Прощание

Она проснулась в холодном поту. Выглянула в окно – там ходят люди в летних одеждах – джинсовые куртки, футболки, короткие брючки, вон девушка – та вообще в летнем платье. Так бывает – неожиданно приходит лето, на несколько месяцев раньше времени,  в середине дождливой и серой весны, и все застигнуты врасплох – нечего носить…. На улице – собственно, это набережная небольшой реки, ветер – белое платье девушки из легкой ткани взмывается вверх, открывая острые коленки. Ноги без колготок, значит, совсем тепло. Девушка на набережной поправляет солнцезащитные очки…. А где же мои очки, - Люся пытается вспомнить, - они так нужны, защищать глаза не столько от солнца, сколько от пыли. Странно, еще вчера, кажется, она искала себе зимнюю одежду, был сильный мороз, она обошла все магазины, время скидок, но ничего на самом деле теплого, тоненькие пуховики, невнятные синтепоновые пальто, дубленки слишком тяжелые и не греют толком, а шубы – дорого. На днях – она помнит – приходила свекровь, или это было вчера вечером? Свекровь хотела ей подарить норковую куртку, итальянскую, дорогую действительно, но совсем облегченную, такие широкие рукава, и сама как распашонка, такую хорошо иметь, если уже есть с десяток шуб… для выхода, пойдет к коротким брюкам, а так – слишком уж она нелепая, продует сразу, как выйдешь из парадной… Или это было не вчера, а только что приснилось ей, но так живо… норковый мех был такой мягкий и переливался на солнце…
Люся проснулась исключительно поздно сегодня. Белый солнечный диск висит высоко, над крышами домов напротив. Муж уже на работе, отвел детей в школы-садики, странно, что она ничего не слышала, наверное, муж очень старался не разбудить ее. Как мило. Но дети… от них обычно столько веселого разрушительного шума, который так не радует соседей…. Сколько времени? Все часы в доме показывают разное… мобильник почему-то не включается, Люся не может вспомнить пин-код, нажимает наугад какие-то знакомые цифры, не попадает. Городской телефон – нет сигнала. В любом случае, ей надо выйти из дома.
На улице Люся не чувствует ни тепла, ни холода… только сухой ветер шелестит прошлогодней листвой, сушит кожу на лице – ну как же так, даже крем не нанесла сегодня, к чему такая уж спешка, - засыпает пылью и песчинками. Она бежит по улице. Куда? Просто вперед. Люди торопятся навстречу, как будто ветер их несет, вместо лиц диски как на картинах Брейгеля; удивительно, почти нет машин. Холод одиночества снежным комом опустился в желудок, начинает неприятно таять, превращаясь в противную лужицу. Круглые циферблаты уличных часов с застывшими стрелками ничего не показывают. Пора обедать, наверное. По-крайней мере, очень хочется есть… а ведь она и не завтракала. Оглядывается вокруг – ни одной вывески.
Высокая ослепительно прекрасная девушка остановилась перед ней, словно выросла из-под земли. «Наташка!», - радостно вскрикнула она, на одном выдохе, не успев сдержать себя, и удивляясь своей радости. Давно, много лет назад, Наташка увела у нее бой-френда, любовь ее жизни, просто так, как казалось, из спортивного интереса. Потом они расстались очень быстро, Наташка бросила его, скорее всего, хотя говорили разное. Но от этого ей было не легче, даже наоборот, ее любовь, ее смысл – чья-то игрушка…. А Наташка стала известной фотомоделью, светилась с обложек модных журналов и со сверкающих рекламных щитов, горько напоминая ей… О чем? О самой болезненной и самой, пожалуй, сильной любви в ее жизни, и еще… о собственной нереализованности – она так и не стала работать нигде, всю жизнь чему-нибудь училась. Искала себя, как могла. Получила зачем-то три образования, а еще – дом, хозяйство, дети, их интересы, учеба. И в итоге пришла к тому, что почти научилась жить счастливо, не торопясь и не оглядываясь на других, в любимой семье, такой тихой-тихой гавани, где время течет очень спокойно и медленно. Но вдруг понимаешь, что года пронеслись мгновениями, на самом деле.
