались гости, приглашенные на свадьбу, а девушку не покидало ощущение надвигающейся беды.
И тогда она решила излить свою тревогу, поделиться своими сомнениями со своим духовным наставником, монахом, обитающим в небольшой часовне в замке.
Выслушав девушку, монах глубоко задумался. Он и прежде питал неприязнь к холодному черному рыцарю, а после тревожного рассказа девушки, его опасения лишь усилились.
Монах чувствовал, что девушке угрожает смертельная опасность, но не мог ни понимать, что он - всего лишь простой смертный и в одиночку не в состоянии уберечь ее от происков зла.
Монах пообещал всю ночь молиться своему святому покровителю, в надежде на то, что святой ниспошлет на него озарение. Девушка удалилась в слезах и печали, а монах упал на колени, моля о спасении души невинной девушки.
И вдруг маленькая темная часовня озарилась чудесным светом, в лучах которого пред монахом предстал его святой покровитель.
- Ты своим праведным сердцем и искренними молитвами достоин помощи,- произнес он, - и именно ты в силах противостоять злу и спасти душу девушки.
- Знай же! Рыцарь, назвавшийся братом погибшего, ни кто иной, как князь тьмы. И только священный крест способен избавить от него род людской. Завтра, во время торжественного шествия, дотронься этим крестом до него, трижды произнеси заклятье,- и ты спасешь святую душу девушки.
С этими словами святой протянул монаху сияющий крест и растворился. На другое утро счастливый жених, звеня шпорами, соскочил со своего черного коня и направился навстречу невесте, которая стояла подле своего отца, трепеща от необъяснимого страха.
Прекрасное лицо девушки было белее ее белоснежного свадебного наряда. Рыцарь, гордо вскинув голову, уверенной поступью шествовал сквозь почтительно расступившихся перед ним веселых и нарядных гостей, не замечая никого вокруг и не сводя глаз со своей очаровательной невесты, как вдруг от толпы отделился монах!
Черный рыцарь слегка оступился, по лицу его пробежала тень, и он сделал было шаг назад, но монах успел прикоснуться к нему святым крестом и трижды произнести заклятие против сил зла.
И тут сотворилось чудо! Доспехи, как осенние листья с дерева, осыпались с черного рыцаря, и взорам изумленных гостей открылась отвратительная лошадиная нога с черным копытом!
В это мгновение земля с гулом разверзлась под ногами князя тьмы и, извергая пламя, на глазах у объятых ужасом гостей, поглотила его в свои черные недра.
Девушка не смогла более перенести второго удара судьбы. Сломленная горем, она ушла в монастырь, но ей было не суждено дожить до седых волос, и в скором времени первая красавица на всем побережье покинула этот мир.
Прошло пять лет. Рано начиналось воспитание будущего рыцаря Лорина. Король, барон, граф, герцог обычно не радовался, когда в семье появлялась девочка: за ней, будущей невестой, надо было давать приданое в виде части земель.
Мальчик же был наследником, будущим рыцарем. Сеньор, у которого родился сын, собирал всех своих вассалов и торжественно объявлял примерно следующее: «Радуйтесь и будьте отныне покойны. Родился ваш будущий сеньор, тот, кому вы будете обязаны вашими ленами, тот, кому вы будете верно служить».
До семи лет мальчик обычно оставался на попечении женщин, потом начиналось суровое военное воспитание. По целым дням он пропадал в лесах, окружавших отцовский замок, учился сражаться на мечах, копьях, биться на палках, стрелять, ездить на коне, плавать, переносить походные тяготы.
Учили его и охотничьим навыкам - обращаться с соколом, носить его на руке, напускать на птицу, охотиться с собаками. Охота была любимым развлечением рыцарства в свободное время.
Однако о развитии ума, обучении каким-либо наукам заботились мало. Редко кто из рыцарей, чего греха таить, умел читать и писать. Грамота считалась, скорее, «женским делом» — девочка училась ей у домашнего священника и потом с удовольствием читала молитвенник или героические баллады.
Мальчику оставалось лишь слушать песни бродячих жонглеров, забредших в отцовский замок, восхищаться подвигами их героев и давать себе обещания подражать им в течение всей жизни.

                62

С ранних лет будущий рыцарь укреплялся в беззаветной вере своих отцов в учение Христа, в христианских заповедях. Но и христианство воспринималось упрощенно, лишь в соответствии с рыцарским духом, поскольку оно как бы оправдывало воинские устремления.
Заповеди любви и всепрощения обычно мало затрагивали сердца, зато воодушевляли на месть за страдания и смерть Христа и желание огнем и мечом распространить на Земле царство Божье.
