Женщина-лошадь сказка

Женщина-лошадь.

Жила-была на свете прекрасная добрая женщина с головой лошади. Она жила в маленьком домике среди изумрудных холмов в той светлой стороне, где никогда не заходило оранжевое солнце. К ней приходили дети, лишенные по разным причинам глубокой и теплой материнской любви… Они прилетали во время сна, на прозрачной стрекозе с огромными глазами цвета бледного неба, просторной как самолет. Женщина встречала детей на пороге своего дома, увитого нежно-розовыми цветами, даря им свою широкую улыбку, которой хватало на всех. Дети робко входили внутрь, вытирая ножки о коврик из сухих ромашек, и облепляли волшебную женщину, маму их благословенных сновидений, словно бабочки ароматный цветок. И она целовала их головки своими большими мягкими губами, гладила их лица длинными нежными пальцами, покрытыми мягкой плюшевой шерсткой. Дети, лишенные материнской любви, ласкались к ней как котята, утыкались курносыми носиками в ее круглые колени, терлись щечками об ее широкий живот. Водили вокруг нее веселые хороводы, напевая наивные и нелепые детские песенки, потом рассказывали по очереди недавно выученные стихи. Женщина-лошадь слушала каждого ребенка очень внимательно, и всегда находила самые проникновенные и самые добрые слова, чтобы похвалить, приободрить, именно этого малыша… Они играли с ее большими мягки ушами, складывая их и сворачивая в трубочки, а женщина-лошадь хрипло смеялась, но очень по доброму…… Девочки постарше гладили ее шелковистую голубую гриву, и заплетали мелкие косички. Женщина напевала им неземные мелодии о сказочных странах, и голос ее журчал хрустальным ручьем, и повторялся серебристым эхом в детских головках.
Промозглыми серыми утрами эти никому не нужные дети просыпались в своих скрипучих кроватках, и им не хотелось открывать глаз, добрый сон склеивал их ресницы. Они старались удержать подольше тающий в сырой прохладе образ волшебной женщины-лошади, и на бледных лицах их цвели улыбки.
Когда детей не было, женщина-лошадь сидела у окна, любуясь сказочным видом – долиной, распахнувшей свои открытые объятии, изумрудными холмами и тихой речушкой, и небом, опрокинутым на весь мир. Пила сладкий травяной чай, пахнущий душистым сеном, и придумывала самые волшебные сказки на свете, чтобы рассказать их потом бедным покинутым детям. Чтобы не забыть новые сказки, она завязывала тугие узелки на длинной своей гриве. Из дома своего она почти не выходила – ее нежные ноги-копыта никогда не знали железных подков, и царапались от желтого песка и мелких серых камешков.

Но однажды позавидовали ей злые ангелы, охранявшие детские сны, и стали посылать ей детей, не способных чувствовать и принимать любовь и превратившихся в озлобленных зверьков. Эти дети блестели шустрыми и недобрыми глазами-бусинками и впивались своими мелкими острыми зубами в нежную плоть женщины лошади. И пили ее лиловую кровь, по вкусу напоминавшую прокисшее молоко. Сами хитрые из них умудрялись проносить в свои сны перочинные ножички, и ими отрезали от женщины-лошади кусочки ее тонкой голубоватой кожи. И хотя была она сильна необыкновенно, не могла прогнать детей, или просто не открыть им дверь… У нее было так много любви, что любовь эта выливалась через край… Маленькие брошенные дети нужны ей были, как воздух, чтобы делиться с ними собою, иначе собственная ее жизнь не была возможна. Но острые детские зубки и перочинные ножики ранили ее глубоко, причиняя боль нечеловеческую, и не могла сдержать она слез серебряных, падающих крупными каплями на головы детям. Дети смеялись только им одним понятным шуткам, липким и тяжелым, потрясающим своей грубостью, и смех одного начинал бесконечную череду шуток и насмешек других. Они ругались такими грязными словами, смысл которых едва доходил до бедной женщины, эти слова тяжело оседали на пол и превращались в клочковатую пыль. Эта пыль собиралась в комки, похожие на наглых серых мышей, и расползалась по всему дому…
Как-то злые ангелы собрали сразу очень много жестоких детей, и отправили их к женщине-лошади на тяжелой свинцовой туче – прозрачная стрекоза отказалась везти их к маленькому белому дому среди изумрудных холмов. Детям хотелось активных игр, и они не стали слушать нежные песни женщины-лошади. Чтобы голос ее не отвлекал их от недобрых забав, дети завязали ей рот крепко-накрепко. Потом привязали и ее саму к дубовой входной двери. Женщина не сопротивлялась, и не пыталась даже никак остановить разыгравшихся детей, она только смотрела на них немигавшими своими глазами, в которых льдинками застыли серебряные слезы. «А давайте сожжем ее заживо!», - внезапно воскликнул самый маленький мальчишка – он очень хотел казаться интересным и изобретательным своим старшим товарищам. «Ухты, давайте, вместе с ее жилищем!» - радостно подхватили дети. Они нашли в карманах спички и подожгли весь дом, а сами вышли и остановились напротив, наблюдая за разрастающимися огненными существами, которые облизывали узкими змеиными языками весь белый домик, дубовую дверь и привязанную к ней женщину-лошадь. Женщина молчала, потому что задушила в себе крик боли и ужаса, и таяли льдинки-слезы в ее глазах от безжалостно горячего пламени.
Стонали цветы, розовые и фиолетовые, обвивавшие тихий дом женщины лошади. И завывал тоскливо добрый ветер, друг женщины, но был он слаб и немощен, и ничего не мог сделать… Черная гарь на много лет повисла над изумрудными холмами, и долго еще пахло горечью.
Недобрые дети вернулись домой из своего общего сна с пустыми сердцами. Их глаза, в которых отражался пепел горевшего дома, навсегда остались черными, настолько черными, что зрачков в них было не разглядеть.
А добрые дети, лишенные материнской любви по самым разным причинам, как ни искали, не могли больше во снах своих найти маленького уютного домика женщины-лошади, обвитого кольцами розовых и фиолетовых цветов. Со временем они окончательно забыли ее глаза, и сказки, и песни, и легкую прозрачную стрекозу, которая на своих раскинутых крыльях несла их к долине среди изумрудных холмов…И лишь иногда, редко-редко, услышав где-то серебристо-грустную мелодию, или увидев волшебно-красивую картину, они задумывались – ах, что-то это мне напоминает, но что….. И грустно становилось им, даже взрослым уже, необыкновенно, и плакать хотелось, уткнувшись в чьи-то мягкие колени, по потерянной любви, исчезнувшему раю, которого уже никогда не будет.