Наташка стеной подалась навстречу - «Здравствуй, красавица!» (красавица? чего это вдруг она? вспомнилось отражение в зеркале, на бегу в прихожей – бледная серая тень, почти прозрачная, с запавшими глазницами, краше в гроб кладут). «Ах, привет, привет!» - она не в силах скрыть свою искреннюю радость, стереть глупую улыбку с лица, - «сколько лет уже…». И тут же остановилась, словно холодной водой ее окатили – она, конечно, слишком хорошо даже знает, сколько лет – ровно восемь. Наташка смущенно улыбается – и смущение непривычно смотрится на ее уверенном ухоженном лице. Обычно – на рекламе – это нарисованное, натренированное, выражение презрительного сознания своего превосходства, неприступность и легкая ирония… все что угодно…
 - Пойдем, пообедаем. Я так рада, что нашла тебя, - Наташка обняла ее за плечи, с высоты ее модельного роста жест кажется весьма покровительственным. Нашла? Это значит – искала? Здесь, на пустынной улице? Ни с того, ни с сего?
 - Но ведь ты занята, наверное. У тебя съемки все время. Я слышала, - ей стало неловко – Наташка сразу поймет, что она в некотором смысле следила за ее жизнью - Интернет, глянцевые журналы, случайные общие знакомые. Но она и виду не подала.
 - Я свободна целый день. И проведу его с тобой, - категорично заявила Наташка, в обычной своей спокойной уверенной манере. Странно, но ведь Люся может сама быть против, у нее есть планы на день. Вот только их почему-то не вспомнить – ни одного….
 - Ну, так что, пообедаем? – Наташа ведет ее, в тупом молчании, к своей машине. Красная, спортивная, с низкой посадкой. Ей очень интересно разглядеть марку. BMW? Ferrari? - не видно, не понятно, она стесняется спросить, просто тихо садится, как жертвенная овца, на переднее сидение.
 - Я не видела здесь ни одного кафе, - ее щенячья радость куда-то улетучилась, она с трудом заставляет себя говорить. Вроде бы она недавно вышла из дома, не могла далеко уйти, но район не знакомый.
 - Есть тут один ресторанчик, - Наташка резко поворачивает влево, едва избегая столкновения с огромной рыжей вислоухой собакой.
Они сидят в просторном полутемном зале. Почему-то у нее возникают ассоциации со Средневековьем – темные галереи на мощных столбах, веерные перекрытия, круглые арки, массивные дубовые столы с простыми суконными скатертями. Они почти одни, не считая нескольких мужчин, сидящих вдалеке, к ним спиной.
 - Я сама выберу, - сказала Наташка, хотя никто не принес еще меню. Очень скоро им приносят две огромные тарелки. В тарелках – жареное мясо – свинина? - с картошкой и какими-то еще тушеными овощами. Я же вегетарианка, вспоминает она, и ведь уже много лет, с юности, только рыба по праздникам, пытается возразить, но Наташка останавливает ее взглядом.
 - Ешь. Здесь очень хорошо готовят.
Люся ест, царапая вилкой о тарелку, совсем не чувствую вкуса. Мясо напоминает резину, но жуется легко, проваливается вниз по каналу пищевода.
Как все странно. И этот ресторан. По стенам скользят прозрачные тени. А куда падает моя тень – при таком освещении? – почему-то подумала она, но тут же отвлеклась на массивное Наташкино кольцо.
 - Какой это камень?
 - Сапфир, - Наташка уже все съела и сидит молча, погруженная в свои мысли. Почему они даже не спрашивают друг друга о жизни, ведь даже совершенно посторонние люди обычно спрашивают ее о семье, о детях. А они были такими близкими подругами. И вдруг Люсю осеняет радостная догадка, которая сразу же объясняет все.
 - Наташка, ты мне снишься?
 - Я? Нет, нет, - она виновато улыбается, словно хочет добавить – к сожалению.
 - Как ты живешь, Наташка? – с усилием выдавливает она из себя, словно натянутую улыбку, - Ты правда снималась для «Vogue»? И открыла свое модельное агентство?
 - Нет времени сейчас говорить обо мне, - многозначительно отвечает Наташка и почему-то опять молчит. Словно есть какие-то правила, которые она не может вспомнить.
Они выпили жидкого остывшего чая с какими-то невнятными пирожными.
 – Слушай, мне пора домой. Скоро дети придут.
Наташка вздрогнула вся, словно скинула с себя оцепенение.
 - Нет, тебе нельзя домой. Давай посидим еще здесь, поговорим. Да, у меня свое модельное агентство, недавно открыла. В центре, и филиал один на севере. И все еще снимаюсь сама, для разных там журналов, хоть и возраст почти пенсионный.
