Медведь

Медведь

Миша идет домой, сжав кулаки. Он считает шаги, чтобы отвлечься, забыть. Шлеп-шлеп – он шагает по тонким лужам, в которых отражаются фонари. Дома ждет его невеста Лизочка. Первая «статусная» девушка в его жизни. К статусу Миша стремился без малого десять лет, с тех пор, как выкинул из дома книги Кастанеды и Гюрджиева, разочаровавшись в бесполезных поисках ускользающей истины. И к двадцати девяти годам у него было все: хорошая квартира в центре города, с захватывающим дух историческим видом, Audi представительского класса, хорошо продуманный гардеробчик, и грязные сорочки можно было не стирать и гладить, а просто выкидывать (он об этом мечтал когда-то). И – теперь еще и «статусная» девушка. Одному богу известно как долго он  всего этого добивался, и чего ему это стоило. В квартиру, кстати, было вложено немало денег – ремонт, мебель, лестницы, камины…

И зачем он пошел на эту встречу с бывшими друзьями? Уже давно все они безразличны друг другу… Ведь были уже планы, а он вдруг сорвался. Лизочка, сто процентов, обиделась.
 - Ну что ты, Михал Михалыч! Не грусти, - уже потом утешали его друзья-однокурсники в полупустом затемненном баре, с веселыми официантками, взрослыми грудастыми тетками с хитрым прищуром, - подумаешь, подругу бывшую встретил, подумаешь, на кануне собственной свадьбы – с кем не бывает… обычное даже дело.
Как только они вошли в  полуподвальное накуренное помещение с громкой живой музыкой и визгливым пением, он сразу почувствовал – что-то не так! А инстинкты его обычно не подводят. Она сидела в геометрическом центре зала, улыбаясь загадочно клетчатому мальчику с пивом в руке. И весь сумрачный зал растворялся в ее живой улыбке, ее лучистых глазах. Миша не выдержал ее магнетическое притяжение, подошел. Мальчик тоже оказался англичанином, что не удивительно – наши так не одеваются. Миша извинился, присел к ним за столик. Заговорил с ней по-русски, в надежде, что мальчик-англичанин русского не знает. Он и не знал, улыбался все время глупо, потом в туалет пошел – пиво все-таки пил. Миша рассказал ей про жизнь свою – а ему было что рассказать, и про свадьбу. Наивно было полагать, что ее это как-то заденет. Она улыбалась искренне, сверкая зубами, сверкая глазами – я так рада за тебя, ты ведь давно хотел замуж, то есть жениться…. А он и не обиделся совсем… просто смотрел на нее, обалдевший. Какая же она живая вся, светится просто, и по-прежнему ни грамма косметики. Красивая своей редкой английской красотой – узкое лицо, никаких славянских скул или щечек с ямочками, прямой ровный нос, прямые брови – четкие правильные пропорции всех составляющих…. И глаза – живые, фиалковые, с искорками. Настоящая англичанка – быть собой – превыше всего, а вы как хотите, так и принимайте. Считайте меня красавицей, считайте меня дурнушкой, потому что не выжженная перекисью блондинка, как все тут – мне все равно, я то, что я есть. И при всем этом такая естественная элегантность, вот так шарфик сам изящно завязался вокруг высокой шеи, один конец назад, волосы крупными кольцами, без сложных укладок, тяжело падают на плечи… Как тогда, когда они познакомились, восемь лет назад, она только приехала сюда начинающей журналисткой. Не обрусела совсем.
С тоской щемящей вспомнились два пролетевших года их совместной юности, их безумной любви. Квартира на чердаке в центре, у Мариинского театра, которую она снимала, их вечеринки для друзей – всех сортов и национальностей. И хорошо им вместе было, и интересно жилось – концерты в клубах, выставки художников, прогулки по крышам и по лабиринтам дворов в центре, пицца с остатками еды на ужин, водка с апельсиновым соком…. Он звал ее замуж – сам студент второго курса, а она хрипло смеялась: ну что, ты, лет через двадцать, подожди».
И что-то больно сжалось в груди. Сердце, наверное. А он и не думал, что, оказывается, все еще помнит ее – настолько сильно. И себя – тогдашнего – тоже помнит.
