Спешите видеть радугу во мгле

Спешите видеть радугу во мгле

Эпиграф: "Красота уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту нельзя удержать, и в этом - единственная печаль мира."
                В. Набоков «Король, Дама, Валет».

 Глава 1. Дрянь.   
 
Печатный профиль его грубого лица смотрелся образцово в прямоугольном формате окна электропоезда… Они дополняли друг друга в своей неповторимости и важности существования. Мысли его порождались хаотично, вспархивали, словно бабочки, крыльями своими ублажая мягкие полушария сверхчуткого сознания его, проносившегося сквозь туннели неприятия и отчуждённости. Они были с ним слишком строги. Они хлестали его наотмашь в исступлении, они высасывали его рывками до поперхновения, они любили его чувственно до безобразной тошности, они радовали его….
    Рука его медленно и нервно строчила короткие сбитые в узорчатую прелесть буковки кириллицы на клеточной гладкости целлюлозопродукта его записной книжки (Он обожал её…. Мало того, он иногда с нею даже разговаривал: надтреснуто так, плоско, безвкусно, как с единственной прекрасной, но потерянной в вечной вечности любовью).
Запах… этот проклятый запах убивал его вот уже сто тридцать шестую минуту поездки. Дрянь! Откуда он? Проникает во все ядрышки его телесных клеток, заполняя собой тёмную тёплую цитоплазму, по вкусу напоминающую яд, по предназначению неопределившуюся.
Запах терзал его, заставляя трепыхаться и бесится каждую мурашку в его журчащей от этой броуновской олимпиады голове. Голова его была за гранью вызревания. Дрянь! Внеочередная попытка определить источник извержения смрадности: он вычленил своё лицо из рамки окна и перетранспортировал его взглядом вовнутрь себя… Оттуда что ли? Больше неоткуда. Вагон был пуст, смехотворно пуст, надрывно пуст, пуст навзрыд.
Хотелось плакать… Просто чтобы ощутить на пористокожистой ткани своего всечувствия влажную негу разлившегося отчаянья, его солоноватую, переполненную шлаками и токсинами слабость, а затем впиться пальцами младенчески нежных ладоней  в лицо, омывая их волшебным составом слезного эликсира, щекоча его капельною структурой линии жизни, ума, сердца  - это ж Бог знает что за радость!
Он не плакал… Вдыхал тлетворный запах … Дрянь…. Опять бабочки….
Взгляд его чиркнул по изгибам чернильности, выдавленным на насмешливо бесстрастную бумажную пустотность:
               
                «Не грусти – Ты солнце в моём небе,
                Улыбнись – Ты радуга во мгле….»
Четырьмя с небольшим ещё зазором клеточками ниже шариковая конечность его мажущего самолюбия начертала: «Воспалённый мозг  - это высшая форма просветления?»
Начертала, сжалась, сгруппировалась, напряглась, вспыхнула!!!
«Дрянь!!! Это не моё!!!» - шарахнуло его по цепенелости. Зачеркнуло, заштриховало, нарисовало рожицу…. Приписало нечто следующее: «Угнетённый разум – это неоспоримое состояние совершенства!». Успокоилось, восторжествовало, сгинуло… Надолго ли?

Часть 2. Яблочная фея

Он не был там в пределах двадцати лет. Евгений Юлианович Беркетов. Только она его не оставляла, она всегда была с ним: в его формах, в его границах, в его владениях: радуга, великолепная и величественная, словно соединение всех благостных состояний, вЕдомых сердцу человеческому, квинтэссенция полного счастья, сияние искренней детской улыбки.
Радуга над озером за поляной с мириадами порхающих бабочек. Он ехал за ней. Туда. Там.
Болезненные зрачки его глаз пробегались по заветным строчкам :
«Там,  где бывало, когда все
становилось невтерпеж и  можно было одному,  с  кашей во рту из
разжеванной сирени,  со слезами...  Зеленое,  муравчатое.  Там,
тамошние холмы,  томление прудов, тамтатам  далекого оркестра...»*
Смрад….
Скупой обрывок бумажного листа, весьма затёртый и дрянной, вылизнул из межстраничности его литературного наследия на пыльный грязный пол вагона. Было лето. Центр июня. Зной. Пот. Мороженное. Зной. Пот. Дрянь.
Он торопливо захватил его в охапку, тем самым замарав до неприличия, резко встряхнул, дунул, крякнул… Стал всматриваться в содержимое находки:


«Вечные вопросы.
Что же мне от жизни хочется?
Чем душа моя насытится?
Чем борьба во мне закончится?
Что внутри меня возвысится?
Кем предстану я в безвременьи?
Восмирюсь ли с верой тихою?
Где посевы, что от семени?
Почвой я ль не вышел рыхлою?
Занял ту ли в мире нишу я ?
Кто укажет мне на истину?
Слеп ли я пред волей высшею?
На какой исход я выдвинут?
Сколько мне в незнаньи маяться?
Что под словом «смысл» кроется?
Дух мой чем да напитается?
Сердце чем да преисполнится?»