Она так привыкла завидовать Наташке, наблюдая исподволь за течением ее яркой гламурной жизни, что очень даже удивилась, не почувствовав в себе никаких уколов зависти. А что почувствовала? Радость за нее – хоть кто-то из своих вылез в люди? Или, быть может, ничего… спокойное равнодушие… ну, да, здорово, конечно.
 - Я правда очень рада за тебя, - вкупе с неожиданно теплой сердечной улыбкой – и откуда на это силы? – ее слова звучали искренне, - Мне надо позвонить старшей дочери. Очень надо. Пожалуйста, дай телефон, мой дома…
Наташка с сомнением посмотрела на часы, покачала головой с красиво уложенными черными волосами – большими мягкими волнами.
 - Позвонить? Ну, попробуй… - протянула ей абсолютно гладкий плоский телефон. Она взяла его в сухие руки, телефон чуть не выскользнул вниз, из ее ладоней, словно живая рыба. Она почти наугад набрала номер – плохо видно клавиатуру.
Ее старшая дочь Маша, летом ей будет восемь, ответила хриплым взволнованным голосом.
 - Але, Але! Не слышно! Говорите громче!
Ее собственный голос почти перешел на визг:
 - Доченька, это я. Это я! Ты меня слышишь? Ты уже дома?
 - Але, ничего не слышно. Перезвоните.
Она набирает ту же комбинацию цифр еще раз – никакого сигнала.
 - Так я думала, честно говоря. Уже поздно звонить, - сказала Наташка, вытирая рот салфеткой и стряхивая крошки с одежды, - пойдем!
Наташка потащила ее на улицу, где слепящее солнце, где чайки кричат волнующе и зовут куда-то… Вспомнилось, как, учась вместе в Университете, они с вместе залезали на питерские крыши и фотографировали город сверху, с трубами, антеннами и парящими чайками.
 - Представь, что сегодня твой день рождения. Чего бы тебе хотелось?
 - Пофотографировать с крыш, как раньше, - она с удивительной легкостью приняла новые правила игры.
 - Хорошо, успеем, если поторопимся.
Наташка привела ее к старому серому покосившемуся дому на набережной.
 - Слушай, а ведь это – Мойка? – почему-то она не узнает родной с рождения город.
 - Ну, можно сказать, - Наташка уходит от ответа, тащит ее по крутым каменным ступеням наверх. На чердаке дырка в небо, они пролезают в нее легко, обе худенькие как девочки, - Вот, держи, нецифровой. Тех времен мыльница.
Они фотографируют в основном небо с редкими облачками и высоко летящих черных птиц, они смеются ни над чем, но до боли в животе. Вот оно счастье, когда не помнишь больше ничего, ничего, кроме того, что есть при тебе. «Есть только миг между прошлым и будущим, и именно он называется жизнь», - пропел незнакомый голос в ее голове, и тут же оборвался (ей никогда не нравились ни фильм, ни песня…). А вот еще – для тебя, - Наташка вынимает из изящной своей сумочки два мороженых, сахарные трубочки, ее любимые. Сколько лет Люся их не ела? И почему – они же везде продаются. Видимо, она считала как-то не задумываясь, что вкус этот принадлежит детству, далекому прошлому. Вкус холодного сливочного мороженого взрывается во рту наслаждением и счастливо опускается в желудок. Таким вкусным мороженое могло быть только в детстве – подумалось ей.
 - Представь, - Наташка ,словно продолжает вести свою игру по загадочным, только ей известным правилам, но заметно, что она почти не импровизирует, следует намеченному курсу, - представь, что я – писатель. Тебе какие современные писатели близки? Так вот, я пишу о тебе книгу, художественную, но близкую к действительности. Что бы ты рассказала мне о себе, того, что даже я раньше не знала?
Она задумалась. И чем больше пыталась сосредоточиться, тем меньше приходило мыслей в голову. Она сидела на жесткой деревянной скамейке, болтая ногами, с взглядом без выражения, в полном вакууме.
 - Ну, хорошо, - Наташка не сдавалась, - твоя первая любовь. Или лучше – влюбленность. В детском садике ли школе?
 - В санатории, пожалуй, - она улыбнулась, ей стало вдруг легко, и теплой душистой волной нахлынули воспоминания: мальчик с короткой стрижкой, темно-русые волосы, серые глаза, лицо такое четкое, волевое даже как будто, - но знаешь, тогда, в том детском коллективе, все влюблялись, мода была такая. И если ты – нет, то, значит, не такой, как все, и смотрят все на тебя как-то.