Он ушел тогда, громко хлопнув дверью, распрощавшись навсегда со своею прежней жизнью. Она уехала в свою Англию – заканчивать учебу. Обещала при этом вернуться, но это было ему уже не важно. Молодой он был совсем, агрессивно-категоричный. Расставшись с ней – не по-юношески тяжело и больно, он стал другим, активным, амбициозным. Наступил на горло одной песне… чтобы спеть совершенно другую. Или - прожить чужую жизнь – как две капли воды похожую на жизнь его отца – с теми же яркими социальными успехами и глубокими черными дырами - в душе. Он сделал головокружительную карьеру и добился многого… друзья ему завидовали и говорили – вот уж от кого не ожидали бы такого, так это от нашего тихони.

Миша идет со сжатыми кулаками. И все лицо его – это маска сверхнапряжения. Брови сдвинуты, зубы стиснуты, губы сжаты, взгляд небольших серых глаз – жесткий и колючий. Он идет домой – в свой дом, в котором теперь живет и его невеста Лизочка. И он хочет обрадоваться – ведь дома его ждет Лизочка – и не может. «Лизочка», - шепчет он сквозь зубы. Ничего не теплеет внутри при звуке ее имени. А так хотелось бы.
Почему она статусная? Да потому, что на нее, как и на шикарную машину, все оглядываются. На улицах, в ресторанах и клубах, в путешествиях, на закрытых вечеринках для самых избранных, на которых никого не удивить, казалось бы, красавицей-спутницей. Сама высокая, стройная, волосы длинные, золотисто-рыжие, кожа матовая с легким загаром, брови тонкие, глаза блестящие, а губки – бантиком. Лизочка – произведение искусства, от фарфорового лба без единой морщинки-складочки до перламутрово-розовых ногтей на нежных пальчиках ног. Только теперь он знает, чего ей это стоит. И сколько времени занимает. Лизочке всего двадцать четыре года зимой будет, а она каждую пятницу ходит к косметологу на всякие там массажи и маски, и брови тонко-тонко выщипывает, чтобы как ниточка были. Парикмахер раз в месяц, на стрижку и окраску. Маникюр-педикюр – раз в три недели. А по утрам Лизочка встает в пять тридцать и не минутой позже, чтобы успеть перед работой (а работает она по связям с общественностью) старательно уложить свои длинные волнистые золотые волосы, оттянув непослушные кончики жесткой щеточкой. А еще - наложить на лицо густую маску тонального крема, и румянами так легко – быстрыми штрихами – на скулы, потом подвести жирной черной линией глаза, накрасить ресницы увеличивающей объем тушью, на верхние веки – голубые тени, помада-блеск на пухленькие губки… Очень важно для Лизочки перед работой нарисовать не только лицо свое, но и выражение на нем – презрительно-отстраненное, отчужденное, с холодной улыбкой внучатой племянницы снежной королевы. Пахнет Лизочка тоже очень изысканно и искусственно, для каждой части ее ухоженного тела – специальный запах, из баночки на полочке в ванной, или же из блестящего флакончика у зеркала. Носит Лизочка серебристую норковую шубку до колена, четко под цвет ее машины подобранную. Роста она небольшого на самом деле, но всегда-всегда ходит на каблуках, даже загород, даже в булочную, даже если вдруг случится мусор выбросить. И сосед Леха с первого этажа всегда восхищенно свистит ей вслед – ах, какая женщина, мне б такую…
Мама Лизочки – дама пятидесятилетняя, тоже на каблуках всегда, и кудряшки крашеные каштановые завиты, и губы розовым блестят. Ляжки толстые шелком обтянуты, в сапоги дизайнерские засунуты, и вся в стразах, сверкает-переливается, как елка новогодняя. А лицо – застыло в удивленной улыбке-оскале – операций-то много уже сделано было, подтяжек всяких да инъекций молодости… Когда Миша представляет, что и Лизочка такой станет, страшно ему становится. Нестатусно это, наверное, иметь жену – старую Барби. И уж, по крайней мере, очень неприятно просыпаться безжалостно светлым утром с таким вот произведением косметического искусства, с довольно неудачной попыткой обмануть природу.
 - Ой, я устала так сегодня, - говорит Лизочка и смотрит выразительно, - столько салонов обошла…
 - Каких еще салонов? – Мише непонятно, о чем она говорит вообще, и голос ее, и интонации – кажутся ему чужими, незнакомыми.