 «Яблочная фея» - застучало в его сознании, и память, словно только и ожидая проявления этого волшебного двусловия, сиганула в другое измерение натуральной действительности.
Его дядя, Юлиан Георгиевич, спросил десятилетнего мальчишку Женьку: «Видел Ты когда-нибудь яблочную фею на нашей бабочкиной поляне?». И, приметив жадное любопытство и нетерпение в глазах ребёнка, продолжал:
-- Очень фантастичная особа: с норовом, с характером – дрянь!!!
-- Дрянь?
--Ага! Ещё какая. Но зато всё знает. На любой вопрос может дать ответ.
-- Правда?
--Уж врать не буду. Только сначала ублажить её надо яблочками, спелыми, сочными, холёными, а затем и спрашивать. Но не на любой вопрос она тебе ответит, всякими пустяками её нельзя занимать – как прознает, что ерунду пришёл выведать, так и вовсе не покажется. Так то вот.
Женькины глаза заблестели, сердце заколотилось, рванулся он было сразу в сад отеческий, да пристудил его пыл дядька окриком: «Но не просто вопросы ей задавать надо, а чтоб в стихах они были, очень уж рифму уважает, не может без неё. Дрянь!»
Трое суток Женька сочинял  вопросы, извёлся весь, измучился – нет результата. Нашёл выход: выписал он стихотворение из журнала литературного: мудрёное было оно, но то и лучше – нечего к фее со всяким вздором было шастать.
На следующее утро, насобирав с пол мешка спелых яблок (килограммов пять было или десять), засунув бумажку с выписанными вопросами в глубокий карман своих штанов, отправился Женька на бабочкину поляну. Дядя крикнул ему вдогонку с усмешкой: «Смотри, с такого лакомства как бы ей живот не вспучило!»
      Бабочкина поляна была в километрах шести от их вотчины, идти приходилось через лес да в гору по скользкой узкой тропе меж кочевряжившихся корней вековых деревьев и комариного зуда, оккупировавшего его тонкий слух. Мешок был довольно тяжеловат, приходилось часто останавливаться. И при каждой остановке проверять наличие заветного листа бумаги с «вечными вопросами» на них. Более двух часов добирался он до поляны. Дошёл.
Вмиг всё бабочкино царство всполошилось от прихода незванного гостя. Поднялось, затрепетало , зашелестело, зашуршало, зашоркало и заполнило собой надполянное пространство всей мреющей многоцветностью тонкой бархатной материи. Он с придыханием всматривался в этот невообразимый взрыв живой энергии, вырвавшийся на его глазах наружу словно неистовое жизнелюбие из сердца его мальчишеского, целомудренного и добродетельного.
Целый день он прождал яблочную фею на травяном берегу лесного озера, озарённый ярко сияющей блистательной радугой, располосовавшей скупую бледность небес, вслушиваясь в ублажающие шорохи перелетающих бабочек у себя за спиной, наполняясь глубокой  томной значительностью, напрочь забыв о вечных вопросах, сложенных вчетверть и лежащих в невообразимо недоступной глубине его кармана.
Она не появилась. Он оставил мешок с яблоками на поляне. И вернулся в восемь часов вечера домой. «Дрянь? Нет. Не дрянь! Милая. Красивая. Счастливая.»
Всё это он оставил там…
Бабочки бились в его голове – и это тоже уже навсегда.
«Улыбнись! Ты радуга во мгле…»

Часть 3. Скучно.