 - А он, тот мальчик? Что? И как его звали?
 - Имя не помню. А мальчику похоже мода на влюбленность не волновала. Он в теннис настольный все время играл.
Мимо скамейки, где они сидели, пошел мальчик лет восьми, оглянулся, посмотрел на нее задумчиво, внимательно, и исчез за поворотом, вот именно так он и выглядел, вспомнила она. И как зовут вспомнила – Юра.
 - Арбуз, свежий арбуз, вот этот берите, слышите, какой глухой стук, это девочка, спелый будет. Откуда знаю, что девочка? Так вы на попу посмотрите. Такая только у девочек, - горячие люди в кепках продают арбузы. Но разве уже сезон?
 - Я тебе не говорила – я в юности продавала арбузы с азербайджанцами?
Наташка посмотрела на нее удивленно, покачала головой.
 - Давно уже очень. Кучу денег заработала. На юг потом поехала, на море. Они меня и пальцем не трогали, не то, что других женщин. Тем прохода не давали, лапали все время. Считали, что на меня их начальник глаз пожил – ему оставили. – Ну и что их начальник?
 - Да и не знаю, недолго я проработала там, не стала его дожидаться….
 - А ты встречалась когда-либо с женатым человеком? – неожиданно спросила Наташка.
 - Да, но ты же вроде знала… - но Наташке как будто бы надо все признания услышать заново, и она снова принимает правила игры. И рассказывает, и переживает заново, эту глубокую женскую боль. Когда тот, кого любишь всем сердцем, каждое утро просыпается с другой, в их общем доме. А однажды говорит: ты знаешь, я такую елку красивую купил, и вот мы вчера до двух ночи ее наряжали старинными игрушками. И ты потом долго представляешь эту прекрасную наряженную елку с праздничными огнями….
 - Кстати, а что это вон та женщина напротив так уставилась на тебя? Ты ее случайно не знаешь? – Наташка кивает головой куда-то вперед и влево….
 - Ой, подожди меня здесь, я подойду к ней, - Люся вскакивает со скамьи, как будто неведомая пружина подбрасывает ее, и устремляется всем телом вперед, туда, где сидела Елена, загадочная как сфинкс – как раз жена того женатого мужчины. Они были очень даже знакомы, много лет, Елена преподавала живопись в художественной школе, была суперавторитетом вечно копающимся в себе трудным творческим подросткам. Именно она и познакомила девушку с острыми коленками и тайными желаниями со своим мужем... Они все-таки развелись, в конце концов. Когда ей уже было все равно – она была молода, и весь мир – у ее ног - вращался вокруг нее… и зачем ей был нужен тот мужчина, когда все еще впереди… а у него уже столько прожито. Но женщина исчезла. Словно воспоминания на миг закрыли ее глаза – она не видела, в каком направлении ушла Елена. Что-то осталось на скамейке, легкое, шелковое. Нашейный платок. Как светлая ее улыбка, поцелуй на бегу, знак прощения, почему-то пришло в голову. Она повязала платок на свою шею.
Люся оглянулась – Наташки нет. Кажется, ей позвонили, она отошла подальше поговорить – какие-то секреты, хотя какое ей – Люсе – дело до ее бизнеса, до ее жизни, по большому счету. Облегченно вздохнула – хорошо, можно идти домой. Давно пора. Никто больше не задержит ее. Она бежит – очень быстро, почти задыхаясь уже, по пыльным улицам, утопающим в слепящем солнечном свете, скрывающим свое лицо. Вот только собачье дерьмо на тротуарах отчетливо различимо. Интеллигентные коренные питерцы, и недавно приехавшие люди в кепках при всех своих различиях имеют общую черту – любовь к собакам, и этими самыми собаками давно уже загажен весь прекрасный город – ступить некуда. Она наступает таки в вязкую кучу, пытается вытереть ногу о траву – травы нигде нет, еще не выросла, или городской асфальт поглотил слабую зеленую поросль. Ничего, дерьмо – это к деньгам, успокаивает она себя и бежит дальше. И думает – я живу на севере, солнце должно быть немного справа от меня… Почему она не узнает этот район?
Ее останавливает чернобровая женщина в сером платке:
 - Не подскажешь, милая, как мне выйти к Вознесенскому проспекту?
