Влюбленный. Глава 5 Москва, 1992

Загуляла по умам и сердцам разнополых читателей известная леди американской литературы, вскинутая  временем на трон энциклопедиста. Загуляла своей метафорической черепахой, «перевернутой на спину». И рептилии эти -  плоские,  устойчивые,  панцирные - переворачивались одна за другой  по всему разлагающемуся на глазах гос-пространству.

Павел немножко не успел…
Видный чиновник от  науки не донес себя  до  номенклатуры высокого полета, что-то там не хватило-не хватало.  Крысиный слет  в новую ипостась власти  свершился без молодого ученого…
А вот красная книжица в нагрудном кармане обернулась  позорной метой – тоже новое веяние повзрослевшей в одночасье стервы-Жизни, что еще вчера была «забавной простушкой».
 
Расформировался   «значимый»  НИИ.  Теперь Кремов редко задерживался на работе – не отсиживать же часы в ожидании конечной ликвидации. Заведение-то его  не нужно оказалось  «новой расе».  «Образцовой семье» предстал подавленный, разочарованный человек, бесконечно раздраженный… Все больше и больше дОма, все чаще и чаще.

Длань могущественного папы  затрясла пальчиками пальчиками и повисла в вакууме новопришедшего.   На Кремова-студента МГИМО теперь смотрело косо – и не учится толком, и дисциплина ни к черту, а, главное – он же Никто!


Ирина не менялась.
В ее ценностях одна «лажа» сменилась другой. Менее абсурдной, более честной, что ли – но по-прежнему не стоящей внимания. Зато теперь на ее голову сыпались упреки и претензии,  нелицеприятные воспоминания и подозрения.  Все то,  на что так щедры обиженные, «потерянные» люди.
Вот, наконец,  состоялся  разговор матери с  семнадцатилетним, сыном.

Валентин никогда еще не видел Иришку такой! Его Богиня, похоже, соскользнула с волны  бесконечного спокойствия, голос зазвенел незнакомыми нотками, заквозило возмущение, недоумение и – о боже! – раздражение! 
Сам он давно презирал  раздражение –  «плебейское», отвратительное чувство. Вернейшее проявление недостойной слабости, «колбашение»  собственной немощи пред монолитно стоящей необходимостью – одним из критериев Учителя.

- Нет… Пойми, сыно, чем дальше, тем краше… - говорила она. – Ты ж меня знаешь, сколь у нас  переговорено - умею я быть любой,  удобно мне по-всякому…
Властное движение двумя пальцами, обращенное к открытой сыном пачке «эЛэМа»,  благосклонный наклон к поданной зажигалке…

-  Да не по-всякому, как выясняется, - продолжала Ирина
сквозь прикуренную сигарету, -  не могу находиться под одной крышей с этим  зверьком, противно.  Кусается зубками и пахнет дурно,… - тут она издала  милый, свойственный одной ей, смешок, -  во всех отношениях дурно!
Видно, собственный каламбур ее развлек, в глазах сверкнула шалость.

- Да ладно, живем же, не умерли, - отвечал сын.

- Разве что так.  Знаешь, Валь, меня всю жизнь что-то вот  уберегало  от таких приключений. Всегда, к счастью, как кино смотрела…  Ну, помнишь классику: «Какая интересная жизнь у людей!». И вот – нате! Собственный мужик мозг выносит…  Не могу больше, сыно!  Был бы преступник, был бы алкаш, наркоман,  п…..нутый художник – все хорошо, все в тему бы – Иришка распалялась движением собственного чувства, - но это – не-е-е-е-ет! Ладно бы просто, «серый мыш»! Так кусается же, сука, ноет, желчью брызжет!

- Ир! Ну, хорош! Ну, «не бойся, я с тобой», мы ж друзья вроде! – парень лукаво прищурился, -  Просто избегай! Не хочет нас, ну и нечего, забей… Пусть варится в своем соку.
Такие слова в адрес отца нисколько  не удручали Валентина. А как иначе – Павел реально опускался, от его падения сыну  доставалось не меньше, чем жене.