Иисус Христос становился для будущего рыцаря, как бы верховным сеньором, изменить которому было величайшим позором, и которого надо было защищать до последней капли крови.
К 12-13 годам начальное воспитание завершалось, мальчик вступал в новое качество. Отец отвозил его в замок сеньора или какого-либо знатного рыцаря, своего друга, где он становился оруженосцем. Забот у него было немало.
В мирное время оруженосец ухаживал за лошадьми и собаками сеньора, встречал его гостей, помогал им сойти с коня, накрывал столы, прислуживал за обедом, подавал вино, разрезал мясо.
Во время походов он неотступно следовал за своим рыцарем, возил его доспехи, копья и мечи. В сражении он был в двух шагах от господина, подавал ему оружие на смену, если была в этом необходимость.
В эти же годы оруженосец усваивал «кодекс» рыцарства, те идеалы, которым должен был следовать каждый воин после посвящения в рыцари. О том, какими они были, сегодня можно судить и по историческим источникам, и по «рыцарской литературе» литературным памятникам времен средневековья - балладам, песням.
Рыцарь, прежде всего, должен быть христианином. Нельзя было стать рыцарем, не получив святого крещения.
Величайшим несчастьем человека по этим представлениям был грех; надо было, или избежать его, или очиститься от него. Но вместе с тем считалось, что нет непростительных грехов, нет злодеяний, которых не могло бы искупить искреннее раскаяние и богоугодные поступки.
Рыцарь должен быть не только христианином, но и бойцом за христианскую церковь. Ему предписывалось охранять и защищать ее. 
Защищая церковь, рыцарь был обязан оказывать помощь и всем тем, кто находился под ее покровительством - вдовам, сиротам, слабым.
Рыцари должны были служить защитниками права и добра против зла. В борьбе с врагами рыцаря воодушевляла любовь к родине, к которой он был крепко привязан. Свою страну рыцарь считал лучшей страной на свете.
Рыцари, защитники церкви и униженных, должны были служить примерами мужества и проявлять это мужество особенно в борьбе с неверными.
Физическим же идеалом рыцаря был сильный и смелый воин, который одним ударом меча разрубает воина на коне в доспехах от макушки до седла вместе с лошадью.
Который без труда за раз разгибает четыре подковы, поднимает до головы рыцаря в доспехах, который стоит на его руке, и, наконец, съедает за обедом четверть барана или целого гуся.
Рыцарь дорожит своим именем. Лучше умереть, чем быть названным трусом. Для рыцаря честь была дороже жизни.
По-рыцарски надлежало обходиться и с побежденным противником, равным по рангу. Рыцарь должен был обращаться со своим пленником, как с самым почетным гостем, даже если тот был ему смертельным врагом.
Пленники, как правило, предлагали за свое освобождение выкуп, а так же дорогие доспехи и боевого коня. Рыцарь не мог напасть на другого рыцаря без объявления войны.
Рыцари должны были быть беззаветно преданы своему сеньору, сохранять нерушимой клятву вассальной верности. Рыцарь должен был быть верен своему слову.
Давая какое-нибудь обещание, он клялся Богом, что никогда не солжет. И, наконец, рыцари должны были быть, согласно своему кодексу, щедры.
В трактире „Жирный кот“, что расположился неподалеку от королевского дворца Берг на месте харчевни “Крест”, барон Альба чокался с графом Раном за счастье и долгие годы своих детей.
Напротив стариков, увлеченных беседой, сидели молодожены - Кэр и дочь Люси Рита. Склонив светловолосые головы, они шепотом наговаривали друг дружке всякие нежности и приятности.
На другом конце длинного, заставленного аппетитными блюдами стола расположились старые рыцари Ювенал и Рене Гийом. У них тоже было много того, о чем было вспомнить.
А из высокого окна королевского дворца на блистающую, залитую ярким солнцем столицу смотрел король Франциск II. Его одежда была черна, волосы  белы серебристой сединой, лицо красиво и сурово, а в пронзительных серых глазах мерцала влагой боль.
Отныне она никогда не исчезнет, навсегда поселившись в них, на самом дне, медленно опустошая сердце и душу. Пусть даже за его спиной - нежный и любимый внук Лорин уютно спит в спальне.
Пусть даже рядом нет любимой дочери Виолы - светловолосой девушки, прекрасней которой нет никого на свете. Даже душистая июльская ночь со звездопадами во все небо и растущая луна не радуют его теперь.
Но перед ним - целое королевство его внука, огромное и красивое, богатое и могучее.