Она начинает сбивчиво объяснять, главное – общее направление…. Поворачивается, чтобы бежать дальше, и вдруг – словно нож в спину:
 - А дай мне, милая, пять рублей, я тебе судьбу твою скажу, - цыганка! Люся разворачивается, как огненный дракон, исторгая пламя.
 - Отвяжись, сука, и никогда не говори так больше. Никому. Из-под земли достану, - на лице цыганке проявляется ужас, она словно уменьшается в размере, и трусцой убегает, и – что удивительно – крестится грязной рукой, скрываясь за острым углом серокаменного дома.
Да тут их целый табор! На автобусной остановке стоит потерянно молодая девушка. У нее такие же пушистые рыжеватые волосы… и такие же лучистые близорукие глаза… и растерянная беспомощная улыбка… как у нее когда-то. Каменной глыбой подошла к ней цыганка помоложе той, и прижала к шаткой конструкции остановки.
 - Дай, девушка, копеечку, детей кормить ведь нечем, - девушка слабой рукой вынимает мелочь россыпью, из кармана.
 - Дай еще, купюрой большой, я тебе будущее твое, все как случится расскажу, ничего не утаю, - сверкая черными зеркальными глазами, начинает колдовать цыганка. Девушка полезла в сумку… Несколько человек равнодушным стадом стоят на остановке, топчутся, наблюдают…
Она подошла к девушке, и отвела ее руку с тысячной купюрой от цыганки.
 - Садись, дура, в автобус. Вот он как раз подошел, - говорит она и из последних сил заталкивает девушку в старенький дребезжащий автобус, - и никогда, никогда не разговаривай и не давай ничего цыганкам!
Испуганная цыганка растворилась в толпе спешащих людей. Как ненавидит Люся этих уличных колдуний, сколько боли причинили они ей в пасмурные дни беззащитной юности…. (как сейчас слышит она, раздетая и обобранная, всхлипывая и размазывая липкие слезы по лицу злое бормотание: «молодой умрешь, все забудут тебя, и ребенок в чреве твоем матери не узнает, и муж твой забудет тебя…»)
Ну, вот, наконец, знакомая улица. Ее дом, в окнах горит свет. Почему ключ от парадной не подходит. Она лезет в карман за телефоном. Телефона же нет – ах да, он забыт дома, пытается попросить у прохожих. Люди, словно сделанные из бумаги, односторонние как карты, выпавшие из колоды с застывшими выражениями на белых лицах, смотрят сквозь, проходят мимо. Двое молодых людей с рюкзачками отшатываются от нее. Ирония судьбы – просто похожий дом в совершенно другом районе. Не останавливаться, не отчаиваться, просто мне исключительно не везет сегодня. И она снова бежит по лабиринту из узких улочек с разбитыми тротуарами. Весь покосившийся двухэтажный дом с пыльными окнами грустно улыбнулся ей настежь распахнутой дверью. Сюда можно…
Она вошла внутрь, за порогом – все в густой паутине, сквозь которую надо прорываться – вглубь темных комнат, где уютно горит красноватый свет. Такая вот лампа когда-то давно, в юности, зажигалась по вечерам в доме напротив. И Люся со своей двоюродной сестрой – они вместе снимали квартиру тогда, две полные надежд переспевшие красавицы – смотрели туда, красный свет был для них маяком надежды, они часами могли рассуждать о том, что там, верно, живет прекрасный принц. И ждет. Надо только перейти широкий двор с катком и тополями, подняться по широкой сталинской лестнице на четвертый этаж... но они этого никогда не сделали. Принц так и остался один, вероятно.
В комнате большой дубовый стол, покрытый густой пылью, старые занавески на окнах – такие же были у бабушки на даче, она их выкинула потом. По стенам с ободранными обоями – полки, все заваленные разнообразнейшими предметами… На столе и полках – детские поделки из дерева, ракушек, перышек, камушков, пластилина – до сих пор хранящие отпечатки нежных старательных детских пальчиков. Вот ваза, сделанная одной из ее девочек, подарок ей на день рождения – пластиковая бутылка от йогурта, густо облепленная разноцветным пластилином, с прилепленными фасолинами и бисеринками – настоящее буйство фантазии, произведение искусства! Самосшитые мягкие игрушки, ах, мишка из искусственного меха, она сделала его в втором классе, один глаз потерян. Бумажные цветы, кораблики… Вышивки крестиком и гладью, салфеточки, скатерти, заброшенные, со спутанными нитками, никогда не законченные вязанные крючком кружева – она не была способна к рукоделию, руки не из того места, но бабушка терпеливо ее учила все равно.