Мать с сыном  медленно гуляли по  лесопарку, дымя сигаретами.  Стоял  ласковый летний день.  Лесной массив,  чудом сохранившийся на лысине мегаполиса, погружал в иной, волшебный и… настоящий мир, чрезмерно далекий от концентрированной,  тяжелой атмосферы, нежданно пришедшей в их дом. 
Как, собственно, и во всю страну - параллельно с гриппозной «легкостью» шальных свобод…

- Меня вот из института выгнали, мамуль! – весело заговорил Валя, как бы поддерживая мать своим «несчастьем». Мол, и у меня, вишь, не фонтан, кому сейчас легко – повестку  словил из рук почтальона… Подписа-ал, однако!
- Армия, армия… ну и как ты? Что решил делать-то? – это известие отвлекло Ирину от других печалей.
- Что-что,  пойду! –  воскликнул Валентин, -  помнишь, я тебе зачитывал: «жизнь – она женщина, и любит только воина». Вот и пойлу воином, а то кто я тут, блин?! Блатной студент, мажор…Тьфу, говно какое!..

- Уже не мажор! – скороговоркой,  дружески подначивая,  проговорила мать, - и - именно потому -  уже и не студент! 
Они переглянулись, поймали улыбки друг друга.
– Знаешь, красавчик мой, осмелюсь тебе сказать… Ты, конечно, поумней мамы будешь, не мне тебя учить, но, по любому…  Чрезмерно поглощен ты своей философией.  Жизнь, я считаю, все ж  НАД всеми учениями. И в ней всегда есть место для коррекции любых теорий, даже самых распрекрасных.  Не встал ли ты на узкую тропу, не стенографируешь ли Ницше своего?
- Ты о чем, Ир! – удивился сын, - это ж Учитель! Тут дело не в книжках каких-то, а в самом воздухе, коим мы дышим!

- Ах, ах, ах! «Юноша бледный со взором горящим», обожаю!  Ладно, вьюнош, иди-воюй… Только береги себя.  Все таки, что ни говори, а связал нас мир единой нитью, и никуда друг от друга не деться, - женщина вздохнула, - вот, кстати, и первая корректировочка Ницше твоего!  Сама вот хочу быть холодной и бесстрастной, ан хренушки!

Некоторое время они шли молча, погруженные каждый в себя, затем Ирина возобновила прерванную тему.

- Так вот, Валька! Все ж «приплыли»…  Ты уже  большой мальчик, -  дождалась ответного внимания со стороны юноши,  - я вынуждена уйти!  Понимаешь, то нечто, во что превратился наш с тобой папка,  просто несовместимо с жизнью.  Так вот -  сохраняя себя,  я ухожу.
И продолжала, выдержав значимую паузу,
- Много для чего стоит сохранить себя, тебе ли этого не знать…  Сейчас в твоей воле решить, ты остаешься или пойдешь со мной! 

Давно витал в воздухе этот разговор, Валентин его ждал,  предчувствовал.  Но сердце парня все одно – заныло от слабопонятной тоски той самой воспетой  и хваленой неизбежности. 
Вроде «Вот оно – пришло!». Иначе, конечно, и быть не может.  Ответное решение было принято заранее  но… «кто не плакал, тот не жил», каким бы монстром духа себя не мнил. Валентин поднял глаза на мать – в ее лице наличествовали те же просто-человеческие условные «слезы». 

- Ириш, все путем!  Зачем  тебе моя рожа рядом… Ты полна сил, тебе надо жизнь свою строить, да и мне тоже. Тем более, знаешь уже, осенью – армия, а сейчас… Я ведь дома то и не живу фактически! –  Под горлышко изнутри вдруг ударило, глаза  защипало нечто уже совсем не «условное»… - Да что мы, как маленькие с тобой, блин! – шмыгнул он предательски носом, -   В одном городе живем…

В  представлении Валентина не только Москва, но и вся география, доступная электропоездам – это совсем рядом, как один двор. Вот если  поезд «дальнего следования» - ну ладно, чуть подальше…

- Ты веришь мне,  Валька! Никогда я не искала для себя «где глубже», да и сейчас я не к «кому-то» иду, а просто… ну… к себе. Скорее, «от кого-то»! – женщина заговорила страстно,  голос зазвенел. – Ну как же так, ну что за человек! Да должен же он понимать, что если жил надуманно, если продался господствующему идиотизму…  Скажи, мой умный сыно,  если ты лижешь чью-то задницу,  она ж непременно  пукнет тебе как-нибудь  в открытую пасть!  Я права?