И вот он в том лесу.
Он даже не пошёл взглянуть на разрушенный дом своего детства, на загубленный сад отеческий, на забытое селение родное… Не таков был он: «Не до того сейчас…  Всё потом, потом, после…. успеется».
И вот он в том лесу.
Впопыхах он ведь даже чуть не запамятовал про яблоки: «Дурак, ведь мог же у себя купить, теперь и не найдёшь вовсе», но нашёл. В заброшенном саду забитая такая одичалая яблонька. Он сорвал пару небольших и не слишком лакомо выглядящих яблочек. «Вот чёрт! Дрянь!», - выкрикнул он в сердцах, выкидывая неприглядные плоды в сторону мрачно стоящего колодца. Одно из них попало внутрь: «Ну и что, не плюнул же!».
И вот он в том лесу. Прелый запах перемешивался с чем-то непомерно манящим, радостным, одурманивая его, зааромачивая его, заблагоуханивая….
«Нет, не оттуда, не то. Это зря я тогда. Не моё!»
Бабочкина поляна не встретила его дружным взлётом своего насекомого населения, коего не было видно и слышно. Совсем. «Что такое? Отчего тишина? Почему
 безмолвие? Откуда беззвучие? ». В ответ бабочки в его голове забились в страшной агоний, вызывая мысленные спазмы: «К озеру. Там. Там она. Радуга.»
Он почти бежал, безотчётно припоминая свой прошложизненный путь к счастью, бессознательно определяя потерянную тропинку в рай.
И тут она. Яблочная фея. Он признал её. Она появилась внезапно  посреди поляны, возникла из слияния пряных ароматов, из искуса дерзких соблазнов, из чистоты небесных откровений. Она была не слишком хороша собой: «Дрянь», - вспомнипось вдруг Жене. Ростом с нашего героя, достаточна полная с мясистым лицом. С непомерно пухлыми губами. Одно в ней было неплохо: её большая пышная грудь, уверенно выступавшая из-под тонкой ткани зелёного платьица. «Таких и не бывает вовсе!», - стрельнуло бабочкой; «Эх Ты, сладострастник!», - вцепилась вторая.
В руках её была огромная корзина с яблоками. «Тут с полмешка будет», - бабочки не успокаивались. Она смотрела спокойно, ясно с осознанием собственной состоятельности и ещё чёрт знает чего.
--Вы где эти яблочки взяли?, - решился он спросить встреченную особу.
--Там у погоста, за четвёртым увалом, - неожиданно по-девичьи звонким голосом ответила фея: Только не то это всё.
-- Не то?
--Дрянь!
--Дрянь?
--Да, скучно, потому и дрянь! А Вы к нам к чему?
-- Я то? Да к чему-нибудь!
-- Вот ведь и Вам скучно, а тоже лезете!
-- То есть как это, лезете?
-- А так и лезете, что потом уже и безвозвратно.
Он несколько покоробился таким нескладным течением разговора, но в тот же момент его взгляд выловил выползающую из корзины яблок бледную невзрачную бабочку. Она медленно рапрямилась, потянулась, неспеша вздёрнула крылышками, тем самым окрасив их в умилительно умиротворяющую расцветку, и с лёгким отрывом запустила себя в полёт.
Долго и бессвязно кружила между ними, то ненадолго приземляясь в зелёном, то пропадая в земляном, то устремляясь в голубое. И струилось от неё к нему нечто успокаивающее, гармонизирующее, светлое… Они молчали: он неотрывно следил за мелькающей чаровницей, фея безучастно кусала себе губы и ломала пальцы.
Бабочка в который уже десяток раз выпорхнула из небытия и, сделав несколько неосторожных и нестройных манёвра, приземлилась прямо на трепещущей реснице правого глаза его собеседницы. Женечка впился в неё взглядом: колебания бабочкиных крыльев и ресниц феи скоро вошли в резонанс, постепенно сливаясь в одно неотделимое и нераздельное. Он закрывал глаза, открывал глаза, протирал глаза, сходил с ума, но бабочка-ресница продолжала как ни в чём не бывало хлопотать.
--А как мне пройти к озеру?
-- К озеру?
--Да, там, где радуга.
--?
--Ну, я был там в детстве, ещё мешок с яблоками Вам оставил.
-- Не знаю я никакого мешка. Да и нет здесь озера, гниль одна: болото, трясина – дрянь!
-- Как нет? Да не может быть, чтобы не было. Было же. Я знаю.
-- Ерунду говоришь. Так и не вылезешь совсем.
Бабочка в несуразном пике сорвалась с ресницы прямо под ноги фее, которая неуклюжим движением поставила на неё свою тяжеленную корзину.
«Что Вы делаете? Вы же её раздавите!», - воскликнул Женя, пытаясь рывком приподнять возложенный на его маленькое трепещущее чудо такой ужасающего размера пресс. Судорога прошла по его рукам под нахлынувшим рвением, но корзина даже не шелохнулась от его исступлённого усилия.
«Понаберёте на себя ноши непотребной, а потом сами страдаете», - беззаботным голосом прокомментировала это фея, переставляя корзину.
Он жадно осматривал место, примятое тяжестью яблочного гнёта, но никакого намёка на прибывание там его утешительницы не обнаружил.
-- Улетела? – с надеждой в голосе спросил Женечка.
-- Умерла! – безжалостно ответила яблочная дрянь.
--Почему?
-- Ролью не вышла. Исковеркалась.
-- А я?
-- Ты тоже. Только раньше, гораздо раньше. На Тебе вон целая радуга!
И фея исчезла, нет, улетучилась, нет, изничтожилась вместе со своей проклятой корзиной, со своими искусанными губами и надломанными пальцами. Он встал.
«Скучно. Боже, как скучно. Если даже бабочки умирают…»