А она думала, все это пропало при многочисленных переездах, да еще и эта ее страсть избавляться от старых вещей… А вот и ежик из еловой шишки – это сделала ее младшая дочь когда ей не было и трех… Ничего не пропадает, оказывается! Где-то в мире всегда есть место, где все хранится, все, что было дорого и забыто, потеряно, отложено за ненадобностью… И все это ждет нас - чтобы в какой-то неожиданный момент напомнить обо всем…
В темном углу – тяжелый шкаф, Люся уже поняла, что он забит старыми детскими вещами, из которых давно все выросли, а в ящичке – бирочки из роддома, первые кофточки-распашоночки ее детей, носочки и чепчики для новорожденных. И одежда для детей постарше. В открытом отделении. А она думала, что все выкинула-раздала, или отвезла на дачу, в сарай, хранилище семейного мусора многих поколений. Кофточки, свитерки, такие родные, даже детский запах сохранился. Люся зарывается лицом в ветхие тряпочки, каждая из которых – несет счастливое воспоминание, мягкая фланель на коже, запах сена и улыбок, и чего-то кислого, запах радости и ожидания чуда, проникает в нее так остро, что хочется плакать. Но слез нет – ее глаза высушены острым весенним ветром и пылью.
Какая долгая у нее жизнь! В другой комнате, ровно квадратной с естественным освещением из низких окон – квартира-то полуподвальная – полки с книгами, ее любимыми, знакомые потертые томики Чехова и Куприна, и даже собрание сочинений Жорж Санд, которую она так любила в детстве, и что-то на английском, Кэйт Аткинсон, кажется, но некогда, некогда. На стенах с оборванными обоями – фотографии – молодые родители, бабушки-дедушки, ее детские тоже. Широкий письменный стол, такой стоял когда-то в старой бабушкиной квартире, в выдвижных ящичках – пожелтевшие письма. Ведь она жила еще тогда, когда люди писали настоящие письма на бумаги, и посылали их по почте в конвертах! Открытки-поздравления ее бабушки из Белоруссии, друзей из пионерских лагерей, более поздние письма ее поклонников, на белой глянцевой бумаге (один из них, англичанин русского дворянского происхождения, писал как Тургенев и обращался к ней на вы), ее ответы, начиненные лживыми обещаниями, она всегда старалась никого не обидеть. Ее юношеские стихи – полные страданиями. «Я сказала тебе прощай - / ты ушел, разводя мосты/ я сказала тебе «люблю»/ но меня не услышал ты».Читать это теперь – и смешно, и стыдно, и грустно. Сколько сил, сколько чувств и надежд потрачено зря… А может, и нет.
Что в другом отделении? Люся осторожно открыла дверцу – и оттуда посыпались высушенные кленовые листья, они собирали их в детстве с мамой, потом клали между страницами толстых книг. Напоминание о давней осени из глубины ее детства, об осеннем парке на одном из островов, прогулке с мамой по шуршащему желто-оранжевому ковру, пахнущему грибами, и кричащих птиц в небе, которые прощаются и улетают на юг…
И еще детские рисунки. Эти мимозы ей подарил отец на восьмое марта, она рисовала их акварелью. Рисунки ее детей – в основном лошадки с худыми ножками, чьи коленки сгибаются  в одну сторону – вперед, и поразительно беззащитные олени…
Кто-то собрал и поместил здесь все материальное, все бесценное, все что можно потрогать – вещи разных эпох ее жизни. В этом полуподвальном темном помещении хочется остаться навсегда, без конца все трогать, нюхать, пересматривать, шуршать сухими страничками старых писем. Но… сейчас пора идти, кажется, она должна кого-то еще встретить сегодня. Она сюда еще вернется. Наверное.

А на улице только что прошел дождь – в лужах отражаются крыши и облака. В детстве она думала, что настоящее Зазеркалье – в лужах на асфальте. Свежий воздух, редкий для города, с запахом мокрого камня. Ветер стих. Можно не торопиться. Она глубоко вздохнула, пропитываясь запахом редкой городской свежести.