«Низменные, ядовитые чувства – раздражение, презрение – отравляют кровь!» - штудировал в уме свои социо-психологические умничания Валентин. И страстно, искренне жалел мать. Более всего на свете желая оградить любимую Иришку от всей этой мокрОты, от гнилого запаха  нездорового общества. 

-  Все мы что-то выбираем и к чему-то даже приспосабливаемся. Но на фига теперь обижаться-то? На кого! – она тряхнула шевелюрой, «без спросу» выхватила у сына сигарету,  прикурила, - ДА!!! Не ожидала я такого! Сам выбрал и теперь сам обижен…. На весь мир!.. Ладно,  сыно, «ближе к телу»… Мой дом всегда открыт для тебя и твоих друзей, один звонок – и ты можешь рассчитывать более чем на все…  Черт, как выпрыгнул ты из меня, так я сразу и поняла – полной свободы нет! Это моя бравада, скорей! Хотя ты, может быть, и откроешь ее, полную свободу! Надежду, по меньшей мере, подашь, а?!   Спасаться надо, сын,  спа-сать-ся! Кому будет приятна старая тетка при дурном муже… разве только самой себе, ха! Но это лажа… э-э-э… то есть, лирика! А вообще-то -  конец существования!

Взбалмошная, взволнованная девчонка!
Сумбурные перескоки речи Иришки как нельзя более подтверждали, в каком незнакомом самой себе замешательстве она пребывала.  Не связанные друг с дружкой фразы, реплики,  обласкивание вслух роящихся мыслей – то с одной сторны, то с другой,  беспрестанное «стреляние» у сына сигарет – тоже, кстати, признак возбужденных нервов, так Ирина редко забывала взять или же приобрести что-то необходимое…

Валентин остановился и окинул мать плотным взором. О Боже! Опять!
Уже не первый раз он спотыкался внутренне, ловя себя на крайнем рубеже – пронзенный чувством к матери, как к женщине… И стыдно ему, и больно бывало, и… совсем нехорошо внутренне, как застуканному за чем-то гадким, вроде рукоблудия. 
Вот остановилась пред ним, вот в упор смотрит, пожирая всю сущность, эта зрелая красавица… Богиня, не меньше,  Сколько ж в ней юности в несчастные сорок пять! Их, гуляющих, запросто можно было принять за парочку, завистливые взгляды встречных мужчин об этом явно говорили, типа «ну повезло тебе, сопляк», «ну, дерзай, вьюнош, не упускай». Завидовали – без сомнения – даже ровесники, даже тискающие напоказ  своих «отвязных» девчонок юные «казановы».

Кто ж даст Иришке ее годы! Зримо похоже -  «молокосос» подцепил зрелую, дико сексуальную леди и, наверное, счастлив безмерно. Куда уж до нее малолеткам!?  Действительно, какая стать, какой огонь и мудрость в глазах, как вызывающе подчеркивает всю прелесть тела талантливо подобранный прикид!  О Боже, мамочка!!! Да за что ему это постыдное щенячье чувство, будто неудовлетворен и прыщав он, Кремень!
И – вот по кому – не по девушке своей, а – вот по кому он будет, сколь не бравируй, скучать два «сапожных» года. Солдат… девушки… дембель… «Дем-бе-ля-а! Это ля, это – фа! Это просто – лафа, когда вы-ы-ы- -дем-бе-ля-а-а-а…»… Киношный шансон подрезал, как вскрыл,  подчиненную душе тонкую плоть, отравленную «стыдным» эротизмом. Черт!!! 
Перед лицом «Богини» Кремень превращался в закомплексованного тугого «ботана», если не выразиться грубее.

- Слышь, студент! Молодец… Тока вот копыта на ней не откинь, бля… Ха-ха!... –  тщедушный мужичонкав «помоечном» костюме  куражно хлопнул парня по плечу, «говоря за всех».
Рука  Кремня тут же, инстинктивным движением наотмашь, с разворота врезала по шее пьяненькому гуляке, вторая вцепилась в мятый ворот пиджака.
- Эй-эй!!.. Студент, че ты, че, я не… - до смерти испуганный тип изготовился принять свой исход,  читаемый в глазах парня, - эй-эй, из.. из-ви-ни, ё…..
-  Пойдем, пой-дем! – Ирина откровенно хохотала, совсем как девчушка-ровесница, сильным движением оттягивая сына «от греха неминуемого», - да не парься ты, все хорошо…