 - Я говорю о свадебных салонах, - сказала она театрально, бровью тонкой повела и губки так брезгливо поджала, - я же платье себе ищу.
Ах, да. Столько разговоров об этом платье – по телефону с подругами и с мамой, при встрече – со всеми. Длинное, до щиколоток, плечи открыты, корсаж, кринолин, перчатки до локтя, бело-розовое… и цветочки в волосах, и на туфельках, и еще где-то. И в этом всем – на розовом лимузине - с фотографами в Эрмитаже, типа там цари жили. Лестница парадная в стиле барокко, и еще какие-то залы. Чтобы было, что подругам показать в большом бархатном альбоме, в Интернете выставить, а может, еще и конкурс какой выиграть – она так и сказала.
И вдруг ему стало так плохо, так душно, и тяжело где-то под ключицами – словно давит что сверху на грудную клетку. Возможно, так чувствуют себя вампиры, уже выбрав очередную жертву, перед уже непоправимым. Спасите меня, уберегите от греха.
 - Лиза, - неожиданно глухим голосом сказал он, - давай не будем жениться, - и стало легче дышать ему, свет в конце туннеля забрезжил. Есть шанс еще, не упусти его, Лизочка.
 - Ладно тебе, - без теплоты сказала она, со скукой, - так бывает, я читала в журналах. Возьми себя в руки. Из Лондона приедет моя двоюродная сестра с мужем, из Берлина куча родственников, из Америки две подруги и даже из Австралии кто-то мамин. И фотографа известного пригласили московского. И ди-джея из Нью-Йорка, между прочим.
 - Но ведь, - Миша прислонился к стене – нужна опора, - Лиза, я не хочу так, с фотографами, тамадой и поп-группами, родственниками и лимузинами, ты пойми. Кому это все нужно?
 - Это нужно – мне! И свое мнение оставь при себе, мы все уже обсудили давно, – с презрительной улыбкой она повернулась к нему вполоборота, чтобы посмотреться в зеркало, томным жестом убрать волнистую прядь со лба и поменять выражение лица на более равнодушное. Как будто без зеркала  этого не сделать…
Не отрываясь от своего отражения, словно разглядывая несуществующие морщины или пытаясь предугадать их появление, Лизочка напомнила Мише про заказанный особняк в престижном пригороде, про феерического шеф-повара и французские вина из коллекции друзей ее отца.
И вдруг… что-то внутри Миши, очень глубоко и затаенно, оборвалось и упало с глухим звуком. Дикий зверь вырвался из старой проржавевшей клетки… Лизочка была слишком занята созерцанием себя в зазеркалье, и сравниванием себя с несуществующим идеалом, чтобы заметить отражение Мишиного лица… Он отшвырнул ее одним движением, она полетела вниз, абсолютно неизящно, столкнув стул, ноги в разные стороны….
Миша стал бить ее – кулаками сначала, его удары сыпались быстрым тяжелым дождем. Потом взял со стола что-то тяжелое… вазочку для фруктов – дизайнерской работы… и швырнул в нее, промахнулся, нет, чуть задел плечо. Это разозлило его еще больше.
Захотелось убить – вот так, просто, как крысу травленую.
И вдруг – на мгновение – у него возникло ощущение, что Лизочка проснулась, стала собой – настоящей. Но разве только для того, чтобы с новой силой истошно завизжать, и вскоре потерять сознание….
Он бьет ее долго и страшно, с искривленным лицом, тяжелыми предметами, попадающими ему под руку. Лизочка-произведение-искусства превращается в кровавое месиво, бесформенный мешок картошки, грубо брошенный на пол. И Миша точно знает, с откуда-то взявшейся профессиональной уверенностью серийного убийцы, что еще два удара – по спине, по почкам, или в живот – не важно – и конец. Он делает глубокий вдох, высоко заносит руку, и чувствует, что заряд закончился, ему нечем больше ее бить. Не то, чтобы он устал, нет, просто стало как-то незачем…. И пустота надавила на него изнутри – стало душно вдруг, захотелось выйти на свежий воздух. Он посмотрел еще раз на Лизочку, сваленную мокрой кровавой кучей в углу – и не почувствовал никакой жалости. Только отвращение. И желание убежать – скорее, как можно дальше отсюда.