Здание церкви в тупике… Люся скорее догадывается, что это церковь. Священник в ослепительно белом одеянии с покрытыми руками. Совершает печальный свой обряд – в центре стоит гроб, покрытый цветами – белыми лилиями. Она обожает белые лилии. Их опьяняющий запах распространяется на всю церковь… Люди вокруг, все в черном, слышно сдерживают свои рыдания. Немолодая женщина в черном шерстяном платке стоит, окаменев, похожая на готическую статую. Священник, закончив отпевания, обращается к ней. Он говорит проникновенным голосом, что закончилась лишь земная жизнь ее дочери, что впереди у нее еще долгий путь, и ей так нужны их поддержка, их молитвы. Женщина отвечает ему что-то слабым, глухим от страдания голосом. Ее голос трудно не узнать…
Она дикой птицей вырывается из церкви. Что со мной? – кричит Люся на весь мир, но не звука не слышно.
Она садится на колени прямо на серый асфальт со сложной паутиной трещин, и плачет, без слез, скорее подвывает, как обиженный ребенок. Трогает руками лицо - сухое, обветренное. С потрескавшимися губами.
Высокая элегантная тень в черном плаще выделяется из каменной сумеречной стены и почти падает на нее. «Наташка!» - она бросается в распахнутые крылья объятий.
 - Наташка, что происходит, я ничего не понимаю. Помоги мне.
 - Пойдем, нам пора. Пришло твое время, - Наташка смотрит на красивые дорогие часы на тонком запястье. Без циферблата.
 - Наташка, я видела гроб в церкви. Там была мама, кажется, - говорит она совсем тихо, слова ее заглушаются звуком шагов.
 -Что? – Наташка и не пытается скрыть свое удивление, - ты заходила в церковь?
 - Да, и еще я не могла попасть домой, - она жалуется тонким детским голоском, как давно, в детстве, когда много болела – сильному справедливому взрослому. А ведь Наташка на шесть лет ее моложе.
 - Тебе нельзя домой.
 - Но, чтобы ни случилось, я хочу увидеть детей. И мужа. Мне надо.
 - Ничего не поделаешь, - говорит Наташка усталым голосом, - пойдем, - и берет ее за руку, словно совсем маленькую, и переводит через улицу. Они поворачивают, и поворачивают куда-то снова, и идут по каменистому переулку. На балконах сушится белье – как непривычно и необычно для питерских дворов. Выходят наконец к широкой улице. Улица похожа на Елисейские поля, давно, в Париже…
 К ним подходит человек в черном плаще, кого-то напоминает, но, скорее, детский сон, чем что-то реальное, на лоб его надвинут капюшон, он словно прячется от дождя и холода. Человек что-то говорит, показывает на часы на запястье – такие же часы были у папы в Люсином детстве. Слов его не разобрать, ничего не слышно из-за шума. Звенящий вибрирующий звук, как на взлетной полосе, раздается отовсюду одновременно, оглушает полностью, словно накрывает невидимой крышкой всю землю. В воздухе дрожат светлые пылинки, воздух начинает расслаиваться. Шум усиливается, до боли в ушах, Люся чувствует, как вторит ему эхо из глубины земли. И в мгновение все затихает…
 - Надо взять такси, - говорит Наташа, как ни в чем ни бывало.
 - А как же твоя машина?
 - На машине нельзя, - Наташка набирает несколько цифр на своем телефоне, произносит в трубку непонятное «Мы уже тут»… или что-то в этом роде.
Такси – желтая волга, с шашечками, как в детстве. Водитель улыбнулся им, блеснув двумя ровными рядами золотых зубов. У него прозрачные глаза и римский нос, он смотрит только вперед, на ровную дорогу, которая уже загородом. Хочется спросить «А куда мы едим?» - но лучше, пожалуй, не знать, пока возможно еще…, она пушистым котенком свернулась на подушках на заднем сиденье, уткнувшись лбом в неподвижную Наташку, которая накрыла ее своим мягким шерстяным пальто. Тепло, уютно, не нужно нарушать этот дорожный покой… Только хочется, чтобы он никогда не кончался. Так чувствуешь себя в утробе матери, соединенный множеством светящихся нитей со всем миром, растворенный в нем…
Они все-таки приехали куда-то. Вышли из машины.
 - Отсюда только пешком, - сказал водитель скрипучим голосом, - проводи ее до самолета, если позволят. Возвращайся сюда – я буду ждать.
Наташка посмотрела на свои высокие каблуки, вздохнула. Подул ветер, вверх поднялись старые листья – неужели мы приехали в осень? Какой пряный воздух, в нем – гниющие листья и травы, смерть и смутная надежда на что-то…
 - И я разучусь дышать? – Наташка виновато посмотрела на нее:
 - Ты ведь уже не дышишь.
