Ночью!

Оркестр растворился в ночи,
Их голоса затихли вдали,
А инструменты остались молчать на грустной земле
И грустить, и грустить.

Фагот, как галантный кавалер, придвинулся к скрипке,
И обнял её талию лакированным боком.
Балалайка робко качнулась к соседу-бубну,
Но тот отвернулся, суров и жесток.

Плачет исподтишка баян, большой увалень,
По лаковым щекам — тихий стон.
Рояль напевает для всех колыбельную,
А они всё сидят, и всё длится их стон,
И длится их стон.

Литавры бормочут на низкой ноте.
Контрабас в углу распластался и спит.
И лишь тарелка — блестящая, звонкая дура —
Шепчет всем, что готова польку забыть.

Уснула гармошка. Уснули литавры.
Опустел пюпитр, замер свет.
Один за другим, под печальную песню рояля,
Засыпают, свернувшись, в футляры и чехлы.
Чтоб утром опять собрать голоса воедино,
Чтоб снова служить чужому веленью.

А потом?
Что ждет их потом?

Оркестр опять уйдет по домам,
И опять они будут здесь одни.
Сидеть в темноте, вспоминая свой гром,
И грустить до рассветной прохлады,
И грустить до рассветной прохлады.