- И ты не парься, Ир… мам! – наконец изрек он, глухо, плохо узнаваемым голосом, тем самым «мам» заглушая танец  телесных нервишек, что очередной раз «развеселились».  -  Все  решено у нас. – Валентин забежал вперед матери, поднял правую руку к небу и, неестественно к настроению,  бравурно заговорил  - Я, великий Валентин Кремов, открываю ПОЛНУЮ СВОБОДУ! Аплодисменты, блин!  Она есть объективная реальность взаимоуважительного существования двух особей человечьей расы  в бесконечности плоскостей бытия! Она - в независимости чувства от внешних, настырно  действующих раздражителей!.. – аплодисменты матери заглушили речь оратора.
- Ириш, я останусь с отцом… - продолжил он серьезно, - Недолго гулять-то.  Сколько бы ни говорить, что он сам, что -  заслужил, что иначе и не можно…  Но все равно чего-то там….
Кремень сейчас стыдился  своих речей. Они  противоречило всем  жизненным установкам, как будто это был не он, как будто «бесенок-святоша» заговорил из  чрева… -
- Да мне и деться-то некуда! Вот, может, у девушки моей какое жилье будет. Там много свободных хат, у хиппов-то!

- Ва-а-а-у! – восхищенно протянула Иришка, вдруг поймав себя на…. О БОЖЕ!  Ревности.   - Мой бессердечный Кремень кого-то назвал «своей девушкой»! Вот- теперь понятно - мир, точно, встал на дыбы.  Как зовут эту несчастную, -  игриво спросила она, со стыдом перебарывая «девчачью» ревность.

- Алена! –  блаженно произнес Валентин.

Да что с ним творится такое!!! Он вспомнил Алену, и вдруг резко взметнулась душенька, вдруг далеко отбыл стыд дремучих эдиповых фантазий, но он как не рад был этому переключению.  Что за напасти! Мотор колотит. Теплота какая-то к чужой по духу, собственно, девушке, какой-то елей немыслимый…
И – еще – почему-то беспокойно, что место «матери» от одного произнесения имени заняла эта безумная хиппоза…

- Ну что, по «Мартини»?! – прервала его «страдания» Иришка,  указав ладонью на горящие в  уже  намечающемся  сумраке огни шатра-шалмана.  В последнее время она полюбила всевозможные напитки. – Отметим? Рада, что мы, как всегда, поняли друг друга!

Из динамиков барной стойки разносилась на всю окраину парка  отвратительная запись идиотской постсоветской эстрады… Что-то вроде «Неплачущей Алисы» или «Розов-морозов».  За уютным довольно столиком сидела эта удивительная пара.

В начале века Мастер писал «Кто не верит в настоящую любовь? За мной, читатель, и я покажу тебе ее!». И вот тут, на задворках того самого века, в самом сердце ошпаренной   переменами державы, она – настоящая любовь – снова себя демонстрирует, правда, в такой необычной для общества форме – любовь родственная, любовь разных поколений, любовь бескорыстная и беспредельная. Что там до  школьно-студенческих «страстей»! Разве там мы подобное  встретим? Такое проникновение друг другом, такое понимание и уважение.
И такая общая «новая жизнь».
Один из малоизвестных бардов того самого времени попал «в яблочко» мужской души своим диалогом двух женщин:
 
«…А еще скажу, ты Бога не гневи,
Три горстИ ему отмерено любви.
Горсть для матери, для дочери горстИ,
А из третей нам по зернышку скрести.»*


За той, булгаковской любовью, наблюдал Воланд. За этой же любовью - сына к матери – «наблюдал» пожилой  усатый немец с жестким взглядом.  Отовсюду - из неосознанного астрала,  насыщенного идеями и страстями людской массы.
Каждый шаг вернейшего ученика и провозвестника Идей своих немец этот «видел»  и с портрета на обоях в комнате Валентина Кремова.
Одни (вполне «умные») личности считали его слугой того самого Воланда,  другие (несомненно, «более  интеллектуальные») – «крестным отцом» немецкого фашизма… Да Бог с ними, с «мыслителями»-то всевозможными…

Именно этот немец на протяжении всей недолгой сознательной жизни Валентина и наблюдал, и направлял, и властвовал над парнем во всю свою безграничную  мощь.

Всей силой воплощенного человеческого бессмертия…

*Стихи ростовского барда Генннадия Жукова.



Продолжение
http://www.proza.ru/2009/05/17/76