Они идут, обнявшись по аллее, по стонам растут старые седые тополя. Эти тополя, величественные великаны, торжественно провожают всех в последний путь. Совсем рядом уже небольшое серебристо серое здание аэропорта. Тебе туда, говорит Наташка.
- Хочешь, я влюблю в себя твоего мужа, выйду за него замуж, и буду матерью твоим детям?
 - Нет, что ты, в одну реку не входят дважды, - сказала она и подумала: и мне не хочется, чтобы ты воспитывала моих дочерей, моих маленьких капризных птичек, чему ты их научишь…
Наташка засмеялась – ведь Люся подумала вслух. Здесь такой особенный воздух… он вибрирует от мыслей, которые звенят тонкими колокольчиками.
Почти пришли, тополя закончились.
Наташка резко поворачивается к ней, цепко хватает за локоть (но я еще чувствую боль – заметила она), и встряхивает ее как куклу:
 - Скажи мне, а что самое главное в жизни?
 - Самое главное в жизни – это любовь, - сказала она и рассмеялась – как это может быть непонятно.
 - Какая любовь? О чем ты? – взрослая красивая женщина Наташа, многого добившаяся сама, и во многом разочаровавшаяся уже, главного таки не понимает. Она кричит, опять плохо слышно, какие-то звуковые помехи, вновь появился шум, она страстно услышать правду – последнюю, главную, которую не приукрасить и не подстроить под общие привычные стандарты…, - Любовь к мужчине? Страсть? Любовь к себе? – она все-таки слишком много прочитала глянцевых журналов, - К своим детям?
 - К жизни, или просто так – любовь… ко всему вокруг, смотри, как прекрасен мир - хочет сказать Люся, но в горле пересохло, она лишь прохрипела что-то. И хоровод опавших листьев закружился вокруг них. I believe in love/ it’s our guide, - запел Элтон Джон в ее голове своим проникновенно густым голосом.
 - Прощай-прощай, говорят они друг другу, и обнимаются на бегу, Наташка выталкивает ее в какую-то белую дверь.

Огромное пространство со стеклянной крышей, похожее на зал ожидания в каком-то современном аэропорту. Люди сидят на креслах, читают книги, пьют кофе в баре. Женщина с кудрявой прической восьмидесятых годов, в джинсах и белом свитере. «Мама!», - выдыхает она. Мама ее раннего детства машет ей рукой, вскользь улыбается и исчезает в толпе.
 - Вам – направо, прямо по коридору, регистрироваться не надо, - женщина в синем костюме-униформе, безупречная блондинка со стеклянным взглядом и ярко-алыми губами без улыбки направила ее в узкий проход.
- Переодевайтесь, - женщина в белом халате, не глядя на нее, протянула серую робу.
 - Но… ведь у меня нет с собой никаких документов, - робко сопротивляется она, но одежду берет, руки падают вниз.
 - Какие документы, женщина! Вас здесь давно уже ждут. На пятнадцать минут опоздали.
«Я не женщина», - хотелось ей закричать, но она только облизала сухие губы, и здесь хамство.
Ей вспомнился роддом, где она родила первого ребенка. Там, куда ее отвез взволнованный муж и с большим чувством облегчения оставил, сняв с себя ответственность, в приемном покое, ее заставили раздеться полностью, осмотрели подробно – а ведь уже во всю шли схватки, и заставили надеть старую ночную рубашку с плохоотстиранными пятнами. И она почувствовала себя так одиноко – как никогда в жизни, всеми покинутой…

Но все скоро закончится, и это тоже, понимает она. И улыбается – своей любимой улыбкой, отрепетированной еще в детстве перед зеркалом, в последний раз.
Она переодевается в серый халат, оставляя свою одежду на стуле – джинсы, блузка, кожаная куртка, туфли, нижнее белье, носки, заколку для волос – сказали, ничего не понадобится. И ее ведут к эскалатору, по которому она поднимается одна, бесконечно долго, и лысеющий ангел в белом халате, с улыбкой ее отца, сложенными за спиной крыльями, ведет ее к маленькому серебристому самолету.
Ну все, говорит он, вот и все, обратного пути нет.
Она садится в самолет, пристегивается, как обычно. И ждет, что самолет сейчас взлетит и растворится в сияющий пустоте.