Домик у моря

Домик у моря

Она жила спокойно и счастливо, уверенная в завтрашнем дне и во всех последующих днях, нанизанных на ожерелье ее жизни. В домике у моря. И она привыкла засыпать всегда под шум прибоя. В ее жизни было много всего, и особенно много любви. Которую она привыкла получать и накапливать в себе, как в драгоценном сосуде.
Был любимый муж, спокойный и сильный, с серебряными висками и синими морскими глазами. На вопрос – чем занимаешься – муж с улыбкой отвечал обычно – рыбным промыслом. Правда это или нет, она точно не знала. Но денег им всегда хватало. И рыбы тоже. Кажется, еще ее муж искал древние пиратские клады, но об этом он не любил говорить… Муж носил ее на руках – загорелых и сильных, поднимая легко как пушинку, к синему небу с бледными звездами – смотри, это все твое. Дарил ей дорогие украшения, которые она всегда носила на себе, не смотря на то, что некуда и незачем вроде, и никто все равно не оценит здесь. Для создания полноты образа, наверное, для ощущения себя – прекрасной. Соответствующий первозданной роскоши этого места – лазурное море, золотистый песок, небо с торопливыми облаками-барашками.
Был любимый друг, любовник – молодой рыбак, живший по соседству, в покосившемся деревянном домике. С широкими плечами, красивым открытым лицом и глазами цвета вечернего неба, когда синева переходит в сирень. Она приходила в его покосившийся бедный домик, как только муж уходил в море, или уезжал куда по своим делам, и тогда, на широкой продавленной кровати, они исступленно любили друг друга, и она всегда дикой морской чайкой кричала от рвущего ее на части наслаждения. И он, ее любовник, тоже кричал, но молча, кривя лицо в страшную маску то ли боли, то ли счастья….
И если ей вдруг не хватало чего-то… и начинало щемить в груди… или просто становилось грустно и вспоминались песни юности, звучащие в огнях большого города, в котором она когда-то родилась и прожила первую часть своей жизни, она подходила к самому краю берега и ложилась на мокрый песок, закрывала глаза и открывала уши. И в нее сладкой убаюкивающей волной проникали волшебные напевы морского прибоя. Грусть и тоска утекали в рассыпчатый зернистый песок, оставляя ее пустой, легкой, потерянной…
Она обычно прятала свое лицо, и свое нежное тело, от лучей палящего солнца. Носила длинные белые одежды свободного кроя, полупрозрачные и легкие, как морская пена. Ходила почти всегда босиком – и ее нежные белые ноги привыкли к горячему песка, острому ракушнику, круглым камушкам на берегу… Длинные белокурые волосы заплетала в тугие косы, а иногда, редко, по-русалочьи распускала их. И когда любовник ее видел такой, ему становилось трудно дышать, он хватал ее белую руку и с силой сжимал ее, до боли, до лиловых синяков, хватал ее на руки, как тяжелый мешок с рыбой, как охотничью добычу, и тащил в свой домик, на широкую кровать. Если рядом не было мужа….
Она писала стихи, которые дышали морем, тихие как песни русалок …Эти стихи приходили к ней после захода солнца, они переполняли ее как сосуд, переливались через край. Она записывала их, свои стихи, своих любимых детей, на маленьких клочках бумаги, вырванных из старого блокнота, и прятала потом в шкатулки для украшений, зарывая их среди жемчугов и бриллиантов….
И еще она делала необыкновенной красоты и изящества бусы – из ракушек, камешков, стекляшек, случайно найденных бусинок. Тонкие нежные пальца скользили, на лету соединяя серебристые нити, нанизывая на них блестящие ракушки. Бусы этим летом продавала в ближайшем курортном городке сестра рыбака, ее любовника, уставшая хромоногая женщина с высушенным лицом.