Глава 4. Мгла

Он рвался, он как одержимый кидался из стороны в сторону, цепляясь за сучки, наступая в муравейники, спотыкаясь о пни, разбиваясь о «не может быть, чтоб не было. Есть, я знаю. Там. Не болото, озеро, красивое, мирное, спокойное. И радуга, моя радуга, моё счастье…»
Рано стало темнеть, и мгла уже царила в лесной глуши… Он бежал, он спешил ,он прорывался. Наобум. Наугад. Навылет… Душа выворачивалась наизнанку и брякалась навзничь.
«Бабочек тоже нет. Это невозможно. Ведь было столько: миллиарды, и все яркие, искрящиеся, живые. Они ведь от радуги, от цвета, от красоты.»
Он падал в грязные ямы, он натыкался на свежие буреломы, он проклинал слизистые стволы деревьев. Хотелось плакать… Просто чтобы ощутить на пористокожистой ткани своего всечувствия влажную негу разлившегося отчаянья… Чёрт побери, ведь  это уже когда-то было; дежа вю, не повторяйся!
«Умерла. А  мне то что? Мне то куда? Я же всю жизнь с ними»
Бабочки в его голове забились в конвульсивных приступах ярости, каждая мурашка его мозга эпилепсила  в неистовой истерике. Голова его – взрыв нейронной Вселенной сотрясающих мыслей, персептрон Розенблата в фатальной стадии деформации.
Он нашёл их: озеро, берег, радугу…
Все вместе в одном извечно благостном порыве самоистребления.
Подполз. Кто это? Опять она. Яблочная фея сидела на его месте, там, на берегу рядом с его опрокинутым  мешком, из которого по всему берегу были рассыпаны его яблоки, она впивалась своими острыми зубами в их сочную плоть, высасывала их сладкий сок, выбрасывая мерзкие паршивые огрызки в его озеро.
Он подполз ближе. В одной руке она держала клочок бумаги, он сразу узнал его, это тоже его, его личное. Она бесцеремонно вчитывалась в его строчки. Звуки из его рта, постепенно набирая целостность и форму, выплюнулись в неё: «Дрянь! Это не моё!» Она обернулась, и он смог сквозь уже всё поглощающую мглу разглядеть её обворожительную ангельскую улыбку. Она была совсем иной: милая, красивая, счастливая. «Таких и не бывает вовсе», - последняя выжигающая истинность мысль, навестившая его исковерканный вконец  разум, его кровоточащее сознание.
Бабочки выпорхнули из его разорванной настежь головы навстречу долгожданной свободе: миллионы, миллиарды, ярких, спелых, переливающихся, как радуга. Ведь они и были от радуги. От его радуги. От радуги в его голове. Радуга всегда была с ним, знал же он это.
Знал, а не верил. Дрянь. Этот запах, он снова подступал, разрастался, поглощал, а поверх всего мгла, непроступная, непробиваемая. Он падал в неё, окружённый сонмом кружащих его бабочек. Падал вверх, падал в радугу. Мурашки разбежались в разные стороны. Как странно: разве мурашки могут бегать по радуге? Мои смогли. Он приближался к ней, тянулся к ней всеми контуженными  членами своей нематериальной, несостоятельной сущности.
В него с бешеной скоростью врезались яблочные огрызки, больно ударяя по рукам, по лицу, по сердцу. Радуга исчезала во мгле, совмещалась с ней, линяла в неё, изменяла ему. Он спешил. Спешил самой спешной спешностью. Радуга. Мгла. Радуга. Мгла. Радугамгла. Мгларадуга. Рмагдлуага. Его прикосновения были смертельны для неё. Зелёный цвет,   голубой, вот уже и синий были поглощены этой ненасытной мглой. Страх охватил его. Он боялся смертоносности своих рук. Боялся до животворности своего осознанья этого. И уже только дыханием прикасался к последней мутирующей сиреневато мглистой полоске, своим спёртым, смрадным, тлетворным дыханием, так тяготившим его… Последний беспокойный выдох. Последний неприкаянный мазок цвета. Несущественность. Эфемерность. Призрачность. Мгла. Пустота. Косность. Будничность. Неизбежность. Свет. 

(* - цитата из произведения В.Набокова «Приглашение на казнь»)


Декабрь 2008