Он идет в ванную, вымыть руки, переодеть свитер. В ванной кто-то незнакомый улыбнулся ему из мутного зеркала – сурово, по-мужски понимающе. Он позвонил Лизочкиной маме: «вашей дочери плохо, приезжайте срочно» - монотонным спокойным голосом, словно телеграфировал, и выбросил телефон в окно.
И сам – вслед за телефоном, через несколько лестничных пролетов. А на улице – свежесть, и капли дождя, и ветер, влажный воздух поглотил его. Ему надо торопиться, если Лизочка придет в сознание и все вспомнит… Повезло – метро еще открыто – он вбегает в последний поезд, в котором пьяные подростки пьют пиво. И еще несколько невзрачных людей в серо-фиолетовом. И три девушки сидят напротив, одетые на выход, в сапогах, разукрашенные, весьма приличного вида, смотрят на него голодными глазами. «Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня». Эти девушки-в-активном-поиске, от семнадцати до сорока, рыскающие по улицам, бильярдам и самым разным клубам…. Которые своим навязчивым вниманием и многообещающими взглядами не дают обычно просто посидеть в пабе с другом и выпить пива. Как они надоели ему…. Чего им всем надо? Ах, да. Свадьбу с лимузинами и платья с кринолином, и множеством парадных фотографий… На Мишином лице против воли отразилось все, что он думал о женской половине человечества и о конкретных ее представительницах. А потом его стошнило, прямо на пол…. Девушек как ветром сдуло.
Последняя станция метро. Миша вышел на свежий воздух, проглотивший его в свою темную сырость. Длинная пустая платформа, освещенная танцующими на пьяном ветру фонарями. Все внутри сжалось в одно желание – скорее, скорее, подальше отсюда…. Подошла зеленая электричка – с такими деревянными скамеечками и желтыми стенами, на таких электричках они с мамой всегда ездили на дачу. Миша сел в последний вагон инопланетным голосом машинист объявил, что поезд едет куда-то без остановок. «Вот и хорошо» - подумал Миша. Всю долгую дорогу он, как в детстве, сидел у окна, приплюснув лицо к холодному мутному стеклу, и смотрел в глухую темноту. И еще рисовал на запотевшем окне следы медвежьих лап – так научил его один друг еще в детском садике.
Миша очнулся, когда поезд, наконец, остановился на какой-то станции. Несколько покосившихся домишек, освещенных худой луной, утопали в черном лесу. Увлекаемый запахом гнилых листьев и грибов, сырости и засохшей крови, Миша вошел в лес. Сначала он шел медленно, затаив дыхание, прислушиваясь к шорохам и шепоту со всех сторон. Потом захотелось ему дышать полной грудью, кричать диким зверем, рвать на себе одежду и бежать, бежать, расцарапывая в кровь лицо голодными острыми ветками. И он рванул раненым медведем, закрыв глаза – все равно темно. Он мчался, находя себе дорогу среди лесных диких запахов. Вперед, скорее, главное – не останавливаться, бежать до полного отупения внутри, до смерти всех образов прошлого, чтобы проснулось окончательно другое в нем – то, что, свернувшись потаенной улиткой, так глубоко пряталось в нем всю жизнь. Не останавливаться, говорил он себе и кровь стучала в жилах в бешенном ритме, ничего, что куртка вся изорвана, и ботинок потерялся, и густая кровь течет по щеке – или это все-таки пот…
Он упал, когда начало светать бледное безрадостное утро, и провалился в засасывающую пустоту-воронку. Глубокий и первозданный сон без сновидений и чувств, ненужных мыслей и блуждающих воспоминаний. Где тепло и так удобно, как не было никогда в его жизни, по крайней мере в той жизни, которую охватывает человеческая память… Наконец-то пришел, наконец-то я дома. Миша очнулся очень нескоро, оттого что что-то мягкое и дружественно-пушистое касается его лица. Сквозь налитые свинцом опухшие веки он увидел медведицу и медвежонка, склонившихся над ним, неуверенно тыкающихся в него своими черными носами. Он не испугался ничуть, повел носом сам, и доброжелательно рыкнул в лесную тишину. А потом все трое, на четвереньках, ступая по глубоким опавшим листьям, пошли в берлогу пить теплый травяной чай с медом.