У нее родился прекрасный сын, у него были темно синие глаза ее любовника, и серьезно-вдумчивый взгляд ее мужа, и такая же, как у мужа, морщинка на переносице… Сына назвали – Иванушка. Его любили все, даже суровая несчастная хромоногая женщина, сестра его любовника, даже едва знакомые рыбаки, заходившие иногда в дом, к ее мужу. Потому что его нельзя было не любить. Тихий молчаливый, вдумчивый, он серьезно, без глупой детской улыбки, рассматривал все вокруг. Спал и ел много, но был нетребователен. Словно не хотел отрывать свою мать от ленивых тягучих мыслей, от медленного потока ее жизни.
Она не верила своему счастью, просыпаясь рядом с ним по утрам. Подолгу не могла оторвать взгляда от его прекрасного чистого лба, длинных ресничек, за которыми прятался нежный детский сон, маленькой пуговки носика. Не могла надышаться на него, она вдыхала его сладкое дыхание, напоенное ароматами страны ангелов, в которой он пребывал во сне.
Каждый день рядом с ним был подарком, которого она не заслужила… «Спасибо, что ты родился у меня…» - шептала она, целуя его ресницы и задыхаясь от счастья.
Никто больше ей не был нужен. Весь мир схлопнулся в крошечной новой жизни. И ее большое гибкое белое тело, свернувшись, отгораживало надежной крепостной стеной ее ребенка от морского соленого ветра…
Они были погружены в море нежности, волны которой концентрическими кругами расходились по комнате, и счастливая солнечная пыль танцевала в ее лучах. Иногда она сама начинала захлебываться в этих волнах… Иногда не могла найти, отделить себя, настолько растворялась она в новых своих ощущениях. Ведь не было привычки отдавать любовь, отдавать себя – так бесконечно….
Пока солнце было утренним, не раскаленным до бела, она выносила его на берег моря, и укладывала на подол своего длинного платья, прямо на мягкий песок. Завистливые русалки выглядывали из-за волн, причмокивали своими синими губами и присвистывали, так выражая свое восхищение…
Однажды весной, когда сыну был уже почти год, а новое весеннее солнце согревало мир своими юными и чистыми еще лучами, они вышли на берег, его крохотная теплая как пирожок ручка доверчиво в ее руке, и подошли к самой кромке пенистой воды. Она разделась сама, постелив свою одежду на влажный песок, уложила и раздела его… Хотелось позагорать, отдавшись этому теплому дню, подставляя белую кожу мягким лучам, урча как кошка от сладкого ленивого удовольствия… Они заснули вскоре, убаюканные музыкой волн и свежим воздухом, и криками далеких птиц….
Когда она проснулась, сына не было рядом. Кажется, она истошно кричала непонятные ненужные слова. Прибежали люди, которых она не узнавала. И долго искали ее сына, пока не нашли наконец, выкинутого волнами, метрах в ста по берегу… спокойного и тихого, с нежной улыбкой, словно спящего.

В день, когда он утонул, она, все еще чувствуя на губах вкус его нежных волос, его лица, его маленьких ручонок, сидела на песке на берегу и смотрела на море. Спокойное и тихое как никогда, с длинной бегущей луной дорожкой. Русалки манили ее своими мерцающими в глубине огоньками, тянули к ней зеленовато-прозрачные руки, обвитые браслетами морских водорослей, звали пронзительными голосами – иди к нам, к нам, ты ведь теперь наша… У тебя будут здесь еще дети, еще прекрасней, еще светлей, рожденные в волнах, среди пены…они уже ждут тебя… Не сейчас. Сказала она, наконец, встала, отряхнула песок с платья.

Его жизнь, этот почти год, была для нее очень долгой. Целая эпоха. И эта эпоха подошла к концу. Он был ангелом, случайно, по ошибке оказавшимся здесь… И он вернулся в мир ангелов. Вот и все. А ей пора вернуться в мир людей.

Со дня похорон сына муж ее ничего не ел, кажется, только пил холодную водку прямо из бутылки, ходил, согнувшись и опустив беспомощно длинные сильные руки, и не смотрел даже на нее своими мутными от водки или от слез глазами. Потом исчез на несколько дней, снова появился, еще более потерянный, еще более слабый.
Как старый побитый пес.
Они перестали замечать друг друга. Он не варил ей кофе по утрам, она не готовила его рыбу, которую он по-прежнему приносил тяжелыми мешками и сбрасывал на пол в прихожей.
Когда ее муж в очередной раз ушел куда-то, ничего не сказав, лишь кивнув куда-то в сторону море поникшей взлохмаченной головой, она встала, наконец, с кровати. Подошла к зеркалу, потянулась дикой кошкой, сонно улыбнулась своему отражению… Прогладила руками свое молодое сильное тело. Она теперь свободна! Намазала на сухую кожу жирный крем, пахнущий лавандой. Пристально рассмотрела новые морщины под глазами… Серебристым пинцетом подправила тонкую линию бровей. Синим карандашом обвела глаза – огромные, распахнутые, как блюдца… Сладковатый розовый блеск положила на припухшие губы. И отправилась к своему любовнику, которого не видела с того самого дня.
Она просто лежала в его объятиях, его руки держали ее в сухой невесомости, на старой кровати в его старом рыбацком доме. Он гладил ее лицо рукой, словно пытаясь сухими дрожащими пальцами навсегда запомнить рельеф ее лица… Они молча прощались навсегда, вдыхая запахи друг друга, проваливаясь в глубину родных глаз…
Потом они вышли на берег моря, все еще держась за руки.

 - И куда ты теперь? – спросил он, наконец, нарушая благостную тишину, и почувствовал в словах своих щемящую пустоту.
 - Мир больше, чем мы привыкли думать…. – потеряв свой взгляд на линии горизонта, ответила она, то ли ему, то ли самой себе… И представила себя воздушным шариком, которого долго держали за тугую нитку, а потом по случайности отпустили в поднебесную голубую высь.
Она помнит, она знает, она верит, что существуют где-то Лувр и Эрмитаж, Тадж-Махал и готические соборы, средневековые замки, и Мексиканские пирамиды…
Шум прибоя больше не утешает и не успокаивает ее. Соленый воздух раздражает тонкие ноздри. Нежные белые ноги исцарапаны жестким песком – надо будет купить красивые туфли. Завтра она соберет вещи - мало одежды и много драгоценностей, и острижет свои волосы. И распрощается с этим местом навсегда.

«И, наконец, от меня не будет пахнуть рыбой»…